Олдскул 3-15К;количество слов: 10342

Осьминог в молоке

саммари: Журналист-неудачник встречает скандального рокера, и эта встреча меняет его жизнь.
примечания: Написано в 2016 году для кинк-феста.
предупреждения: даб-кон, первый раз, опьянение, национальные стереотипы, упоминания нецелевого использования животных
00110001 decoding

11010000101011011101000110000010110100001011111011010001100000100010000011010001100000001101000010110000110100011000000111010001100000011101000010111010110100001011000011010000101101110010000011010000101111011101000010110101001000001101000010111000110100001011110011010000101101011101000010111011001000001101000010110001110100011000101100100000110100001011110111010000101110001101000010111010110100001011000011010000101110101101000010111110110100001011001111010000101111100010000011010001100000011101000010111100110100011000101111010001100000011101000010111011110100001011000000101100001000001101000010110101110100011000000111010000101110111101000010111000001000001101000010110001110100011000101100100000110100001011111011010000101111010010000011010000101111011101000010111000001000001101000010110001110100011000101111010000101110110010000011010000101111111101000010111110110100001011101111010000101111011101000010111110110100011000000111010001100000101101000110001100110100011000111000100000110100001011001011010001100010111101000010110100110100011000001111010000101111001101000010110000110100001011110100101110 [1]

Один — ноль в его пользу.

Акита коротко застонал и уткнулся лицом в потную спину школьницы. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота.

— Мммнммннг! Мггннннм!

Сплелись накрепко, словно угри. Или щупальца осьминога. Осьминога-неудачника, который запутался в своих же конечностях…

— Мнмм! Моя нога!!! — снова крикнула девочка — скорее жалобно, чем возмущенно.
— Что?..
— Больно!
— 110100001001111111010001100000001101000010111110... [2] Простите. — Акита с трудом отклеил щеку от угреватой лопатки и отстранился, насколько позволяла толпа. Всё равно ведь ступню в летней сандалии отдавливал сейчас не он.

Большой зал Коракуэн был забит до отказа. Полутемный и душный, он напоминал огромный террариум с испорченным термостатом — суетная жизнь кипела на дне, превращаясь в бульон, и поднимались вверх едкие испарения.

Помутившись в уме от жадности, организаторы за час до концерта открыли дополнительную продажу билетов. Как будто три сотни подростков усидят спокойно на хлипких приставных стульях в верхних ярусах амфитеатра... Там во время боксерских поединков ютится обычно беднота, и обжимаются парочки, которые пришли не ради боя. А сейчас, конечно, все хлынули в зал.

— Мнн! Нннттн! Нэбатэну! Нэбатэну! — надрывался коренастый мальчик, прыгая на месте. Он всё пытался заглянуть поверх голов, наступал на ноги, рвал кому-то чулки.

— Нэбатэну! Брииикса! Иии, иии! — клаксоном вторила девочка-угорь. Это был ад.

Акита поморщился. От криков прямо в ухо его замутило еще сильней. Хорошо, что он с утра ничего не ел.

После того, как билеты закончились, подростки сориентировались быстро. Они вырвали с корнем будку кассира и использовали как таран — не вынимая изнутри визжащую продавщицу. Стеклянные двери поддались со второго раза — так говорили в толпе, а потом тот, кто слушал, ударил говорившего кастетом по лицу, и оба куда-то пропали, оставив Акиту в компании шумных и бурно потеющих школьниц. И не только школьниц.

— …И тогда она такая спрашивает у него кто тут ударник потому что она очень хочет себе ударника потому что она читала что ударники охуительно трахаются потому что всегда держат ритм и вот теперь она пришла полная надежд и я такая ей говорю если она не отстанет от моего парня то я засуну ей обе палочки в зад и покажу как на самом деле трахаются ударники…

Акита мельком видел пару знакомых по университету — тоже пришли приобщиться к «европейскому авангарду». И Акита очень надеялся, что его не заметят. Он ведь даже Киёси Мидзутани — лучшему другу, с которым вместе снимает квартиру, — не сказал, куда идет этим вечером. Киёси тонко улыбнулся, будто понял. Ничего он не понял.

Когда в зал тугой струей рвоты хлынула толпа, Акита подумал — лучше бы он и вправду отправился в публичный дом. Раздеваясь на ходу, девушки неслись к сцене, окружали арену, расталкивая падающих от жары и духоты зрителей, тех, кто пришел раньше; визжали и плакали, словно одержимые бесами монахини. Акита чувствовал запах их тел, жаждущих скорее приобщиться распаду и смерти.

Публичный дом определенно был лучшим вариантом.

— Брииииикса... мтен... тен... — скулила рядом девушка с красными глазами и черным ртом. Акита даже задержал взгляд. Красивая... Если бы цветы могли говорить, это была бы тронутая гнилью магнолия.

— Можно? — вдруг спросила она, тронув Акиту за руку. Он кивнул, и девушка ловко умостила его пальцы у себя между ног. Гниющие веки опустились и затрепетали.

— Мтен... тен... Ааа, ммммнатэн!

Хтоническая мощь этих эмоций обидно напомнила Аките, какой он тихий и скромный, в общем-то, арт-студент — пусть теперь и постоянный репортер в «Uramado». Репортер, которому нужно очень хорошо написать о сегодняшнем концерте немецкой группы с дурацким названием, иначе... «Привет Киёси, на ужин опять лапша без ничего!»

Сейчас Акита чувствовал себя не в своей тарелке — птица в клетке, мышь в ловушке, осьминог в молочном супе. Под ладонью хлюпали чужие восторги.

— Брикса! Брикса! — скандировала толпа. — Любим, любим!

Они ждали начала концерта уже больше часа — семьдесят восемь минут, отметил Акита по наручным часам на свободной, левой руке. Или... Он прищурился в полутьме, и понял, что стрелка остановилась.

И вдруг, в этом медленном хаосе, наступило молчание. Подул будто бы свежий ветер, луч света прорезал тьму, и на сцене появился Он — и время 11010000101111101101000110000001110100011000001011010000101100001101000010111101110100001011111011010000101100101101000010111000110100001011101111010000101111101101000110000001110100011000110000100000110100011000001011010000101111101101000010110110110100001011010100101110 [3]

00110010 interference

Что-то маленькое и фиолетовое лежало в углу аквариума, свернувшись в клубок, и тихонько вздымалось — наверно, дышало во сне. Акита догадывался, но решил уточнить. Он кивнул:

— А что это?
— Осьминог, — буркнул старый торговец. — Будете брать?
— Да, достаньте, пожалуйста.

Пока продавец возился с сачком и ругался под нос, Акита рассеянно оглядывал лавку. Тусклый желтушный свет, батарея пыльных консервов на полке, грязь в углах… впрочем, чего же еще ждать в Санья, где снимают жилье неудачники вроде Акиты?

— Вам сколько? — прервал его мысли старик.
— В смысле?
— Сколько ног. Щупалец, ну, — продавец пошевелил согнутым пальцем.
— Я… всего беру. Целым, — выпалил храбрый Акита.

Старик громко хмыкнул, мол, ходят тут богатеи, объедают простых людей. Акита сделал вид, что не замечает. За долгие годы унижений он научился не краснеть, даже когда на него орали, что уж говорить о банальной враждебности.

Старик протянул Аките кулек из промасленной бумаги, как-то криво завернутый; туда же сунул и сдачу.

— Спасибо.

Молчание. Три капли об пол.

— До свидания, — Акита обернулся в дверях, но продавец только хмыкнул еще раз и скрылся в подсобке.

11010000100100011101000110000011110100001011010011010001100011000010000011010000101111111101000110000000110100001011111011010000101110101101000010111011110100011000111111010001100000100010000011010001100011011101000110000010110100001011111011010001100000100010000011010000101111001101000010111000110100011000000000101100001000001101000010111010110100001011111011010001100000101101000010111110110100011000000011010001100010111101000010111001001000001101000110000010110100011000000011010000101101011101000010110001110100011000001111010000101101011101000110000010001000001101000110000011001000001101000010110101110100001011001111010000101111100010000011010000101110001101000010110111110100001011110011010001100000111101000110000111110100001011010111010000101111011101000010111101110100001011111011010000101110010010000011010000101101001101000110000011110100011000100011010000101110000010000011010000101111011101000010110101110100001011001011010000101111101101000010110111110100001011110011010000101111101101000010110110110100001011110111010000101111101101000010110011110100001011111000100001 [4]

Один, один, всегда один… Акита брел по темному грязному переулку, прижимая к груди мокрый сверток. Осьминог больше не шевелился — видимо, уснул навсегда. Как Акита завидовал ему сейчас!

Вот что он сделал не так? Он ведь поздоровался, попрощался, был вежлив. Может, говорил громче, чем следовало? На концерте он немного оглох…

Акита скривился — так, что какая-то встречная старушка в ужасе шарахнулась в сторону. Чертов концерт! И заранее ненавидел ведь эту группу, этих рыжих варваров, и особенно их вокалиста — жеманного тощего парня, такого длинного, словно природа вместо двух нормальных людей решила сотворить его одного.

Акита не жалел, что пропустит завтра второе шоу — всё равно, выданные редакцией деньги потратил на осьминога. Да он и знал уже всё заранее. Он и статью написал ещё за месяц до того, как эта банда ступила на землю его Родины.

«Европейский андеграунд находится в глубоком кризисе — иначе как можно объяснить интерес к отжившим формам культуры? Ретроградный Уроборос проглатывает собственный хвост; неужели эти пятеро уроженцев Восточной Германии хотят вернуться во времена первобытно-общинного строя? Человеческое, слишком человеческое…»

Он до сих пор помнил каждое слово, все буквы — как глубокой ночью, под успокаивающий шум разбитого радио карябал их левой рукой, потому что правую покалечил — об радио. Никогда еще передача Джона Пила не вызывала у него такой ярости. Проклятые неандертальцы! Потом, конечно, Акита выяснил, что из Западной, а не Восточной, да и под свои шумливые опыты они подводят базу из Лакана и Барта, но — переписывать не собирался. Все равно его скоро уволят, так или иначе.

Это должен был быть он. Это он придумал фидбэк из дефекта аппаратуры превратить в основной инструмент, он стал играть с шумом, играть — шумом! Он, не какие-то там европейцы! И именно он должен был выступать сегодня на арене Коракуэн, вместе с Киёси, собрать полный зал визжащих фанаток и…

Акита вздрогнул — ему показалось, что сверток вдруг шевельнулся. Но нет, глупости — старик ведь что-то с ним сделал… Акита не знал, как надо убивать осьминогов. Может, им протыкают мозг иглой через глаз, а может быть, бьют об камень. Он никогда не покупал целого и настолько свежего, но сегодня решил пошиковать напоследок и приготовить любимое с детства блюдо — осьминога в кокосовом молоке с пряностями. А потом можно устроить и пост. Придется, вестимо.

Мысли упорно возвращались к концерту. Перед глазами стояло лицо вокалиста — бледное от густого белого грима, как у танцора буто, с огромными, нечеловеческими глазами голодного демона. Бликса… кажется, так называются цветные фломастеры. Дешёвка. Фикция. Самозванец.

Акита твердил: да тот просто видит себя неким лучезарным юродивым юношей, ничего больше. Это всё фальшь, шоу, фансервис. Но когда Бликса принялся с размаху лупить по гнезду микрофона, размалывая свою кисть в веселую капустную ветошь, Акита отметил у себя тень интереса. А когда тот кинулся со сцены вниз, прямо в гущу стонущих мокрых школьниц — почти сочувствие. Что ж, этот гайдзин хотя бы играет с отдачей. Музыка Аките не понравилась. Да ее было и не слышно за визгом.

После выступления Акиту вместе с массой рыдавших в истерике фанаток вынесло на улицу. Там полиция оперативно и улыбчиво отбирала тех, кто умудрился радикально потерять верх или низ своего гардероба — для продолжения веселья в участке. Акита выскользнул из редеющей толпы и впервые за вечер вздохнул свободно — и тогда он вдруг увидел.

Три черных лимузина обогнули Коракуэн-холл и медленно поехали в сторону центра. Наверно, направлялись в Гиндзу, в какой-нибудь шикарный, без сомнения, отель — впрочем, какая разница, подумал Акита, ему-то вообще что за дело?

Ему что за дело, ведь внутри лимузина не он.

Акита уже поднимался по узкой лестнице на пятый этаж, когда мир в очередной раз решил продемонстрировать ему свою любовь. Соседи открыли дверь, будто распахнулся уродливый рот, и пахнуло гнилью из красного горла. Акита поморщился — даже из комнаты Киёси никогда так не воняло. В этот момент юркая декоративная псина вырвалась из недр квартиры и бросилась ему наперерез, будто бы ею выстрелили. Неразличимо быстрая и верещащая, она прогибалась, хрустела хребтиной и вибрировала почище, чем игрушки Киёси.

Акита хотел обойти, шагнул в сторону — но не тут-то было. Эта маленькая желейная тварь все время умудрялась быть между его ногой и ступенькой. Так что какое-то время он шел по ней вверх — вернее, даже катился как скейтбордист, а потом, наконец, упал — лицом об бетон. Сверток выпал из рук и отпрыгнул в сторону, будто снулый осьминог ожил и устроил побег. Это снова был ад.

Сучка взвизгнула в последний раз и скрылась за дверью квартиры. Нагулялась. Акита лежал, раздавленный позором. Соседи в ужасе смотрели на него и молчали. Милая пара пожилых каннибалов в халатах, они же не виноваты…

1100001010101011110100001001100011010000101101111101000010110010110100001011100011010000101111011101000010111000110100011000001011010000101101010010110000100000110100011000111100100000110100001011111111010001100000001101000010111110110100011000000111010001100000101101000010111110001000001101000110000001110100001011101111010000101110001101000110001000110100001011101011010000101111101101000010111100001000001101000110000101110100001011111011010001100001111101000110000011001000001101000110000011110100001011110011010000101101011101000110000000110100001011010111010001100000101101000110001100001011101100001010111011 [5]

— Молодой человек, вы не ушиблись?..
— Нет. Я не очень ее повредил?
— Что вы, отнюдь, — галантно ответил сосед и протянул Аките его осьминога.

00110011 loops

Дома он запер дверь и лишь после этого расхохотался. Мать всегда говорила маленькому Аките, что неудачи — это просто победы наоборот, но — тоже победы. Хоть в чем-то он преуспел больше проклятого Бликсы.

Тому случалось падать через собаку? Нет. Ну вот! Наследники лучших домов Лондона и Парижа бьются за право упасть через собаку. Миллионеры Калифорнии мечтают об этом. Члены королевских семей Европы раз в год устраивают показательное падение через собаку. Чем же он хуже? Так рассуждал Акита, сползая по стенке на пол прихожей.

Кажется, в подобных случаях настоящие самураи делают харакири. Хорошо, что нож в доме был только один, тупой и консервный. Акита утер слезы обиды. Даже осьминог молчал с явным осуждением.

Из дальней комнаты доносились истошные крики Дамо Судзуки. Двинутый на голову Киёси всегда ставил Can, когда смотрел любимую порнокассету. Он даже пытался как-то приобщить лучшего друга, сулил симультанность в духе «Темной стороны радуги», но Акита не выдержал дольше пяти минут — когда на экране появился громадный страус, он сослался на головную боль и в ужасе скрылся. Весь вечер потом он блуждал по улицам как в бреду, пытаясь разорвать ассоциацию между страусом, Киёси и песней про бумажные домики.

Акита прошел на кухню — маленькую, но просторную из-за отсутствия мебели. Плита, табурет, раковина и полка под ней — больше им было не нужно. Ели мало и редко, в основном рамен из пакетов, и всегда — в комнате Киёси.

В тот раз они сидели в полутьме перед мерцающим тусклым экраном, рядом — друзья же, и вдруг ладонь Киёси легла на колено Акиты. Подумаешь — узкий татами, мало места… Спустя пару минут ладонь передвинулась выше — как будто случайно. Киёси вообще отличался естественностью, которой мог бы позавидовать любой старый кореец — взять хотя бы привычку расхаживать голым в жару, демонстрируя широкие плечи и прочую физическую одаренность, и раскидывать всюду объедки своих сухих завтраков… Вот и руки он раскидывал — распускал то есть — бесцеремонно, как дурно воспитанный мальчик.

Так успокаивал себя Акита, пока друг не начал поглаживать его ногу — а потом и не ногу — сквозь ткань черных джинсов. Это было приятно, но странно, и уж точно не стоило делать так со старым школьным товарищем. Но от каждого прикосновения где-то в груди словно вспыхивала за искрой искра… И не только в груди.

Поэтому когда ловкие пальцы Киёси потянулись к молнии — с пуговицей они уже справились, — Акита всё понял. Бросив взгляд на экран (страус в боевой сбруе пытался сделать садку на черную женщину), Акита коротко всхлипнул и вскочил с пола.

— Прости… голова кружится, — прошептал он и вылетел из квартиры, на ходу застегивая штаны. Вопли Дамо неслись ему вслед.

Надо было приготовить кокосовый соус. Акита достал с полки консервную банку — срок годности кончился в прошлом году, но неважно — с Киёси он рисковал чаще и больше. Взять хотя бы его грибную плантацию…

Глядя, как плавится на дне кастрюли белый цилиндр застывшего молока, Акита вспомнил про осьминога. Следовало кинуть его пока в воду, чтобы совсем не заветрился. Еще предстояла разделка. Просить у соседей нож… дышать… жить…

Ледяная вода с рёвом лилась из старого крана. Опершись руками о край, Акита смотрел на выщербленное дно ванной. Точно так же, в раздумьях — не утопиться ли? — он цеплялся за ограду Радужного моста в тот памятный вечер с Дамо и страусом. То есть — с Киёси и неудавшимся собственным соблазнением.

Он проклинал себя за малодушие, трусость, и снова за малодушие. Но одно дело писать, например, статьи про ритуалы городских каннибалов, и совсем другое... Это было в книгах — в старинных фолиантах из недр спецхрана, в желтых газетах с прилавков на Окатимати, иногда — в заляпанных брошюрках, которые он выкупал у знакомого торговца всякой обскурщиной на пирсе в особо безлунные ночи. А здесь был Киёси, его горячие пальцы и наглый рот.

Акита представил, как друг до конца опускает вниз язычок молнии. Акита растерянно улыбается — он и не понял, в какой момент ему оказалось так тесно в штанах, Киёси улыбается тоже и рот у него блестящий и красный, даже в сумерках — губы влажные от слюны и какие-то просто вампирские. Он становится на четвереньки и мягко толкает Акиту в грудь, тот откидывается назад, стараясь не дрожать слишком сильно. Киёси предусмотрительно закатывает его черную рубашку до ключиц и зачем-то гладит бока — щекотно и глупо, но очень ласково, как в школе, когда возились вместе, дурачились. Тогда всё было просто, да и сейчас тоже просто, думает Акита, когда его друг 1101000110000001110100001011101011010000101110111101000010111110110100001011110111010001100011111101000010110101110100011000001011010001100000011101000110001111001000001101000010110101110100011000100111010000101101010010000011010000101111011101000010111000110100001011011011010000101101010010000011010000101110001110001010000000 [6]

В этот момент он почувствовал запах паленого жира. Так и есть! Акита со всех ног бросился на кухню. Кокосовое молоко в кастрюльке расплавилось и уже начало подгорать. Из комнаты разносилось бодрое «Father cannot yell no more» — видимо, Киёси пошел дальше по дискографии. В ванной ревели краны.

Акита снял посуду с огня. Не так-то много и было испорчено — только узкая кайма коричневой корки на стенках. Акита склонился над плитой, рассмотреть нагар поближе. Он всегда любил рассматривать — камни, мертвых животных, менструальную кровь на клочках ваты в уборных, червей в земле и свою собственную слюну. Вот и сейчас он жадно исследовал новую для себя структуру. Пористая, резко пахнущая карамелью, салом и деревом одновременно… Акита приблизил лицо, наслаждаясь. Свои длинные волосы он придерживал одной рукой, чтобы не попали в кастрюлю. Точно так же он держал бы их, отсасывая Киёси.

Эта мысль пришла внезапно и была так естественна, что он даже не покраснел. Да, возможно. Почему бы и нет? Сегодня он приготовит отличный ужин, и они проведут этот вечер вдвоем. Вот так всё просто.

Акита ощутил самое прекрасное чувство на свете — уверенность в своей правоте. И пусть весь мир идет к черту, он наконец-то осмелится. А это требовалось отметить.

Из-под раковины он достал бутылку игристого белого вина. Там, в плесени и темноте, она валялась уже года два, с тех пор как Киёси спёр ее в каком-то универмаге. Сначала они ждали повода, потом просто забыли. Особых успехов по жизни-то не было. И вот теперь эта нелепая роскошь была очень кстати.

Акита подумал, что надо открыть бутылку заранее, выпустить лишний газ. Справившись кое-как с проволокой, он изо всех сил вцепился в тугую пробку, но та не поддавалась. Акита старался и так и этак, наступал на тонкое горло ногой, бил бутылку о край табуретки. Даже поставил зачем-то вниз головой — тщетно. Была мысль позвать Киёси, но это сводило бы на нет весь сюрприз.

Акита в изнеможении опустился на табурет. Нет, точно, этот мир его ненавидел.

Зажав бутылку между коленей, он откинулся назад и закрыл глаза. Так было уже много раз — когда всё рушилось, девушки использовали его как неодушевленный предмет, а продавцы окатывали презрением. Пора бы привыкнуть.

Почему-то он вспомнил сегодняшний концерт. Когда вокалист в очередной раз прыгнул в толпу, и дети, давя друг друга, бросились к месту падения — Акиту понесло вместе со всеми на чьей-то спине. Он видел лопатки, шейные позвонки, лямки лифчиков, грубо сплетенную фенечку — а потом вдруг оказался лицом к лицу с этим человеком. Другие не замечали, протискивались дальше, — а они стояли друг напротив друга секунд десять, не меньше.

Бликса оказался выше его на голову, и от него пахло железом. И он был красивым. Совсем как в журнале. Акита убеждал себя, что на ксерографии кто угодно будет красивым, хоть Дэвид Боуи. Только вот сейчас перед ним была не ксерография. Акита сказал, кажется, «здравствуй». Бликса посмотрел как голодный нефтяными своими глазами, и Акита захотел быть мертвым или уже привидением, чтобы никто его больше не видел. А потом рядом бухнулся — мокрым мешком на головы, на пол — огромный ударник, схватил Бликсу за шкирку и потащил из толпы.

В этот момент Акита почувствовал легкую дрожь — будто касались его колена. Он открыл глаза — и в ту же секунду увидел что-то черное и стремительно приближавшееся. А больше он не видел уже ничего.

С оглушительным хлопком пробка вырвалась из нагревшейся бутылки и ударила его в висок. Акита слетел с табурета, и, приложившись об кафель, рухнул на кухонный пол.

00110100 blackout

Проснувшись утром после беспокойного сна, Акита Масами обнаружил, что он у себя в постели превратился в огромного лилового осьминога.

Восемь мощных конечностей, покрытых слизью и усеянных присосками, отходили в стороны от его тяжелого туловища, и беспокойно подрагивали круглые, янтарного цвета глаза. Солнце слепило. Это было единственным минусом, а в целом ему всё очень нравилось.

— Ммм, а прикольно! — сказал вслух Акита и пошевелил всеми щупальцами одновременно.

Но в этот момент он очнулся еще раз, уже в своем теле. А это было совсем не прикольно.

11010000101000001101000010110101110100001011000011010000101110111101000110001100110100001011110111010000101111101101000110000001110100011000001011010001100011000010000011010000101111111101000110000000110100001011100011010000101111011101000010111000110100001011110011010000101100001101000010111011110100001011000000100000110100001011010111010000101100111101000010111110001000001101000010111110110100001011000111010001100000001101000010110000110100011000001011010000101111011101000010111110001000001101000010111101110100001011010111010001100001011101000010111110110100011000001011010001100011110010000011010000101110000010000011010000101100011101000010111110110100001011101111010000101101011101000010110111110100001011110111010000101101011101000010111101110100001011110111010000101111100010111000100000110100001010011111010001100100011101000110000000110100011000001000101100001000001101000010111010110100001011000011010000101110100010000011010000101101101101000010110101001011100010111000101110 [7]

— Больно? Тебе где-нибудь больно? Парень, ты жив вообще?

001000101101000010101111001000001101000010110010001000001101000010111111110100001011111011010000101110111101000010111101110100001011111011010000101111000010000011010000101111111101000010111110110100011000000011010001100011111101000010110100110100001011101011010000101101010010001000101110 [8]

Так хотел сказать Акита, но в этот момент голову сжал мучительный спазм. Свет был слишком ярким, голос — громким… Он застонал и коснулся виска. Точно, больно.

Только теперь он понял, что лежит не в своей постели, и даже не на кухне их с Киёси квартиры. Под рукой был шершавый асфальт, и кожу саднило. А еще пахло почему-то бензином.

— Говори ты чего-нибудь… Ох, меня же уволят…

Акита с трудом сфокусировал взгляд. Пожилой мужчина в фуражке склонялся над ним. Полицейский? Акита прищурился. Логотип Roppongi Prince Hotel на черной форменной куртке. Значит, водитель?..

— Ну что там еще? — раздался недовольный окрик на английском. И тут же — на другом языке, кажется, немецком.
— Простите, небольшая случайность, — водитель заозирался, как показалось Аките — с ужасом. — Сейчас всё будет исправлено.

Но кричавшего это не успокоило. Выдав тираду на своем лающем языке, он повторил:

— Что там происходит?

Голос показался Аките знакомым. Неужели это его слышал он на концерте?..

Акита сделал попытку встать — перед глазами всё поплыло, и он схватился за капот черного лимузина. Какой стыд, стыд… Главное, чтобы не вырвало…

— Стоять можешь?

Акита кивнул. Водитель помог ему отцепиться от машины, и с отработанной лживой заботой повел к обочине трассы, надеясь, видимо, там и бросить — Акита был рад, очень рад, и благодарен, — когда…

— Ты! — кто-то в черном, высокий и тощий, возник в поле его помутневшего зрения.
— 110100001001111111010001100000001101000010111110... [9] — робко начал Акита
— Ты! — зло выдохнул ему в лицо Бликса — а это был именно он, вылезший из лимузина и жаждущий крови.

Он стоял, уперев руки в бока, нависая над провинившимся всем своим немалым ростом, и поражал заодно неисповедимою красотой — просто на всякий случай. Огромные, антрацитово-чёрные глаза гневно сверкали, волосы были растрепаны, а бледное лицо искажено горечью от несовершенства этого мира.

Акита невольно залюбовался: костюм Бликсы напомнил ему те изысканные сбруи для подвешивания, о которых он столько писал. Только нацепленные поверх одежды — и от того еще более бессмысленные и прекрасные. С полдюжины поясов с тяжелыми пряжками охватывали талию тугим корсетом, а узкие ремни, скрепленные кольцами, были пропущены между ног. На шее красовался шелковый бант, увенчанный застежкой в виде черепа. Так выглядела бы сама Смерть, появись она во плоти — изысканный денди в черной коже и латексе. И сейчас денди был крайне и крайне зол.

— Ну, знаешь... — Бликса просто не находил слов, чтобы выразить свое возмущение. Аките сделалось очень неловко, что его сбили не насмерть.

001000101101000010011000110100001011011111010000101100101101000010111000110100001011110111010000101110001101000110000010110100001011010100101100001000001101000110001111001000001101000010111100110100001011111011010000101100111101000110000011001000001101000010110001110100011000000011010000101111101101000110000001110100001011100011010001100000101101000110001100110100011000000111010001100011110010000011010000101101011101000110001001110100001011010100100000110100011000000011010000101100001101000010110111001011000010000011010001100001111101000110000010110100001011111011010000101100011101000110001011001000001101000010111101110100001011000011010000101100101101000010110101110100011000000011010000101111011101000110001111110100001011101011010000101100000010111000100000110100001001101111010000101100001101000010110100110100001011110111010000101111100011111100101110001011100010001000101110 [10]

Водитель, тем временем, смог под шумок скрыться в своей кабине. Акита рассеянно как-то подумал, что на месте этого старого человека дал бы сейчас по газам да и растворился в закате, но — увы.

— Вот что ты творишь?! — прошипел Бликса на евроанглийском и нервно моргнул левым глазом.
— Простите, я не хотел, — сделал усилие Акита, и тут же задумался — может, ему стоило для вежливости произнести это тоже с акцентом?

Бликса скривил накрашенный рот (значит, Акита ошибся!) и закатил глаза. Получилась очень выразительная гримаса Гения, уставшего от Всяческих Идиотов — шедевр в миниатюре. Этой мимикой можно было любоваться вместо театра кабуки. Но судьба не дала ему закончить спектакль.

Внезапно раздался звук, похожий разом на крики чаек и писк умерщвляемых котят. Бликса обернулся, оценил ситуацию и коротко скомандовал:

— В машину.
— Зачем… — начал Акита, но тут же понял, и позволил затолкать себя в салон.

Весело матерясь, Бликса захлопнул дверь, чуть не прищемив ему ногу. Акита знал, что не стоит — но не выдержал и обернулся.

Серая масса фанаток надвигалась, словно волны холодной овсянки, заливавшие город в каком-то из любимых Киёси порнотрэш-хорроров. И где они проходили, всё живое гибло — деревца жухли, птицы падали замертво; даже асфальт пузырился.

Это была сама Смерть — только уже не денди. Группиз стелились подобно огромной амебе, выпускавшей всё новые и новые ложноножки, и тут и там из их аморфной кучи появлялась то рука с лифчиком, то голова полицейского, насаженная на кол.

— Гони, дорогой! — гаркнул Бликса, и хлопнул по белому кожаному сиденью.

Водитель послушно тронулся с места. Очень вовремя — в этот момент чья-то когтистая лапа прочертила на заднем стекле пять дымящихся полос, со скрипом пропорола багажник, и, судя по звуку, оторвала бампер. Писк стал почти нестерпим, искаженные лица снаружи заплясали, запрыгали… Но мотор фыркнул, и лимузин дернулся, выбираясь из окружения.

— Ничего себе, — усмехнулся Бликса, протягивая Аките пиалу с саке. — Ну, за спасение.
— Я не… — начал Акита, но почему-то взял и послушно выпил.
— Молодец, — похвалил Бликса. — Ты чего под колеса кидаешься?

Акита молчал. Он правда не помнил. Он вообще не помнил толком ничего, что было после концерта. Значит, его сбила машина. Отлично. Получается, ему всё привиделось — он не падал через собаку, не покупал осьминога?.. Это радовало. По крайней мере, ему не хамил продавец.

— Ну? Это спорт такой? Впрочем, каждый развлекается как знает,— философски рассудил Бликса и налил себе вторую пиалу.

Саке медленно растекалось по венам жидким теплом. Теперь Акита смог немного расслабиться и оглядеться вокруг. Салон лимузина был отделан молочно-белой глянцевой кожей, скрипучей и пахнущей почему-то кокосовым маслом. Всю переднюю стенку занимал экран телевизора, а в углу поблескивал мини-бар, из которого Бликса с бесстрастным видом извлекал сейчас очередную бутылку.

— Вы японцы все ебанутые, — светски заметил он. — А ты давай, кальмаром закусывай.

00110101 samples

— Это ведь из глубин нашей памяти докультурной лесной, понимаешь? Потому как из тела, из страха, из фундамента человека всё простое и честное — круг, звезда, треугольник, бейлис, водка, саке, кокс, хочешь, кота поймаю тебе?

Бликса ворвался в номер, таща за собой Акиту. Тот давно уже перестал удивляться и лишь мычал и угукал, когда в монологе возникала хотя бы секундная пауза.

— И у каждого свой метаязык, и наверное даже хорошо, если кто-то видит огонь там, где ты сам чувствуешь только сырость и червей, но я говорю им «гниёт», они слышат «любовь»… — Бликса размашисто шагал по комнате, вцепившись в торчащие прядями волосы, кажется, в абсолютном восторге от своих рассуждений. — И то, что я говорю — тоже черви-слова, черни — слова, ежевичные сырые и черные, понимаешь, долбаные мозгопаттерны?..

Акита осторожно прикрыл дверь. По правде, он очень надеялся, что до номера они не дойдут — он не дойдет, то есть: очередной широкоплечий охранник преградит ему путь, и можно будет с чистой совестью отправляться домой в их с Киёси квартирку и отлеживаться там еще недели две с полученным сотрясением. Но увы — облаченные во фраки громилы почтительно расступались перед тощим безумцем, дубовые двери открывались одна за другой, а Бликса крепко сжимал его руку, не переставая вещать:

— Как опыт смерть тоже может быть хорошей случайностью, но ты понимаешь, что главное — это само намерение пережить; личная селективность — перечувствовать в этом мире только всё то, что тебе потребно для твоего экзистенциального лего? Не больше, не меньше!

Акита послушно кивал. Он уже понял, что ввязался во что-то смутное. В лифте (прозрачная кабина, летящая сквозь этажи под музыку Эрика Сати в джазовой обработке), Бликса пожаловался:

— Человека ищу, человека. Кругом сплошные пидоры и кисель, сделай мне фистинг.

И тут же, в округлившиеся глаза Акиты красным смеющимся ртом выплюнул:

— Шюютка. Я не извращенец какой. — Качественно выдержанная пауза. — Я ж не японец.

Гигантский хайтечный люкс на двадцатом этаже Prince Roppongi был полностью белым и походил на выставочный зал, где Бликса блистал единственным экспонатом. Вернее, учитывая костюм — он чернел.

Молочные стены — неуловимо теплого оттенка, не отливающего в синеву, белоснежный ковер, сливочные мягкие кресла и такая же кровать в соседнем зале — всё наводило на мысли о злом гении дизайнера, вздумавшего сводить привилегированных постояльцев с ума самым эстетически совершенным образом. Скрытая месть бледнолицым захватчикам. Впрочем, сейчас это оказалось абсолютно излишним — Бликса и так был, видимо, не... нейротипичен.

— Располагайся и кайся! — он с разбегу рухнул на диван, но тут же вспомнил о чем-то, вскочил на ноги и принялся метаться по номеру, как чуть раньше — по сцене, тигром в клетке.

Акита сел на краешек пухлого кресла. Он чувствовал себя неуютно в окружающем великолепии, как ребенок в стерильном боксе больницы. Бликсу же, кажется, ничто не волновало — кроме собственных мыслей.

— …и прямо с моста. Наверное, у меня тоже так — но это же не назовешь, я не знаю, талантом. А как еще? Верить же надо сердцем, отметая весь ум, а у меня сплошное горе от ума. А в боге не надо сомневаться как в Сартре и думать — так или нет. А может, те люди не так уж неправы, и мне стоит делать всё только в стол… Ты прости, — Бликса вдруг прекратил носиться как ужаленный и улыбнулся: — Говорю, говорю…
— Ничего, — сглотнул Акита, пораженный тем, что о его присутствии вспомнили.
— Потому что иначе я не могу… потому что мысли из меня сыплются как из рваного мешка, и все одна большая ассоциация. — Бликса задумчиво сделал два шага и снова побрел, заплетаясь в мохнатом ковре. — Да, как винегрет. Интересно, как пишется «винегрет»? Я раньше думал как Винни-Пух, но наверное по-друго…

В этот момент он упал — ничком, как подкошенный, чудом не задев головой низкий столик. Что-то белое с тихим шипением брызнуло в сторону и скрылось в спальной.

— Ебаные мощи! — Бликса приподнялся и очень зло смотрел на Акиту, ожидая, что тот будет смеяться. Но Акита спросил:
— Всё в порядке? — ему правда было неловко, как всякий раз, когда он не мог помочь.
— Кот, — Бликса кивнул на кровать, из-под которой глухо доносилось недовольное урчание, и улыбнулся опять: — Они здесь во всех лучших номерах есть, для релаксации.
— Как интересно, — заметил Акита.
— Не ври, — строго пригрозил Бликса и распахнул зеркальные створки стенной ниши — целый сверкающий шкаф, напомнивший эрудированному Аките «Бар в Фоли-Бержер» — бутылки двоились и было неясно, сколько их на самом деле. — Что будешь?
— Воду, если можно, — Акита чувствовал, что выпитого в машине саке ему хватит.
— Так, водку, а что еще? — Бликса нетерпеливо барабанил пальцами по бедру.

001000101101000010011111110100011000000011010000101111101101000110000001110100011000001011010000101110001101000110000010110100001011010100101100001000001101000010111100110100001011111011010000101101101101000010111101110100001011111000100000110100011000111100100000110100001011111111010000101111101101000010111001110100001011010011010001100000110010000011010000101101001101000010111110110100001011110011010000101111101101000010111001001111110010001000101110 [11]

— «Домо-ой», — передразнил Бликса, заставив Акиту вздрогнуть. — Ты что как неродной? Вливайся.

Акита как можно незаметней сел на свои дрожащие руки и попытался успокоиться. В висках звенело. Он больше ничего не понимал.

001000101101000010100010110100011000101100100000110100011000001111010000101111001101000010110101110100001011010111010001100010001101000110001100001000001101000110000111110100001011100011010001100000101101000010110000110100011000001011010001100011000010000011010000101111001101000110001011110100011000000111010000101110111101000010111000001111110010001000101110 [12]

— А то! — подтвердил Бликса. — А ты давай, вот виноград, — он пододвинул Аките прозрачную вазу с кистью темно-пурпурных ягод.

«Значит, он может знать всё, о чем я думаю, — понял Акита. — Главное, не думать тогда о Киёси». Чёрт. Он же совсем заждался…

Но Бликса, кажется, был слишком увлечен новой идеей, чтобы лезть в чужую голову — ему и в своей нашлось, чем заняться. Выставив на прозрачной столешнице батарею миниатюрных рюмок, он по-барменски небрежно лил водку непрерывной струей и обличал:

— …то под машины кидаешься, то что-то киснешь. Хотя это всегда так, у меня тоже: человек сначала рвется жить всеми внутренностями наружу, а потом — раз и в раковину. И так во всём. Это спираль. Как фазы при биполярке — вправо-влево, влево-вправо, — Бликса покачал головой словно заводная кукла, при этом глаза его совсем остекленели. — Последние года два нас вообще прёт, ну, ты знаешь — сначала мы вписались к Bizarre, потом тур по Америке, потом Марк обнаружил эту тему с Гёте-институтом, и — раз, мы в Японии! То есть, ты спрашивал, как добиться успеха…
— Я спрашивал? — пискнул Акита и тут же застыдился, что перебивает.
— Ну да, много визжащих фанаток и номер с личным котом, — осклабился Бликса. — Надо примазаться к чему-то глобальному. Понимаешь? — он встал с дивана и пересел на кресло Акиты, чуть задевая того бедром. — Природоохрана, защита меньшинств и памятников деревянного зодчества, et cetera.
— Аа, да, — Акита закивал, стараясь выразить благодарность.
— Ешь виноград, — Бликса переставил вазу ему на колени. — Ну, за эгрегоры.

Он выдохнул и залпом выпил ближайшую рюмку. Потянулся за ягодами и будто бы ненароком скользнул жесткими пальцами по колену. Акита выдохнул — он уже понял, к чему всё идет.

— Вот мы, например, национальное достояние. Достояние, мать вашу, — Бликса усмехнулся и замолчал, жуя виноград и как-то странно щелкая челюстью. — Мог ли я даже подумать об этом, когда мы начинали… философствовать молотом?..
— Это из Ницше, — машинально отметил Акита и устыдился. Глупый захмелевший он выскочка…
— Молодец. Я вот тоже считаю, что только носящий в себе Хаос может породить танцующую звезду. Ешь виноград. Ограниченность средств ведет к увеличению выразительности, — Бликса взялся за вторую рюмку, но вдруг передумал и отставил обратно. — Скажи слово.
— Например? — Акита пытался понять, в чем подвох. Это какой-нибудь розыгрыш?
— Просто любое слово, которое придет в твою большую красивую голову с ссадиной на макушке и еще на виске есть чуть-чуть, — Бликса заправил прядь волос ему за ухо. — Ягоды ешь.

Акита задумался. Они с Киеси шутили так лет в тринадцать, рифмуя абсолютно ко всему слово «хер». Хорошие были времена, если подумать…

— Таки и?.. Одна лексема. У тебя же есть сакральные подкожные хороводы? – Бликса рисовал на коленке Акиты невидимую спираль.
— Любое слово?
— Абсолютно, — заверил Бликса и выпил.
— Осьминог, — неожиданно для себя выпалил вдруг Акита. Эта ассоциация весь день вертелась у него на уме — может быть, не случайно?..

— Хорошо, — Бликса прокашлялся и дотянулся до небольшого белого пульта на дальнем конце стола — Акита принял его сначала за увлажнитель воздуха, неизвестно зачем оказавшийся на виду.

Раздалось негромкое жужжание. В коридоре зашуршали шаги.

— Сейчас всё увидишь, — пообещал Бликса и нахмурился. — Самому аж противно.

Он оторвал еще пару ягод и грустно захрустел челюстью. Акита тревожно ждал. Утомленное воображение больше не рисовало картины. Будь что будет.

— А ты ешь виноград, — вдруг снова вкрадчиво предложил Бликса.
— Да, спасибо, — сипло выдавил Акита.

Он всё понял. Фантазия отказала, а вот чертова логика продолжала работать. Он вспомнил.

В восемьдесят первом году Иссей Сагава, студент-литературовед из Сорбонны убил, приготовил и съел свою соученицу Рене Хартевельт. Кажется, она была немкой… Или голландкой? Акита не помнил точно. Главное крылось в другом — столкновение и поглощение культур, по словам самого Сагавы, состоялось успешно. И вот теперь сидящий рядом с ним немец со взглядом маньяка был очень похож на вершителя исторического реванша.

Вспомнил он и еще кое-что — как однажды Киёси нанялся грузчиком в очередной супермаркет, и к концу месяца притащил домой премиальные пять литров ананасового сока-концентрата. Которым усиленно Акиту поил, на все вопросы приговаривая шутливо: «Чтобы был вкусным». А теперь этот европеец кормит его виноградом как не в себя, и явно что-то задумал…

В этот момент входная дверь плавно открылась. На пороге стоял слуга-индус в белоснежной форме и такой же шапочке, напоминавшей ледник на макушке горы Фудзи.

— Вам что-нибудь угодно? — наконец, спросил он после вежливой паузы — Бликса с усилием дожевывал виноград, яростно пытаясь сохранить при этом пафосный вид.

— Да. Принесите нам осьминога, — приказал он, и недобрая улыбка озарила его худое лицо.

00110110 waves

«Осьминога»?!!

Акита вздрогнул. Ваза чуть не соскользнула с его коленей, пара ягод упали на мягкий ковер. Так вот зачем было нужно «любое слово» — просто максимально абсурдная просьба. А если бы он назвал токийский телецентр, свою мать или кита-полосатика? Или Мэрилин Монро?..

Но слуга ничуть не удивился — истолковал всё в привычном ключе, и начал перечислять:

— Мы можем предложить вам осьминога в красном вине на гриле, осьминога по-галисийски с печеным картофелем, ризотто с морским осьминогом…
— Чёрное? — с надеждой переспросил Бликса.
— Нет, к сожалению, в этом сезоне мы не располагаем необходимыми ингредиентами. Но у нас есть феттучини с морепродуктами и кипрский салат…
— Нет, нет, мне нужно живого, — перебил Бликса.
— Что, простите?
— Живого и целого. Чем больше, тем лучше, — и, видя, что его не поняли, Бликса вскочил с кресла и развел руки в стороны, показывая желаемый размер:
— Большой, ну. О-кто-пус! Вот. Живой. Или свежий. Но очень большой.
— Эмм, да… Еще какие-то пожелания? — слуга снова принял непроницаемый вид, и Акита задумался — интересно, вдруг это влияние белого цвета? Может, тоже попробовать — купить себе для начала парусиновые туфли…

— А еще он должен быть фиолетовый с ржавыми глазами, — нашелся Бликса.
— Будет исполнено.
— С ржавыми! Не такими, знаете, рыжими, а именно ржавыми, как старая медь.
— Медь не корродирует, — вдруг ляпнул Акита, и сам удивился этой ненужной смелости.
— Мм, точно. В общем, буду ждать, — хищно оскалился Бликса и рухнул в кресло.

— Видел, ты видел? Ну и как это называется? — оживленно заговорил он, лишь за слугою закрылась дверь. — Свинство! Этак можно и развратиться вконец. Ты что виноград не ешь?
— Можно я руки помою? — спросил Акита, аккуратно вставая с кресла.
— Да, это… там, — Бликса неопределенно кивнул куда-то за спину, и осушил третью рюмку.

В стерильно-зимней ванной комнате (по размерам — настоящей бальной зале; с причудливой сантехникой и неглубоким бассейном поодаль) Акита почувствовал себя заблудившимся в метель алеутом. Наверно, при определенных условиях в этой ванной тоже можно было плутать часами, как в тундре.

Акита поднес ладони к датчику, и теплая вода хлынула в мраморный умывальник, радостно щекоча кожу калиброванными пузырьками. Он набрал полные пригоршни и с наслаждение плеснул в лицо, смывая дорожную пыль. Сразу стало чуть легче.

Кажется, этот больной музыкант не собирался его убивать. Акита слишком хорошо знал, на что способны жестокие люди: некоторые из брошюр с пирса были посвящены находкам на мусорных свалках — и попыткам по форме останков угадать, кому из токийских маньяков принадлежит новая жертва. Но этот человек вроде как был не злой, хотя и взбалмошный.

Прямо как Киёси с его вечными внезапными идеями. Киёси… Что он делает сейчас один? Ну, помимо ожесточенного рукоблудия под крики Дамо?.. Пора было домой, явно.

Акита стоял, прикрыв веки и пытаясь поймать чувство не-головокружения, когда вдруг костистые пальцы тронули его за плечо.

— Да? — Акита вздрогнул, испуганно обернулся.
— Висок. Обработать, — Бликса тянулся к его голове с чем-то белым.
— Спасибо, я… — Акита хотел взять салфетку, но Бликса настойчиво отвел его руку и сам промакнул смоченной спиртом тканью по краям ссадины. На удивление, было почти не больно.
— И еще на затылке. Вот так.
— Спасибо большое, — Акита потупился, чувствуя, что краснеет — он вспомнил, сколько хлопот доставил хозяину — а теперь еще это…
— Что-то еще? — Бликса смотрел внимательно темными, кукольно-глянцевыми глазами.
— Нет, я… помыться только хотел, — стушевался Акита уже окончательно. — А вообще, мне…
— Помыться, — задумчиво повторил Бликса. И снова, с нажимом: — Помыться.

Внезапно он отступил на шаг — и начал сдирать с себя галстук-бант. Акита в ужасе смотрел, как Бликса с хрустом рвет ткань, вытягивая рубашку из-под края кожаного корсета, откидывает сапоги…

— Помыться, надо помыться, — приговаривал он. — Водичка… Море — великая мать…
— Бликса? — Акита отметил вдруг, что впервые называет того по имени.
— Хорошо, что напомнил, — Бликса улыбался отчаянно-широкой ухмылкой. — Забываю всё время. Знаешь, грязь эта после концерта… — в подтверждение он провел по шее рукой и показал Аките серые кончики пальцев. — Я воды ведь обычно… боюсь, но сейчас у меня храброе… настроение…

Прыгая на одной ноге, он расстегивал ремни — первый, второй, а на третьем устал. Руки у него затряслись — пальцы никак не хотели спокойно держать замок, и дергались конвульсивно, ломая ногти и сдирая кожу об истертую сталь. Смотреть на это было мучительно.

— Чёрт! Чёрт!!! Фххш!!!
— Давай, я помогу, — тихо предложил Акита. Бликса кивнул и опустил ладони — в каком-то беззащитном, на миг жалком жесте.

Акита осторожно приблизился. Замок был незнакомой ему конструкции, с двойной застежкой. С таким не сразу и справишься — особенно, если сталкиваешься в первый раз. Особенно, если пьян и хочешь кого-то скорее раздеть… Но Акита присмотрелся получше — и вскоре понял, как это может действовать. Так, один вроде есть…

Коснувшись случайно иссиня-бледной кожи, он вздрогнул — до того нечеловеческим было ощущение. Будто холоднокровное морское животное. Какой-нибудь… спрут. Акита помотал головой, отгоняя ненужные мысли.

Бликса хрипло дышал ему в ухо. Вблизи от него еще сильнее пахло железом и ацетоном. Почему-то хотелось спросить, часто ли помогал ему этот наряд, но слова застревали накипью где-то в горле.

Третий. Четвертый, пятый. И, наконец, шестой. Словно огромный паук с разъехавшимися ногами, пояса ломано легли на пол.

— Отлично, — освобожденный от последнего ремня, Бликса выдохнул и улыбнулся — по-прежнему нагло. — А теперь наперегонки.
— Что? — не понял Акита.
— Кто последний, тот японец! — Бликса взялся за молнию своих брюк. — Ты что, не хочешь тоже помыться?

001000101101000010011101110100011000001100100000110100001011110111010000101101010010000011010000101100101101000010111100110100001011010111010001100000011101000110000010110100001011010100100000110100001011011011010000101101010011111100100001001000010010001000101110 [13]

— А почему бы и нет? — искренне удивился Бликса. — И, смотри, я так тоже могу.

Он закрыл глаза, весь как-то сжался, поднатужился, и в ту же секунду в голове Акиты отчетливо возникло:

00100010110100001010000111010001100000101101000010111110110100001011101100101100001000001101000010111010110100011000000011010000101111101101000010110010110100001011000011010001100000101101000110001100001011000010000011010000101101001101000010110101110100011000000011010000101101011101000010110010110100001011110111010001100011110010110000100000110100001011010111010000101101101101000010110101110100001011001011010000101110001101000110000111110100001011110111010001100010111101000010111001001000001101000010110011110100011000001111010001100000011101000110001100001011000010000011010001100000101101000110000000110100001011000011010000101100101101000010110000001000010010001000101110 [14]

— Оу, — сказал Акита.
— Так раздевайся, — кивнул Бликса. — Чего ждем? Скоро осьминога привезут.
— Как ты это делаешь?..
— Мы на одной волне, — авторитетно пояснил Бликса и поправил невидимые очки.

0010001011010000100111011101000010111110001000001101000110001101110100011000001011010000101111100010000011010000101101101101000010110101001000001101000010111101110100001011010111010000101100101101000010111110110100001011011111010000101111001101000010111110110100001011011011010000101111011101000010111110001000010010001000101100 [15] — с обиженным детским упорством подумал Акита.
— Да у тебя в глазах двоичный код, как в банке, — шутливо отмахнулся Бликса. — Ну, раз, два…
— Сейчас, — Акита жестом попросил его остановиться.

«Сейчас». Не вполне понимая, что хотел этим сказать, он вышел из ванной.

— Не поддавайся, держись! Не реагируй на провокации этого мутного типа! — шептал Аките в правое ухо едва оперившийся ангел — приставший, вестимо, к Аките во время посещения одной лютеранской церквушки.

— Да что тут такого — раздеться в компании другого мужчины? Симпатичного, кстати… Или ты струсил? Лихое дружеское купанье, ну! Давай, докажи себе, что ты не социофоб… — убеждал раскормленный демон-спрут, примостившийся на левом плече.

Ангел был явно разумней, да и Акита стыдился заранее своих тощих ног и незагорелого тела — но от удара головою о землю его правое ухо, как назло, сегодня немного оглохло. Ангельские увещевания доносились словно сквозь вату, всё тише и тише, уступая место низкому гудению демона:

— Молодец! Когда еще ты искупаешься в настоящем джакузи? Вот и проверь заодно, правда ли, что у европейцев….

— Тихо! — шикнул Акита и покраснел.

До двери было с десяток шагов, и он знал, что номер открыт — но почему-то прошел мимо, к столу — взял одну из наполненных рюмок и залпом выпил. Жидкость обожгла рот — он всего лишь однажды в жизни пробовал европейскую водку, в два раза крепче саке… и тогда всё не очень хорошо кончилось.

— Виноградом закусывай! — донесся из ванной наставительный крик Бликсы.

И Акита послушался. Виноград, кстати, был очень вкусный. И без косточек.

И когда он, прожевав, вернулся в ванную, Бликса уже ждал его — полностью голый, призрачно-белый и оскалившийся во все свои почти тридцать два хищных зуба и двадцать четыре ребра (нижнее правое сломано; срослось чуть-чуть криво).

— Я первый, — гордо заявил он. — А ты японец.

00110111 modulation

— А ведь я тебя сразу узнал. Ты — тот самый ебанутый японец. Да-да.

Бликса откинулся на бортик бассейна и смотрел в лицо Акиты по-детски хитро, выжидая — мол, что скажешь?

Акита молчал. Ему было просто хорошо и спокойно. Даже ущемленная национальная гордость нигде не жала.

После того, как они смыли первую грязь и засохшую кровь, поливая друг друга из душа (Бликса — Акиту, а тот — кафельные стены ванной, потому что шланг все время норовил вырваться у него из ослабевших неожиданно рук), они расположились в неглубоком бассейне. Заметив, что Акита всё же стесняется хирургически-яркого света и своей наготы, Бликса предложил добавить пены, и теперь они сидели среди снежно-пушистых айсбергов — как два Титаника, выжидающих своего часа. Чтобы столкнуться и пойти на дно, подсказывало что-то Аките — но такие мысли он старался гнать прочь.

— Так вот, Алекс — ну, гитарист наш, — Бликса скривился, — все врёмя читает этот журнал с расчлененкой и грустными женщинами…
— «Uramado»? — подсказал Акита.
— Да вроде. И твои статьи у него там любимые.

Акита покачал головой. Он не верил, не хотел верить, и всё-таки…

— Правда? — с надеждой спросил он.
— Да, — кивнул Бликса. — Знаешь, он просто фанат твоих мануалов — уже кого-то подвесил, еле сняли потом… А Франк — он всё время выискивает самые странные записи, и, — Бликса поднял палец в мыльной пене, — тоже про тебя говорил. Это же ваша группа — Мерц…
— Merzbow, да, — Акита боролся с желанием сдуть эту пену прямо Бликсе в лицо, так переполнял его странный восторг.
— Мэруцубау? — переспросил Бликса.
— Нет, Merz-bow, — проклятый акцент! — Это из Швиттерса. Дом из отходов как символ цивилизации…
— Слишком замороченно, — Бликса толкнул ногой пенный айсберг. — Люди не вкурят. Надо быть проще, Мерцбоуи.

Акита хотел уже возразить, что название «Саморазрушающиеся Новостройки» тоже не очень-то способствует коммерческому успеху, но не выдержал и улыбнулся. Его знают в Германии!

— И вот, значит, Франк слушает много шумовой музыки — иногда даже глохнет, по-моему…
— А кто это — Франк? — спросил Акита. Почему-то он ощутил нечто вроде укола ревности.
— Ну, ФМ, наш ударник. Не советский ребенок-фрезеровщик — это Унру, другой. А Франк, он похож на грузчика. Рыжий. Ражий. Рожа такая бандитская.
— Всё, понял, — Акита смутно вспомнил громилу, прыгавшего в толпу вслед за Бликсой.
— Так вот, он как ты. Абсолютно.
— Что, тоже японец? — удивился Акита.
— Нет, ебанутый. Под машины разве что не кидается. Хотя, один раз…
— А где сейчас твои друзья? — спросил Акита, и пожалел — настолько у Бликсы сделалось презрительное лицо. Точно такое же было у Киеси. Будь проклята эта наивность! И вправду, что могут вечером в Токио делать четверо здоровых парней, если никто не прыгает под колеса их лимузина?..
— Они? — Бликса фыркнул. — Дают автограф-сессию!

001000101101000010011010110100001011000011010000101101101101000010110101110100011000001011010001100000011101000110001111001011000010000011010001100011110010000011010000101111011101000010110101001000001101000110000111110100011000001111010000101100101101000110000001110100011000001011010000101100101101000010111110110100001011001011010000101100001101000010111011001000001101000110000001110100001011010111010000101100011101000110001111001000001101000110000010110100001011000011010000101110100010000011010001100001011101000010111110110100011000000011010000101111101101000110001000110100001011111000100000110100011000000100100000110100011000001011010000101101011101000110000101001000001101000010111111110100001011111011010001100000000010000011010000101110101101000010110000110100001011101000101110001011100010111000100000110100001001010011010000101100000010110000100000110100001011111111010000101111101101000010110110110100001011000011010000101110111101000110000011110100001011100100101100001000001101000110000111110100011000001011010000101111100010000011010000101110000010000011010000101111011101000010111000110100001011101011010000101111101101000010110011110100001011010011010000101100000010001000101110 [16]

— Знаешь, я, когда сюда ехал, думал — вы все извращуги, — откровенничал Бликса, кидая в Акиту маленькие снежки из пены. — Ну там, не знаю… собак едите, с осьминогами трахаетесь.
— Откуда такая уверенность? — Акита ловко отбил снежок.

Бликса потянулся к широкому бортику и сунул Аките в лицо темный от влаги журнал. На обложке красовалась репродукция «Жены рыбака» Хокусая. Журнал, кстати, был кулинарный.

— Это не доказательство, — улыбнулся Акита.
— Ой, ну вот дыма без огня не бывает, — Бликса приблизил картинку к глазам, погладил щупальца пальцем. — Может, пятьсот лет назад все так делали. И потом, это не единственная гравюра.
— Гравюра — это другое, — мягко поправил Акита. — Это фантазия, воплощенная в зримую форму.
— Вот как. А сколько таких гравюр?

Акита задумался. Он мог бы назвать с полдюжины мастеров укиё-э и еще сотню хентайных мангак.

— Много… Но, постой, это наша национальная традиция!
— Осьминогов ебать? — Бликса хитро улыбнулся. Спорить с ним было абсолютно невозможно.

Они добавили немного горячей воды, и пена снова начала подниматься пышными клубами — как цветущая сакура, если уж следовать национальным стереотипам.

— Ммм, вишневая… — Бликса лизнул ладонь. — Попробуй!
— Да нет, спасибо…
— А я вот всегда, если честно, мечтал попробовать с осьминогом, — Бликса вздохнул. — Знаешь, с детства плавал в этом ебучем берлинском бассейне и надеялся — может, сегодня меня утащит какой-нибудь… спрут. Хорошо бы в день соревнований.
— Ты такой странный, — улыбнулся Акита.
— Ты тоже, — кивнул Бликса. — И знаешь, каждый раз мне казалось: меня уже кто-то трогает за ногу, там, в темноте, где глубина аж четыре метра, хватает, тянет на дно — я задыхаюсь, но пузырей нет, длинное щупальце затыкает мой девственный рот… Но вот облом, это был тренер.
— Как жаль, — светски заметил Акита и прикусил язык.
— А у тебя? — Бликса смотрел испытующе.
— Что? — не понял Акита. Тут же понял и залился краской.
— Ну, фантазии. Странные мысли. Что тебе нравится?

Акита молчал. Хотелось нырнуть под воду и не всплывать больше.

— Да ладно, колись. Если там кровь-кишки, я не испугаюсь. Наверное.

Акита упорно безмолвствовал и краснел, нагревая воду вокруг. Зря он в это ввязался.

— Может быть, тоже щупальца? Инопланетные, а? Или там козы, собаки… Гуси. Мёртвые! — обрадовался Бликса догадке. — Ну не верю, чтобы человек, который пишет такие статьи, не любил…
— Нет, — тихо, но твердо прервал Акита.
— Что «нет»? — удивился Бликса.
— Это тоже стереотип, — выпалил сходу Акита. — Необязательно пробовать всё на себе, чтобы писать… вот такое. Я воспринимаю секс и смерть как базовые людские инстинкты, движущие цивилизацию, а экстремальную эротику — как материал и способ самовыражения… — он осекся и посмотрел на Бликсу, должно быть, с невежливой злобой.

00100010110100001001110111010000101111100010000011010001100000101101000110001011001000001101000110000101110100001011111011010001100000101101000010110101110100001011101100100000110100001011000111010001100010110011111100101110001011100010001000101110 [17]

00100010110100001010111100100000110100001011110111010000101101010010000011010000101101111101000010111101110100001011000011010001100011100010111000100000110100001001110011010000101111011101000010110101001000001101000110000001110100011000001011010001100000001101000010110000110100011000100011010000101111011101000010111110001011100010000011010000100111001101000010111101110100001011010100100000110100001011110111010000101101011101000010111111110100011000000011010000101110001101000110001111110100011000001011010000101111011101000010111110001000001101000010111110001000001101000110000010110100001011000011010000101110101101000010111110110100001011110000100000110100001011001111010000101111101101000010110010110100001011111011010001100000001101000010111000110100011000001011010001100011000010001000101110 [18]

Они помолчали. Бликса задумчиво рисовал на воде пальцем какие-то буквы.

— Я асексуал, — зачем-то декларировал Акита вслух. — Аромантический. Вот.
— Что, «честь имею»? — Бликса шутливо коснулся виска, но Акита не улыбнулся.

В тишине было слышно, как с шипением лопаются пузырьки. Белый ад глупости.

— И ты что… двадцать пять лет и ни разу? — вдруг спросил Бликса.

Акита задумался. Ну, как… Однажды его почти соблазнили. И стоп, откуда откуда этот псих знает его точный возраст?..

— Ладно, — вздохнул Бликса. — Дрожишь весь. Пошли в комнату, ароматический.

0010001011010000101000011101000010110101110100001011100111010001100001111101000010110000110100011000000100100000110100011000111100100000110100001011111011010000101101001101000010110101110100001011110111010001100000111101000110000001110100011000110000100000110100001011100000100000110100001011111111010001100000001101000010111110110100011000000111010001100000101101000010111110001000001101000110000011110100001011100111010000101101001101000110000011001011000010000011010001100001011101000010111110110100011000000011010000101111101101000110001000110100001011111000111111001000001101000010100101110100001011111011010001100000001101000010111110110100011000100011010000101111100011111100100010 [19] — повторял Акита беззвучно, когда внезапно раздался аккуратный стук в дверь.

— Вносите! — радостно крикнул Бликса, и взмахнул рукой, водружая себе на голову белую корону.

Акита в смертном ужасе забился, пытаясь подгрести к себе как можно больше пены. Это был ад, самый адский ад из возможных. Опьянение как рукой сняло, остатки спокойствия тоже. Какие-то люди — чужие люди! — увидят его сейчас почти голым. Какой позор… Возникла даже мысль нырнуть, но он кое-как взял себя в руки, и просто отполз так, чтобы было не видно из комнаты.

Что-то негромко прошуршало по ковру. Потом — будто металлический лязг. И тишина.

— Оставьте там! Да, посередине, — Бликса опасно вывесился из бассейна и посылал служащим отеля воздушные поцелуи, улыбки и что-то похожее на средние зиги. — Спасибо! Домо аригато!

Когда дверь вновь закрылась, и в комнате установилась тишина, Акита осторожно спросил:

— А что они привезли?

Бликса смерил его удивленным взглядом. Потом понял и рассмеялся:

— Осьминога!

00111000 feedback

— «Enteroctopus dofleini. Два часа» — прочитал Бликса с нежно-лиловой бумажки и обернулся к Аките. — Слышишь, у нас два часа.

Акита не отвечал. Он сидел на ковре и зачарованно гладил шершавое щупальце. Ему всё уже нравилось. Абсолютно. Тактильные ощущения, усиленные парой дорожек спидов, которые они с Бликсой раскатали на бортике ванной, целиком захватили его, доводя до какого-то неестественного восторга. Акита коснулся губами выпуклой белесой присоски. Солёная. Впрочем, точно так же ему хотелось сейчас взять в рот ковер. И свой белый махровый халат. И свои пальцы.

Осьминог возвышался синеватой горой — массивная туша, блестящая в безжалостном свете. Покрытый прозрачною слизью, запотевший в тепле, как бутылка шампанского, он был водружен на низкий сервировочный столик и обложен льдом. Два огромных оранжевых глаза с вертикальными зрачками смотрели внимательно и чуть грустно.

— Enter octopus! — проскандировал Бликса механическим голосом. — Ладно. Представляешь, еще вчера в одиннадцать пополудни он плавал в заливе. Эй, Масами!

Акита молчал. Он настолько сроднился почему-то с этим щупальцем, с его морским запахом, что не мог никак оторваться. Бликсе же внезапно потребовался собеседник.

— Восемь ног! Октопус. Тетрапус, — он кивнул на кота, робко нюхавшего ножку столика. — Просто puss, — Бликса коснулся плеча Акиты.

— Эй, я вообще-то тебя оскорбляю, где боевой японский настрой? Ну ладно, хорошо, он пусс, ты — тетрапус… А, ладно. Малыш Мерцбоуи, ты как?

Акита знал, что должен как-то ответить — невежливо молчать, в конце-то концов, но его охватило состояние вящей гармонии. В сочетании с алкоголем порошок действовал на него умиротворяюще. Или всё дело было в коктейлях от Бликсы?

— Да, да, а теперь ломтик лайма! Молодец! — Бликса отобрал у Акиты пустую стопку из-под текилы. — Восхищаюсь тобой — как ты здесь живешь…
— А что? — хрипло спросил Акита.
— В этой стране. Я бы здесь снаркоманился! Оксибутират натрия вместо соли! — Бликса вертел в руках небольшой оранжевый пузырек.
— Ой! — сказал Акита.
— Поздно, — сказал Бликса. — Кстати, кактус в предпредпоследнем был пейот.

А теперь они сидели рядом на ковре в пушистых халатах и наслаждались созерцанием морского монстра. Вероятно, каждый видел своё.

Наконец, Акита с сожалением отнял от лица щупальце.

— Он мне нравится, — и не смог удержаться от вздоха.
— Правда?
— Да, очень, — Акита пытался пристроить осьминожью конечность на столик, чуть свернув, как и остальные, но та не слушалась и все время свешивалась на ковер.
— Неужели? — Баргельд поднял брови.
— Он милый, — улыбнулся Акита.
— Как ты, — прошептал ему на ухо Бликса, и поцеловал в левый висок.

Акита вздрогнул. Тентакль выскользнул на пол, пачкая слизью ковер. Он не ослышался?.. Сквозь опьянение, как сквозь толщу воды, проглядывало что-то неправильное, что-то пугающее…

— Только ты гораздо красивее, поверь, — жарким шепотом продолжал Бликса. — Я давно уже хотел тебе сказать...

Он-то умел ждать — как затаившийся спрут. Охота начиналась.

— Тебе не стоит слушать такие речи, — возмущенно занудел ангел в правое ухо.
— Почему же, пусть слушает. Большой уже! — возмутился демон в левом.

— Ты же знаешь, что ты чертовски красивый, — повторял Бликса, приобнимая Акиту за плечи, и от его слов и этих непривычных прикосновений всё тело бросало в дрожь.

— Нет, он урод, — обиделся ангел. — И девственник.
— Я урод, — прошептал Акита чуть слышно.
— Вообще-то, бывают и хуже. У него хотя бы ноги прямые, — демон на левом плече потяжелел от обиды.

Осьминог индифферентно молчал.

— Пойдем, — Бликса вдруг тронул губами затылок Акиты. — Пошли-пошли.

Он помог Аките подняться с ковра и подвел к стенной нише. Нажал на кнопку — белая панель отъехала в сторону, обнажая огромное зеркало. Акита заранее зажмурился.

— Ну, посмотри скорей. Ты прекрасный, — Бликса провёл пальцами по его шее. — Открой глаза.

Акита только сильней сомкнул веки. Ад, просто ад… Поэтому он лишь чувствовал, как ловкие — все-таки ловкие — пальцы Бликсы развязывают пояс его халата, проводят по ребрам — убедиться как будто, что Акита от застенчивости не растаял, не скрылся как дым, — потом откидывают сам халат…

— Я девственник, — вспомнил он последнюю реплику справа.
— Так держать, — похвалил ангел. — А теперь скажи, что у тебя СПИД.
— И мне очень страшно, — признался Акита.

Бликса на это лишь улыбнулся и зарылся лицом ему в волосы, еще чуть влажные после мытья. Наступило молчание. Даже голоса совести и бесстыдства затихли — устали, наверное. Сразу стало чуть легче.

Акита понял, что на него больше не смотрят, и робко открыл, наконец, глаза.

Свет в комнате оказался приглушен — Бликса позаботился обо всем с присущим опытному соблазнителю коварством. В уютной полутьме в зеркале вырисовывались контуры двух тел. Одно было обнаженным… Акита с замиранием сердца смотрел, не узнавая — в первую секунду не понял, что это он. Обычная фигура, сухощавая… В голове опять зашумело.

— Закрой! Отвернись! Не на что тут любоваться! Где твоя скромность, Акита?..
— Кыш, — Бликса подул, отгоняя настырного ангела.
— Главное, ноги прямые! — радостно повторил демон и растаял за ненадобностью.
— Урод! Не забывайся… — кудахтал захмелевший ангел откуда-то справа, но Акита зажал ухо ладонью и больше не слушал.

— Ты самый красивый. И самый ебанутый из всех японцев, — с улыбкой шептал Бликса, и его руки скользили по груди Акиты, бессмысленно, но очень ласково гладили ребра, спускаясь ниже… — И я хочу тебя.

Акита лишь вздрагивал под прикосновениями. Это было приятно, но слишком внезапно, и он не мог отделаться от мысли, что Бликса сейчас преодолевает гадливость, и может быть, он просто совсем пьян, или заключил с друзьями пари…

— Тебе так нравится? — узкая бледная кисть скользнула непозволительно низко, и Акита проследил в зеркале — это не с ним, это определенно не с ним… И не с Киёси.

Надо будет включить Can. И обязательно погасить свет.

— Вижу, что да. Покажи, как тебе нравится, — Бликса тронул его дрожащую руку и взял в свою. — Научи меня, как тебе нужно.

Акита лишь коротко выдохнул. Конечно же, ему нравилось, черт подери! Только откуда ему знать, как лучше?..

00100010110100001001111111010001100000001101000010111110110100011000000111010001100000101101000010111000001011100010000011010000100111011101000010110101001000001101000010111100110100001011111011010000101100111101000110000011001000001101000010111111110100001011111011010000101111001101000010111110110100011000011111010001100011000010111000100000110100001010111100100000110100001011110111010000101110001101000010111010110100001011111011010000101100111101000010110100110100001011000000100000110100011000001011010000101100001101000010111010001000001101000010111101110100001011010100100000110100001011010011010000101101011101000010111011110100001011000011010000101110110010001000101110 [20]

— Отвечай что-нибудь. Мне нужна обратная связь, — Бликса ласково усмехнулся. — Не хочу чувствовать себя насильником.

Его пальцы как будто небрежно проводили по члену Акиты — совсем невесомо, но это было настолько непривычно, и странно, и восхитительно пóшло, что Акита лишь застонал и запрокинул назад голову, полностью отдаваясь новому чувству.

001000101101000010101111001000001101000010111111110100001011111011010001100000011101000110000010110100001011000011010001100000001101000010110000110100011000111011010001100000011101000110001100001011100010000011010000101011110010111000101110001011100010000011010001100001111101000110010001110100011000000011010001100000100010001000101110 [21]

— Как вам удобно, — вымученно попросил он.
— Ты точно самый скромный из ебанутых японцев, — усмехнулся Бликса и замолчал — кажется, понял, что переборщил.

«Я хочу сделать с тобой очень нежные больные вещи, Хиросима моя, осциллограф подкожный, мрак ночей. Ты согласен, хороший мой?» — договорил его взгляд в темном зеркале.

Акита просто кивнул. А потом — в таком случае надо ведь дать согласие? — вслух произнес:

— Да.

110100001001100000100000110100011000110111010001100000101101000010111110001000001101000010110001110100011000101111010000101110111101000010111110001000001101000010111111110100001011111011010001100001111101000110000010110100001011100000100000110100001011110111010000101101010010000011010000101100011101000010111110110100001011101111010001100011001101000010111101110100001011111000101110 [22]

Вот так всё и было — он уступил этим пальцам, усмешке и диким словам, этим алогичным конструкциям на мысленном евроанглийском, от которых внутри что-то переворачивалось, и хотелось кричать то ли от страха, то ли от восторга.

И Акита кричал — наверное, очень тихо, может быть, только в мыслях, но исправно впивался зубами в запястье Бликсы. И это тоже оказалось странно и правильно. Ни с кем он еще не был так — подкожно, отчаянно — близок.

— Дышать не забывай. Ты не дышишь. Ну, туберкулез моей гортани, один за Кафку, ап!

И Акита послушно делал вдох, и выдыхал хрипло, сквозь зубы, и снова по-вампирски привычно впивался в холодную руку.

И каждый раз, перехватывая свежий кусок кожи, еще не темнеющий отметками его зубов, Акита думал: какой прекрасный и щедрый человек, как он добр ко мне!

001000101101000010010010110100001011111011010000101101111101000010110100110100011000001111010001100001010010000011010000101111001101000010111110110100001011100100101100001000001101000010110100110100011000001111010001100010001101000010110000001000001101000010111100110100001011111011010001100011110010001000101110 [23]

И, наконец, выгибаясь от электрически-тревожного чувства в позвоночнике, в груди, во всем теле, скользя рукой сквозь жесткие волосы человека над ним, Акита не выдержал.

— Я люблю тебя, — прошептал он. Вот и всё.

0010001011010000100111011101000010110101110100011000001000101100001000001101000110000010110100011000101100100000110100001011111111010001100000001101000010111110110100011000000111010001100000101101000010111110001000001101000010111110110100011000011111010000101101011101000010111101110100011000110000100000110100001011111011010000101101001101000010111000110100001011110111010000101111101101000010111010001011000010000011010000101100000010000011010001100011110010000011010000101111111101000010110101110100011000000011010000101100101101000110001011110100001011100100101100001000001101000010111010110100011000001011010000101111100010000011010001100000111101000010110100110100001011010111010000101110111101000010111000110100001011101100100000110100011000001011010000101101011101000010110001110100001011010100100000110100001011110111010000101101011101000010111100110100001011110111010000101111101101000010110011110100001011111000100000110100001011001011010000101111011101000010111000110100001011110011010000101100001101000010111101110100001011100011010001100011110010111000100000110100001001001011010000101111101101000110000010001000001101000010111000001000001101000010110010110100011000000111010001100100010010001000101110 [24]

Темные глаза Бликсы были очень печальными. Как жаль, что он всё понимал.

— Спасибо, — кивнул Акита. Пожалуй, так было действительно правильней.

Почувствовать себя легким, почувствовать себя свободным, будто тебе два года и тебя рвет в море... Но — стеклом под кожей — холодная грустная мысль:

«Завтра вечером вы уедете, а ведь я бы так хотел всё здесь тебе показать: и бар с неоновыми иконами, и строптивого ковбоя в сверкающих сапогах, с его ручным пони и желанием выебать любого входящего в кабак. И старика, который в парке играет в шахматы сам с собой, его голубой комбинезон в желтых пятнах. И утреннюю китобойню. И карьер. И Киёси. Киёси…».

— Тебе не понравилось? — спросил Бликса. Он отбросил скомканную салфетку и шарил в поисках сигарет. Начинали они на кровати, а потом переместились на пол, и все вещи теперь в беспорядке валялись по номеру, как после урагана. Под ногою у Бликсы сейчас почему-то была застежка для галстука в виде черепа.

Акита пожал плечами. Да нет, всё было здорово. И когда Бликса ласкал его ртом, и когда осторожно лег сверху, и Акита задохнулся — больше от удивления, что почти не больно, чем от страха. И когда Акита увидел в глазах Бликсы ответ — четкий, словно бинарным кодом. И особенно когда смог сказать — впервые в жизни — такие слова, сказать вслух. И не важно, что они были не к месту. А остальное… разве это так обязательно?

— Тебе не понравилось, — утвердительно произнес Бликса и два раза ударил себя ножом для колки льда в грудь. Акита не испугался, он знал что делать — и мгновенно припал к фонтанирующей чернилами ране. На вкус кровь Бликсы была соленой и очень жирной.

«Белый-красный… Знаешь, что мне напоминает ваш флаг? Детство. Бежишь, что-то бьется — в голове, сердце, рюкзак по спине, и снегирём в руке — живое яблоко. Ты же видел снег?..»

Его сперма была чуть соленой и белой, словно кокосовое молоко. Акита почему-то это до крайности удивило.

— Наверное, я что-то сделал не так? — участливо прошептал Бликса. Он выглядел искренне огорченным и виноватым. — Тебе было больно?

Акита помотал головой. Нет, всё было отлично. У него самый лучший на свете заботливый нежный любовник – пускай и с оранжевыми глазами.

— Я… рад, что это был ты, — признался Акита. — Чёрт, если бы я был женщиной, я бы точно хотел теперь на тебе… за тебя… Ну, ты понял, — рассмеялся он. — И много детей каждый год. Блин, что я несу…

Личная армия. Целые полчища, населяющие дом из грязи.

— Осьминоги размножаются один раз в жизни, — ангел, надев очки, читал по бумажке. — После откладывания яиц самка сторожит гнездо, не оставляя его ни на минуту. В большинстве случаев ко времени вылупления потомства она умирает от голода. У некоторых особей рот зарастает за ненадобностью…

00100010110100001010111100100000110100001011101111010001100011101101000010110001110100001011101111010001100011100010000011010001100000101101000010110101110100001011000111010001100011110010001000101110 [25]

— Ты уничтожаешь всё, что тебе дорого! Ты неудачник, Акита! — бесновался ангел. — Молчи! Исчезни!

00100010110100001010111100100000110100011000001011010000101111101101000010110110110100001011010100100000110100011000001011010000101101011101000010110001110100011000111100100000110100001011101111010001100011101101000010110001110100001011101111010001100011100010001000101110 [26]

— В моей неделе ты будешь всегда четвергом. Дождливый день. Самый грустный и самый прекрасный, — осьминог выпустил пару клубов вишневого дыма и затушил сигарету об лёд.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, слышишь?

0010001011010000100111011101000010110000110100001011001011010000101101011101000110000000110100001011110111010000101111101101000010110101001011000010000011010001100000110010000011010000101111001101000010110101110100001011110111010001100011110010000011010000101100101101000010111110110100001011111011010000101100011101000110001001110100001011010100100000110100001011110111010000101101010010000011010000101111111101000010111110110100001011101111010001100000111101000110000111110100001011100011010001100000101101000110000001110100011000111100101110001000001101000010011111110100011000000011010000101111101101000110000001110100011000001011010000101110000010001000101110 [27]

— Нет. И говори вслух, можешь ведь — Бликса раздраженно нахмурился. — Ладно, проехали.

Они помолчали. Кот, осторожно ступая, ходил по ковру, словно снежный барс.

— Дышишь? Ты опять забываешь...

Бликса целовал его веки, осторожно касаясь губами ресниц.

11010000101101011101000110000001110100001011101111010000101110001101000010111100110100001011111011010000101101011101000010111100110100001011111011010000101110111101000110000111110100001011000011010000101111011101000010111000110100001011010111010000101111011101000010110101110100001011111111010000101110001101000010110110110100001011111011010000101111011101000110000001110100011000001011010000101100101101000010111110110100001011110111010000101101011101000010111100110100001011100011010000101111001101000010111000110100001011101011010001100000001101000010111000110100011000111111010000101100001101000110000100110100001011100011010000101101111101000010111000110100011000011111010000101101011101000110000001110100001011101011010000101100001101000110001111110100001011110111010000101101011101000010110010110100001011111011010000101101111101000010111100110100001011111011010000101101101101000010111101110100001011111011010001100000011101000110000010110100011000110000100000110100001011010011010000101110001101000010110000110100001011101111010000101111101101000010110011110100001011000011010001100011111101000010111111110100011000000011010000101111101101000110000001110100011000001011010000101111101101000010111101110100001011010111010001100000111101000010111100110100001011010111010001100011101101000010111101110100001011010111010000101100101101000010111110110100001011001011010000101111011101000110000011110100011000001011010001100000001101000110001100 [28]

— Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

Акита кивнул. Он поцеловал Бликсу и лег на живот, уткнувшись лбом в скрещенные руки.

И он почти не удивился, когда почувствовал прикосновение холодных щупалец к своей коже.

the end

Акита очнулся оттого, что горячая капля упала ему на лицо и стекла по щеке в уголок рта. Солёная.

Он открыл глаза. Мир двоился и плыл. Правый висок ныл от удара.

Акита лежал на полу, жестком и ледяном, не похожем на пол отеля, и кто-то пихал его, тормошил в надежде реанимировать.

Холод — это было первое чувство, а потом к нему добавилась влага. Акита помотал головой — в уши налилась вода, все звуки доносились как будто издали, приглушенно. Какой-то гул…

Он с трудом приподнялся на локте. Перед глазами маячили контуры. Что-то белое…

— Ты жив! Раздери тебя демоны! Живой! — заорало большое пятно и заключило Акиту в объятия.

Тут Акита сильно пожалел, что вытряс из ушей воду — утробный рев Киеси никак нельзя было отнести к числу приятных звуков.

— Как ты меня напугал! Ты чего вообще, ну! — друг по-медвежьи стискивал его, притянув к себе, гладил спину — ладонь путалась в мокрых волосах. — Акита!!!

Сознание возвращалось не сразу. Только теперь он понял, что лежит на кухне их с Киёси квартиры. Пол был залит водой — слоем сантиметров в пятнадцать, и, судя по гудению труб в ванной — это не Киёси наплакал.

— Я думал, ты умер! Прихожу взять лапши, а тут такое, и ты лежишь! Ты чего выдумал, блядский ты потрох? Не хочу тебя потерять… — бормотал обезумевший Киеси, и на радостях душил Акиту, так чудесно воскресшего.

«Закрой краны, придурок», — хотел ответить Акита, но вслух он произнес почему-то:

— Я тебя тоже.

По-правде, именно это ему и хотелось сказать.

Он шепнул это — очень тихо, но Киёси услышал и обнял Акиту еще крепче. Его сердце билось взволнованно быстро, а руки продолжали машинально скользить — по спине, по плечам, словно Акита в любой момент мог исчезнуть.

И Акита подумал — как хорошо, что он дома. И рядом Киёси. И он не рок-звезда. И никогда ей не будет.

Они просидели так с полминуты, не в силах расстаться, словно двое испуганных детей. Киеси то и дело начинал бормотать, ошалело и дико:

— Ты живой… А то я подумал… не знаю, чего я подумал, — он шмыгнул носом. — Я ведь слышал как будто выстрел, звук хлопка, даже решил — вроде, стреляться-то нечем…
— Закрой воду, ладно? — попросил Акита.
— Воду? А, да, конечно… — Киеси осторожно опустил друга на пол и пошлепал в ванную.

Только теперь Акита смог оглядеться спокойно. И вправду, это была их скромная кухня: ночь за окнами, подгоревшее молоко на плите и огромная — на всю квартиру — лужа, в которой его еще мутный немного взгляд с интересом отметил приплывшие из комнаты порножурналы и совок для мусора.

Значит, всё оказалось сном, бредом? Его не сбивала машина, не поил текилой взбалмошный музыкант, а главное...

В этот момент Киёси перекрыл, наконец, краны, и в наступившей тишине раздался настойчивый звонок в дверь. Кажется, звонили уже давно — кто-то упорно и непрерывно вдавливал кнопку, и тонкая трель разносилась отчаянно.

— Сейчас, сейчас, — глупо и радостно повторял Киеси, пробираясь в прихожую. Под ноги ему то и дело с писком кидались какие-то серые комки грязи, объедки и потерянные в прошлом году носки преграждали дорогу, но он шел, героично и неумолимо.

Акита закрыл глаза. Он уже знал, кто это. И его прогноз оправдался.

Стойко дошлепавший Киёси рывком раскрыл дверь и гаркнул:

— Здрасьте! — в лицо паре соседей снизу. Те пришли попросить прощения за собаку и пожурить за потоп, и стояли теперь на пороге, омываемые по щиколотку резво хлынувшими волнами.

На лице пожилой женщины было написано крайнее удивление, почти не совместимое с жизнью. Старик же явно не понял еще, что происходит, и, дружелюбно оскалившись, держал на вытянутых руках круглый пирожок в бумажной салфетке. Проплывавший мимо презерватив зацепился за его синеватую ногу — но не удержался и поплыл дальше. На лестнице гремел водопад.

Акита подполз к дверям кухни и вывесился в проём.

— Добрый вечер! — радостно произнес он. — А у нас тут ебаный ад!

Пустая бутылка игриво толкнула его в бок и скрылась в коридоре. Соседи согласно кивнули.

Потом наступило молчание.

С тихим плеском из ванной выпрыгнул осьминог. Передвигаясь на четырех парах щупалец, как большая странная кошка, он сделал шаг влево, шаг вправо, повертелся, оглядываясь. Заметив Акиту, осьминог салютовал ему одним из задних щупалец в странно знакомом жесте — и был таков.

Соседка ойкнула, когда что-то маленькое и фиолетовое мазнуло ее по ногам и побежало дальше — вниз по лестнице в потоках воды, в сторону океана.

«Надеюсь, ты сможешь спастись. Впрочем, ты — точно сможешь…».

— Это крыса, — попытался успокоить себя Киеси. — Это крыса, — повторил он уже вслух для всех, кто желал бы быть успокоенным.

Но Акита знал, что это не крыса.

А еще он знал, что никогда больше не будет есть осьминогов. Да и вообще, наверное, живых существ. Которые могут мыслить, биться за свою жизнь и салютовать на прощание тем, кого оставили в дураках.

Впрочем, именно осьминогов он не стал бы есть еще по одной причине. Акита улыбнулся и покачал головой. Отель, Бликса, тентакли… Привидится же такое!

Он привалился к стене и рассмеялся, не волнуясь о том, что подумают соседи и друг. А статью он перепишет. Впрочем, она все равно будет последней — с сегодняшнего же дня он уйдет из газеты. У них с Киёси есть теперь дела поважнее…

В этот момент что-то острое кольнуло ладонь. Акита опустил взгляд.

На полу, желтовато блестя, лежала костяная заколка для галстука в форме черепа.



Текст сносок:

[1] Этот рассказ не имел бы никакого смысла, если бы он ни был полностью выдуман.
[2] Про...
[3] остановилось тоже.
[4] Будь проклят этот мир, который требует у его измученной души невозможного!
[5] «Извините, я просто слишком хочу умереть.»
[6] склоняется еще ниже и…
[7] Реальность принимала его обратно нехотя и болезненно. Чёрт, как же...
[8] «Я в полном порядке».
[9] Прости...
[10] «Извините, я могу броситься еще раз, чтобы наверняка. Ладно?..»
[11] «Простите, можно я пойду домой?»
[12] «Ты умеешь читать мысли?»
[13] «Ну не вместе же?!»
[14] «Стол, кровать, деревня, ежевичный гусь, трава!»
[15] «Но это же невозможно!»
[16] «Кажется, я не чувствовал себя так хорошо с тех пор как... Да, пожалуй, что и никогда».
[17] «Но ты хотел бы?..»
[18] «Я не знаю. Мне страшно. Мне неприятно о таком говорить».
[19] «Сейчас я оденусь и просто уйду, хорошо? Хорошо?»
[20] «Прости. Не могу помочь. Я никогда так не делал».
[21] «Я постараюсь. Я...»
[22] И это было почти не больно.
[23] «Воздух мой, душа моя».
[24] «Нет, ты просто очень одинок, а я первый, кто уделил тебе немного внимания. Вот и всё».
[25] «Я люблю тебя».
[26] «Я тоже тебя люблю».
[27] «Наверное, у меня вообще не получится. Прости».
[28] «...если мое молчание не пижонство не мимикрия а физическая невозможность диалога я просто не могу не умею не вовнутрь...»
hd189733b2021.08.30 13:30
спасибо большое за текст, с большим удовольствием прочитала. такая крутая образность. <3
кот Мурр2021.08.30 16:52
Прочитала и получила массу разнообразных впечатлений) Понравилось))
troyachka2021.08.30 16:57
Шикарная вещь, меня втянуло, как кошечку в пылесос! Отлично, сочно, ощущений вагон, пока что перевариваю их)))
Спасибо!
пажилая гадза2021.08.30 20:32
hd189733b, спасибо! <3 Рада, если зашло))

кот Мурр, приятно знать, что вам понравилось)) Спасибо!

troyachka, о боже) Круто! Вам спасибо за отзыв))

monokuma2021.08.31 09:35
Когда Акита Масами утром в своей постели превратился в осьминога и ему это понравилось, я еще держалась, но подкожные сакральные хороводы сломали меня, всё, я сдаюсь, забирайте моё сердце ❤ Это потрясающе! Давно не встречала такого.
пажилая гадза2021.08.31 17:47
monokuma, оу) Спасибо за добрые слова! <3

(Если честно, не представляю, откуда взялись хороводы; вестимо, из дугинской рекомендации водить их между Лугой и Псковом... Anyway). Правда рада, что вам понравилось))
цитировать