Олдскул 3-15К;количество слов: 9179
автор: yisandra

Бесстрашный

саммари: Опасность магии – в страстях мага
предупреждения: АУ-элементы (Сурана и Амелл действуют в сюжете одновременно), нездоровые отношения, неоднозначный герой

1.


Всё началось со стакана. Он был витражный – собранный из узких металлических сегментов, в которые неведомый творец оправил толстое разноцветное, мутноватое стекло. Колокольчик, в котором каждый лепесток содержит собственное сочетание цветов. Он не просвечивал, потому что изнутри его стенки однородно покрывало что-то желтовато-белое – не то эмаль, не то краска, не то ещё что.

Приметный был стакан, хотя в использовании жутко неудобный – тяжёлый очень, ребёнку-девятилетке сложновато поднять одной рукой, да если полный ещё...

Красивый был, и необычный – но запомнился на всю жизнь не поэтому.

Дайлен думает иногда, что перед смертью, закрывая глаза, будет видеть перед собой тот старый витражный стакан – цветные лепестки, толстую линзу дна, почерневший металл. Не из-за красоты, нет.

Или, может быть, всё началось чуть раньше, когда наставник Риф, преподававший младшим ученикам историю и арифметику, позвал Дайлена к себе и попросил помочь освоиться новичку, которого только что доставили в Башню.

"Его зовут Алим, он сирота, жил в приюте, – сказал тогда Риф. Хотел ли он вызвать жалость или просто информировал о том, что считал важным? – Судя по всему, общего языка со сверстниками не нашёл. Я знаю, как хорошо тебе удаётся ладить с окружающими, Дайлен. Я ни в коем случае не настаиваю, но всё же прошу: постарайся подружиться с ним".

И Дайлен, польщённый этим серьёзным разговором, серьёзным отношением, серьёзным поручением от уважаемого им взрослого – конечно же, согласился.

Наверное, это и было началом.

Да.


***



Алим оказался эльфом: маленький – так что Дайлен сперва ошибочно решил, что новенький младше него по крайней мере на год – бледный мальчик, одетый скверно, но чистенько. Волосы его, явно очень светлые, были совсем короткими – словно его недавно обрили. Взгляд он не поднимал. Вещей у него почти не было.

Дайлен смотрел на него с покровительственной, снисходительной жалостью. Эльфик был жалок – именно так. Дайлен вспомнил, что тот приютский, и почувствовал себя очень взрослым и сильным, способным стать опорой и поддержкой. Ему захотелось сделать Алиму что-то хорошее, как-то дать понять, что Дайлен на его стороне. То есть, конечно, Риф сказал, чтоб эльфик обращался к Амеллу с вопросами, если что, но надо же как-то проявить добрую волю, сделать шаг навстречу...

Дайлен кашлянул и сказал:

– Ну вот, это дверь нашей спальни. Старшие ученики живут в соседней, вон там, но нам туда ходить не положено.

– Старшие? – тихо переспросил Алим.

– Угу, старше тринадцати. Вот тебе сейчас сколько?

– По бумагам – девять лет и десять месяцев, – быстро и точно ответил эльф.

Дайлен удивился:

– Ну, выходит, тебя переведут на полгода раньше, чем меня. Ладно, это ещё нескоро будет. Сейчас уже поздно – наверное, тебе только утром выдадут форму, бельё, книги и всё такое. Пошли, пока время есть, познакомишься со всеми, место себе выберешь... койка рядом с моей свободна, хочешь – занимай. Сможем трепаться ночью.

Алим остановился и впервые взглянул Дайлену в лицо. Взгляд был какой-то неожиданно взрослый и неприятный. Дайлен почувствовал себя неуютно, и ещё подумал, что Алиму, наверное, сейчас совсем паршиво.

Дайлен не знал родителей, он вырос в Круге и никогда не тосковал по незнакомым и смутным понятиям семьи и дома. Круг был ему и домом и семьёй. Однако прочие ученики смотрели на вещи под иным углом, и Дайлен всем сердцем старался их понять. Он не знал, кому больше сочувствовать – приютским, или тем, у кого были родные. Одни были лишены тёплых семейных воспоминаний, никто не писал им писем и не слал с другого конца страны тёплые вязаные кальсоны нелепых цветов. Другим приходилось жить с воспоминаниями о том, как родня отвергла их, отторгла, не желая знаться.

Даже в тех редких случаях, когда семья будущего мага принимала новость о его истинной сущности спокойно и продолжала поддерживать с ним дозволенную связь, оставалось большим вопросом, шло ли подобное на пользу ученику. Вместо того, чтобы сосредоточиться на учёбе и перспективах будущей карьеры, такие ученики напрасно изводили себя воспоминаниями о жизни, к которой уже не могли вернуться.

В любом случае, наличие или отсутствие родственников всегда становилась проблемой. Дайлен уже привык, что среди младших учеников он был единственным, кто не страдал из-за семьи. Глупо было ожидать, что незнакомый эльф окажется ещё одним таким же исключением.

– До тебя я был тут последним новеньким, – сказал Дайлен, желая подбодрить Алима. – Меня только два года как перевели из Марки. Вот увидишь, к тебе все быстро привыкнут. Тут совсем неплохо жить – точно лучше, чем в приюте.

Эльф продолжал рассматривать его, и вдруг спросил:

– Кто у вас главный? В вашей спальне.

Дайлен растерялся, потом пожал плечами:

– Да у нас нету...

Алим сразу отозвался:

– Ясно, – безо всякого выражения, и отвел взгляд. Может из-за этого, а может из-за того, как он сжимал губы, лицо сразу стало закрытое – словно дверь перед носом захлопнулась. Он замолчал, и Дайлен, чувствуя себя неловко, повёл его знакомиться с будущими соучениками.

Те вели себя, на взгляд Дайлена, очень тактично и мило – не налетали на новичка, и вообще как бы не замечали, как он обустраивается, лишь изредка кто-нибудь подходил, спрашивал у эльфика имя и называл своё, говорил пару ободряющих слов – особенно преуспели в этом девчонки. Им только дай кого-нибудь пожалеть.

Так что Дайлен совершенно не мог понять, что не так с Алимом. Напряжение чувствовалось в этом эльфе как туго скрученная пружина, заставляя гадать, когда же грянет катастрофа.

Катастрофа грянула примерно через полчаса, когда к ним подошёл Бранд.

Бранду было двенадцать с хвостиком, он был на хорошем счету у наставников и пользовался заслуженным уважением соучеников. Хотя он, конечно, не был тем загадочным "главным", о котором спрашивал Алим, Дайлену всё же пришло в голову, что стоило ответить тому "Бранд". Тогда, возможно, Алим не счёл бы, что Дайлен ему неуклюже врёт.

Тогда, может быть, дальнейшего не произошло бы.

Или наоборот – произошло бы непременно.

В любом случае, Бранд плюхнулся на кровать напротив и закинул ноги на одеяло Алима.

– Я – Бранд, – дружелюбно сказал он.

– Убери ноги, – тихо произнёс Алим. – Это моё место.

Пружина скрутилась сильнее.

Бранд предостерегающе сощурился, но ноги убрал.

– Как тебя звать-то, неприветливый?

– Алим. Сурана, – голову он так и не поднял, и вообще как-то замер, только на оцепенение страха это не походило. Скорее уж, так замирает зверь, прежде чем прыгнуть.

– И откуда ты такой взялся?

– Эремон. Приют.

– И на чём загребли?

Эльф промолчал. Бранд снова засмеялся, и Дайлену впервые показалось, что смех у него какой-то не вполне искренний.

– Да брось, парень, – сказал Бранд. – Мы здесь все – одна большая, дружная семья, у нас нет тайн друг от друга. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше, – Бранд резко встал, шагнул к сундуку, куда Алим переложил свои вещи, и откинул крышку. – Давай поглядим, нет ли тут каких подсказок... Хм, непростая штука, даже слишком непростая для бедного сиротки, а? – Он разогнулся и продемонстрировал окружающим свою находку.

Тогда Дайлен впервые увидел тот витражный стакан. В свете свечей он казался сокровищем из чьей-нибудь древней гробницы.

– Положи вещь на место, – сказал Алим. Его голос быстро падал к шёпоту, к подножью звука, и Дайлен никогда даже не думал, что что-то столь эфемерное может звучать так весомо и угрожающе. Обычно угроза означает крик, разве нет?

– Это моё, – прошептал Алим.

Пружина скрутилась сильнее, и, тихо звеня от напряжения, завибрировала.

Бранд засмеялся и переложил стакан в другую руку.

И тогда Алим прыгнул.

Без каких-либо предупреждений, с места, ударив сложенными кулаками в грудь Бранду и повалив его на пол, чтобы затем вцепиться в горло.

Злополучный стакан не разбился – он отлетел на кровать Дайлена, прямо на подушку.

Несколько секунд никто не двигался, все только ошалело наблюдали, как Бранд и новенький катаются по полу, вопя и рыча. Конечно, драки иногда случались – но никогда настолько внезапно и беспричинно, никогда – между учениками настолько разного возраста и габаритов.

На самом деле – как понял Дайлен позднее – главным отличием было то, что Алим действительно ненавидел и хотел причинить вред, а то и убить, а не просто выплеснуть недовольство или гнев, наставить синяков и доказать свою удаль. В Башне к такому не привыкли.

Потом кто-то из девочек заголосил, а ещё кто-то кинулся вон из спальни – звать на помощь, очевидно.

Дайлен бестолково метался туда-сюда и требовал немедленно прекратить драку. Чувствовал он себя по-идиотски, поскольку совершенно не представлял, что же делать. Эти двое как обезумели, и, разумеется, не обращали на его призывы ни малейшего внимания. Алиму неожиданно долго удавалось удерживаться сверху, уберегая себя от злых кулаков. Он ударил Бранда ребрами ладоней по ушам и, пока тот не опомнился, принялся душить противника, скручивая его воротник. Однако Бранд был старше и крупнее, и в конце концов он сумел подмять эльфа под себя и пошёл месить его кулаками. На самом деле драться Бранд не умел, и просто старался сделать больно в меру сил.

Этого Дайлен так просто оставить не мог. Он напрыгнул на Бранда со спины и повис на правой руке, нервно требуя остановиться и одуматься.

В таком виде их и застали чародей Риф и пара храмовников, вбежавших в спальню.

Нечего и говорить, что они увидели разошедшегося Бранда, висящего на нём психующего Дайлена и бедного избитого маленького новичка – и сделали совершенно определённые выводы.

– Что тут, Андрасте ради, творится?! – рявкнул Риф. – Бранд, ты хоть какое-то соображение сохранил?! Ты понимаешь, что ты делаешь?!

Вытащенный из-под Бранда Алим хлюпнул кровью в разбитом и, кажется, сломанном носу, и слегка гундосо сказал:

– Он взял мой стакан. И он его не отдавал. Я ему сказал. Два раза. Но он не отдал.

– Так и было? – скорее для очистки совести уточнил Риф, требовательно обводя взглядом учеников. Те мялись, слишком ошарашенные произошедшим, чтобы как-то реагировать.

Дайлен схватил пресловутый стакан и показал Рифу:

– Вот, наставник.

Это было воспринято как безусловное подтверждение истории Алима. Очухавшийся Бранд принялся возражать, утверждая, что чокнутый эльф набросился на него, как кошка на мышь, безо всяких причин, но его словам никто не придал значения.

– Стыдись! – напустился на него Риф. – Отбирать личные вещи у новенького, бить младших – тебя не этому учили, Бранд! У Алима этот несчастный стакан, возможно, единственная память о семье! Вот не ожидал от тебя подобного! Мне как-то казалось, у тебя есть представления о честном и достойном поведении!

Бранд покраснел от гнева, но ничего больше не сказал, молча переварив обещание обдумать его наказание. Алим тоже кротко молчал, пока Риф исцелял полученные им в драке повреждения, лишь раз быстро и пристально взглянул в глаза Дайлену, принимая из рук в руки стакан, послуживший яблоком раздора.


***



Время отхода ко сну давно прошло, и ученики неохотно расползлись по постелям, тихонько обсуждая произошедшее. Дайлен и Алим торчали в умывальном закутке: Алим смывал с лица засохшую кровь – исцелить-то его исцелили, а вот умываться предоставили самостоятельно – а Дайлен пытался объяснить ему, что Алим живёт неправильно, и это надо срочно менять.

– Ты что за несусветный ужас учинил?! – шипел он, махая руками от полноты чувств.

– Теперь будут знать, – Алим фыркнул, поперхнувшись водой. – Что мои вещи трогать нельзя. И что я даю сдачи.
– А на словах ты объяснить не мог?! Обязательно драться было?!

Алим искоса взглянул на него с лёгким интересом, как на говорящую табуретку.

– Этот Бранд меня проверял. Теперь он знает. И другие тоже.

– Он просто хотел познакомиться!

– Да. Именно. Вот и познакомились, – эльф принялся тщательно вытирать лицо.

– Ты хоть понимаешь, что он тебя покалечить мог?! Ты совсем страх потерял – лезть на человека на три года старше?!

– Страх не помогает. Смысл боятся?

– Я не знаю, что это за кошмарное место, где ты вырос, и какие у вас там порядки, но здесь не так! Никто так не делает! – в отчаянье почти выкрикнул Дайлен.

Алим осторожно потянул носом воздух, словно проверяя, точно ли крови не осталось в дыхательных путях, потом неловким, будто непривычным жестом коснулся локтя Дайлена и с железной уверенностью отозвался:

– Везде так, Амелл. Везде так.


***



Как ни странно, Сурана оказался прав. К нему больше не лезли, обходили его кровать, не касались его вещей и его самого. Его сочли опасным и ненормальным, с каким лучше не связываться. Все, даже Бранд.

Единственным, кто общался с Алимом, был Дайлен. Он не очень понимал, как так получилось, но они практически не расставались, и будь на месте Дайлена кто-то другой, менее обаятельный, он легко мог бы стать изгоем заодно с Сураной.

Но даже он никогда не садился, не опирался и не клал свои вещи на одеяло Алима. И, разумеется, никогда не тянул руки к его конспектам, книгам, перьям или носкам.

Как ни странно, Сурану это, кажется, полностью устраивало. На самом деле, он вовсе не был жадным, и мог поделиться не слишком значимыми вещами – но лишь по собственной воле.

Потребовалось около года, чтобы младшие ученики признали его своим – Бранд к этому времени с ними давно не жил. В конце концов, стало очевидно, что Алим хорошо учится, смышлён, и с ним интересно поболтать, а на окружающих он не бросается, если соблюдать всего лишь несколько простых правил. Кое-кто продолжал считать Сурану чокнутым, но к тому моменту как ему исполнилось двенадцать, Дайлен с изумлением понял, что Алим верховодит в спальне младших – он разрешал мелкие споры и свары, он придумывал, чем все будут заниматься в свободное время, он отправлял успевающих учеников помогать более слабым, тщательно отбирая подобные пары по каким-то ведомым лишь ему критериям, он организовывал шалости, авторства которых потом никто не мог доказать.

Наверное, это он и подразумевал, когда говорил о "главном". Дайлен был не вполне уверен.


***



В последний раз витражный стакан возник в башенной жизни Дайлена незадолго до перевода Алима в спальню старших.

В тот вечер кто-то умудрился достать и приволочь целый кувшин молока. Молоко – не простокваша, а именно молоко – было для жителей цитадели Кинлох редким напитком. Младшие, которым бдительный Сурана в принципе запрещал алкоголь, ценили возможность полакомиться молоком отдельно.

Хлопали крышки сундуков, и ученики выстраивались к кувшину со своими любимыми чашками в руках. Дайлен закопался в сундук, потом переворошил постель и даже сунулся под кровать, но свою чашку так и не нашёл, хотя был почти уверен, что где-то тут она определённо должна быть. Он как раз вылез на белый свет и задумался, что же делать, когда перед ним внезапно возник витражный стакан во всём своём великолепии, полный ледяного молока.

– Эээ, – протянул Амелл растеряно.

– Давай пей, я тоже хочу, – нетерпеливо подстегнул Сурана с таким видом, словно пускать свою драгоценную собственность челноком среди других учеников было для него нормальным делом.

Дайлен послушно выпил. Чувствовал он себя при этом так, словно ему внезапно сообщили, что он – наследник престола, но даже не подумали объяснить, как же жить дальше. Алим забрал у него стакан и наполнил его вновь, чтобы выпить самому.

Потом он сел на свою кровать, соседнюю с кроватью Дайлена, и открыл учебник по Энтропии.

– Слушай, – сказал Дайлен. – А откуда у тебя этот стакан, всё-таки?

– Спёр, – кратко отозвался эльф, не поднимая головы от книги. – Он мне понравился.

Дайлен открыл рот от неожиданности, потом закрыл. Засмеялся. Спросил:

– А ты что, правда думал, что я стучу на тебя Рифу, вначале?

– Конечно, – Алим перевернул страницу. – Что я ещё мог подумать?

– Тогда почему ты водился со мной?

– Потому что кочерыжка.

– Алим! – Дайлен лёг на живот, подперев голову руками и требовательно уставился на друга.

– В первый вечер ты не должен был меня поддерживать, но сделал это. Я подумал, что ты очень странный стукач. Мне стало интересно.

– Знаешь, не помню, говорил ли я, но твой приют – полное дерьмо.

– Да демоны бы с ним, – Алим захлопнул книгу. – Ты был прав – здесь действительно лучше.



2.



Когда Дайлен вспоминал свою жизнь и пытался найти тот момент, когда впервые осознал, насколько большую часть этой жизни занимает Алим, он всегда возвращался мыслью к тем шести месяцам, когда Сурану уже перевели в спальню старших учеников, а Дайлен всё ещё жил с младшими.

Они по-прежнему много времени проводили неразлучно – во время занятий. Но после, вечерами, уже нельзя было вместе готовиться к урокам или играть в шахматы, а ночью – шептаться, лёжа на соседних кроватях голова к голове.

Дайлен не был одинок – у него была масса друзей, и все до единого младшие ученики были ему добрыми приятелями. К тому же, тогда он переживал первую влюблённость – казалось бы, всё остальное должно было на время отступить.

Но Алима не хватало ощутимо и мучительно, хоть вой.

Момент, когда Сурана взял его за руку и отвёл в спальню старших, небрежно и скупо уточнив: "Соседняя с моей койка свободна" долгое время оставался самым радостным воспоминанием Дайлена.

Единственными ложками дёгтя в их отношениях были два момента: ревность и секс.

Алим был чудовищно ревнивым другом. Нет, он не закатывал сцен, не занимался моральным шантажом и не требовал выбирать "я или они". Он просто застывал и отказывался участвовать третьим в любом дружеском парном общении Дайлена с кем бы то ни было. Он не унижался до мелочной мести, но сблизиться с Амеллом автоматически значило испортить отношения с Сураной.

Иногда Дайлен думал, что Алим предпочёл бы быть вообще единственным живым существом, которому дозволено с ним видеться. Иногда Дайлен даже в сердцах хотел спросить, уж не так ли это на самом деле. Останавливало его лишь то, что с большой вероятностью Сурана ответил бы просто "Да" – и после этого дальше делать вид, что всё в порядке, стало бы невозможно.

Что касается секса, то Алим долгое время вообще отвергал интимную часть жизни как несущественную, и смотрел на охваченных влюблённостью или жаром в чреслах соучеников как на смертельно больных или полоумных. В голове у него не укладывалось, как можно тратить время, силы и нервную энергию на такие идиотские пустые эмоции и бессмысленное потное трения тела о тело. Говорить с ним о первых чувственных переживаниях, романтических волнениях и первых же скромных победах оказалось невозможно и в чём-то даже унизительно – хотя если смотреть на вещи беспристрастно, это у Алима были причины чувствовать себя несколько униженным, это ведь у него физическое взросление оказалось настолько замедленным.

Дайлен до сих пор с дрожью вспоминал, как чуть не остался импотентом лет в двенадцать. Тогда он только-только открыл для себя радости мастурбации, и бегал по этому поводу ночами в умывальную, поскольку делать это в кровати опасался – ему всё казалось, спящие рядом могут услышать и прокомментировать. Однажды, кончив, он поднял глаза и увидел Алима, который спокойненько стоял у края отгораживающей умывальную ширмы, и внимательно наблюдал за другом.

От стыда и гнева Дайлен даже не сразу сумел хоть что-то произнести, только судорожно подтянул штаны и спрятал руку за спину. Наконец он выдавил:

– Т-ты что творишь?!

– Тот же вопрос, – откликнулся Сурана. Поглядел в покрасневшее лицо Дайлена и уточнил. – Я знаю, что ты дрочишь, я такое уже видел. Мне интересно, зачем ты это делаешь.

– Спать иди! – шёпотом взвыл Дайлен. – Потом поговорим!

Алим пожал плечами и ушёл.

Потом они действительно поговорили, и Дайлен, стесняясь и раздражаясь, пытался объяснить про потребности, нужду и удовольствие. Вердикт Сураны был беспощаден: идиотские потребности для идиотов, но лучше делать это в кровати, чем мерзнуть на каменном полу ради ложно понимаемой стыдливости. Дайлен махнул рукой в конце концов: вырастешь – поймёшь.

"Я уже старше тебя, но понимать не собираюсь", – напомнил Алим.

Однако через два года он всё-таки понял – по крайней мере, про потребность и нужду уж точно. Этим его понимание половых взаимоотношений исчерпывалось, достойной темой для обсуждения он их не находил, компании для удовлетворения не искал, и, вот уж точно, никакая стыдливость его из-под тёплого одеяла не гнала. У него вообще наблюдались проблемы со стыдливостью.

К тому моменту, когда Алим дорос до понимания смысла дрочки, Дайлен уже успел зачислить на свой счёт три любовные победы и в полной мере оценить обычаи, имеющиеся на этот счёт в спальне старших учеников.


Во времена Амелла и Сураны в этой спальне постоянно обитало около двух десятков парней и девчонок от тринадцати до двадцати пяти лет. Все они были в целом здоровы, интеллектуально нагружены, и не имели должного выхода физической энергии. Молодая кровь бурлила, приливала к органам малого таза и вызывала к жизни целые вулканы страстей, ворохи плохих стихов, вёдра слёз и прочих секреторных выделений, а также повороты сюжета, достойные скверной орлейской пьесы. Иногда складывалось впечатление, что в возрастной категории "старше восемнадцати" уже все так или иначе спали со всеми.

Проблема была в том, что жизнь в Башне исключала возможность уединения и интимности для удовлетворения потребности в любви. Двери не запирались, кладовок не было, не просматривающихся углов не было тоже, свет до конца не гасили даже глубокой ночью. Чаще всего сжигаемые жаром желания юноши и девушки ограничивались защитой одеял – и тут уж всё зависело от тактичности соседей. Мешать процессу, комментировать, использовать как аргумент в дальнейших пикировках – всё это не поощрялось, но и не запрещалось.

Те же, кто считал нужным во что бы то ни стало оградить свою личную жизнь от всяческой публичности, пользовались красным полотенцем.

Дайлен так и не смог выяснить, когда этот обычай возник. Похоже, очень давно, как минимум – несколько поколений назад. Если ученик (или пара; или больше) удалялись в умывальный закуток и вешали на край ширмы красное полотенце (оно было предназначено именно для этого и специально висело в умывальной на отдельном крючке), считалось, что их уединение не может быть ни нарушено, ни замечено. В действительности отделение умывальной от спальни было настолько символическим, что при желании можно было всё отлично и услышать и даже подсмотреть – но это было не принято. Считалось, что, пока полотенце висит, никто ничего не слышит и не видит, и вообще понятия не имеет, что это там такое происходит – но заходить в умывальную нельзя.

Если же скрутит живот – терпи, или беги к младшим ученикам. Красное полотенце священно.

Дайлен обожал традицию красного полотенца. Конечно, на подстеленном на камень одеяле жестковато, но уж лучше так, чем встречать снисходительный или осуждающий взгляд Алима.

Хотя Сурана красное полотенце чтил лишь постольку-поскольку: в умывальную не врывался, но и притворяться, что ничего не заметил, не утруждался.

Иногда во время секса надёжно защищённому красным полотенцем Дайлену казалось, что он чувствует на себе внимательный взгляд Алима.

Разумеется, он предпочитал считать это причудой воображения. Сурана и секс – нет, совмещать эти две вещи даже в мыслях было странно и неприятно.


*
**



- Неудобно… - прошептал Рийан и настойчиво потянул Дайлена в новую позу. Конечно, так ковровые ожоги от колючего одеяла будут только у Дайлена. Впрочем, глупо возражать - по крайней мере, у него есть секс. В смысле, у них с Рийаном секс, настоящий, а не та дурацкая возня, что в прошлом году, и это так ошеломительно круто, вот если бы ещё ни дурацкое беспокойство, пустое - но его никак не унять, сколько бы Дайлен ни говорил себе, что никто не станет подсматривать - они же повесили красное полотенце… все чтут красное полотенце…
Между лопаток вниз неуклонно стекала горячая щекочущая капля пота, и Дайлен чувствовал спиной и затылком внимательный взгляд - холодный, бесстрастный, изучающий… так отчаянно напоминающий Алима…

Рийан зажал себе рот рукой и со сдавленным возгласом поднял бёдра выше, и Дайлен точно не должен был в этот момент думать об Алиме, ведь Алим и секс - вещи, которые невозможно поставить рядом, даже хорошенько набравшись, а Рийан был так красив, и он с Дайленом, и это, возможно, лучшее переживание в их коротких жизнях, по крайней мере, так казалось той ночью, и чужой знакомый взгляд холодил спину, когда Дайлен кончил, теряясь в ощущениях…

Он только подумал: как хорошо, что есть красное полотенце. Ужасно, если бы Алим увидел и стал задавать вопросы.



- Ты тоже заметил? - негромко спросила Майра, показывая взглядом на склонившегося над книгой Сурану. - Наш гений повадился пялиться на Амелла, когда этого делать совсем не стоит.

- Заметил, - так же тихо отозвался Дилан. - Я с ним поговорю. Мелюзга совсем разучилась чтить традиции. Сегодня он плюёт на красное полотенце, а завтра заключит сделку с демоном.

Майра хихикнула. Будучи идеалисткой, она готова была поверить, что странноватый Сурана интересуется половой жизнью лучшего друга из чисто академических соображений.

Дилан же был уверен, что дело совсем не в том, и удивлялся только, что после своих наблюдений эльфик не несётся дрочить под одеялом.



- Сурана, - сказал Дилан тихо, но внушительно, поймав Алима на месте преступления и аккуратно отведя в дальний угол спальни. - Завязывай. Есть красное полотенце. Уважай его.

- Я проявляю уважение, - прошептал в ответ Алим. - Не обсуждаю увиденное. Ведь это и есть традиция.

- Подсматривать, как твои соученики трахаются - не принято, - Дилан начал терять терпение. - Некультурно и по-свински. Подумай, что бы сказал Дайлен, если бы узнал.

- Он злился бы и смущался, - спокойно ответил Алим. - Именно поэтому я наблюдаю за ним втайне, в моменты, когда он уверен в своей безопасности.

От этой безупречной логики хотелось уйти быстрым шагом.

- В общем, завязывай, - свернул разговор Дилан, чувствуя, что не одержал победы в разговоре.

Сурана задумчиво и нечитаемо взглянул на него. Почему-то Дилану захотелось, чтобы в спальне было потемнее, похуже видно.

- Я подумаю, - неожиданно ответил Алим и неторопливо направился к своей кровати.


3.



– Я вот думаю: устроить скандал или ещё подождать? – тихо произнёс Алим, безо всякого выражения рассматривая измельчённое и высушенное сырьё, которое Дайлен затруднился бы опознать. Он вообще не дружил с травничеством, разобравшись с обязательным минимумом по принципу "сдай и забудь", да и то завершилось удачей только потому, что Алим два месяца ходил за ним с конспектом и долбал мозги, не слезая.

– А что не так-то? – лениво спросил Дайлен. Он полулежал, опершись локтями на стол и забросив монографию на лавку, и наблюдал за недовольным Алимом среди клубов травяного пара. Недовольный Алим брезгливо, кончиком ножа пошевеливал неопознанное сырьё. Его короткие светлые волосы были очень лёгкими и сильно вились, так что голова напоминала одуванчик.

– В дело должна идти только бархатистая внутренняя часть листа, – сухо отозвался эльф и на ноже протянул другу немного сырья. – Это убожество похоже на бархатистую внутреннюю часть листа, Дайлен?

– Убери его от меня, – добродушно попросил Амелл, потягиваясь. – Знать ничего не хочу.

– Это похоже на ботву от репы, – с нажимом заключил Алим угрожающим шёпотом. – Возможно, это она и есть – по крайней мере, процентов на семьдесят.

Скрипнула дверь и в лабораторию нерешительно заглянул Йован. На лице его была написана неописуемая смесь чувств, но при виде Сураны на поверхность выплыло ярко выраженное нежелание находиться рядом с этим неприятным созданием. Йован укоризненно посмотрел на Амелла. Сурана презрительно фыркнул.

– Что, у твоего дорогого Йована очередной личностный кризис?

Дайлен вздохнул и поднял монографию. Он не мог понять, почему после того, как сам Дайлен разошёлся с Йованом, неприязнь Алима к последнему только усилилась. Обычно бывало наоборот.

– Я обещал с ним поговорить. Там... что-то серьёзное.

– Разумеется, – Алим погасил спиртовую горелку. – Не собираюсь мешать вашим человечьим разговорам. Ступайте, щебечите.

– Эй, – Дайлен улыбнулся. – Ты же не ревнуешь?

– К этому? – эльф чуть наметил кивок в сторону двери. – Это было бы безумием. Проваливай.

Позже Дайлен будет думать – сожалел ли Алим, что не настоял на том, чтобы разобраться, зачем Йован бродит по пятам за Дайленом? И изменилось бы хоть что-нибудь, реши он всё же выяснить правду тогда?


***



Алим сбежал по лестнице прямо в руки остановивших его храмовников, замер, окидывая взглядом зал первого этажа перед внешними дверями – несообразно огромную лужу крови при отсутствии трупов, подвывающую, стоя на коленях, послушницу, разгневанного Рыцаря-Командора и совершенно непроницаемого Первого Чародея... бледного Дайлена, стоящего рядом с Серым Стражем, имени которого Алим так и не узнал.

В недостаточной живости мыслительных процессов Сурану не обвиняли никогда.

– Серый Страж! – сказал он громко, перекрыв даже лепет Лили, и Дайлен не узнал его голоса. Может, просто раньше ни разу не слышал, чтобы Алим говорил так громко. – Примите меня в свой орден. Я лучший целитель среди учеников, не прошедших Истязаний, я отличный травник и также хорош в школе Энтропии – уверен, Первый Чародей это подтвердит. Я молод, здоров, походная жизнь меня не пугает. Я буду отличным приобретением для вас, и я хочу вступить в орден Серых Стражей как можно скорее. Примите меня.

Если бы Дайлен видел себя со стороны, то сказал бы, что цвет лица у них с Алимом сейчас поразительно сходен. А так он только отметил, что друг, и без того светлокожий, во время своей речи вообще побелел, как молоко. Смотрел эльф исключительно на Дункана, да так, словно это ему самому грозило заключение или Усмирение, если Страж решит им пренебречь.

Дайлену показалось, что Алим, как минимум, сумел заинтересовать Дункана, но Страж лишь раз бросил взгляд на Ирвинга, прежде чем ответить:

– Смелость и знание своих сильных сторон – похвальные качества, однако я не имею права рекрутировать учеников, и у меня нет времени ждать, когда ты пройдёшь Истязания. Если со временем твоё желание не изменится, то, если будет на то позволение Круга, ты сможешь вступить в ряды Стражей позже.

Ещё секунду Алим продолжал неотрывно смотреть на него, потом опустил взгляд и ссутулился, словно признавая поражение, и намного тише спросил:

– Могу я попрощаться с другом? Это не займёт много времени.

Ирвинг и Грегор переглянулись, потом Рыцарь-Командор неохотно кивнул и сделал знак храмовникам, удерживавшим Сурану. Эльф медленно прошёл через зал и встал перед Амеллом. Им обоим было по восемнадцать, Алиму даже почти девятнадцать, но он так и остался маленьким и субтильным, и теперь смотрелся несуразным подростком рядом с рослым, крепким Дайленом. Амеллу пришлось неловко наклониться, чтобы обнять его. Сурана крепко обнял в ответ – и Дайлен почувствовал, как что-то вползает ему за пояс.

Не сказав ни слова, Алим резко отстранил его, отошёл и встал рядом с Ирвингом. Лицо эльфа выражало тщательно контролируемое ничто, неестественная бледность усилилась, светлые глаза сухо горели.

Дайлен думал, что, возможно, видит Сурану вообще в последний раз в жизни, и у него начинали трястись руки.
Ни один из них так ничего и не сказал.


***



Алим выпил предложенный стаканчик залпом, даже не пытаясь определить, что пьёт. Комок жара прокатился по пищеводу и рухнул в желудок. Алим вернул стаканчик Первому Чародею и вцепился в подлокотники.

Ирвинг сел напротив. Он выглядел усталым и непривычно старым, словно его энергичность, обычно заставлявшая не обращать внимания на седую бороду и морщины, улетучилась.

– Учитель, – Алим кашлянул, услышав, как сел его голос. – Позвольте мне пройти Истязания и командируйте в армию. Вы знаете, что я готов.

Видно было, что Ирвингу меньше всего хочется вести сейчас этот разговор. Однако он спросил:

– Зачем, Алим? Ты умный юноша и должен понимать, что это никак не поможет тебе приблизиться к Дайлену. Стражи не принадлежат ни к каким регулярным войскам, даже если ты выедешь в путь завтра же, вы можете вообще не увидеться. Или ты всё ещё хочешь вступить в орден?

В голосе его проскользнула ирония. Ирвинг, конечно же, отлично знал, что пылкое выступление ученика перед Дунканом, когда он так беззастенчиво предлагал себя, было чистейшей воды импровизацией.

– Мне всё равно, – Алим потёр висок, словно у него заболела голова, поморщился и откровенно прошептал. – Я вступлю куда угодно, если это позволит мне быть рядом с Дайленом.

– Позаботься, чтобы никто больше не услышал от тебя подобных речей, – отрезал Первый Чародей. – Ты сам знаешь, куда это может завести. Держи себя в руках, Алим. Ты – будущий маг Круга, Дайлен – Серый Страж. Постарайся принять, что ваши пути разошлись. Возможно, когда-то вы ещё встретитесь, возможно – нет. Повлиять на это прямо сейчас никто не в силах.

– Я буду говорить или не говорить всё, что пожелаете, только помогите мне, – шёпот Сураны упал вообще к самой границе слышимого. – Мне плевать на войну, на Мор, на внутренние чистки, я боюсь только потерять его. Я рехнусь, если не буду знать, где он и что с ним, я ничего больше не хочу – и вы всегда знали, что это так... вы, который так пристально наблюдает за своими щенками, чтобы вовремя решить, кто годится в племя, кто – в свору, кого лучше охолостить, пока не поздно... Вы же умный старый человек, вы хитры и дальновидны, и вы никогда не были слишком жестоки – так помогите мне, – он соскользнул с кресла, одним движением оказавшись на полу, на коленях, схватил руку Ирвинга и прижал к губам. – Помогите мне!

Ирвинг раздражённо вздохнул, но руку отнимать не стал:

– Как только Грегор успокоится, я назначу дату твоих Истязаний, Алим. Пока это всё, что я могу для тебя сделать.


***



Уже в лодке, уносящей его прочь от Башни, Дайлен осторожно достал из-за пояса прощальный подарок Алима. Это оказался нож травника – короткий и широкий у основания, с узким острым кончиком и бритвенно-острым лезвием.

Разумеется, что же мог оставить другу практичный Сурана в миг последнего прощания? Только хорошую заточку.



...Это случилось недели через три после знаменательной драки с Брандом, когда Дайлен начал уже было думать, что его новый приятель угомонился, начал принимать правила жизни в Круге и того и гляди совсем приживётся.

Может, он бы и дальше тешился прекрасными иллюзиями, если бы ни бессонница. Как бы иначе он заметил, что в самый глухой ночной час Сурана тихо выскальзывает из-под одеяла и крадётся в умывальный закуток, где потом проводит подозрительно много времени?

На самом деле, Дайлен ничего такого не подумал. Решил, что Алим себя плохо чувствует, может, животом мучается, и скрывает ото всех, потому что гордый и некомпанейский. Может, ему помощь нужна, совет?

Так что в одну из ночей, подождав, пока Сурана скроется за ширмой, Дайлен последовал за ним, и, сдерживая дыхание, заглянул в щель между сегментами ширмы.

Лучше бы он этого не делал.

Потому что скромный молчаливый эльфик, пользующийся неизменной симпатией преподавателей, сидел на полу спиной ко входу в умывальную и, следовательно, вполоборота к ширме, и медленно, стараясь не шуметь, водил точильным камнем по явно украденному из трапезной тупому ножу. Ну, то есть, это раньше нож был тупым, как полено, а вот теперь он стал заметно тоньше, зато у него появился острый кончик и, видимо, лезвие тоже.

Дайлен попытался вспомнить, как давно у новенького завелась привычка уединяться за ширмой по ночам. По всему выходило, что давненько.

Дайлен обогнул ширму и вошёл в закуток.

Алим, видимо, различил его шаги, потому что успел куда-то спрятать своё "рукоделие". Не иначе, в рукав ночной рубашки сунул.

- Ты чего? - спросил он расслабленно, поднимая лицо. Честно, не видь Дайлен своими глазами, чем он тут занимается, в жизни бы ничего не заподозрил - разве что, удивился бы, чего приятель на полу сидит.

- Это ты чего? - шёпотом возмутился Амелл, упирая руки в бока. - Всё никак не уймёшься! Ненормальный! У нас знаешь как к воровству относятся?!

- Покричи погромче, не все слышали, - еле слышно посоветовал Сурана, жестом подзывая Дайлена. Тот засопел, но плюхнулся на камень, подвернув под себя подол рубашки.

- Стучать будешь? - буднично спросил Алим своим обычным тихим-тихим голосом.

- Чего? - опешил Дайлен. - Вот ещё! Нет конечно!

- Ну так иди спи дальше, - посоветовал Алим.

- Зачем ты нож спёр?

- Что ж мне, без заточки ходить? - эльф посмотрел на собеседника, как на говорящую табуретку. - Ты совсем того? Прошлую я потихоньку выкинул, когда меня храмовники загребли. От греха.

- Да зачем тебе заточка-то?!

- У вас тут принято драться на заклинаниях? - заинтересовался Алим, но как-то мрачно. - Плохо.

- Нет, не принято, конечно же!

- Ну вот. Хочешь, чтоб я совсем не мог себя защитить?

- От кого?

- Хоть от кого, - эльф дёрнул плечом. Рубашка была ему великовата, и вырез предпринял попытку сползти на плечо.

- Послушай, я уже говорил - тут тебе не приют в Эремоне, тебе не нужен нож для защиты! Никто тебя не обидит, особенно после того, что ты устроил в первый же вечер! Побоятся и обойдут десятой дорогой! Они все считают тебе ненормальным, и, может, они и правы, теперь уж не знаю!

Алим внимательно посмотрел на него и терпеливо, как малышу, объяснил:

- Есть ещё старшие ученики. Взрослые маги. Храмовники. Я не могу ходить без оружия.

- Никто тебя не тронет, да что ж это такое, Алим!.. Если кто тебя и обидит, ты просто пожалуйся любому из воспитателей или учителей, а то и требуй встречи с Первым Чародеем, он от чего угодно может защитить.

- Я не могу ходить без оружия, - повторил эльф.

- Ну хорошо, случись что - чем тебе поможет твой нож? Против храмовника в латах? Против мага, который тебя на месте может сжечь? Сам подумай!

- Тише, - Алим предостерегающе нахмурился. - Латы вовсе не сплошные, там есть куда воткнуть заточку. И маги с дыркой в глазу или перерезанной глоткой тоже неопасны, - повседневным тоном, словно речь шла об очерёдности мытья, добавил он. - Думаешь, я бы дал меня сюда привезти, если б храмовников не шестеро было?

Дайлен похолодел.

- Ты… - он сам понизил голос до шёпота. - Кого-то уже… убивал?

- Да, - Алим продолжал внимательно смотреть на Дайлена прозрачными светлыми глазами безо всякого выражения. Потом чуть нахмурился. - А ты нет? За что же тебя загребли?

- Я скворца вылечил, - слабым голосом ответил Дайлен. - У него лапка сломана была.

- А.

Они помолчали. Потом Дайлен более твёрдо сказал:

- Послушай меня, ладно? Я всю жизнь в Круге, так что знаю, что к чему. Ученик, втихаря носящий нож, попадёт в беду, это уж точно. Если об этом прознают…

- Что ты предлагаешь? - недоверчиво спросил Алим.

- Попросись заниматься травничеством дополнительно. Расскажи, как тебе это интересно, что хочешь это сделать профессией. Травникам можно носить специальный нож для всяких корней и всего такого.

- Понял.

- И пообещай мне, что выкинешь эту дурацкую заточку!

- Вот ещё.

- Алим, ну пожалуйста…

Конечно, Сурана ничего не стал обещать, но с той ночи Дайлен ни разу не видел злополучной заточки. Что, впрочем, не значило, что упрямый эльф её и впрямь выбросил.

Зато очень скоро Алим заслужил нож травника - к тому моменту он уже не особенно нуждался в оружии, чтобы защитить себя, но этот предназначенный сугубо для ремесленных нужд, очень-очень острый инструмент, тем не менее, сопровождал его повсюду.

В день, когда Серый Страж забрал Дайлена из крепости Кинлох, Алим крепко обнял друга на прощание - и незаметно всунул ему за пояс свой травнический нож.


4.



Во время всего этого долгого года скитаний, риска и насилия, Дайлен изредка позволял себе фантазировать, как возвращается в Башню.

Он только никогда не представлял, что на деле это будет – вот так.

Его отряд шёл с этажа на этаж, зачищая одно помещение за другим, и везде было одно и то же – обломки мебели, изуродованные останки, демоны, одержимые, маги крови, нападающие на всё, что движется.

Дайлен знал этих магов. С некоторыми он ел за одним столом и несколько лет жил в одной спальне.

Жалость мешалась в нём с бешеным гневом. Башня была ему домом – пусть теперь это осталось в прошлом, но нельзя просто отказаться от корней. А эти люди, те, кого он считал своими приятелями и друзьями, так запросто испоганили дом его детства, превратив в трапезную для демонья.

Алистер и Винн время от времени напоминали ему, что нужно держать себя в руках, и он даже старался успокоиться – но помогало ненадолго.

А потом очередная дверь по правую сторону коридора вылетела, впечатавшись в противоположную стену, и развалилась, погребая под собой пострадавшие от огня останки демона Желания, вылетевшие в коридор вместе с дверью.

В комнате воняло горелой плотью и гарью. Тут и там валялось несколько разобранных и разбрызганных одержимых – похоже, против них успешно применили "ходячую бомбу". Маг в комнате тоже был. Когда Дайлен заглянул внутрь поверх бронированного алистерова плеча, то как раз успел увидеть, как он готовится потерять сознание от перенапряжения и, возможно, ещё от кровопотери.

Во всех фантазиях Дайлена о возвращении обязательно фигурировал Алим. Но ни в одной он не сползал вниз, цепляясь за стену, белый, как в день их прощания, в пострадавшей от огня мантии полноправного мага с расплывающимся по груди кровавым пятном.

Амелл ломанулся вперёд с невнятным возгласом, отпихнув Алистера, но подхватить Сурану не успел – тот всё-таки рухнул, глухо стукнувшись об пол головой. Светлый одуванчик волос частично попал в лужу крови и намок, моментально пропитавшись.

– Винн! – крикнул Дайлен, падая на пол и хватая Алима в объятья. – Скорее!

Чародейка проскользнула мимо Алистера и склонилась над эльфом, исцеляя. Через пару минут Алим открыл глаза, моргнул и вдруг уставился на Дайлена с такой яростью, что тот едва не отшатнулся, как от удара.

– Не смей!.. – прохрипел Сурана. Он попытался поднять руку, но сил не было. Амелл не сразу понял, что его собирались приложить контактным атакующим заклинанием, и если бы ни то, что Алим сейчас находился в состоянии магического истощения, ничем хорошим это бы не кончилось.

– Алим, не дури! – Дайлен схватил его руки одной своей. – Это и правда я!

Ярость в светлых глазах сменилась холодной взвешенной ненавистью, столь весомой, что ею, казалось, можно дробить стены. Дайлен запоздало совместил в сознании фрагменты картинки: демон Желания, выбитый отсюда вместе с дверью... слухи о гибели Серых Стражей под Остагаром...

– Послушай, я жив, честно...

Алим дёрнулся, пытаясь освободиться, и по механической решительности его движения Дайлен понял – так и будет биться, пока либо ни вырвется, либо ни покалечится.

– У тебя на затылке есть шрам, под волосами, – торопливо заговорил Дайлен. – Никто не знает, а он есть. Такой треугольный. Ты подрался с Кайлом и упал на осколок, наставники говорили потом, что дюйм в сторону – могли бы не спасти. Ты попросил целителя оставить шрам – на память о своей глупости.

Где-то на середине этого монолога Сурана перестал вырываться и затих. Его взгляд прояснился. Потом он кивнул, прошелестел:

– Я сам забыл о нём, пока ты не напомнил. Значит, ты настоящий.

Он прикрыл глаза, потом снова открыл, сел, опираясь на руку Дайлена, кашлянул и тихо сказал:

– Я – Алим Сурана и я иду с вами. У кого-нибудь лириум есть?


***



– Вижу, ты достиг успехов, – замечает Дайлен, когда они отдыхают в зачищенной комнате пол-этажа спустя. Он намекает на мантию Алима, а также на новые и более мощные заклинания, которых на его памяти Сурана творить не умел.

– Ну, – неохотно откликается Алим. – Я прошёл Истязания в конце весны. Через неделю стало известно, что Стражи полегли под Остагаром. После этого я занимался только совершенствованием своей магии. Больше вообще ничем.

Дайлен смущённо хмыкает. Он не знает, как реагировать.

– Когда выберемся отсюда – с тебя рассказ, – подытоживает Алим. – Кстати, мой нож ещё у тебя?


***



– Прикомандируйте меня к Стражам, – говорит Алим без тени просьбы в голосе. – Или пишите побег. Я в любом случае ухожу.

Дайлен стоит рядом и переводит взгляд с Грегора на Ирвинга, всем своим видом подтверждая, что дополнительный маг в команде ему очень необходим, а Винн – пожилая опытная чародейка, которая будет куда полезнее в восстанавливающейся Башне, чем в походе.

– Думаю, мы воспользуемся первым вариантом, – наконец решает Грегор. – Можешь взять одеяло и запасную пару подштанников у интенданта.



5.



– Поверить не могу, что ты настаивал на том, чтобы Усмирить Йована! – после того, как лагерь был разбит, Дайлен наконец-то нашёл Алима и дал выход эмоциям.

– Это я не могу поверить, что ты предлагал "дать ему второй шанс", – эльф продолжал хладнокровно штопать свои носки, сидя на бревне у костра. – Как будто за первый он успел предать не достаточно народу.

– Он мой друг!

– А я тогда кто?

Дайлен гневно засопел, потом заставил себя выдохнуть, и буркнул:

– Ты тоже!

– То есть, ты считаешь, я бы тоже мог тебя так кинуть, да? Или ты до сих пор не осознал своей человечьей башкой, что твой драгоценный Йован тебя подставил как поросёнка на убой? Даже не будь он малефикаром. Думаешь, сбеги он – что с тобой бы было?

– А что я должен был делать?! Бросить его в беде?

– Для начала, ты мог посоветоваться со мной, – Алим воткнул иглу в штопку и встал на ноги. – Если бы ты доверял мне.

– Я доверял!

– Но недостаточно, верно?

– Ты всегда недолюбливал Йована, ты бы не стал ему помогать.

– Я бы стал помогать тебе, и придумал бы что-то получше того дерьма, что вы в итоге учинили. Знаешь, стоило, наверное, донести на твоего Йована за полгода до того – насколько лучше тогда всё было бы!

– Ты знал, что он?..

– Что он маг крови? Разумеется. Он был идиотически неосторожен. А ты не замечал? Может, ты ещё и не догадываешься, что Лили работала провокатором, а Ульдред занимался выявлением и поимкой магов, склонных к магии крови? Дайлен... Я иногда не понимаю, в каком мире ты живёшь. Правда.

– Ты знал и никому не сказал...

– Моя глупая сентиментальность. Подумал, ты расстроишься, если его Усмирят... Да лучше бы ты расстроился тогда, чем всё, что случилось потом! Знаешь что, Дайлен? Если бы ты сумел устроить своему дружку побег из Редклиффа, я бы не пожалел сил и времени, чтобы найти его и намотать его кишки на дерево. Говорю просто чтоб ты знал и не питал иллюзий.

Он резко отвернулся и попытался гордо удалиться куда глаза глядят, но Дайлен поймал его за локоть и развернул к себе:

– Нет уж, постой! Объясни, за что ты так ненавидишь Йована. И не говори, что это только из-за того, что он меня "кинул"! Я вижу, когда ты врёшь.

Алим напрягся как пойманный зверь, невольно напоминая незабвенную драку с Брандом в первый день в Башне. "Он собирается драться со мной?" – поразился Дайлен. Они с Алимом за всю жизнь ни разу друг дружке даже по морде не смазали.

– Хорошо! – прошипел Сурана гневно и еле слышно. – Я ненавижу ублюдка, потому что ты предпочёл его мне!

– Неправда! – отмахнулся Дайлен. – Ты всегда был моим лучшим другом, а Йован – только одним из приятелей...

– Но спал ты с ним, а не со мной.

От изумления Дайлен невольно разжал пальцы, и Сурана отскочил на шаг.

– Я много с кем спал, – машинально возразил Дайлен. Отрицать было бы глупо. – Йован ничем не выделялся... Ты хотел?

Алим молча посмотрел в ответ. Взгляд его внятно говорил: "ты – идиот".

– Но ты... почему ты никогда не говорил?..

– Я не знал, как, – зло отозвался Алим. – Я не знаю, как вы умудряетесь признаваться в таком, как вы договариваетесь, чтобы переварить ответ, как делаете так, чтобы не испортить всё! К тому же все твои партнёры были людьми. Крепкими, темноволосыми людьми.

– Никогда не обращал внимания... – пробормотал деморализованный Амелл.

– Один раз я собирался сказать. Ты расстался с Кейли и как раз закончил страдать по этому поводу, и я решил рискнуть, – Алим болезненно оскалился, словно разжевал что-то горькое. – Мы сидели и играли в шахматы. Прежде, чем я открыл рот и что-то сказал, ты радостно сообщил, что Йован согласился помочь тебе зализывать сердечные раны. Что я должен был сделать после этого? Встать в очередь? Ты выбрал этого ублюдка, допустил его к себе – а он даже не смог оценить! Убежал к первой же юбке, которая готова была задраться перед ним. Но ты продолжал переживать за него, считать его другом! Ты всегда был готов верить, что все вокруг – твои друзья, у тебя всегда была свита, толпы приятелей и приятельниц, с которыми можно приятно провести время. Ненавижу твою широкую душу, в которой каждому – каждой сволочи, каждому проклятому случайному прохожему – находится место!

– А ты бы хотел, чтобы она была вся твоя? – разозлившись, бросил Дайлен.

Алим цапнул его за воротник и рванул на себя, заставляя нагнуться, так что они оказались лицом к лицу.

– Да, – жёстко произнёс он и разжал пальцы. Вновь повернулся уходить, и вновь был пойман.

– Я бы тебе сейчас двинул, если бы не боялся что-нибудь сломать! – процедил Амелл.

– Если за последний год ты не научился чему-нибудь полезному, то это скорее уж я тебе что-нибудь сломаю, – напомнил эльф, ловко выворачивая удерживающую его руку. – И верни мой нож.

– То есть, ты вот так признался мне, и собираешься просто сбежать?

– В чём признался? В том, что не прочь с тобой перепихнуться? Не думаю, что хоть кто-то из твоих спутников меня в этом не поддержит, – Алим обернулся и только теперь заметил, что упомянутые спутники давно уже с интересом слушают их разговор. – Сам их спроси! Уверен, они будут счастливы затеять групповушку с твоим участием, и тем решить для тебя проблему с нехваткой ласки.

Возможно, он рассчитывал, что Амелл смутится и отпустит его, но тот лишь поморщился, сказал:

– Не мой мне мозги, Алим! – и наклонившись, быстро поцеловал Сурану.

Тот сперва трепыхнулся было, потом раздумал и стал отвечать, агрессивно напирая и кусаясь. Вскоре ему удалось перенести боевые действия на территорию противника, вторгнувшись языком в рот Дайлена.

– А ты умеешь!.. – выдохнул наконец приятно поражённый Амелл.

– А ты чего ждал? – пренебрежительно отозвался Сурана. Он слегка раскраснелся. – Я никогда не терял надежды заполучить тебя, и должен же я был знать, что с тобой делать в таком случае.

Дайлен помотал головой. За все годы, что они спали на соседних кроватях, он никогда не замечал, чтобы у Алима был хоть какой-нибудь романтический интерес. Хоть один. Но признаваться в этом он не стал – в том числе и потому, что предчувствовал, что его собственных партнёров Алим перечислит, в случае чего, всех. Хоть в алфавитном порядке, хоть в хронологическом.

– И как... знаешь? – спросил Дайлен весело и даже самую малость игриво.

Глаза Алима сузились:

– Сейчас я доштопаю носок, – прошептал он угрожающе. – А потом мы займёмся сексом. Если твоя дурацкая стыдливость за этот год не издохла – советую быть в этот момент в палатке.

Закончив разговор, он вернулся к бревну, сел на него и взялся за штопку.

– Можно я сделаю вид, что ничего не видел и не слышал? – с надеждой спросил Алистер.


6.



Получив отказ, Морриган не медлит. Ничто её больше не держит здесь, и вот, перекинувшись грациозной миниатюрной волчицей, она спешит покинуть замок Редклифф и армию Стража.

Алим ловит её уже во дворе, перекинувшись псом, и какое-то время треплет, прежде чем вернуться в эльфийский облик.

– Ну хватит, перекидывайся! Есть разговор.

Колдунья неохотно подчиняется.

– Не о чем говорить.

– Ты всегда так быстро отворачиваешься от важных замыслов? Один отказ – и всё? – он даже не скрывает, что подслушивал.

Морриган раздражённо встряхивает головой:

– Твой любовник сказал мне "нет", а сам ты мне ничем не пригодишься, так что ни к чему оставаться тут!

– Дайлен – не единственный Серый Страж в замке. Дай мне полчаса, и я сумею уговорить Алистера на что угодно. Ты получаешь, что хочешь, я получаю, что хочу. Одно условие – Дайлен узнать не должен.

– Хм, – Морриган усмехается. – Мне нравится твоя задумка. По рукам.


***



Пальцы Алима спазматически, бесконтрольно сжимались, сминая и комкая такие чистые и нетронутые ещё пару часов назад простыни. Глаза его были почти закрыты, взгляд блуждал где-то в темноте под полуопущенными веками, губы вздрагивали и то и дело приподнимались в обнажающем зубы оскале.

Дайлен трахал его, держа на весу, так что ни одна часть тела Алима, расположенная ниже лопаток, сейчас вообще не соприкасалась с постелью. Надо было благодарить разницу в физической силе и телосложении, которая позволяла им такие фокусы.

Можно не сомневаться, что все их спутники считают, будто та же самая разница диктует в этой постели и роли. На самом деле, Дайлен настолько редко действительно оказывался сверху и мог решать, что и как делать, что сейчас наслаждался моментом на полную катушку.

Он хотел бы, чтобы всё хоть раз произошло медленно и нежно – но так никогда не получалось, потому что Алиму подобное не нравилось. Сурана занимался сексом жёстко, грубовато и, может быть, чуточку механически; так что Дайлен порой просто не мог понять – его любят или избивают, а после второго раза кряду вообще терял всякое соображение и способность к абстрактному мышлению.

Но вне зависимости от того, кто был снизу, Алим не позволял ничего сделать "как в романе", поэтому сейчас Дайлен трахал его, резко вгоняя член на всю длину и вытаскивая почти полностью. Алим встречал каждое его движение глухим захлёбывающимся вскриком в полный голос. Он никогда не придавал значения соображениям такта, и не считал нужным зажимать себе или Дайлену рот, чтобы окружающие могли обманываться иллюзией, будто их маги играют в шахматы или развлекаются буриме. Не то чтобы Амеллу это не нравилось. Близость с Алимом вообще заставила его на многое посмотреть другими глазами.

Например, он обнаружил, что немного грубости только добавляет остроты ощущениям. Как и некоторая толика боли.

Раньше Дайлен не любил заниматься сексом вот так, лицом к лицу. Невелика радость – видеть, как симпатичные тебе черты искажаются под влиянием удовольствия и телесного напряжения. Но на Алима смотреть ему нравилось, а тот не возражал – стыда у него как в детстве не было, так с возрастом и не появилось.

И к лучшему.

Дайлен чувствовал, как пот стекает по его напряжённой спине. Маленькие ноги медленно, но верно соскальзывали с его плеч, и он бы поспорил на что угодно, что Сурана сейчас физически не в состоянии эти ноги удержать в нужном положении. Дайлен подхватил чужие лодыжки, привычно удивляясь, какие они узкие и как легко охватываются его пальцами, и решительно задрал их вверх, буквально сгибая Алима пополам. Тот захлебнулся воплем и спустя несколько секунд, отдышавшись, прошептал:

– С-с-с-сво-ло... чь...

Дайлен терпеливо не двигался, ожидая, пока любовник либо одобрит новую позу, либо выразит своё неодобрение более явно.

Алим распахнул глаза, поёрзал, качнул бёдрами, отчего Дайлен непроизвольно вздрогнул всем телом. Наконец сказал:

– Давай, шевелись, пока у меня спина не треснула... Ну!

Кто-то другой на месте Дайлена мог бы возмутиться и сказать что-то вроде "Не нукай, не запряг", но Дайлен не обманывался. Запряг, и как ещё!

Другое дело, что Амелл вовсе не возражал.


***



– Я так надеялся, что хоть в замке посплю спокойно, без всех этих... стонов и прочего, – Алистер уронил голову на руки. – Но нет! Каждую проклятую ночь одно и то же! Здесь вооот такенные стены! Как, как они умудряются?!

– Друг мой, не завидуй, – лениво подначил Зевран, без аппетита ковыряющий свою порцию каши.

– Я знать не хочу, что они творят! – отрезал Алистер. – Пусть только делают это потише!

– Вот сам им и скажи, – предложил Зевран.

Маги вошли в трапезную Редклиффа. Дайлен потягивался и зевал, Алим нёс какие-то бумаги и таблицы, которые тут же разложил на столе, бесцеремонно подвинув тарелки и сливочник.

– Доброе утро! – с лучезарной улыбкой поприветствовал всех Дайлен, намазывая булочку маслом.

– Да, – невпопад произнёс Алим, уткнувшись в таблицы.

– И вам также, – пожелал Зевран.

Алистер обиженно молчал, заткнув рот кашей.

– Хм, – сказал Алим через некоторое время и потянул Дайлена к себе. – Смотри.

Тот сощурился, потом просиял:

– Сюда гляди!

– А.

– Ага.

– Ладно, – сдался Алистер. – Что вы там такое интересное вычитали?

– Если всё пойдёт по плану, – охотно объяснил Дайлен. – Может быть, нам удастся подгадать битву с Архидемоном под солнечное затмение.

– Как это должно помочь?

– Мы точно не знаем, – отозвался Алим, отбирая у Дайлена уже намазанную булочку. – Но кое-какие теории есть. В любом случае, не помешает.

Амелл покачал головой и взял другую булочку.


7.



Дайлен попытался поднять голову, но тут же вновь упал затылком в подушку.

– Алим... – выдавил он.

– Не бойся, – успокаивающе прошептал Сурана, укладывая его обратно.

– Помоги...

– Уже помог.

Думать очень трудно, комната кружится перед глазами, но Дайлена обжигает ужасное подозрение.

– Да, – тихо подтверждает Алим. – Я тебя опоил. В ближайшие четыре часа ты не сможешь встать с постели. И потом ещё какое-то время будешь слаб. Очень прошу – не дёргайся и не пытайся встать – максимум, тебя стошнит. Противоядия нет, да ты бы его и не сварил.

– Зачем? – прошелестел Дайлен. Ему казалось, он бредит – происходящее не укладывалось в голове.
Алим мимолётно погладил его по голове.

– Знаешь, когда-то я многого боялся. Смерти, одержимости, ещё чего-то. Я считал себя смелым, но ошибался. А потом тебя не стало. Я разучился бояться. Мёртвым не страшно, Дайлен. Но вот ты вернулся, и страх вернулся тоже. Теперь я боюсь, что ты погибнешь – на этот раз безвозвратно. И я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Поэтому ты не пойдёшь и не сложишь себя под колёса победы. Поместье Герринов хорошо укреплено, в такие места порождения не полезут, пока не завершатся бои на улицах. Если мы победим, они обратятся в бегство, и ты будешь в безопасности. А если проиграем, у тебя будет достаточно времени, чтобы очухаться и успеть умереть в бою или от собственной руки, как пожелаешь. Это лучшее, что может получить любой из нас. Если я не смогу защитить тебя, то ты хотя бы не уйдёшь раньше меня.

Дайлен шевелит губами, но ни одного звука не оживляет тишину.

– Никогда не простишь? – с намёком на безрадостный сарказм откликается Алим, склоняясь ниже. – Как пожелаешь, Дайлен. Твой гнев и отчуждение меня не пугают. Только гибель.

Он молчит ещё пару секунд, потом встаёт с кровати и с лёгким удивлением и печалью произносит:

– Наверное, я люблю тебя. Может быть, я должен извиниться за это.

Он уходит, предупредительно и тихо закрывая за собой дверь, а Дайлен может только лежать неподвижно, старательно дыша и глядя на витражный стакан на тумбочке. Предательский стакан из его детства, проклятый стакан судьбы, слишком красивый и слишком тяжёлый для его руки...


***



– Присмотри за ним, – в последний раз произносит Алим. – Сделай это, и если мы выживем, моя благодарность будет велика.

Зевран улыбается, соглашаясь. Он мог бы попытаться оставить город в последний момент – но чего ради? Чтобы попасть в лапы орды порождений? Если сегодняшняя битва будет проиграна, бежать всё равно будет некуда.
А здесь – укреплённая усадьба и несложное задание.

Королевская награда в случае успеха – или мучительная смерть за ослушание. Простой расклад.
Зевран ничего не имеет против.


***



Тьма глотает солнце, Сурана и Алистер ведут свою армию в бой под тёмными небесами, оживлёнными лишь вспышками заклинаний, да заревом начавшихся тут и там пожаров. Алим спокоен и сосредоточен, но где-то в глубине его сознания стучит каплями невидимая клепсидра, отмеряющаяся тот срок, в который Дайлен останется в безопасности – и беззащитным.

Когда свет возвращается на небеса, Сурана сидит на крыше донжона возле мёртвого Архидемона, подогнув единственную оставшуюся целой ногу и хлещет опостылевший лириум обожжённым горлом, чтобы исцелить умирающего почти-короля.

Остатки поверженной орды обратились в бегство, люди ликуют, и – Алим знает это – Дайлен сейчас ковыляет по улицам, возможно, опираясь на Зеврана и сцепив зубы. Высматривает своего предателя-любовника или его труп, надо думать.

Сердце Алистера вновь бьётся, и исцелённый делает первый уверенный вдох. Сурана удовлетворённо разгибается и ложится рядом. Он отдохнёт буквально минутку...

Затмение завершилось, но где-то в глуши пробирается своими тропами ведьма, несущая во чреве зерно нового миропорядка. Сурана чувствует, что темнота надвинулась, готовясь заключить Тедас в неразрывные объятья.

Он знает, что единственный будет нести ответственность за это будущее, которому сам дал дорогу.

Он не боится.
цитировать