Западные сериалы 3-15К;количество слов: 3266
автор: Riru

Если долго смотришь в бездну, бездна может решить, что ты ей нахуй не сдался

саммари: О том, как Твику было страшно, а потом не было.
Твик боится дерева за окном своей комнаты. Он не помнит, как переезжал в этот дом — только смутные эпизоды отчего-то поплывшей картинкой: маленькую бледную руку, вцепившуюся в мамин рукав, зловещие ступени, ведущие на второй этаж, чей-то детский высокий плач, — но дерево всегда прямо здесь, за окном; его Твик сразу запоминает. И не забывает больше: каждый стук ветки о стекло в ветренную погоду, каждый шорох листьев в тишине ночи, длинные чёрные тени, ползущие по стене, если луна в небе светит достаточно ярко — всё это становится большой и страшной частью твиковой жизни.

По этим веткам к нему в комнату может залезть что угодно.

Никому нет дела, что листья — вон же они — куда меньше, чем то, что шевелится ночью по стенам.

Пропади Твик ночью — никто не станет искать.

Твик становится старше, но этот страх и не думает его отпускать: чем больше он узнаёт, тем больше вариантов, что такого страшного может утащить его, забравшись в окно, подкидывает ему фантазия…

Но в самом ли деле это — лишь воображение? Ведь фантазии, грёзы и мечты должны быть о чём то светлом, хорошем, да?

И совсем не должны быть о том, как тебя душат, скручивают и забирают куда-то страшные ветки.

А потом никто даже не замечает, что тебя больше нет.

Рассказывать кому-то об этом страхе Твик, впрочем, не видит смысла: не решился ребёнком, а теперь кто станет слушать — родители и сейчас слишком заняты; доверять прочим взрослым он так и не научился. Вообще учиться чему-либо «нормальному» у Твика не получается, и окружающие будто бы сдались: отмахиваются, вовсе не слушая, «о чём он там заикается», или смеются, если Твик заводится — и заикается — ещё сильнее. Вот только стоит ему завестись, и уже совсем не выходит перестать. Не выходит перестать думать: о всех ужасах, что могут случиться, о тёмной силе, о той чёрной материи, необъятной как космос, которая словно пристально и так холодяще наблюдает прямо за ним.

Твик знает, действительно понимает: он слишком мал — слишком бесполезен, — чтобы и правда заинтересовать что-то настолько большое… И всё же не может победить этот страх.

Твик дробит его на тысячу страхов поменьше, дробит ещё мельче, но не может не замечать.

Блики на чашках в отцовском магазине, виднеющийся из окна школы лес, любая малейшая выбивающаяся из привычного окружения Твика деталь, любое движение — вызывают тревогу, заставляют забыть, что когда-то бывал расслабленным вовсе.

Дёргаться от чего-то, дёргаться бесконтрольно — Твик просто привыкает, пока не перестаёт чувствовать разницу, пока не забывает, что иначе — вообще возможно.

Окружающие привыкают тоже, раз он теперь всегда такой.

Дёргаться по малейшему поводу становится его «нормой» — до самой встречи с Крэйгом.

Твику кажется, что Крэйг ничего не боится, Крэйгу нечего дробить и пытаться не видеть. Крэйг вообще чертовски хорош в том, чтобы ничего не замечать.

Сначала Твик удивляется, думает, что Крэйг просто прячет свои реакции — даже завидует, потому что у самого совсем не выходит. Но чем дольше, чем больше смотрит на Крэйга, тем сильнее убеждается, что не прав.

Крэйгу ни до чего нет дела, и это защищает его, как броня из света не даёт силам зла причинить вред рыцарю на страницах какой-нибудь детской сказки, защищает от вредной магии и ненужного знания, мыслей, которые Твику бы не давали покоя.

Может, это должно вызывать злобу, но Твик — он во всём ненормальный, — только смотрит на Крэйга ещё, всё больше и больше. На его то сбитые в какой-нибудь драке, то просто лежащие ровно на парте костяшки пальцев; на то, каким отсутствующим кажется его тёмно-синий — почти чёрный, совсем не как у самого Твика, — взгляд. Он обращает внимание, как Крэйг почти каждый день едва досиживает последний урок, а потом спешит домой, раздражаясь, если Клайд или кто-то ещё зовут провести с ними время.

Твику интересно, что такого водится у Крэйга дома; он пытается представить комнату Крэйга, и у него совсем не выходит. Может, у того за окном просто нет такого же страшного дерева… Но даже это не сделало бы их хоть чем-то похожими, признаёт Твик.

Со временем Крэйг замечает бесконечные взгляды, зло, угрюмо смотрит в ответ, но то, что Твик недостаточно важный и интересный, чтобы с ним говорить, чуть ли не впервые играет ему на руку — Крэйг не просит его перестать.

Школа превращается в череду безумного количества жутких событий — не будь Твик таким изначально, точно стал бы ненормальным в один из разов, когда город массово сходил с ума, носился с очередной диковинкой или сотрясался от событий, меняющих что-то в самых дальних от него углах мира. Но эти же события заставляют Твика увидеть и в Крэйге что-то новое, узнать его лучше.

Например, Крэйг боится, если угроза оказывается внушительной даже по его меркам — ну, или бьёт его прямо в лицо, — но делает это тоже совсем не как Твик: не впадает в отчаяние, даёт, как может, отпор.

Но больше Твик удивляется тому, что вовсе не разочарован: новые эмоции от Крэйга — незаметно, постепенно — становятся событиями в его жизни, отпечатываются, резонируют чуть ли не дрожью, которая — в отличие от обычной — лишь согревает, успокаивает что-то в Твике, пусть и всего на секунду. То, что Крэйг может бояться, добавляет ему чего-то, чего Твику не хватало для того, чтобы лучше его понять.

То, что Крэйг изредка улыбается — не специально, сам не улавливая движение; его привычка прикусывать или облизывать губы, когда увлечён — что сидя, скрестив худые ноги, с джойстиком перед широким экраном, что глядя на карты звёздного неба или отдалённых, ни на что не похожих уголков мира, — все нехарактерные для Крэйга моменты, все необычные мелочи у того в поведении откладываются в сознании Твика яркими пятнами, переливаются, то и дело движутся — и совсем не пугают.

Делиться своими страхами и переживаниями Твик уже отучается там же — в школе, когда знакомится с Крэйгом. Не из-за того, просто слишком много всего происходит: никому нет дела до того, что страхи значат для Твика, или — ещё хуже — над ними только смеются. Для него же они только становятся ещё реальнее: топают маленькими гномскими башмаками по дороге к комоду, ходят тенями по стенке, иногда и вовсе не дают уснуть ночью. Изредка становятся невыносимы.

Один из таких моментов запоминается Твику кристально чётко — он не дома, не в своей комнате, но что-то дёргается слишком похоже — слишком знакомо — возле пустой детской площадки, и шум веток не через стекло, а совсем рядом, пугает так сильно, как никогда прежде. Твик весь замирает, просто встаёт на месте, глупо раскрывает рот, но не может даже кричать. Не может даже дёрнуться хотя бы немного, напомнить себе, что он — всего лишь Твик.

Крэйг до этого идёт молча с ним рядом — они засиделись допоздна в гостях у Клайда, обсуждая какие-то «планы», как проучить Картмана, — и теперь тоже замирает, разворачивается всем телом. И смотрит прямо на Твика, словно ловит какой-то ловушкой: впервые так, будто всё остальное, кроме Твика, неважно, хотя кругом — и обычно, и уж точно сейчас, — чего только нет. Яркие даже в слабом свете уличного фонаря осенние листья вьются, огибают ноги в кедах — потёртых у Твика, ярко-синих, всегда аккуратных у Крэйга, — забор и качели площадки расписаны очередными цветастыми надписями под стать моде этой недели. Твик может всё это представить — каждый листик, задевающий торчащий шнурок, меняющиеся в полутени граффити среди трещин бетона всего в паре метров, — но совсем не может отвести взгляд.

Он ждёт, что Крэйг раздражённо спросит «В чём дело»; может — что встряхнёт его, потребует стать нормальным. Они же едва ли знакомы, несмотря на месяцы — если не годы — тайных наблюдений Твика за Крейгом, и сейчас в голове — заглушая даже сковавший до этого страх, — проносится вихрь, поднимая, как осенние листья, моменты и мелочи, которые Твик так тщательно о нём собирал. «В темноте его глаза становятся совсем уж чёрными», — шепчет тот внутренний голос, который любит разглядывать Крэйга больше всего. «А мне нравится, как он тянет слова, если зол», — к удивлению Твика добавляет даже самый редкий и робкий. Хор мыслей шуршит, тревожит сердце, заставляет всё же слегка дрогнуть, но даже за этим смятением — непривычным, новым, неприятным, как и всё в жизни Твика, — он замечает, что Крэйг вовсе не зол.

Скорее уж Крэйг встревожен, и это совсем на него не похоже; Твик вдруг всё-таки дёргается, резко вдыхает… и совсем не может выпустить назад воздух. Моргает и снова широко раскрывает глаза.

Крэйг кивает — решительно, серьёзно — какой-то своей мысли, так же решительно шагает к нему вплотную, берёт руку Твика в свою, разворачивается и отправляется прочь от площадки. Крэйг идёт уверенно, быстро, но замедляется, если ноги Твика не хотят слушаться; то и дело оглядывается, сжимая его руку сильнее, будто подбадривая, и Твик хочет заметить, как мнутся от шагов листья — ломаясь, теряя красивую форму, — почти хочет оглянуться, чтобы проверить, правда ли тени на площадке пугают так сильно, но может только отсчитывать, сколько раз переставил одну ногу перед другой, может только смотреть то в затылок, то в профиль Крэйга, ловить ритм в том, как от шагов подпрыгивает жёлтый помпон у того на шапке.

Они доходят до дороги недалеко от дома Твика; он знает, что машин в такое время здесь не бывает, но Крэйг оглядывается по сторонам, оборачивается и меряет взглядом Твика ещё раз, задерживаясь на глазах, и сердце Твика само собой делает лишний удар: Твику абсолютно нечем объяснить поведение Крэйга.

Перейдя улицу, Крэйг не останавливается уже до самого дома Твика и встаёт только под фонарём, освещающим невысокий забор, сжимает его руку ещё сильнее — хотя уже можно и выпустить.

— Норм? — спрашивает Крэйг, пытаясь отдышаться, снова находит взглядом его глаза.

Твик тоже тяжело дышит, только сейчас замечает, что делает это непривычно свободно, легко и не дёргаясь впервые за всё это время. Он хочет отпустить взгляд на их руки, но мысль, что тогда Крэйг тоже заметит и выпустит его пальцы, кажется неожиданно — непривычно — здравой. Голоса в голове Твика снова оживают, добавляют куда более спутанных мыслей, самая громкая из которых: «Конечно, кто вообще захочет нас трогать».

Крэйг хмурится, когда Твик продолжает просто молчать, глупо на него глядя. Время словно замедляется, Твик моргает, вдыхает, выдыхает, всё так же смотрит, как в свете фонаря в глазах Крэйга переливается тёмная, едва заметная на чёрном синева.

Она похожа на цвет моря в энциклопедиях: глубокого, у самого дна, где живут самые страшные рыбы. Может, жёлтые кисточки и большой пушистый помпон на шапке Крэйга похожи на фонарики, которыми такие рыбы освещают свой путь.

Твик невольно сжимает пальцы в его ладони, но Крэйг в ответ сжимает только сильнее, выглядит теперь словно испуганным, и Твик засматривается — никогда не видел Крэйга так близко, — но снова совсем не может понять, чего тот боится.

Крэйг вдруг смотрит в сторону дома — окна второго этажа не горят, на первом со стороны кофейни тоже темно, а на второй лишь слабо мелькает через раздвинутые шторы свет включённого телевизора, и Твик вдруг представляет, как Крэйг стучит в дверь и просит помочь Твику…

Мысль звучит в голове беззлобной шуткой — глупой и нереалистичной, потому что сделать так будет совсем не похоже на Крэйга.

Тот хмурится сильнее, прикусывает губу, словно думая, что ему делать, и Твик снова полностью замирает, ожидая, как Крэйг поступит. Ему не тревожно, не страшно — просто интересно; и когда в итоге Крэйг просто поднимает руку, так и не выпуская второй пальцы Твика, и медленно проводит перед его лицом, от неожиданности Твик просто смеётся.

Громко, глупо, неловко и совсем не дрожа.

— Да, всё в порядке, — говорит он, сразу ловя, запирая обратно непривычный звук, которому совсем не может найти внутри места — словно появился смех и вовсе не из него. — Извини…

«Что напугал, обычно никто не обращает внимания», — продолжает мысль один из голосов в голове.

«Что я ненормальный», — добавляет другой.

Твик опускает взгляд вниз — листья перед его домом лежат смятой горкой в почти высохшей луже, даже не шевелятся от ветра, хоть тот и стал заметно сильнее. И разве это ему не подходит?

Крэйг нехотя выпускает его руку, кивает на его дом.

— Увидимся, — просто говорит он.

Спокойно, растягивая слова совсем как обычно. Будто ничего и не произошло.

Твик кивает, и Крэйг просто уходит.

Папа дежурно спрашивает, где Твик задержался, лишь пожимает плечом, не очень-то слушая его ответ. Мама интересуется, что за мальчика только что видела с ним, и Твик, спешно ответив «Мой одноклассник», почти вбегает наверх и резко захлопывает за спиной дверь.

Крэйг живёт в другой стороне, Крэйг взял его за руку и отвёл в безопасное место. Крэйг не стал спрашивать, в чём именно дело и абсолютно не злился.

Твик не может понять, что случилось, но долго улыбается, прижимая к груди почти не дрожащую руку.

Он смотрит в окно — на дерево, шевелящее чёрными ветками, — вспоминает тепло ладони Крэйга и его крепкую хватку, и чувствует, как маленький — ненужный, лишний — кусочек страха его отпускает. Просто лопается внутри, словно шарик: пропадает, даже не оставляя за собой пустоту.

Как-то Твик замечает, что в свободные вечера рядом с Крэйгом почти перестал дёргаться. Почти перестал путаться в словах, если хочет что-то рассказать Крэйгу. С удивлением понимает, что они проводят вместе больше вечеров, чем по отдельности, хотя Твик для этого абсолютно ничего не делает. Он даже не нравится родителям Крэйга, а Крэйг в свою очередь совсем не в восторге от того, как готовит мама: устало и раздражённо снова и снова отказывается от кофе, едва прикасаясь к любой её еде.

Иногда Крэйг странно смотрит и говорит, что и Твику лучше плотно обедать в школе, забивая на ужин. Твик в ответ только теряется и совсем не знает, что отвечать.

Крэйг не поучает, не осуждает, продолжает совсем не злиться на Твика — за столько лет разглядывания Крэйга что исподтишка, что в упор, Твик бы легко заметил даже самую малость, — и сбивает этим с толку настолько, что для страха, что из-за чего-то начнёт, у Твика внутри не находится места.

Навязанные «отношения», впрочем, почти пугают: весь город сходит с ума, шумит и обращает на Твика внимание. Шевелится вывесками, взглядами на них с Крэйгом от незнакомых людей, мнениями о них с Крэйгом от всех подряд. Всё это кажется чёрной, шевелящей отростками массой, нависающей прямо над Твиком; незнакомые слова его оглушают, невозможность повлиять на ситуацию почти его злит.

Но именно это заставляет их с Крэйгом принять решение и просто остаться вместе, помогает с тем, что Твик может приходить к нему, когда захочет, и они начинают проводить вместе ещё больше времени.

Иногда Твик почти решается сделать то, чего раньше не делал: рассказать хоть немного о своём главном страхе, до сих пор поджидщем, когда совсем не ждёт. Он не планирует специально — просто достаточно привык к Крэйгу.

Всё чаще замечает улыбки Крэйга от чего-то, что делает или говорит пояти спокойно; всё более связно может рассказать Крэйгу о чём угодно другом.

Однажды они сидят в комнате Твика, Крэйг проходит на приставке сложную миссию, потом ещё одну, и ещё — Твик правда не хочет его отвлекать. Но за окном темнеет, и — даже через свет настольной лампы в угла, даже через яркие эффекты на экране, появляющиеся от мерных кликов Крэйга по кнопкам, — на стене начинают двигаться тени. Они появляются, сползают ниже, отправляются ближе к кровати, и Твик знает — выучил — их почти что до миллиметра, уже давно понимает, что это — всего лишь тени, но не может сдержаться — резко хватается Крэйга за руку, привычно переплетает их пальцы. Сбивает высокий комбо-счётчик в углу экрана, и Крэйг напрягается всем телом в ответ. Долгую секунду провожает до самого нуля цифру, кликает паузу и всё-таки смотрит на Твика.

Его взгляд до сих пор наводит на мысли о толще глубоких морей, о магии из детских сказок, о знаниях, которые Твику совсем недоступны. Каждый раз Твик теряется, забывает о чём угодно: то принимаясь считать более синие крапинки в радужке, то отвлекаясь на ресницы Крэйга… или на то, как мягко и терпеливо тот каждый раз ждёт.

Он ждёт и сейчас: Твик даже не знает, проходит минута, час или пара секунд.

От очередного порыва ветра длинная, отросшая за последние пару лет ветка стучит по стеклу; Твик всё-таки дёргается и отмирает.

Опускает голову и рассказывает, пока не передумал, показывает то и дело на рваные пятна от листьев, на зазоры — просветы — в движущейся на стене массе, и Крэйг слушает, сосредотачиваясь на том, что он говорит, всё больше, медленно гладит его пальцы своими, будто бы придвигается ближе.

Твик хочет развернуться и указать за окно; хочет шутливо и смело добавить: «Но я, конечно, знаю, что это — просто тень от этого дерева», или: «Знакомься! Виновник моих кошмаров!»

Но замирает вполоборота, встретившись с Крэйгом глазами, потому что тот снова смотрит в упор и явно взволнован — почти напуган. Совсем как в тот раз на площадке, годы назад, и Твик вдруг понимает, что именно тогда случилось, но от знания ещё больше путается, что делать теперь. Крэйг прикусывает губу, глядя на Твика, будто тот правда заслуживает такого взгляда — правда заслуживает, чтобы Крэйгу было не всё равно.

Хоть и обрывает рассказ на полуслове, Твик чувствует, что смог поделиться с Крэйгом и этим; в голове становится непривычно тихо, почти пугающе пусто. Но у Твика совсем не дрожат пальцы, а сердце бьётся почти что спокойно — он просто вдруг понимает, что Крэйг давным-давно действительно его видит. И что этот страх — становящийся всё меньше и меньше, словно Твик его перерастает, — не изменит того, что в нём видит Крэйг.

Закончив школу, они переезжают, не встречая особого осуждения, не вызывая особого интереса — за годы окружающие привыкают к отношениям Твика и Крэйга настолько, что совсем не обращают внимания, и это играет им на руку. Снимают небольшую квартирку-студию недалеко от института, погружаются с головой и в учёбу, и в остальные проблемы. Но ленивые вечера вместе — просто сидя рядом, занимаясь чем угодно, — помогают переживать самые сложные дни, периоды, отдельные эпизоды; просто иметь возможность переплести пальцы, рассказать неспешно обо всём, что волнует.

Твик медленно забывает, как когда-то это казалось ему невозможным.

Казалось чем-то, чего у него просто не может быть.

Крэйг часто выглядит так, будто каждый важный звонок, каждый важный вопрос от начальника смены и каждая бирка штрихкода его подработки отпечатались куда-то в подкорку, и уйдут только в тёплой ванной после второй чашки чая. Расслабляющий, помогающий уснуть чай, который Твик ему подбирает — который совсем, абсолютно не помогает ему самому, сколько Твик себя помнит. Но Крэйг каждый день благодарно принимает чашку, задевая пальцами его руку, улыбается, вдыхая уже привычный запах, сразу и правда расслабляет плечи. Выпивает всё без остатка, даже если приходится, прийдя домой, проверить ещё пару отчётов, засиживаясь до глубокой ночи, и Твик ловит себя на том, как улыбается в свою чашку, просто на него глядя. Замечает, что тоже стал лучше спать от этого чая.

Сегодня Крэйг кажется особо уставшим, и Твик запоздало жалеет, что вывалил на него свои проблемы прямо с порога — бродил беспокойно из одного угла квартиры в другой не один час, окончательно себя накрутил. Пожаловался, что из-за расписания на новый семестр нужно искать что-то новое, а Крэйг и сам знает, что и искать, и привыкать Твику каждый раз — жуткий стресс.

— Твик, — устало вздыхая, говорит Крэйг, медленно беря его руки в свои, привычно — успокаивающе — глядя в глаза. — Ты можешь устроиться кем угодно. Продавать цветы, раздавать детишкам сказки про рыцарей в библиотеке…

Он смотрит так мягко, что Твику абсолютно не хочется спорить, не хочется специально искать причин не поверить Крэйгу. Бояться и сомневаться в себе кажется уже таким непривычным, что Твик лишь улыбается, кивает и отправляется ставить чайник. Вопросительно тянет Крэйга за руку, и тот, тоже улыбаясь, легко поддаётся.

Твик случайно спотыкается на входе в кухню: они переехали в другую квартиру, и привыкнуть к этому порожку никак не выходит, — путается в собственных длинных тощих ногах, нелепо виснет на Крэйге. От резкого движения что-то отдаётся в мышцы — знакомо, но чем-то, о чем Твик тоже забыл.

Крэйг осторожно подталкивает его к столу и, пока Твик садится и устраивается удобнее, сам наливает им чай. Почти горячий — такой, что можно обхватить чашку руками, погреться о её бока. Твик так и делает. Чайные листья кружатся, медленно оседают на дно; ему спокойно и хорошо, он ни разу не отводит взгляд, пока за ними следит. Твик давно уже не дёргается по малейшему поводу. Потому что Крэйг — рядом с Твиком. Потому что пока Твик — рядом с Крэйгом, даже чёрные чайные листья, такие большие, что за ними не видно дна чашки, всё равно маленькие, вовсе не страшные.

Как и всё остальное в мире: совсем нестрашное — неважное — рядом с Крэйгом.
цитировать