Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 45132

Слишком много имён

саммари: "Я тебя спас потому что ты ещё дышал. Даже не задумался, кто ты и чей ты там ученик. И я всё ещё пытаюсь тебя спасти, да не выходит".
примечания: 1)Минъянь - 茗煙 "пар над чаем". 2)Мост Найхэ - мост, ведущий в страну мёртвых.
Тот я, спящий в ночи,
Имеет ли имя?
И этот, проснувшийся я,
Разве тот же, что видел сны?

Пабло Неруда "Слишком много имён"

ЧАСТЬ 1 Сад над пропастью

ЧАСТЬ 1 Сад над пропастью

Спорят весной снег и слива в цвету…
Лю Мэйпо

читать дальше— Мастер… ваш чай.

Е Байи невзлюбил этого тупого мальчишку как только тот открыл рот. Пока он молча убивал людей, было ещё терпимо, но вот разговоры — совсем уж лишнее.

— Какой я тебе "мастер"? Я учить тебя не брался, ты просто прислуга. Знай своё место.

Скорбный взгляд, обиженное личико.

— Да, господин.

Е Байи раскусил его давно: и месяца не прошло как Скорпион очнулся, а уже показал своё жало. Избалованный мальчишка, привык, что всё получает либо запытав кого-нибудь либо надув губки. Упрямый как осёл. Будет повторять и повторять это "мастер", думая, что Е Байи устанет и махнёт рукой, перестанет поправлять.
Не на того напал.

Но чай он заваривал хорошо.

— Ты кем себя возомнил? Неужто думаешь, что достоин учиться у Бессмертного меча горы Чанмин?

— Нет, господин.

Е Байи поднёс чашечку к лицу, вдохнул аромат…

Ну ладно, чай он заваривал прекрасно.

— Может я сглупил и надо было оставить тебя там лежать. — Аромат чая и первое, запоздалое дыхание горной весны… — А может и получится сделать из тебя человека. Но учить тебя я точно никогда не собирался. Такую гниль и допускать к священным техникам?

— Да, господин.

Длинные ресницы опущены как у стыдливой барышни, сама покорность… а вот пальцы сжимают пояс так, что костяшки побелели.
Убийца. Сладкая обманка снаружи, насквозь гнилой внутри.

Е Байи взял веер, и шлёпнул лениво по рукам, так, чтоб хватка сама разжалась. Потом по щеке.

— И челюсти разожми. Либо смиряй свой гнев, либо злись и ори. Твоё лицемерие мне тут не нужно. Меня оно просто раздражает, а тебя сожрёт изнутри.

Он шлёпнул по другой щеке, на этот раз сильнее. На веере остался след пудры.

— Ну? Злишься на меня?

Скорпион поднял глаза. Никакой покорности, только желание убить. Даже скулы как-будто ещё больше заострились.

— Да. Господин.

Опытный убийца, конечно ждал следующего удара, весь напрягся… и конечно пропустил момент, когда веер хлестнул его по губам, смазывая помаду, высекая кровь.

— Ты сдурел?! Злиться на своего спасителя! Да ты мне руки должен целовать, неблагодарная скотина!

Какой-нибудь Вэнь Кэсин или Жун Сюань уже давно вспыхнул бы, как смола, высказал всё, что о нём думает, полез в драку и выпустил пар… но мальчишка-скорпион встал со своего места, опустился на четвереньки, и вправду потянулся губами к руке, всё ещё державшей веер.
Его трясло как в лихорадке.

Е Байи отдёрнул руку.
Ни чай ни весна больше не радовали.

— Ну всё, хватит. Я принял извинения.

Он сделал вид, что оттереть лакированное дерево от пудры и помады сейчас важнее всего. Потом вспомнил, что есть слуга, и не глядя бросил веер Скорпиону.

— На, почисти. Зачем только рожу мазать, если тебя тут никто не видит?

— Вы видите.

— А мне твоя рожа не интересна.

Е Байи налил ещё чаю. Себе и ему.

Люди суетны. Первые дни, когда мальчишка был такой слабый, что женьшеневым отваром его приходилось поить изо рта в рот, до красоты ли ему было? До гордости ли?
Он был как кукла: позволял себя кормить, переодевать, равнодушный к тому, что там делают с его лицом и телом.
Купать его было как покойника обмывать.

Ему даже голову поднимать было трудно, но стоило поднести к волосам ножницы, как он начинал скулить и метаться. Тогда Е Байи подумал, что это его предсмертная воля, и подплёл косы как было, чтобы в гробу смотрелись опрятно. Скорпион покорно лежал лицом вниз всю процедуру, но когда, — с трудом и не с первого раза — поднялся на локтях чтобы посмотреться в начищенный поднос, стало понятно — этот будет жить.
Мёртвые не тщеславны.

А дальше — он ещё ходил держась за стену, но уже каждое утро пудрился и мазался. Руки дрожали, выходило по первости криво. Тут Е Байи ему не помогал, но и не мешал, только посмеивался, насвистывая арию "Чжан Чан подкрашивает брови".

Хотя над этой дрянью смеяться было не интересно: молчит как колода, изображает почтение, а сам аж дышать перестаёт. Задыхается от злости и ни единого остроумного словечка от него не дождёшься.

Лучше пить чай молча. В молчании он хоть успокаивался немного.

— Ко мне скоро придут гости, — начал Е Байи, заметив, что мальчишка перестал трястись. — Век бы их не видать.

Скорпион отложил веер, взглянул прямо: глаза как два тёмных омута.

— Я понял, господин. Сколько их? Я поставлю ловушки на второй террасе, самой узкой.

Е Байи чуть чаем не поперхнулся.

— Дурень! Я имел в виду: подмети дорожки, спустись купи что-нибудь… курицу, например, вино… не знаю, тебе виднее. Надо же их угощать. Я тебя зачем держу?

Своих мозгов не хватает, а туда же — злится, что ему, Королю скорпионов, приказывают. Не понимает, где и с кем находится.

— Если хочешь кого-то убить, иди охотиться.

— Да, господин.

Завести такого слугу — всё равно что кошку: толку мало, одни расходы, да ещё и порывается кого-нибудь жизни лишить. Ну хоть платить ему не надо было — долг жизни важнее.

— Надо будет им тебя как-то представить если спросят… ты же Чжао Се?

Полные губы дрогнули. Кто его звал по-имени в последний раз? Конечно тот мерзавец.

— Да.

— Нет, скорпионы мне тут не нужны. Будешь… — Е Байи огляделся, заглянул в чашку, где всплыла поплавком чаинка. — Минъянь. Чай у тебя хорош.

— Минъянь… — мальчишка улыбнулся, но взгляд остался холодным. — Спасибо, что дали мне новое, незапятнанное имя. Ваш слуга постарается сохранить его таким же.

Он поклонился. Ну хотя бы манерам его Чжао Цзин научил, хотя воспитывал не как сына, а как наложницу. Это Е Байи раздражало ещё больше: что за воин, который жеманится как певичка?
И что люди подумают, увидев его на горе Чанмин? Скажут: “Бессмертный Меч завёл себе подстилку”.
Впрочем, пусть говорят: он давно не слышал о себе никаких сплетен, давно над ними не смеялся.

— Всё, иди. Вино возьми покрепче.

Мальчишка ещё раз поклонился, выплеснул остатки чая на фарфорового кролика и удалился.
Его шаги пока не обрели былую лёгкость, он не успел сбежать прежде чем Е Байи поддался сентиментальности.

— Минъянь.

Он обернулся.

— И шляпу не забудь. И отдыхай чаще, понял? Свалишься в горах, искать тебя не пойду.

— Мне это не нужно.

Поджал губы и вышел. Смешной дурачок: хочет скрыть, что меридианы его на ладан дышат, и тело устаёт быстрее, чем раньше. Будто это не Е Байи каждый вечер перед сном проверяет его пульс и направляет потоки ци между острых лопаток.
Даже мяса и молока притащил ему из деревни, заставлял пить крепкий бульон. Женьшень на него потратил.
Было бы перед кем Лю Бэя из себя строить.

И всё-таки, поглядев с башни, Е Байи убедился, что шляпу и плащ глупый слуга надел.



***

Десятый принц какой-то там Шу или Лян, — Е Байи не разобрал, — прибыл инкогнито с верными телохранителями просить совета (а на самом деле — помощи в очередной распре). Выслушать его можно было, отец принца оказался каким-то старым знакомцем, но влезать в такие междоусобицы — себя не уважать, и Е Байи сделал вид, будто Бессмертный меч отлучился внезапно по важным делам, а он, его недостойный ученик, передаст учителю всё, и скорейше запишет ответ.
Гости остались недовольны, однако от вина и закусок не отказались.

Принц пытался увлечь Е Байи светской беседой, тот делал вид, что слушает, а сам наблюдал за Минъянем, который, в скромных белых одеждах и с простой лентой в волосах молча прислуживал за столом.

Его никто не узнавал, и он вёл себя как безмолвный дух, даже глаз не поднимал. Ну и к лучшему.
Решено было, что гости двинутся в путь днём, поэтому за столом засиделись до поздней ночи. Е Байи едва прикасался к вину, но решил посмотреть что будет, если он притворится захмелевшим. Люди часто показывают своё истинное лицо рядом с теми, кто уязвим.

Вот так например принц постепенно отбросил всякий пиетет и наклонился к нему, заговорщицки подмигивая, — запах спиртного смешался с запахом духов, глаза покраснели. Он был ещё не стар, но от постоянных возлияний лицо у него было одутловатое, и жёлтые белки выдавали проблемы с печенью. Нет, ввязываться в мирское ради него бесполезно. Этот не заживётся на свете и пользы никому не принесёт.

— Молодой господин Е… — произнёс принц негромко, но так чтобы Минъянь слышал.— Ваш слуга кажется умелым и расторопным… да и красотой затмит любого актёра. Понимаю, ночи в горах холодные, жалко вам будет с ним расстаться, но… не продадите его мне?

Е Байи заметил, что мальчишка замер на мгновение и продолжил как ни в чём не бывало убирать со стола.
Можно было его и попугать.

— Он же не мой слуга, а Учителя, как я могу распоряжаться чужим добром? Но если цена будет хорошая, то Учитель поворчит, а в душе останется доволен. Видите ли, принц, мы этого раба избаловали: редко принимаем гостей, так он стал строптивый и ленивый.

— А я-то думал, что горным мудрецам деньги не нужны! Но выходит вы такие же люди, как и мы, — рассмеялся принц. — В деньгах у меня недостатка нет, даю сто лянов серебра, да пусть придёт сегодня стелить мне постель.

Скорпион остаётся скорпионом: у мальчишки всегда был припрятан нож в рукаве, и шутка могла обернуться жестокой расправой. Е Байи решил не рисковать.

— Обитель эта священна, потому восемьдесят лянов, а постель у вас и так найдётся кому расстелить. Но к чему на пиру говорить о делах? Оставим до утра! А пока… Минъянь, ещё вина!

Мальчишка был в ярости. Скулы у него алели даже через пудру, брови болезненно изогнулись. Подливая вино он смотрел на Е Байи снизу вверх, ища в его лице что-то. Но тот сделал вид, что пьян и ко всему равнодушен.

— А теперь принеси лютню и сыграй что-нибудь застольное. Да шевелись!

Лютня была смертельным оружием Короля Скорпионов, самое время ему устроить расправу и сбежать… но нет, вернулся покорно и сыграл всё, что просили. Неужто сдался? Или опять не справляется со своей ци?

Принц весь вечер ухмылялся ему только что не причмокивая, и Е Байи смешно было наблюдать, как он пыжится… но за Минъяня неспокойно. Кажется, он всё принял за чистую монету.

Будь на его месте Жун Сюань, понял бы, что учитель решил позабавиться, подыграл бы, проучив сластолюбца так, чтобы навек запомнил. Минъянь же словно застыл. Он терпел, даже когда принц попытался затащить его к себе на колени.

Пришлось вмешаться. Шутка не удалась.




***

Наконец застолье кончилось.

Отправившись на покой, Е Байи даже в темноте понял, что его постель занята.

— Ты что тут забыл? Выметайся спать к себе, — скомандовал он.

Минъянь сел, Тонкий нижний халат, накинутый на голое тело, сполз с плеча.

— В полночь пошёл снег, я пришёл раздуть угли в жаровне и согреть постель.

Ну да, конечно.

Е Байи сел на край кровати, и Минъянь сразу прильнул к нему, нежными касаниями откинул волосы с плеч, приблизился губами к уху, едва касаясь. Горячий наощупь, покорный...

— Господин, наверное я и правда был вам плохим слугой... давайте я помогу вам раздеться...

Неужто он и к Чжао Цзину так подлизывался? И тот поощрял, удовольствие находил в этом, пока не поплатился. Наверняка тайком велел прислуге обучить сынка всем премудростям ублажения мужчин, а сам сделал вид что удивлён… даже лекцию небось прочитал о морали, чтобы распалить дурачка и запутать окончательно. А потом якобы поддался чарам юного соблазнителя, и уж с тех пор его держал на коротком поводке то ласками то угрозами.
Вот теперь сам малыш Се-эр пытается играть в эту игру, понятия не имея о правилах.

Е Байи прикинулся совсем пьяным и как был, в сапогах и ханьфу залез под одеяло, завозился, отодвигая его к стене.

— Отстань… так посплю.

Скорпион решил сбежать, и был пойман: Е Байи его придавил всем телом так, что ни охнуть ни вздохнуть.
Раньше мальчишка бы его хоть попытался сбросить, но сейчас был так слаб, что просто затих. Только сердце колотилось как сумасшедшее, и жар ощущался через тонкую ткань.

Опасный жар.

У Е Байи мигом пропало настроение шутить. Он сел, схватил его за руку, щупая пульс.

— У тебя что, от волнения болезнь как у девицы? Или лекарства забыл принять?

Пальцы, как раскалённые клещи вцепились в его ворот.

— Я смогу… на этот раз… только позвольте… ифу...

А вот это было честно. Он правда бредил, Е Байи чувствовал, как скачут его пульсы.

— Какой я тебе "ифу"? Даже сравнивать не смей.

Он нашарил в сундуке шкатулку с пилюлями, и сразу две впихнул в горячий влажный рот, почти в самое горло.

— Вот, глотай. Я думал подшутить, а ты, дурачок, сразу от этого заболел? На вас, молодых, ветер дохнёт и вы уже при смерти!

Он завернул мальчишку в одеяло, и, не слушая протестов, отнёс на прогретый кан.

— Закутайся, и к утру вся хворь из тебя выйдет.

Ему надоело возиться с этим сопляком. Ишь ты, лыка не вяжет от жара, и туда же, соблазнять! Чжао Цзин его так искалечил, что не выправишь, так стоит ли стараться? Может проще со скалы скинуть?

Минъянь словно почувствовал его намерение.

— Если вы меня ненавидите… — даже слабый голос источал яд. — Зачем же спасли? Мстите тому, кого уже нет…? Но ему всё равно… он никогда меня не любил…

— Делать мне больше нечего. Он убил моего ученика, я забрал его ученика, чтоб мне прислуживал, всё честно. А смеюсь я над тобой потому что ты смешная обезьяна с орехами вместо мозгов. Вот например с чего ты взял, что я, Бессмертный меч горы Чанмин, тебя продам какому-то проходимцу? Тебе моё имя хоть что-то говорит, а?

Минъянь не ответил. Байи подумал было, что он заснул, но из-под одеяла донеслось:

— ...разве... так никогда не поступают в Цзянху? Не предают?

На это нечего было ответить. Никто бы не поступил так в горах, среди мудрецов. Но скорпионы ползали в долинах. Следовало раньше об этом подумать.

— Только не на моей горе. Ещё раз обо мне подумаешь так — поколочу, и не посмотрю что ты еле живой!

— Однажды я поправлюсь, и мы посмотрим… — прошипел Скорпион, думая, что никто не слышит.

Но Е Байи услышал. Просто решил не связываться.

Наутро он сам сварил мальчишке лотосовый суп, приготовил чаю и оставил на подносе вместе со сладостями, оставшимися от банкета.

Принц, страдающий с похмелья, о прекрасном Минъяне однако не забыл, и обещал прислать тридцать лянов серебра. Е Байи посадил слугу позади принца на лошадь и с самым серьёзным видом сказал, что Минъян непоседлив, и дорога ему даётся нелего.

Всю дорогу с горы принц терпел щипки и дёрганье за волосы, пока не обернулся, и не увидел позади себя… горную обезьяну.
В ярости он хотел было штурмовать обитель мудреца, заморочившего ему голову колдовством, но сообразил, что его проучили, устыдился, и с тех пор, говорят, вёл праведную жизнь.

Е Байи на это было наплевать, но как не рассказать Минъяню?

Минъянь улыбнулся, слушая эту историю; улыбка у него была весёлая и злая, ненависть придавала ему сил. Он даже суп свой доел до последней капли, и встал на следующее утро как ни в чём не бывало.




***

Когда баночки с пудрой и румянами опустели, Минъянь захлопотал: устроил в заброшенной хижине целую знахарскую лавку: собирал травы в горах, толок порошки, обрывал лепестки мэйхуа — тщательно, словно лекарство готовил, от которого зависела его жизнь.

Е Байи ему не мешал. Непоседливый щенок оказался этот Минъянь: вечно ему надо было бегать туда-сюда, наводить уют. Даже старые шёлковые ширмы с журавлями он откуда-то достал и заштопал, хотя никто его не просил. И подношения на алтаре больше не залёживались: Е Байи они были без надобности, но сообразительный мальчишка быстро понял, что это его единственный способ выжить.
Он бывал порой рассеянным: хватался за несколько дел сразу, или наоборот мог замечтаться над чем-нибудь на пол дня... но что толку было его дёргать? Он не ученик, пусть делает что хочет и как хочет, лишь бы не умчался снова сеять раздор.

Его благовониями и румянами интересовались девицы в долине, но до торговли он не опускался, а по слухам даже поколотил какого-то актёра, который пытался всучить ему деньги за них, так что жил он на подаяние, как монах.
И никогда ни о чём не просил Е Байи.
Только раз попытался вытянуть из него дозволение посадить цветы в запущенном саду на скале. Изящные беседки давно обвалились в пропасть, пруд превратился в болото, ползучие сорняки свисали через проломленную ограду как космы сумасшедшего.
Жун Сюань любил это место когда-то, сам посадил в нём дикую сливу…
Сад умер вместе с ним. Нечего тревожить память мёртвых.

— Зачем тебе цветы? — спросил Е Байи. — У нас тут что, поместье Четырёх сезонов?

Он мог бы и побольнее уколоть, но как раз отдыхал после тренировки, а Минъянь принёс ему горячее полотенце и аккуратно, едва касаясь, утирал пот. Это было даже приятно... парщивец его хорошо изучил.

— Разве сорняки не оскорбляют взор, господин? Я сделаю так, что сад будет вашим любимым местом, только позвольте услужить.

"Позвольте услужить”... Никогда тебе не стать Минъянем до конца", — подумал Е Байи, подставляя шею. — "Скорпион всегда скорпион".

— А если не станет? Ты что-то легко разбрасываешься обещаниями.

— Но я ещё ничего не обещал. — Минъянь кокетливо улыбнулся. — Если у меня не выйдет, накажите меня как будет угодно. А если получится… мне ничего не нужно кроме вашей похвалы.

Он грациозно опустился на пол, складывая полотенце, взглянул снизу вверх: розовый рот приоткрыт, глаза блестят.
Так же он просил что-нибудь у своего ифу, готовый тут же отплатить услугой за услугу даже с колен не поднимаясь.

Е Байи едва не отвесил ему пощёчину но сдержался.

— Хвалить тебя? Ты этот сад придумал, так и делай для себя, меня не впутывай. А будешь ресницами хлопать, — обкорнаю как монаха. Меня от твоих бабских ужимок тошнит.

И снова вспышка гнева. Но если раньше он либо опускал глаза либо проглатывал злость и улыбался, то теперь изящные, выщипанные брови сошлись на переносице, нож вот-вот вылетит из рукава… а вот губы всё равно надул от обиды как ребёнок.


Байи наклонился к нему, взял за подбородок.

— Ты смотри, на языке медок, под языком ледок. Убить меня хочешь? Ну так попробуй, что сидишь?

А вот и улыбка. Прекрасная, добрая.

— Как пожелаете, господин.

Ножи он до сих пор метал плохо, просто смех. От пинка в лицо ушёл, — молодец, а вот подброшенный чайный столик разбить не успел — свалился на пол под его тяжестью. Впрочем, ему этот столик после как щит сгодился — выдержал аж два удара, старые мастера на совесть делали.

Следующий нож наверное должен был прийти Е Байи в шею, но вонзился в недавно заштопанную самим же Минъянем ширму.

— И это всё? Может за лютней сбегаешь? — предложил Е Байи, вытащив нож и отправив обратно — так, что рукав Минъяня пригвоздило к двери. — Впрочем, не с твоими меридианами. Надорвёшься — снова сляжешь.

Минъянь… нет, Король Скорпионов рванулся, раздирая ткань рукава. Лицо непроницаемое, но дыхание хриплое, тяжёлое.

— Однажды я убью вас, — сообщил он Байи и вновь мило улыбнулся. — Если вы не хотите... чтобы это случилось… чтобы случилось так, как с ифу... почему бы вам не стать благодарным господином? Тогда и я буду верным слугой.

Байи тяжело вздохнул.

— Почему нынешние дети настолько тупые? Может у вас стихии в теле как-то не так распределены?

Королю Скорпионов повезло, что он стоял спиной к дверям, а не к стене. Об камень его размозжило бы, двери же смягчили удар: вылетели из петель под его весом, брызнули щепой.

— А ты прав, мне уже нравится это место! — крикнул Е Байи, глядя, как скорпион стремительно теряет гонор, барахтаясь в колючих зарослях сада, пытаясь отцепить от шипов волосы и одежду. Ничего он себе не сломал, удар был рассчитан просто на то чтобы хорошенько его потрепать. А от царапин пострадает только гордыня.

Угрожать расправой Бессмертному мечу, надо же… когда только этот паршивец перестанет бороться и начнёт просто жить?

Мести его Е Байи не страшился: трудно отравить того, кто ничего не ест, и во сне убить мастера. Как-будто раньше никто не пытался!

Минъянь не был похож ни на кого из живших на горе Чанмин раньше. Е Байи, когда притащил его, верил, что путешествие к мосту Найхэ всегда меняет человека. Но теперь засомневался. Есть у этого мальчишки своя душа, или он пустой, может существовать лишь прилепившись к кому-то сильному в страсти или ненависти?

Впрочем, новое покушение так и не состоялось. Залечив царапины, Минъянь на следующий же день молча принялся уничтожать сорняки, демонстративно игнорируя хозяина.
Получалось у него не очень: к земледелию привычки не было. Но трудов своих он не бросал.
Сад вытягивал из него столько сил, что это Е Байи в конце дня приходилось прислуживать ему в купальне, а не наоборот. Он ворчал конечно, но только для виду, а в душе был доволен: если руки, которые по локоть в крови, могут дать жизнь, значит не всё ещё потеряно.

И всё же, он ни разу не смог заставить себя ступить за ограду, хоть южный ветер к лету начал полниться сладкими запахами, и пчёлы загудели среди деревьев. Под их гудение Минъянь спал у ручья в тени мэйхуа, когда полдень становился слишком жарким чтоб работать.
Ночью демоны обступали его постель и терзали его, во тьме его крики далеко разносились, смешивались с рыданиями ночных птиц. Днём же аромат цветов, нагретых солнцем, прогонял наваждения.


Е Байи раз сел рядом, разглядывая его, и осторожно снял со щеки божью коровку. Минъянь не открыл глаз, не замер, даже дыхание не изменил, но Е Байи знал, что он проснулся.

— Где был и что видел?

— Я не вижу снов.

— Жалко. Думал, посмотрю на тебя и угадаю, что тебе снится. Проникну в твою душу.

Минъянь приподнялся на локте. Взгляд у него был всё ещё рассеянный.

— Зачем вам проникать в такое гнилое и тёмное место, господин?

— Кто знает, может ты там спрятал что-то, до чего сопляк Чжао Цзин не успел добраться.

Минъянь сел, сцепил руки перед грудью так, словно хотел пальцы себе переломать.

— Любовь к ифу… это лучшее, что во мне было. Когда не стало её, не осталось ничего.

Е Байи фыркнул.

— Любовь, как же.

Минъян медленно повернулся в его сторону, как змея.

— Я готов был умереть за него! Пока не узнал…

— Вот именно, пока не узнал его страшные тайны или что он лжёт тебе или ещё какую ерунду. И развеялась твоя великая любовь как не бывало. — Е Байи, повернул руку чтобы божья коровка не упала.


— Как вы смеете…

— Ещё как смею. Посмотри на Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсина. Идиоты они? Бесспорно. Но что бы один ни натворил, другой всегда рядом чтоб его защитить или уберечь от ошибки. Даже если злятся друг на друга, снова как магнитом притягиваются. Вот у них — любовь.

— Не произносите этих имён. Господин.

— А то что? Убьёшь меня?

Минъянь промолчал, по глазам видно было ответ. Е Байи усмехнулся.

— Вот именно. Ты никогда никого не любил, потому что никогда никого не прощал, как бы сердце ни разрывалось от боли.

— Ифу… — Теперь он сидел, обнимая колени, словно хотел уменьшиться и исчезнуть.— ...говорил, что любви заслуживает только прекрасное. Возвышенное. Идеальное.

Е Байи подумал и пересадил божью коровку на его нефритовую шпильку.

— Значит вот зачем мордашку мажешь каждое утро. Я видел тебя без пудры и краски, ты не урод. Пожалуй… разве что рот большеват. Но и с таким ртом тебя полюбить можно.

Опять молчание. Подначка не сработала.

— Ифу… так никогда меня и не полюбил. Что бы я ни делал… и он получил по заслугам! Но так никогда и не… ифу...

Чего Е Байи не ожидал, так это слёз. Даже божья коровка испугалась, улетев.

Ему стало тоскливо: от рыданий мальчишка покраснел, захлюпал носом, лицо скривилось, и тушь потекла чёрными разводами.
Вряд ли он жалел приёмного отца. Скорее уж себя. А может начал догадываться о чём-то.

— Ну что с тобой… хватит реветь.

Е Байи не очень-то знал, как утешают взрослых, а этот плач вообще был какой-то совсем уж детский, хоть и вырывался из груди взрослого Короля Скорпионов.

— Вот сейчас ты точно урод уродом, прекрати.

Чтобы не видеть этого всего и как-то приглушить, он обнял Минъяня, крепко прижал к себе. Ему казалось, что где-то он слышал: если удерживать руки и ноги плачущего, его это успокоит… но кажется так говорили о младенцах.

Минъянь не обнимал его в ответ, и к лучшему. Не друзья они в конце концов. Но Е Байи всё равно держал его крепко, и похлопывал по затылку, надеясь, что всё это долго не продлится.
Наконец, из мальчишки вылилось достаточно слёз, и он затих, подрагивая.

— И зачем тебе любовь Чжао Цзина? Он мерзавцем всегда был, мерзавцем и остался до конца, хотя ты его в этом обскакал. Так что ты ревёшь, будто и правда родителя потерял? Ни отцом настоящим ни верным любовником он тебе не был.

— Любовником? Он не думал о… это я его соблазнил…

Он и правда в это верил, до сих пор верил. Е Байи руками бы развести, да как отпустить этот съёжившийся сопливый комок терзаний, который недавно ещё строил из себя Короля скорпионов.

— Точно так. И той служанке или тому слуге, который тебе показал как в рот взять и в какой позе его ублажать, он не платил.

— Откуда…

— Я бессмертный мудрец, я всё знаю.

Как бы Е Байи хотел ошибаться… но прошли те годы, когда он имел роскошь не знать людей.

— Чжао Се может был влюблён, но никогда он не любил. И это к лучшему, значит что-то у Минъяня есть впереди.

— Нет… — тихо произнёс Минъянь и отстранился, прикрыв опухшее лицо рукавом.

Е Байи стащил с себя ханьфу и бросил в него.

— Этим прикройся, всё равно уже залил соплями. Но сначала дай-ка посмотрю, что у тебя там за тыква вместо лица!

Он в шутку медленно потянулся к рукаву, и Минъянь, конечно, оказался быстрее, успел защититься. Е Байи не отступил: рукава Минъяня так и мелькали в воздухе, закрывая лицо, он блокировал каждое движение чётко, словно силы вернулись, пока наконец Е Байи не надоело. Он схватил его за запястья завёл их за спину… и оказался с тяжело дышащим Минъянем лицом к лицу, грудь к груди.

Зря мальчишка переживал: даже в пятнистом от потёкшей туши виде он остался хорош собой. Даже в смятении чувств. Не идеальный, конечно, но кто идеален? Глупости какие. И большой рот можно полюбить... если найдётся дурак, который полюбит всю злобную тварь целиком.

Е Байи улыбнулся.

— Ого, как я тебя волную. Имей в виду, будешь ко мне лезть в постель или корчить влюблённого — выгоню. Я не твой ифу.

Казалось, после рыданий сильнее покраснеть невозможно, но мальчишка смог.

— Этого… не будет! Невозможно полюбить древнее чудовище! Ифу был величественным и прекрасным… так он смог внушить мне любовь… а ты...

Байи усмехнулся и развернул его спиной к себе, а потом от души дал пинка, чтоб улетел в ручей.

— Гуляй домой, большеротая жабка!

Минъянь почти сумел удержать равновесие и прыгнуть, чтобы не свалиться в воду.
Почти.
Любой, в ком ци струится свободно, смог бы... но не он.
Он так долго не показывался из воды, что Е Байи даже решил его поискать, но вовремя заметил, как мокрый и дрожащий Минъянь пытается незаметно выбраться на берег дальше по течению.
Тонкий халат облепил его тело, и стало особенно заметно болезненную худобу.

— Иди сюда, — позвал Байи, и тот, после секундного замешательства подошёл. Закусил губу от стыда, но не опустил глаз.

— Минъянь. Ты тренируешься?

— Да, господин.

— Ешь как следует?

— Да господин.

Е Байи схватил его за запястье, щупая пульсы. Прерывистые, скачущие, вовсе нитевидные… нет, всё не так. Тело и дух должны восстанавливаться в гармонии, а тут ни о какой гармонии и речи не шло.

— Не могла лавина так повредить твои меридианы. Я же сам направлял твою ци, ты был на пути к выздоровлению…

— Я не лекарь и ничего об этом не знаю, — Минъянь подобрал ханьфу Е Байи, завернулся в него. — С вашего позволения.

— Да… — Е Байи задумчиво проследил, как он уходит заливая дорожки ручьями воды, словно утопленник. — Ты не лекарь...

Ему казалось он знает, в чём дело. Оставалось сложить два и два...

***
Ночью, убедившись, что Минъянь крепко спит, он прошёл в его комнату, открыл сундук.
Вещей у бывшего Короля скорпионов было не густо: шёлковые нижние одежды, которые он берёг, ножи и меч, склянки с ядами… Е Байи знал, что здесь же должна лежать шкатулка с украшениями, он сам лично положил её туда в тот день, когда выплел из кос Короля скорпионов серебряные бусины и заколку, снял кольца с переломанных пальцев.
В сундуке ничего не осталось.

Мальчишка заворочался в постели, застонал, хватая воздух, царапая горло.

— Где ты… где… ифу… я буду хорошим… я...

Е Байи сел рядом, сжал его сведённые судорогой пальцы.

— Хлопот с тобой… он умер, ты его не найдёшь. Минъянь. Ты дома, спи.

Мальчишка сжал его руку в ответ, не просыпаясь, но задышал ровнее. Щёки у него были мокрые от слёз.




***
Перстень и прочие украшения обнаружились в долине. В закладной лавке.
Местный аптекарь рассказал, что "молодой господин с горы" купил у него ртути, киновари и несколько цзиней "камня чёрного демона" из которого толкли порошок для потравы грызунов.

— Не собираетесь ли вы создавать пилюли бессмертия, господин? — поинтересовался аптекарь.

— Нет. Просто одна надоедливая мышь всё никак не успокоится, — бросил Е Байи, и прямо посреди улицы взмыл на крышу и полетел в горы.

Минъянь стоял на камне над ручьём, прямой, тонкий как молодое деревце, и такой же неподвижный. На его удочку села стрекоза, но он даже не пошевелился.
Байи решил его пока не трогать, подтвердить сначала свои догадки, и впервые за долгие годы ступил в сад.

Конечно за одну весну Минъянь не смог бы сделать из этого места Персиковый ручей, но недостаток цветов и деревьев постарался искупить изяществом и гармонией сочетаний.
Лишь один угол сада оставался диким: полуразвалившуюся беседку он не смог в одиночку ни починить ни разобрать, а помощи не просил. Так она и стояла, поросшая мхом, накренившаяся в бездну. Краска облупилась, крыша вот-вот провалится… отличное место для призраков.
Е Байи вошёл внутрь, внимательно смотря под ноги, чтобы не растоптать ненароком то, что искал. Но Скорпион ничего не скрывал: прямо посреди беседки блёклые цветочки пробивались через проломы в полу. Там, откуда Е Байи был родом, их называли "ногти покойника": бледные, словно восковые, с синюшным оттенком, они не любили свет и росли на болотах или во влажных горных ущельях.
Говорили, что весной Долина призраков усыпана ими.
Е Байи сорвал один цветок, растёр лепестки между пальцами, запоминая запах.
Камень чёрного демона, ногти покойника, ртуть, — всё было у него под носом, а он даже не задумался…
Чтобы убедиться окончательно, он заглянул в бамбуковую хижину, где Минъянь готовил свои благовония.
Аромат бледных цветов пропитал всё.

— Минъянь!

Ни слова. Горячий ветер прошёл по саду, на кухне в корзине плескалась рыба, удочка стояла в углу.

— Минъянь!

Конечно он пошёл в свою комнату, чтобы принять эту дрянь в одиночестве.
Сидел на кане у маленького столика…
Столик он наверное опрокинул когда забился в судорогах, остатки зелья разлились, замочили широкие шёлковые рукава…
Шёлк был такой же иссиня белый, как пена на его губах.

Мальчишка ещё дёргался, глядя в потолок невидящим взглядом, пытался вдохнуть, но не мог.

Е Байи зажал точки на его шее, почувствовал, как сокращаются мышцы. Застой ци мешал дыханию пройти, пришлось направлять его и массировать горло, пока Минъянь не закашлялся, громко, с хрипами втягивая воздух как утопающий.
Пришлось перегнуть его через колено, и, без всяких особых техник, сунуть два пальца в приоткрытый рот.
Это помогло — мальчишку долго и мучительно рвало какой-то чёрной дрянью, пока в желудке ничего не осталось.

— Хорошо лежишь, выдрать бы тебя сейчас как следует, — сказал Е Байи, поглаживая его по спине, выравнивая потоки ци.

Минъянь ничего не ответил. Он попытался подняться, но Е Байи придавил его обратно.

— Лежи, я не закончил.

— Не унижай меня… ты...

— Как унизить того, кто уже так жалок? Чтобы ты знал, вода забвения готовится иначе. Зачем всякую бурду на себе пробовать?

— Я помню рецепт… почти… я почти нашёл дозировку…

Е Байи убрал руку и уложил бедолагу на кан.

— Что ты хочешь забыть? — спросил он. — Совесть мучает?

Минъянь утёр рот и отвернулся.

— Вы сказали… что любить, это значит простить, когда сердце разрывается от боли. Я ничего не желаю… только бы повернуть время вспять… только бы мы могли всё начать заново, вместе… я бы уговорил его не стремиться к власти, просто быть моим ифу… не делать зла… И мы бы изменились…

— Уговорил бы ты его, как же.

— Я всё готов простить… и я готов на коленях просить прощения... Но это невозможно, и… лучше я выпью воду забвения и уничтожу память о нём навсегда! Я не хочу больше страдать. Без него мне так... так…

Он весь сжался от напряжения, пытаясь выдавить последнее слово.

— ...о...диноко...

— Да пропади он пропадом твой Чжао Цзин! — Байи ударил кулаком по кану так, что глина затрещала. — Даже из могилы тебе голову морочит! Вот скажи, чего тебе без него не хватает, а? Некого мучить? Некому тебя хвалить и по головке гладить за убийства? Некому тебя в койку тащить?

Он вдохнул и выдохнул, зная, что Минъяню и так нелегко. Какой бы тварью тот ни был.

— Сначала пытался на вершину мира по трупам залезть, а теперь ноешь что там одиноко. Да что ты знаешь об одиночестве?

— Вы меня ненавидите. Так зачем удерживаете? Господин.

— Да не ненавижу я тебя… — Байи устроился рядом поудобнее, накинул на мальчишку одеяло, зная, что его скоро начнёт знобить. — Я тебя спас потому что ты ещё дышал. Даже не задумался, кто ты и чей ты там ученик. И я всё ещё пытаюсь тебя спасти, да не выходит. Бессилие — вот его я ненавижу, а ты…

— Я смешная обезьяна, которая вас веселит, — холодно ответил Минъянь, но повернулся к нему. — И большеротая жаба. С бабскими ужимками. Я помню.

— Ты смотри, какой злопамятный. А сам ведь назвал меня древним чудовищем.

Минъянь слабо улыбнулся.

— Но ведь так и есть.

— Ой, заткнись. — Е Байи усмехнулся, но снова задумался. Какое-то время они молчали.

— Вэнь Кэсин и Чжоу Цзышу… — начал Е Байи, и заметил, как напрягся Минъянь. — Я как-то зашёл к ним в гости. И дня не пробыл. Принимали они меня радушно, Чжоу Цзышу наконец-то мяса на костях нарастил и оживился, а малыш Чжэнь Янь не петушится больше… да только я понял, что они ждут-не дождутся как бы меня поскорее выпроводить и снова остаться только вдвоём.

Минъянь промолчал, обхватил себя руками под одеялом. Е Байи бездумно убрал мокрую прядь волос с его лица.

— Когда я возвращался от них, мне стало тоскливо. Я так долго просидел на горе один, что забыл каково это — делить вечность с кем-то. Все мои ученики, друзья умерли, и я решил уйти в мир, закончить свои дни где-нибудь на постоялом дворе над миской вкусной лапши. Но прежде — сжечь обитель на горе Чанмин.

— Значит моя воля сильнее вашей. По крайней мере я не стремлюсь умереть.

— А, так ты сильнее меня? Тогда сейчас встанешь и пойдёшь вытирать после себя пол. Не перебивай.

Минъян выбрался из-под одеяла, и, дрожа, пошёл за ветошью.

— Я могу работать и слушать одновременно.

— Да как хочешь. В общем, по пути мне встретился старый крестьянин с телегой соломы. Вдруг эта солома зашевелилась и показался сапог. Я остановил коня, взял деда за шкирку... он струхнул, повалился мне в ноги и начал жаловаться, что после лавины нашёл выжившего, да только вылечить не смог, и везёт в горы чтоб там бросить, ведь денег на гроб нету. Я раскопал солому и увидел тебя. Ты ещё дышал, даже украшения твои были при тебе, этот проходимец видно побоялся их снять с живого. Я выкупил у него телегу, и с тех пор десять тысяч раз об этом пожалел… и десять раз порадовался. Хорош ты, плох… с тобой хоть интересно. Здесь, на горе ты никому не можешь навредить, а там кто знает, может настанет день и поймёшь, каким дураком был.

— Это всё?

— Всё. Вся история. Морали не будет. Кстати, твои цацки теперь мои. Старинная работа, нечего ими разбрасываться! Может подарю кому-нибудь… да хоть Вэнь Кэсину!

— Они принадлежали прадеду ифу. — Минъянь выжал ветошь. — Ифу подарил их мне однажды, когда я особенно порадовал его… я решил выпить воду забвения, значит и они мне больше не нужны. Дарите кому хотите.

— Не нужна тебе вода забвения! Тебе сейчас нужно выправить меридианы, уйти отсюда и наделать новых воспоминаний, получше прежних.

— Зачем мне помнить?

— Чтобы не связываться больше с такими уродами как твой ифу и самому уродом не быть. Мы стоим на своей памяти как дом стоит на фундаменте. Всё тебе объяснять надо…

Минъянь серьёзно взглянул на него снизу вверх.

— Когда я уйду, вы ведь уйдёте со мной?

— Это ещё зачем?

Он снова отвернулся, делая вид, что тщательно полощет ветошь.

— Как же… разве не этого вы хотели? Сжечь обитель и уйти, умереть над миской лапши. Значит какое-то время нам будет по пути. Мне жаль только сад, я немало сил в него вложил… но если я не смогу попробовать его плоды, пусть горит.

— Ну и умница ты, обо всём подумал. Ладно, иди сюда, полежи спокойно, а я пойду в библиотеку, посмотрю, что можно сделать с твоими меридианами… кто-то же должен о них заботиться, раз ты не хочешь.

Минъянь с видимым облегчением сел на кан и забрался под одеяло.

— Спасибо… господин.

— Не за что. И чтоб когда я вернулся, ванна была готова.

— Да, господин.

Он был печален и Е Байи это понравилось. Если сердце болит, значит оно ещё не до конца окаменело.

***

Ни в какую библиотеку он не пошёл. Ему и так известен был ритуал, который мог быстро выправить мальчишке меридианы и вдохнуть новые силы в его измученное тело. Но для этого сознание обоих должно быть ясным и чистым: без гнева, без иных страстей. В себе Е Байи не сомневался, а вот Минъянь, запутавшись, мог пострадать ещё сильнее. Сколько раз его использовали под благовидным предлогом? Сколько раз он использовал других? В добрые намерения он не поверит.
Поэтому ответ был один: "будем делать то, что делали, другого способа нет".

Впрочем, когда Минъянь через неделю пришёл к нему на террасу с чайным подносом и книгой в жёлтом переплёте, он не удивился, только почувствовал как виски заломило. Этот паршивец…

— Господин, почему вы скрыли от меня способ вылечиться? — спросил Минъянь, опустившись на колени чтобы расставить чашки. — Неужто хотите чтобы я остался тут дольше? Не верю.

— Правильно делаешь. — Е Байи взял книгу и стукнул его слегка по макушке. — Никто тебе не разрешал шарить в библиотеке, ты же всё равно не умеешь читать.

— Я умею…

— Умел бы — тогда прочёл бы, что этот ритуал для мужчины и женщины. Слияние двух начал порождает всплеск ци. У нас с тобой одно начало, если только ты мне не хочешь ещё о чём-то рассказать.

— Разве не похожей техникой воспользовался Чжоу Цзышу чтобы исцелиться? Не два начала, а две воли породили всплеск ци…

— Не тебе рассуждать о ритуалах моей школы, ясно? Щенок…

Е Байи в раздражении отбросил книгу, но так, чтобы не задеть чайник. Всё же Минъянь старался.

— Простите, господин. Мне не впервой ложиться с мужчиной ради дела, поэтому я не придаю этому такого же значения как просветлённый отшельник. Я не хотел вас оскорбить.

Е Байи поморщился. Так Чжао Цзин его и под других подкладывал…

— Раз ты так об этом думаешь, значит тем более не готов. — Он взял чашку, вдохнул аромат чая… если забыться, можно представить, что нежные руки с любовью его приготовили. Но это не так. Просто мастерство. — Ритуал Жёлтой книги это обряд для слияния душ через слияние тел. Передать частицу ци и принять её, — вот в чём труд, такого не сделаешь, если просто лежать под кем-то и узоры на потолке считать. И похоти там тоже нет места.

— Если для этого недостаточно быть покорным, тогда каким я должен быть?

Е Байи задумался. Он проводил такой ритуал лишь однажды, с Жун Чжанцином. Каким тот был? Уже и не вспомнить.
Зато он навсегда запомнил, как Жун Чжанцин вышел из транса, улыбнулся, и легонько боднул его лбом в лоб.
А потом рассмеялся, и Е Байи рассмеялся тоже, чувствуя как свободно струится между ними ци, как невероятная лёгкость наполняет тело.

— Ты должен быть собой.

— И вы тоже?

— И я тоже.

— Кажется… это самое трудное, не так ли, мастер?

Е Байи ничего не ответил, но внутренне согласился с ним.

Наконец, он принял решение.

— Не знаю, что там творится в твоей душе… но мы попробуем. Если ничего не выйдет, я это пойму сразу, как только начнём ритуал, даже трогать тебя не придётся. С завтрашнего дня будешь поститься в западном павильоне и читать сутры… да ты уже знаешь.

— Да, господин.

Он как-будто и не обрадовался, хотя сам этого добивался. Подобрал книгу, прижал к груди странным нервным движением. Е Байи впервые захотелось его ободрить, сказать, что всё будет хорошо... но он и сам не знал, что случится, и не стал давать мальчишке ложных надежд.

***
Четыре дня чтения сутр и воскуривания благовоний. Четыре дня медитаций и призыва космических божеств.

В малом зале для медитаций свет едва пробивался через занесённые песком окна, но каменный пол до сих пор прогревался изнутри печью, — хватит циновки и одеяла.
Никакого подходящего масла кроме ароматного не было, но это был едва различимый аромат, он не возбуждал и не отвлекал.

На пятый день Е Байи снова наполнил курильницы, вымылся в воде, вытопленной из горного снега, надел нижний халат, не пропитанный благовониями. Распустил волосы. Он надеялся, что Минъянь тоже догадается очиститься, а не решит его соблазнять. Тогда ритуалу сразу конец.
Но Минъянь пришёл в назначенный час чистый, как бесплотный дух и такой же бледный: ни циня краски на щеках, а волосы…
Вместо длинных, аккуратных кос, перехваченных лентой — короткие, торчащие завитки, которые и причёской назвать сложно.

Он вошёл и остановился в тени у входа: то ли не знал, что делать дальше, то ли смущался новой внешности.
Е Байи решил ему помочь и подошёл первым.

— Что с волосами? — спросил он прямо, и потянулся взъерошить, но Минъянь ушёл от прикосновения.

— Это не важно… они отрастут. На третий день поста они вдруг стали тяжёлыми… слишком. Я не мог этого выносить.

Е Байи не стал спрашивать, что это значит, просто молча пропустил его в зал.
Минъянь грациозно опустился на циновку для медитаций и закрыл глаза.

— Я готов.

— Нет, глаза открой. Ты что, книгу не читал?

Спокойно, понукать нельзя. Смотреть в глаза.
Е Байи начал читать первую мантру, размеренно, чтобы восстановить дыхание. Минъянь справился с собой и начал вторить ему, сам потянулся к его руке, когда пришло время переплести пальцы.

Е Байи подумал, что мальчишка, не привыкший к таким практикам, будет отвлекаться сам и отвлекать его, но эта мысль ушла так же легко, как и появилась. Не осталось ничего: потерялось тепло пальцев Минъяня, став продолжением его собственного тепла, голоса зазвучали в унисон, став одним.
Исчезло время.
Он одновременно держал Минъяня за руки и развязывал его пояс там, в будущем. Читал мантру и касался губами ключиц, отодвигая ворот…
Минъянь прерывисто вздохнул, чуть запрокинул голову, но сдержался. Энергия ци металась между ними, упругая, как волна.
Байи отпустил его руку, и взмахом поправил рукав. Минъянь повторил его жест как зеркало.
Они поднялись одновременно.
Минъянь… нет, Байи плавным движением пригладил волосы.

— Не отвлекайся. Направляй энергию.

Движение за движением, повторяя друг друга, они разделяли ци на потоки, усмиряя её, переплетая. Двигаясь по кругу и сходясь всё ближе и ближе, пока не оказались вплотную.

— Слишком много… мои меридианы не выдержат, когда всё это войдёт…

— Не всё. Доверяй мне.

— Нет… я…

— Я сказал доверяй мне. Я тебя не оставлю.

Пропустить поток энергии через себя, и вливать в Минъяня по капле, по глотку, как отвар женьшеня когда-то…

Они опустились на циновку одновременно, не отрывая друг от друга взгляды. Е Байи наощупь развязал его пояс, коснулся яшмово-белых в солнечном луче ключиц, которые даже работа в саду не смогла сделать бронзовыми, раздвинул ворот…
...и при первом прикосновении губ Минъянь прерывисто вздохнул, запрокинул голову.
Байи старался не спешить и снять одежды сохраняя достоинство, но вдруг оказалось, что он давно снял их и лежит лицом к лицу с Минъянем, целомудренно касаясь его скул и губ кончиками пальцев…
Минъянь в ответ так же изучал его лицо, затаив дыхание.

— Что дальше? — прошептал он. — Мне так легко… могу вечность так провести...

— А моя душа мечется от злобы к скорби и, несчастная, не может найти покоя. Сейчас мы как единое целое, и чувствуем так же. Ты меня, я тебя...

Ладонь Е Байи скользнула по его горлу, по груди, по животу, и остановилась на нижней чакре свадхистане, не касаясь отвердевшего, набухшего кровью естества. Он послал поток ци вперёд, и Минъянь выгнулся, жалобно вскрикнув.

— Мастер...

— Эта чакра как корни дерева, а я как подземный источник. Чтобы твои меридианы ожили, я соединюсь с тобой как влага с корнями.

Он коснулся бедра, провёл ребром ладони между ягодицами, и, почувствовав как скользит под пальцами ароматное масло, одновременно проник двумя внутрь и прижался спереди.
Минъянь замер, словно вспомнил о чём-то. Его ладонь охватила сразу два естества и двигалась плавно, но быстро. Его бёдра ёрзали в такт, и каждый раз он всё глубже насаживался на пальцы… но его дух ускользал. Даже в чужих объятиях он снова был один, один, один...

— Минъянь. — Байи взял его лицо в ладони, поймал взгляд расфокусированных глаз.— Посмотри на меня, большеротая жабка. Ты здесь, со мной.

Это помогло. Его взгляд стал осмысленным, дыхание замедлилось.

— Мастер… Байи…

— А теперь позволь войти в тебя…

Он дождался едва заметного кивка и уложил Минъяня на бок, чтобы не атаковать чакру слишком агрессивно… чтобы смотреть в глаза…

Девять коротких ударов и один долгий, девять коротких и один долгий…
Минъянь намотал его белую прядь на пальцы и потянул к себе, пухлые розовые губы с готовностью вобрали язык…
Они были единым целым... и всё же Байи не хватало его. Неизбывная жажда обладать...
Он повернулся на спину, увлекая Минъяня за собой, и тот понял: упёрся ступнями в пол, выгнулся, позволяя медленно атаковать себя снизу, прижимаясь спиной к груди. Его естество прильнуло к животу как тростник на ветру, но Байи касался только груди и живота, пальцами прослеживая течение ци, нажатиями пробуждая чакры, лаская.
Ещё не время...
Минъянь в исступлении посасывал мочку его уха, потоки энергии захлёстывали его…

Девять коротких ударов и один долгий…

Нельзя терять контроль. Нельзя схватить мальчишку, сжать в полную силу чтобы треснули рёбра, чтобы кровь хлынула через искусанный рот… пронзить его со всей мощью Бессмертного меча… уничтожить...
Он забыл, что Минъянь будет терпеть до конца, не издаст ни звука, не попросит остановиться… и понял, что слишком сильно сжимает его горло, лишь когда солёная капля упала на его губы. Слеза.

Он немедленно разжал хватку, бережно уложил Минъяня на циновку.

— Это… это было моё искушение…

— Я потерплю… — Минъянь едва дышал, но снова потянул его к себе. — Нельзя прекращать…

Вместо ответа Е Байи коснулся губами его лба, проверяя, нет ли снова жара.

— Никто и не прекращал… ты всё так же в моих руках… но теперь сам ищи путь…

Он сел и поманил Минъяня, позволил ему оседлать свои бёдра, рукой устремил своё естество внутрь.

Былая грация возвращалась к Минъяню, мышцы делались послушными. Теперь он был словно наездник, пытавшийся удержатся на долгой спине дракона, скользящего между туч.
Его движения подчинялись тому же счёту ударов, затягивающему, как водоворот… и когда водоворот стянулся петлёй, Е Байи понял, что пришло время. Он собрал ци в нижних чакрах, и вместе с семенем выплеснул мощным потоком, чувствуя, как энергия устремляется по меридианам Минъяня, словно бурная весенняя река, которая грохочет с гор, заполняя до краёв своё ложе.
Минъянь застонал, сжимаясь внутри, изливаясь на живот, вместе с семенем высвобождая излишек ци, и медленно опустился, прижавшись влажным лбом к груди Е Байи, отдаваясь его объятиям. Он запыхался, но в его дыхании больше не слышалось болезненных хрипов.

— Я не могу двигаться… — прошептал Минъянь. — Но…

— Тебе и не надо. — Е Байи отпустил его и поднялся. Он чувствовал себя лёгким и усталым, но всё же принёс шайку с горячей водой, как следует обтёр его, а затем себя, прежде чем устроиться снова на циновке. Минъянь в полудрёме следил за ним из-под ресниц, но ничего не сказал. Только долго, сладко вздохнул и закинул ногу на его бедро, оплетая, словно лоза.
Е Байи хотел его отодвинуть, сказать, что это неуместно, но слова потерялись где-то между явью и сном.

***
Когда он проснулся, солнце уже клонилось к закату. Минъянь спал спиной к нему, подтянув колени к груди.
Е Байи бездумно протянул руку и зарылся пальцами в короткую неровную поросль на затылке.
Минъянь тут же обернулся, словно и не спал; сонно заморгал, прищурился, глядя на солнце, и снова закрыл глаза. Но на этот раз — для ленивого, влажного поцелуя.

— Так ритуалы не заканчивают… — проворчал Е Байи. Прихватил зубами пухлую нижнюю губу, якобы в наказание, но Минъяню всё было мало. Он, казалось, готов был сосать его язык бесконечно, как дитя материнскую грудь.

Пришлось слегка оттолкнуть его.

— Сначала нужно поклониться друг другу, потом — богам четырёх сторон света. Воскурить благовония и совершить омовение… а ты что делаешь, непочтительный щенок?

— Я рад бы поклониться вам, мастер… но моё тело всё ещё не слушается. Это плохо?

— Это как после тяжёлой тренировки. Пройдёт.

Е Байи перевернулся на спину, пытаясь разглядеть затерявшийся во тьме потолок. У него хватало сил, он чувствовал себя неожиданно бодрым и спокойным, но завершать ритуал должны были двое.

Минъянь поднял руку, глядя, как последние солнечные лучи просачиваются сквозь пальцы.

— Словно время остановилось…

— Но это не так. — Е Байи начал думать, что совершил ошибку. То, что способствовало ясности его ума, мальчишку погрузило в сладкие грёзы. — Для тебя время идёт. Что ты будешь делать дальше?

— Дальше… я пойду в сад, посмотрю, не отцвела ли мэйхуа… смету лепестки...

— Тогда хотя бы ветку срежь, поставлю в нишу чтобы красиво было.

Минъянь фыркнул и рассеянно накрутил его седую прядь на палец.

— Сначала сказали, что это мой сад и вас не интересует, а теперь требуете ветку? Ну уж нет.




— Ладно, парщивец, нужна мне твоя мэйхуа. Я не о том спросил. Дальше-то что?

— Когда появятся сливы — соберу их. Когда опадут листья — обрежу ветви, когда придут холода — укрою дерево… — Он зевнул в ладонь и закрыл глаза, не отпуская прядь. — А потом придёт весна, и снова буду любоваться цветами…

Е Байи осторожно выпростал волосы, невзначай коснувшись его руки. Нет, этот ритуал точно был ошибкой…

— А если я не собираюсь с тобой тут сидеть, на горе?

— Разве я вас держу? Вы Бессмертный меч, можете делать что пожелаете, только… — Минъянь открыл глаза, но избегал смотреть ему в лицо. Сон совсем его покинул. — Сад я вам сжечь не дам. И… я буду рад, если вы останетесь. Разве… разве приятно любоваться цветами в одиночку? Разве лапша стоит того чтобы за неё умирать?

— Это мне самому решать. — Е Байи сел и бросил ему халат. — Одевайся, закончим ритуал.

Минъянь подчинился.

Полностью одетые и серьёзные, они снова поклонились друг другу и четырём богам сторон света. Минъянь заменил благовония, зажёг лампы. Стал снова деловитым и отстранённым. Словно ничего не было.

***

Вечером он, накрашенный в своей обычной манере, одетый в шёлковый ханьфу, заваривал для Е Байи чай, держась так будто находился в другой комнате. Один.

Неужели всё было бесполезно?

— Всё ещё хочешь свою воду забвения? — спросил Е Байи, веером отгоняя насекомых, летящих на свет.

Минъянь удивлённо взглянул на него.

— ...нет...

Он пошатнулся, как человек, вдруг понявший, что идёт над бездной без опоры, и выронил чашку. Е Байи едва успел поймать её.

— Не пугайся так, никуда твой ифу от тебя не денется. На место боли придёт скорбь, на место скорби — раскаяние. Я знаю как никто.

Е Байи вернул чашку на место и потянул Минъяня за рукав, чтобы сел рядом. Тот подчинился, но избегал смотреть в глаза. Потянулся было к руке… но отдёрнул пальцы, словно обжегшись.

— Вы Бессмертный меч горы Чанмин. Откуда вы знаете, что происходит в душе злодея? — спросил он, так пристально глядя на очертания далёких гор, залитых луной, словно они могли дать ответ.

— У всех у нас души одинаковые, у всех свои грехи и свои сожаления. Ты не один, Минъянь.

— В этом… — Минъянь поднялся и быстрым движением утёр глаза, делая вид, что отмахивается от ночной бабочки. — В этом вы ошибаетесь.

Его тоска передалась Е Байи, словно они до сих пор были связаны.
Связаны, и всё же так далеко…
Он подумал: возможно через их ритуал Скорпион невольно отравил его своей жаждой. Жаждой чувства, которое никогда не случится.

“Многое никогда уже не случится”, — сказал он себе. — “Так зачем терять время, думая о глупостях, о которых даже этот паршивец не думает?”

Он рано ушёл к себе медитировать, хотел очистить разум, избавиться от всего, что волновало сердце…
И не смог. Пышная ветвь мэйхуа ждала его у изголовья, усыпав всю постель живыми, алыми лепестками.
Она всё ещё пахла весной.

ЧАСТЬ 2 Облака под землёй

ЧАСТЬ 2 Облака под землёй

Но мне никак от прошлого не скрыться.
Видения порхают, словно птицы,
В моей душе, бесчинствуют в зрачках,
Растут в лесах, живут на алтарях.


Александр Поуп

Глава 1
Глава 1


Чёрное перо отливало зеленью яркой, изумрудной. Какая-то птица, пролетая над горой Чанмин, уронила его в груду опавших листьев, а Се Ван… нет, Минъянь подобрал и с тех пор не расставался.
Сначала он использовал перо как закладку: древнее чудовище наконец-то пустило его в библиотеку. Разумеется, большая часть шкафов была наглухо заперта, да ещё и запечатана особыми символами, но Минъяню достаточно было того, что осталось: на древние трактаты не хватало терпения, но вот стихи и романы, неизвестно как оказавшиеся в обители отшельника, его развлекали.
У Се Вана, Короля скорпионов редко находилось время на чтение, но у слуги Минъяня времени было хоть отбавляй.

Се Вану приёмный отец пенял за невежество и нежелание учиться. "Но разве можно тебя винить", — всегда заканчивал он ласково. — "Ведь ты всегда был непоседой, и рассеянным к тому же, маленький варвар. Ты и сочинение никогда не смог бы написать, ведь для этого нужен более совершенный склад ума". И Се Ван принимал эти слова как ласку.

Минъянь, прозревший наконец, научился видеть в них пренебрежение.

Се Ван и Минъянь… он так и не привык к этой раздвоенности. Каждое утро, нанося перед зеркалом макияж, он несколько раз громко повторял своё новое имя.

Минъянь. Минъянь. Минъянь.

Так было легче примириться с действительностью. Но порой действительность и фантазии сливались, унося его слишком далеко.


Однажды, склонившись над "Троецарствием", он в задумчивости водил пером по губам, и вдруг почувствовал, как в нижней чакре разгорается жар.
Стоял ясный день, ещё по-летнему золотой и тёплый, ничем не напоминавший о запаздывающих холодах. Из тех дней, в которые так трудно сосредоточиться…
От жары он сбросил ханьфу, распустил пояс и, вернувшись к чтению, снова коснулся рта. Такое нежное касание… только один человек гладил его губы вот так…
Перо скользнуло по шее, по ключицам, как лёгкий поцелуй…
И тут уж Минъяню сделалось не до "Троецарствия".

С тех пор перо никогда не служило закладкой, заняв место у изголовья.

Се Ван, вопреки слухам, никогда не был сластолюбив. Он мечтал о любви лишь одного мужчины, а к женщинам относился с недоверием. Впрочем, ему нравилось разглядывать их красоту; приёмный отец любил приглашать куртизанок, чтобы наблюдать как они, не снимая до конца ароматных одежд, ласкают друг друга на возвышении, усыпанном цветами. Порой он и Се Вана звал "любоваться хризантемами" и "слушать перезвон колокольчиков"... но это была услада глаз, а не тела.
Тело Се Вана оставалось равнодушным ко всему кроме прикосновений ифу, только с ифу вся эта возня обретала смысл. Ифу говорил, что во всём свете лишь любимый, нежный и преданный Се-эр знает, что ему нужно и может порадовать его, а если глупый сын сам не получает удовольствия, то лишь потому что снова позволил себе отвлечься. Как всегда.
Но Се Ван никогда не отвлекался; он просто не мог расслабиться до конца, ведь ублажать ифу было важным трудом. Только после, получив заслуженную похвалу и нежный поцелуй, заслужив право просто побыть в любимых объятиях долго-долго, вдыхая аромат лаванды, он мог забыться наконец. Всё делалось ради этих минут.

Минъянь считал иначе. Он узнал, что есть наслаждение в единении двоих, когда никто никому не прислуживает, и от воспоминаний его то и дело бросало в жар. Он злился, он тосковал, строил планы соблазнения, но все они казались глупыми. Если напасть в лоб, старая черепаха чего доброго спрячется в свой панцирь!
Оставалось ждать.
Е Байи не мог не знать, какое пламя в нём разжёг, может быть, он теперь желает того же самого? Как можно этого не желать?!
Каждую ночь, облизывая кончик пера, Минъянь прислушивался, надеясь услышать шаги за дверью… но слышал только шум ветра.
Равнодушное древнее чудовище! Он не может быть настолько бесчувственным! Неужели хочет, чтобы его слуга умолял на коленях? С него станется этого потребовать...

***

Ещё несколько раз жаркие ночи возвращались, и в одну из таких ночей Минъянь, утомлённый ожиданием, сквозь сон почувствовал, как чья-то рука касается его волос... но сделал вид, что спит, продолжая игру. Дождался, пока слабый узел на поясе не распадётся окончательно…

— Ну почему так долго… — прошептал он, не открывая глаз, ожидая поцелуя.

Знакомый аромат лаванды наполнил комнату, горячая рука зажала ему рот, шёлк заструился по бёдрам.
Он знал, знал эти ощущения, и замер в ужасе, осознавая, чей это вес прижимает его к постели, чья щетина царапает нежную кожу за ухом.

— Се-эр...

Нет. Нет, нет, нет!

Он попытался вырваться, повернуться так, чтобы ударить как следует, вцепился в скользкий шёлк, попытался оттолкнуть.

— Почему ты так груб, Се-эр? После всего что ты сделал со мной...

Он не видел лица, только знакомые очертания, только блеск луны, отражающийся в чёрных глазах.

— Ифу… — губы не слушались. — Пожалуйста...

Он не смел сказать "пожалуйста, не надо". Не имел права. Он был грубым и непочтительным сыном, посмел сказать, что у приёмного отца нет сердца, и теперь там, под шёлком, действительно зияла истекающая кровью дыра.

— Как я рад слышать эти слова. Мой Се-эр… я исполню твоё желание… отцы должны баловать послушных сыновей.

То же самое он говорил в первый раз.
И за этими словами пришла та же боль, что и в первый раз, но усиленная во сто крат, словно раскалённое копьё, пронзающее внутренности.

— Шшш… не кричи… ты же знаешь, боль скоро отступит и ты привыкнешь. Разве я не говорил тебе? Ты сам виноват, тебе нужно было подготовиться лучше, чтобы принять меня...

— Я не хочу...

— Хочешь… это твоё желание меня призвало. Ты прекрасен, Се-эр… я так тоскую подо льдом без твоего тепла… и ты тоскуешь без меня на одинокой горе…

— Нет… нет… нет… — он всё ещё пытался оттолкнуть ифу, но это было бесполезно, всё равно что пытаться сдвинуть скалу.

— Ты не можешь отказывать мне после того как был со мной так жесток. Мой маленький варвар...

— Не хочу… ифу, пожалуйста… не надо... ты никогда не делал этого против воли Се-эра…

Бесполезно сражаться с ним. Можно только молить. И тогда ифу простит его, тогда боль исчезнет.

— Се-эр… неужели ты больше не любишь меня?

Это было ужаснее любой боли. Как он мог такое спросить? Как он мог даже подумать об этом!

— Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Он снова попытался вырваться, но чья-то железная хватка удержала его руки, рванула вверх, удерживая запястья.

— Лжёшь.

Король Скорпионов, прекрасный и смертоносный, в чёрном одеянии. Холодный как лёд.

"Но если он… то кто я…"

Он знал, что этого не может быть, что он просто обезумел от боли… но колено Короля упиралось ему в горло и давило, мешая дышать, ломая кадык, пока ифу снова и снова…

Он очнулся, хватая воздух, мокрый от пота и слёз. Вода в кувшине была на вкус как железо.

С тех пор как он попал на гору Чанмин, ни одна ночь не проходила спокойно. Во сне он
сражался с безликим противником, пока не уставал, пока удары меча не настигали его.
Во сне Е Байи или Гао Чун… лицо не важно, тащил его за волосы к знаку Пяти озёр, обещая убить "ядовитую гадину", и хор голосов поддерживал его, сотни рук швыряли в него камни.
Во сне лавина вновь накрывала его, ломая кости, и, задыхаясь, он пытался окровавленными ногтями процарапать снег и лёд, спасая ифу...

Но ничего не было ужаснее сегодняшнего кошмара.

Он боялся заснуть снова. Он знал, что призрак не оставит его, но почему сейчас…

Лаванда. В саду росла лаванда.

Он вскочил, даже не обувшись, и до рассвета, голыми руками вырывал из земли тугие стебли, рыл землю заледеневшими пальцами, докапываясь до самых корней, пока не выкорчевал и не сбросил со скалы всё до последнего куста.

***

Е Байи нашёл его на полу в беседке.
Минъянь сидел, прислонившись к стене, и даже не заметил сначала, что кто-то заслонил свет. Всю ночь он думал, как избавиться от призрака, он думал, думал…

— Где тебя черти носят? Я полчаса тебя звал чтоб ты согрел воду для купания… — Е Байи обхватил его и поднял на ноги. — ...хотя тебе она больше пригодится. Вставай, вставай. Шевелись. Как раз согреешься.

Минъянь подчинился.
Везде, даже на его губах запеклась чёрная земля.

Натаскать воды, растопить печь в купальне… эти простые действия немного привели его в чувство. Сидя по шею в горячей воде, он пришёл в себя окончательно. И понял, что нужно делать.

— Опять кошмары? Я же давал тебе снотворное, — сказал Е Байи, неласково, рывками втирая пену фэйцзао в его волосы. — Что ты бегаешь по ночам как одержимый?

Минъянь не стал бы рассказывать ему. Даже если б мог. Вместо ответа он закрыл глаза и погрузился на самое дно, вымывая пену из волос, выигрывая время.
Если бы только у него хватило дыхания остаться там навечно...

— У кошмаров есть причина. Вы считаетесь праведником, господин, а сами даже не напомнили мне, — заявил он, вынырнув.

— О чём это?

— У моего приёмного отца нет могилы. Никто не жёг ритуальных денег, никто не носил траур. Как его сын, я должен был обо всём позаботиться, но пренебрёг своими обязанностями.

— А что о тех мертвецах, которых ты и твои скорпионы оставляли непохороненными на съедение зверям? Может это они к тебе взывают, а?

Минъянь выбрался из ванны, оделся, подбирая слова. Странно было падать на колени и умолять в купальне, но следующего раза могло не быть.

— У меня нет денег чтобы похоронить отца, господин. Прошу вас, помогите своему недостойному слуге.

Он встал на колени и поклонился, уткнувшись лбом в тёплый мокрый камень.

— Ледяные горы его похоронили, а волки оплакали. — Е Байи фыркнул, обливаясь водой. — Этому псу достаточно.

Минъянь проглотил обиду.
Он должен научиться угождать чудовищу, раз не получается заставить. Пока.

— Господин…

— Тот, кто чтит память мерзавцев и распутников, сам такой.

— Я не распутник!

Его сердце сжалось от боли. За ним было много грехов, но всю жизнь он был верен лишь одному человеку.

— Разве моя вина, что в Цзянху… нет, на всей земле не заключают браков между мужчинами?!

Е Байи посмотрел на него так, словно у него выросла вторая голова.

— Это ещё зачем?

Минъянь опустил глаза. После того как он выдал самое сокровенное, не было смысла отпираться.

— С тех пор как ифу… допустил меня в свои покои, я… мечтал о том, как было бы замечательно выйти… — Он всё же не мог этого выговорить. — Я бы занял место рядом с ним по праву. Я бы стал опорой приёмной матушке. Она перестала бы мучиться от позора. Мы были бы счастливы, все вместе…

— Что ты несёшь?!

Е Байи называл его большеротой жабой, но никогда раньше не смотрел с таким отвращением, словно и правда видел перед собой скользкую гадину.

Минъянь и не надеялся, что он поймёт.
Бессмертный меч горы Чанмин, откуда ему знать, каково скрываться в тени, когда само твоё существование — позор для отца, позор для матери.

"Кто-то должен занять место этой женщины, мой Се-эр, и только ты на это способен. Она поймёт. А если будет тебя винить, просто скажи мне".

Но приёмная матушка никогда не винила его. Она любила заплетать ему косы, и всегда оставляла для него сладости. И плакала порой без причины, глядя на него.

"Ты добрый и нежный мальчик, Се-эр. Никому не позволяй забрать у тебя это. Никому".

Он вспомнил то странное, холодное чувство в груди, когда ему приходилось идти в покои ифу мимо её постели.
Она делала вид, что спит, но по её дыханию он знал — это не правда, она ведь всегда мучается мигренями и бессонницей; лёжа в темноте она слышит каждый звук…

Он вздохнул с облегчением, когда она умерла.

Но в ту самую ночь...

"Воды… принесите воды…"

Все слуги куда-то исчезли, а ифу ещё не закончил, и он просто не мог оттолкнуть его, встать… ифу разозлился бы и на него и на матушку…

...а потом было уже поздно, слишком поздно.

Она всю жизнь была слаба здоровьем, никто не удивился тому, что она скончалась во сне. Тихо и мирно, так, что никто даже не услышал.

"Воды… пожалуйста… Цзин..."



— Слабоумный, ты себе лицо расцарапаешь!

Он очнулся от того, что щека саднила, а Е Байи до боли стиснул его запястье.

— Твоя душа одержима демонами, которых из ада выгнали за жестокость.— На этот раз в его голосе не было презрения.

— Как скажете, господин.

Проще было не спорить, чтобы древнее чудовище оставило его наконец, раз не хочет помогать.

— Ладно. Ладно, ты прав. — Е Байи отпустил его руку. — Чтобы мёртвые не тревожили живых, их надо хоронить. Если видишь могилу, значит точно знаешь, что дух ушёл.

Минъянь перевёл дыхание, но не поверил до конца. В любой момент древнее чудовище могло снова передумать.

— Да, господин.

— Ты примерный сын, раз об этом подумал. — Е Байи сжал его плечо. — Так и нужно. Только помни, что ты сын, а не вдова. Разницу понимаешь? Долг сына похоронить отца и жить дальше своей жизнью.

— Да, господин.

— Я тебе помогу всё устроить. Взамен перепишешь “Алмазную сутру” две тысячи раз, это хорошо очищает разум.

Окажись они вот так в купальне раньше, один на один, Минъянь проникся бы совсем другими чувствами. Но теперь собственное тело казалось холодным и тяжёлым, как мрамор — если уколоть, даже кровь не пойдёт.

Вернувшись к себе, он первым делом бросил перо в печь.

***

Е Байи запретил обустраивать могилу на горе. Он заявил, что это оскорбит благородных воинов, покоящихся там, и послал Минъяня в долину.

Среди высокой травы простой камень без украшений, имя на нём. Вот и всё, что осталось от Чжао Цзина из Союза Пяти озёр.

Только увидев надгробье, Минъянь понял вдруг ясно и отчётливо, что ифу больше нет.
Он рыдал, обнимая камень, пока хватило сил, словно слёзы могли совершить чудо…
Но чуда не произошло.

Он не сразу нашёл силы принести фрукты и вино, поговорить с приёмным отцом как следует.

— Я до самого конца был тебе верен, ифу, — прошептал он, поливая камень из бутыли. — Теперь я могу проводить тебя только до моста Найхэ. Пожалуйста… пожалуйста, оставь своего Се-эра и не приходи больше.

Камень молчал, но странный шорох заставил Минъяня схватиться за нож.

— Кто здесь? — спросил он не поворачиваясь.

Ответом ему был знакомый переливчатый смешок.

— Король скорпионов… какой смешной у вас теперь хвостик!

Он приставил нож к её горлу прежде, чем она успела коснуться его волос.

— Ядовитая Бодхисаттва.

— Я так рада, что вы меня не забыли! — Бодхисаттва присела на соседнее надгробие, едва возвышавшееся из земли. Вопреки обыкновению, она была одета в чёрное ханьфу и шляпу с покрывалом, скрывающим черты. — Ч-ж-а-о Ц-з-и-н. Так вот чья это могила!

— Кто ещё выжил?

— Немногие, но это не важно. Вы бросили нас, так что вам за дело? Такой неблагодарный! Но мы всё равно по вам скучаем.

Дверь за приёмным отцом закрылась навсегда. Но Король скорпионов не умер.
Се Ван хотел бы улыбнуться, но что-то ему мешало.

— Как ты меня отыскала?

— Нуу, вы хорошо спрятались, это правда. Ничего бы не вышло, если б я не узнала в одной лавке то милое колечко, которое вы носили в волосах. Пришлось немножко… — Бодхисаттва облизнулась. Он не мог видеть за вуалью, но знал, что она представила себе вкус крови. — ...поспрашивать у разных людей, и некоторые оказались так добры, что даже рассказали, где его заложил владелец. “Молодой господин с горы”.

Зачем она пришла за ним? Что мешало ей объявить его мёртвым и стать Королевой скорпионов? Бодхисаттва была безумна, но отнюдь не глупа.

— А если я скажу тебе, что лавина повредила мои меридианы слишком сильно? Что я больше не тот, каким был раньше? — попробовал он закинуть наживку.

— Тогда я скажу, что вам повезло!

Бодхисаттва наклонилась к нему и откинула покрывало.

Сначала Се Ван не понял, на что смотрит. Словно невероятная сила смяла прекрасное лицо, покрыла его сеткой уродливых лиловых шрамов, челюсть белела между обрывками кожи, словно у гниющего трупа.

— Отвратительно, — прошептал он, и Бодхисаттва разразилась верещащим смехом.

— Вы больше не Король, а я не прекраснейшая женщина Цзянху, но что же, что же с того? Даже калеки могут пригодиться!

Вот оно.

— Чем же и кому может пригодиться такой калека как я? — холодно спросил он.

Бодхисаттва наклонилась к нему.

— Вам известно, где Бессмертный меч скрывает свитки со своими техниками. Принесёте их, и это будет ваша плата за возвращение.

Она смела ставить ему условия! Ему! Своему королю!

— Что же будет, если я откажусь? — Се Ван сделал вид, что расправляет рукав, и перехватил нож поудобнее.

— Узнаете. — Бодхисаттва игриво подтолкнула его в плечо носком туфельки. — Я буду ждать вас тут, возле вашего папеньки. Завтра на закате.

Она поверила в его слова о меридианах и не ожидает удара. Если убить её прямо здесь…
…тот, кто её послал, узнает. Если он существует, конечно.
Пока он раздумывал, Бодхисаттва исчезла. На этот раз — бесшумно.




***

Всех его вещей хватило чтобы завязать в один платок.
Никаких больше шёлковых одежд цвета утреннего неба и тёмного вина. Никаких украшений.
И жизнь на горе Чанмин не принесла ему ничего, что можно было забрать с собой. Даже покоя не принесла.

— Минъянь!

Он спешно убрал узел в сундук, и вышел на голос… как раз вовремя для того чтобы поймать глиняную бутыль с вином.

— Оденься теплее, идём любоваться луной, — скомандовал Е Байи и решительно двинулся в сторону сада.
Минъяню оставалось только согреть вино и набросить плащ.
В этом он весь, Бессмертный меч горы Чанмин. Резкий, порывистый, словно северный ветер, его тело и мысль движутся так же быстро. Порой дух захватывает.


Ночь выдалась ясная и холодная, словно полнолуние выстудило горы серебряным светом. Среди чёрных теней мерцали красным угли в жаровне. Е Байи, подняв миску с орехами повыше, палочками выбрасывал заплесневелые. Рядом с ним на столике стояли маринованные овощи и блюдо с медовыми шариками в кунжуте. Минъянь вспомнил, как однажды обмолвился, что любит их. Неужели древнее чудовище снисходит до того чтобы запоминать такие мелочи?

Он сел напротив, налил вина сначала ему, потом себе.

— Пить на горе необычно для вас, — заметил он. — Что-то случилось?

Е Байи взял чарку, и помедлил, прежде чем её осушить.

— Наверное. А может то был другой день, я уже не помню. Но когда проснулся, то почувствовал, что это сегодня, поэтому не хочу пить один.

Минъянь не стал спрашивать, о чём он, только подлил ещё вина себе и ему.

— Я могу принести лютню и сыграть вам.

— Не надо, ты всё-таки в трауре. Сейчас я хочу пить и смотреть на луну. Но у нас тут вроде бы светская беседа… помнишь какие-нибудь стихи к случаю?

Минъянь несколько смутился. Его учили манерам, но никогда не приглашали на застолья, не учили быть остроумным собеседником, способным вспомнить любую цитату при игре в домино или застольный приказ. Думая об этом теперь, он удивлялся, как не понял раньше: ифу с самого начала не собирался выпускать его из тени. Никогда.

— У меня плохая память на стихи, господин.

— Нынешняя молодёжь, чему вас только учат! Ну ладно, тогда я сам. Как там... — Е Байи подбросил орех и поймал его ртом, как мальчишка. — Сейчас я вспомню…

Минъянь наклонил голову, скрывая улыбку. Как глупо! Точно ли он Бессмертный меч? Только дети так себя ведут и похваляются возрастом.

— Всё. Я вспомнил. В небе светлый, серебристый диск луны, словно яшмовое зеркало висит. Ночь благосклонна к дружеским беседам, а при такой луне и сон неведом!

Минъянь не выдержал и закрылся рукавом чтобы не рассмеяться. И тут же метко пущенный орех больно ударил его в висок.

— Что ты хохочешь, обезьяна?

— Вы смешали Ли Пу и Ли Бо...

— Почётнее знать и забыть, чем вообще не знать, как ты. Твоя очередь, буду швырять в тебя орехами пока не вспомнишь.

От второго ореха Минъянь увернулся, сделав вид что как раз наклонился налить ещё вина.

— Я попытаюсь. — Он нервно затеребил концы пояса, стыдясь опозориться. — Ли Бо написал также: “перед постелью вижу сиянье луны. Кажется — это здесь иней лежит на полу…”

Он умолк. Последние две строчки стёрлись из памяти, да и в этих он не был уверен.

— “Голову поднял — взираю на горный я месяц; голову вниз — я в думе о крае родном”, — пришёл ему на помощь Е Байи. — Ладно, мне плевать, что скрипят о луне мёртвые старики. Что думаешь ты?

Минъянь пожал плечами. Вот снова. Он не всеми обласканный сын властителя, никто не учил его слагать изысканные стихи о луне и хризантемах. Как древнее чудовище этого не понимает?

— При полной луне убивать одновременно трудней и легче. Луна всё делит на белое и чёрное, потому на чёрной одежде не видна кровь. Тени резкие и глубокие, в них легко затаиться. Но попасть в лунный луч — всё равно что выйти на заснеженную пустошь.

Он думал что Е Байи попеняет ему за грубость, но тот лишь усмехнулся.

— Говоришь только о том, что знаешь, не пытаясь казаться умнее... мне нравится.

Минъянь не знал, что на это ответить. Этот человек постоянно умудрялся ставить его в тупик!

— А что… вы думаете о луне? — нашёлся он.

Е Байи откинулся на траву, прищурился, разглядывая светило, словно собирался вынести ему вердикт раз и навсегда: слишком полная, слишком яркая и вообще какая-то дура.

— Все видят там кролика со ступой. А я не вижу. И никто не видит, просто соглашаются, что он там есть, чтобы дураками не выглядеть.

— Но он там. Это просто: то тёмное пятно — ухо…

— Куда ты тычешь? Где ты видел у кроликов такие уши?

Минъянь и сам не заметил как достаточно захмелел для таких бесед. Он обошёл столик и, наступив на полу собственного ханьфу, неловко сел.

— Взгляните ещё раз...

— Ложись, ты мне всё загораживаешь.

Е Байи потянул его за рукав, и он послушно лёг рядом.

— Взгляните ещё раз. Вот его ухо. Чуть ниже — второе.

— Чушь какая.

— Как этого можно не увидеть? И вправду, вам лучше молчать об этом.

Он повернулся, собираясь воспользоваться моментом и как следует съязвить древнему чудовищу… но слова застряли в горле.
Слишком близко. На расстоянии вздоха.

"У него глаза словно у прекрасного белого журавля", — подумал Минъянь, чувствуя, как мысли путаются.

— Что ты задышал так тяжело? — негромко произнёс Е Байи, не отрывая взгляда. — Думаешь, я тебя специально заманил чтобы поцеловать?

— Нет, он вовсе не прекрасный… он несносный!

Е Байи рассмеялся тихо, пощекотав дыханием его губы.

— Ты это вслух сказал, пьяный дурачок.

Минъянь не выдержал и поцеловал его. Просто прижался губами к губам один раз, второй…

Е Байи обнял его, защищая от холода, и прошептал, чуть отстранившись:

— Тебе надо проспаться… и всё выветрится.

— Да…

Сколько раз они целовались после этого? Минъянь быстро сбился и перестал считать. Траву сковал иней, но ему было тепло и легко, все мысли растаяли как снег под жарким солнцем.

Наконец, Е Байи отстранился, но не перестал гладить его кончиками пальцев по скуле, по губам.
Минъянь закрыл глаза. Всё как тогда… значит и в этот раз ждёт блаженство…

— Я знаю, о чём ты думаешь. Даже не начинай.

Минъянь не открывая глаз обхватил губами его пальцы, вобрал в рот. На пальцах осталась жгучая соль от орехов, и он не успокоился пока не слизал её полностью…

Е Байи поймал его за язык и неласково потянул.

— Я сказал — не начинай. Все твои ночные кошмары — от страстей. Бездумно гонишься за наслаждением и страдаешь, ничему тебя жизнь не учит!

Минъянь мотнул головой, вырываясь, и сердито толкнул его в грудь.

— Но ты сам меня держишь, лицемерное древнее чудовище!

— Хочется, вот и держу, — впервые в его голосе звучало нечто похожее на печаль. — Разве плохо, что я просто тебя обнимаю, как брат? Почему вам всегда не хватает того, что есть? Почему вы всегда гонитесь за чем-то большим, а?

— "Вам"?

— Всё, забудь. Это не важно. — Е Байи отпустил его, но недостаточно быстро. Минъянь обнял его крепче, прижался, зная, что больше этот миг уже не повторится.

— Вы всё время говорите, что я не ваш ученик. И это правда. Я не он. И… если у такого старика как вы хватает сил только на объятия, что ж, пусть… пусть будет так!

— Ах ты крысёныш… — Е Байи ласково погладил его по затылку. — Я тебя сейчас задушу за такие слова. Лучше уйди, пока я этого не сделал.

Минъянь уткнулся в его плечо, пряча улыбку, поцеловал за ухом.

— Я не уйду. Я слушаюсь ваших приказов только пока у меня есть настроение слушаться. Да и ваше мужское естество мне сейчас приказывает противоположное… кому подчиняться?

— Не хочешь идти, я тебя сам вынесу отсюда.

Он не успел опомниться, как Е Байи схватил его в охапку и поднял на руки.

— Куда тебя выкинуть, чтоб ты остыл? В пруд или в реку? Выбирай!

Минъянь на секунду снова прильнул к его плечу, борясь с головокружением. Он впервые в жизни был так пьян, по телу разливалась тёплая истома.

— Вы хотите отнести меня в свою постель, но глупые принципы мешают. Так почему от них не изба…

Е Байи в два шага пересёк дорожку и бросил его в пруд.

— Если б не мои принципы, ты бы уже давно сдох, так что имей уважение, щенок! Всё, я пошёл спать. Утром уберёшь здесь.

Минъянь выбрался из воды, стуча зубами от холода. Снова это унизительное купание! Но в этот раз он почему-то не чувствовал ни стыда ни злости. Это было что-то другое, странное удовлетворение...
Этому новому чувству он не мог ещё дать название.

Вернувшись к себе чтобы переменить одежду, он открыл сундук и увидел крепко завязанный платок.
То, с чем Король Скорпионов должен начать новую жизнь. Взойти на вершину.

— Взойти на вершину… — повторил он, пробуя слова на вкус. — Взойти на вершину…

И не почувствовал ничего.
Где она, эта вершина? Кто на самом деле о ней мечтал?

Он подсел к зеркалу, стирая остатки туши.
Уже не Се Ван. Не Чжао Се.
Они умерли под лавиной, только могильного камня им никто не поставил.

"Я всё решу завтра", — пообещал он Минъяню, своему отражению, и, дрожа, забрался в холодную постель.

Глава 2
Глава 2

СЧАСТЬЕ — ДОБРО, ЧУВСТВО — ЗЛО

Е Байи вынул изо рта последний гвоздь, и с силой вколотил его в табличку так, что доски затрещали, и краска с иероглифов посыпалась белыми хлопьями.
Минъянь подошёл, на ходу складывая высушенное ханьфу.

— Какая старая, уродливая деревяшка, — холодно заметил он, наблюдая за работой.— Да и табличка сохранилась не лучше.

— Смотрите, кто научился язвить. — Е Байи спрыгнул с лестницы и отошёл, придирчиво разглядывая результат. — Эту надпись сделал учитель моего учителя. Раньше она украшала кумирню, но кумирня обветшала и развалилась, а вот слова истины школа сберегла.

— И зачем это здесь? — Минъянь злился всё сильнее, но до последнего держал себя в руках.

— Напоминание для тебя. И для меня. Как идут дела с “Алмазной сутрой”?

— Я не занимался ей, поскольку собрался уходить. Прошу лишь вашего позволения на это.

Он не для этого приходил, его просто привлёк стук молотка. Но слова выскользнули сами собой. Пусть он больше не Се Ван, но и здесь, рядом с этим бесчувственным человеком оставаться невозможно. Когда-то Король скорпионов пообещал себе, что никогда больше не будет исполнять чужие приказы, и до чего докатился теперь? Прислуга, которую можно швырять как котёнка и оскорблять вот так!

Е Байи нахмурился.

— Я не позволяю.

— Вы сами говорили, что я должен однажды уйти отсюда. — Минъянь улыбнулся. Не потому что ему стало весело: улыбка была таким же острым оружием, как нож. — Этот день пришёл, я полностью здоров и ухожу. Благодарю за вашу доброту, мастер Е.

Е Байи посмотрел на молоток в руках и отложил его подальше.

— Кто тебя отпускал? А? Неблагодарная скотина, я вытащил тебя с того света. Ты мне теперь по гроб жизни обязан!

— И как же мне выплачивать этот долг, если вы ничего от меня не требуете? Я до конца жизни должен только заваривать чай?!

Злость нарастала. У него пропало всякое желание улыбаться.
Е Байи подошёл вплотную, и Минъянь едва поборол желание отступить на расстояние удара.

— Ты теперь моя ответственность. Если убьёшь кого-то, примешься за старое, вся вина падёт на меня. Мне это не нужно. Ты будешь здесь, пока твои душевные раны не затянутся, как телесные.

— Тогда почему вы не позволяете мне…

— Потому что это не поможет! Здесь написана правда! — Е Байи указал на табличку. — Я и так навредил тебе ритуалом, только больше запутал. Надо душу очищать, а не поддаваться страстям!

— Значит хотите превратить меня в монаха? Вы не сможете вырвать жало у скорпиона!

— Возьму и вырву! А когда я это сделаю, отпущу тебя на все четыре стороны, дам денег… да хоть замуж тебя выдам, как положено хозяину! Радуйся, ты же всегда хотел!

Ему не следовало этого говорить.

Минъянь развернулся и, ушёл, не дослушав.
Его сердце словно сковало морозом. Никому нельзя доверять! Он ненавидел себя за то что проявил слабость, ненавидел древнее чудовище… но себя — больше. Раз сам дал оружие в чужие руки, значит сам виноват.

— Минъянь.

Чудовище опустилось с неба, загородив ему дорогу. Минъянь прыгнул, оттолкнулся от дерева и сделал сальто на крышу, не желая разговаривать, не желая видеть этого…

Но чудовище, разумеется не уступало ему в скорости.

— А ну стой! Минъянь!

Минъянь заблокировал захват, не позволив схватить себя за плечо, нырнул под рукав, и едва не попался в него как в сеть, попытавшись сделать подсечку.
Е Байи взлетел, и этого Минъяню хватило чтобы прыгнуть на стену, и по ней добежать до библиотеки.

Чудовище снова оказалось быстрее.

— Дай мне извиниться.

Минъянь перепрыгнул на крышу библиотеки. Один удар по черепице, и он будет внизу, а там достаточно схватить хотя бы два или три свитка…

— Значит если я наёмный убийца, то и меньше человек, чем вы? Может я кошка, которую можно то гладить, то отталкивать, когда надоест?! Как же ваши слова о том, что все мы одинаковы? Жалеете о них, старейшина Е?!

Е Байи зло усмехнулся, желая сказать что-то резкое, но выдохнул и взял себя в руки.

— Я… живу так долго, что ты представить не можешь. Я знал твоего ифу мальчишкой. Знал его отца и его деда. Я столько повидал, что для меня мирские страдания — суета. Но и отрешиться от них полностью не могу, поэтому я не просветлённым стал, а просто толстокожим. Прости, что причинил тебе боль. — Он поклонился. — Будет справедливо, если ты в ответ ударишь меня как следует. И будем квиты. Ну?

Ударить его ножом, и пока он мучается от яда — похитить свитки. Удача сама шла в руки. Минъянь приблизился к нему, окинул взглядом, прикидывая, куда же бить, чтобы боль оглушила, чтобы яд разошёлся быстрее…

Нет, древнее чудовище наверняка что-то задумало.

Он нацелился ребром ладони в горло, не надеясь на успех.
Е Байи отбил удар одной рукой, другой же отвесил такую пощёчину, что Минъяня закружило. Что ж, чудес не бывает.

— Не так уж и сильно ваше чувство вины, — прошипел он, держась за щёку. — Я так и думал.

Е Байи досадливо поморщился.

— Cотни лет тренировок не проходят даром, это получилось само собой. — Он заложил руки за спину и широко расставил ноги, словно упираясь в крышу. — Давай ещё раз…

Раньше, чем он закончил фразу, Минъянь нырнул вниз и вонзил "скорпионье жало" во внутреннюю сторону его бедра.

Белая ткань окрасилась алым. Самое красивое, что ему доводилось видеть.

Е Байи упал на одно колено, взглянул снизу вверх нечитаемым взглядом.

— Значит вот что это за боль... теперь понимаю.

Яд уже вошёл в кровь. Оставалось только отвернуться и заняться библиотекой. Так поступил бы Король скорпионов.
Но Минъянь не мог.

— Клинок отравлен, — сказал он, выигрывая время, собирая решимость.

— Знаю, стали бы его иначе звать "скорпионьим жалом"! Но если вытащу — кровь хлынет, ты уж об этом позаботился. Ничего… твоя кровь тоже отравлена. Всё честно, мы квиты. А теперь иди сюда, исправь то, что натворил.

Сейчас он слабее, чем обычно. Другого шанса не будет…

Король скорпионов восстанет из подо льда и снова возвысится. Это перед ним будут лицемерить, это для него будут строить величественные дворцы, ему будут готовить изысканные блюда и подносить дорогие подарки.
У него будет всё. Кроме сада на горе Чанмин.

"Бессмертный меч, даже раненый, слишком силён", — убеждал он себя, помогая Е Байи спуститься со стены. — "Ничего не выйдет. К тому же, шкафы запечатаны так, что их не открыть одной лишь силой. Нет… если я снова захочу стать Королём скорпионов, я сделаю это без сделок с Бодхисаттвой, сам. Я призову Прекрасную Архат, она примет мою сторону. Пусть только древний монстр попробует снова меня обидеть…"

Он помог Е Байи раздеться, и молча принялся обрабатывать рану. Бессмертный меч не желал терпеть боль так, как положено бессмертному: он шипел, ругался сквозь зубы и обещал переломать Минъяню все кости, если ещё раз выкинет что-то подобное… Минъянь быстро перестал слушать.
Он чувствовал, как напрягаются под его прикосновениями мышцы, когда Е Байи вздрагивает от боли. Какая белая кожа… раньше он не замечал этой фарфоровой изысканности.

Одинокий журавль, которого Цинь Сун подстрелил однажды забавы ради, был так же изысканно бел. Он бился на снегу, изнемогая от боли, и алая кровь, яркая, как цветок мэйхуа, заливала нетронутую чистоту…

Он наклонился к ране, и, удерживая колено Е Байи, провёл языком по краям, слизывая кровь ещё, ещё, запоминая вкус, металлический, чуть горчащий от остатков яда…

И почувствовал, что на грани, когда Е Байи железной хваткой стиснул его волосы, оттаскивая от себя. Боль прожгла Минъяня, словно огонь пороховую пыль, он запрокинул голову, вздрагивая всем телом, неспособный сдержать стон… и осел на пол. Кровь стучала в висках, то ли от яда, то ли от стыда, тело стало лёгким и чужим от истомы.


— Да ты и правда одержимый… — услышал он над собой, но не осмелился поднять голову. .— Иди отсюда, я сам закончу. Да что с тобой… нет, бывает же... всё, просто убирайся!

Минъянь отдышался, приходя в себя, и молча удалился, пошатываясь.
Е Байи даже не злился на него, кажется, он был для этого слишком поражён. И не поверил бы, что Минъянь поражён не меньше.
Теперь Бессмертный меч станет презирать его ещё сильнее. Пусть. Королю скорпионов, который в любой миг готов возродиться, не важно чужое презрение!




***

Он думал, что теперь страсть всегда будет тлеть в нём, но с приближением зимы жизнь останавливалась. До жарких ли чувств когда пальцы немеют от холода?
По утрам ему приходилось разбивать ледяную корку чтобы набрать воды; сколько бы угля он ни тратил, теплее вокруг не становилось, даже кан всегда казался недостаточно горячим. Еда и чай остывали мгновенно, под двумя одеялами едва можно было согреться.
Только древнему чудовищу было всё равно, оно как-будто даже радовался морозу.

Е Байи ещё хромал, но снова начал тренироваться, и несколько раз даже позвал Минъяня с собой, чего раньше не случалось. Тот отказался. Ему вовсе не хотелось становиться мальчиком для битья, поэтому он наблюдал издалека; лишь в эти минуты холод его не беспокоил, красота затмевала всё.


Однажды ночью Минъянь проснулся от тишины, и испугался, что оглох. Печь давно остыла, на верхнем одеяле намёрз иней.

Он встал, дрожа от холода, набросил плащ и выглянул за дверь.

Горы сияли в свете луны, безмолвные. Вокруг на много ли переливался снег.

— Перевалы засыпало, теперь к нам ещё много дней никто не доберётся, — донеслось с крыши.

Минъянь вздрогнул от неожиданности, но сделал вид, что давно заметил присутствие старого чудовища.

— А вы ждали кого-то, господин?

— Нет, предчувствие. Что ты трясёшься? Тебя разве мороз не бодрит?

Минъянь промолчал, закутавшись в плащ поплотнее. Он многое бы отдал за одежду на меху, за слугу, который будет растапливать жаровню и ходить за углём, чтобы не пришлось выбираться из постели никогда…

— Это место похоже на ледяной ад. Зимой здесь всегда так?

— Раньше так было большую часть года, и было прекрасно. А последние лет двадцать никуда не скрыться от весны и лета.

— Не вижу ничего прекрасного.

— Это пока. Я знаю способ согреться. — Е Байи спрыгнул с крыши, но снег не провалился под его тяжестью, лишь алмазная пыль взметнулась. Словно это был не взрослый мужчина, а белая лилия. — Иди сюда.

Сугроб был Минъяню по колено, но он подошёл, надеясь на чудо. Может быть древнее чудовище сжалится и отогреет его своей ци…

Е Байи положил тёплую руку ему на плечо.

— Видишь, как прекрасен снег в лунном свете? Весь двор завалило, словно кто-то расстелил белейший шёлк. А вон ту крышу видишь? Это сарай, в нём лопата. Завтра возьми её и расчисти всю эту красоту, вот и согреешься.

Минъянь раздражённо сбросил его руку. Зачем только он остался?! Нужно было убраться отсюда до холодов!

— С вашими силами вы сможете всё сделать гораздо быстрее.

— С моими силами я буду помогать расчищать перевал, чтобы в долине не умерли от голода… да ты совсем бледный. Второе задание — завтра проверишь все дымоходы, может печи станут греть лучше.

Минъянь вздохнул. Он знал, что дело было не в печах — в нечеловеческом холоде, который мог не тревожить только того, кто сам уже почти не человек.

— Если это всё, то я пойду наберу ещё угля, чтобы не умереть во сне. Господин.

— Ты сейчас туда не доберёшься. — Е Байи крепко взял его за запястье. — Идём, поспишь у меня, там не так дует

Минъянь подчинился, даже не думая, что это значит. Он ожидал, что древнее чудовище просто бросит на пол циновку, но опомниться не успел, как оказался под одеялом, с чашкой горячего, пряного вина в руках.

— Пей как следует, мне не нужен больной слуга, — проворчал Е Байи, отворачиваясь к стене. — Допьёшь — лампу потуши.

Минъянь подчинился. В покоях Бессмертного меча всегда стояла прохлада, но под одеялом было тепло.
Он задул лампу, устроился поудобнее, совсем разморенный от горячего вина.
Волосы Е Байи, рассыпавшиеся по подушке, пахли летом. Минъянь прижался щекой к его затылку, вдыхая аромат цветов, вспоминая о мэйхуа, алеющей над пропастью… осталось подождать совсем немного, и она вновь зацветёт…

Е Байи тряхнул головой и повернулся к нему.

— Что ты об меня трёшься? Разбудил… хочешь на полу спать?

Минъянь задержал дыхание. Нет, это не приглашение. Второй раз он не сделает такой ошибки, как бы тело ни желало этого.

— Вы меня испытываете или соблазняете, господин? — прошептал он, вглядываясь в темноту.

— Если что-то не нравится, я тебя не держу. Очень нужно тебя соблазнять.

— Я не хочу играть в эти игры. — Минъянь отвернулся, и отодвинулся на самый край.— Спокойной ночи.

Е Байи за его спиной раздражённо вздохнул.

— Не могу тебя винить, я и сам уже пожалел. Каждый раз я думаю, что всё прошло, и хочу убедиться… и каждый раз ты… снова влечёшь меня, ясно? Но я с этим борюсь, скоро поборю окончательно. Давай-ка спать и забудем об этом.

Минъянь сел, зажав ладони между колен.

— “Хочу убедиться”?! “Скоро поборю окончательно”!? Как-будто дело только в тебе! Ты понятия не имеешь, каково быть мужчиной из плоти и крови, запертым на холодной горе с каменным чудовищем!

— Это я-то каменный?!

Минъянь даже не понял, как это произошло.
Это было ни на что не похоже: ни на ритуал ни на поцелуи в лунном саду… ни на то, что делал ифу и другие.
Его никто и никогда не целовал так зло и яростно, и он никому не отвечал с такой страстью. Он знал все точки, отвечающие за удовольствие, но стоило ему потянуться к одной, как противник оказывался быстрее, считывая манёвр, находил ту же точку на его теле, и Минъянь тут же забывал, чего хотел.

— Я владею такими техниками, о которых ты даже не подозреваешь, щенок… — горячо прошептал Е Байи ему на ухо. Он лишь едва обвёл кончиками пальцев нижнюю чакру, посылая ци словно шаровую молнию, но Минъянь не удержался, застонал, запрокинув голову. — Могу тебя мучить до рассвета, пока твой разум не помутится. А светает нынче поздно…

Минъянь сбросил его с себя и оказался сверху, прижавшись всем телом, покрывая поцелуями-укусами шею, чтобы остались следы, лаская его мужское естество через увлажнившуюся ткань халата.

— А я… могу заставить тебя изливать семя столько раз за ночь, что к утру твоя ци иссякнет!

Он блефовал. Техникой “Цветок отдаёт росу” владела лишь Ядовитая Бодхисаттва, но самоуверенной черепахе незачем было об этом знать.

— Захлебнёшься, — прошипел Е Байи, неожиданно плавно оглаживая его спину и ягодицы, так, что Минъянь невольно застонал, подаваясь за его руками.

Только не просить сделать так ещё… только не просить ещё…

Он рывком поднялся, подтянувшись на спинке кровати, прижал коленями плечи Е Байи.

— Странно, что ты решил, будто это мой рот будет занят.

— Щенок…

Минъянь позволил себе мгновение триумфа. Как в ту ночь, когда задушил бёдрами шпиона из Тяньчуань, под видом слуги устроившегося в дом ифу. Тот не поддавался соблазнению так же долго, но в конце концов...

Это мгновение дорого ему обошлось.
Стоило ослабить бдительность, как он тут же оказался на спине, а Е Байи издевательски щекотал его под коленями, пользуюсь тем, что ноги Минъяня теперь закинуты на его плечи.

— Прекрати… это делать…!

— Теперь ты целиком в моей власти, могу делать что хочу. Ты чего ждал, когда нападал так по-дурацки, а? Ну и как мне тебя наказывать?

— А если это часть моего плана? — Минъянь улыбнулся, хотя победителем себя не чувствовал. Он должен был подчинить древнее чудовище своей воле!.

— План! У такого дурачка! Не ври бессмертному, у тебя на лице всё написано. Ну, так что с тобой делать? Может… “птица Пэн над пучиной?” или “Конь, бьющий копытом”?

— Ты отвратительно самодоволен… неужели не понимаешь, что даже сейчас я могу тебя задушить?

— Задушить не сможешь, только попытаться. Ну ладно, разберём сначала твои ошибки. Ты, значит, думал, что если к моему рту пристроишься, то победишь? Юнцы ничего не понимают. Вот смотри, минута, и из тебя верёвки вить можно будет.

Он наклонился и легонько подул на разгорячённую, влажную плоть. Его дыхание оказалось неожиданно морозным, Минъянь содрогнулся, царапая изголовье, то ли от холода, то ли от удовольствия.
Он так сдерживал дрожь, что прикосновение языка застало его врасплох, и стон он сдержать не смог. И короткие влажные поцелуи тоже стали неожиданностью, как тут было удержаться… а это чередование горячего и холодного, как он это делал? Оно сводило с ума, Минъянь ёрзал, не зная, чего хочет больше — уйти из этого мучительного плена или проникнуть глубже...
Нет, если так пойдёт и дальше, древнее чудовище дождётся, пока он будет в его власти, и просто посмеётся над ним!
Как бы ни было хорошо, Минъянь не мог этого допустить.

— Как же ты… научился этому на своей горе? Тренировался… на рукояти меча?

— А тебе всё надо знать. — Е Байи поднял голову пощекотал его рёбра. Минъянь сдавленно вскрикнул, попытался оттолкнуть его руки, но Е Байи, довольный результатом, принялся щекотать его снова. — Говорят, щекотки боятся ревнивые и дети. Ты ревнивый или ещё щенок, Янь-эр? Ревнивый?

“Янь-эр”.

“Се-эр…”

Минъянь замер.

Все чувства оставили его. Тело словно превратилось в камень, — даже руку не поднять.

— Мне надоело, — бросил он, справившись с собой. Теперь нужно было пошевелиться, уйти...
Он кое-как натянул одежду, запутался в одеяле и едва не упал. Каждое движение давалось с трудом, словно он пробирался через глубокий снег.

Е Байи без труда удержал его, словно обнял на мгновение.

— Не надо. Оставайся, а я уйду. Это моя вина, тебе нужен покой… а не всё это.

Он быстро встал и вышел было, но у дверей задержался.

— Вот видишь. Я же говорил тебе. Счастье — добро, чувство — зло. Будь я каменным, как лев у ворот, нам обоим было бы легче.

Минъянь отвернулся. Он не хотел оставаться один, но в горле пересохло: ни позвать ни закричать.
Оставаться одному — его судьба. Он навеки связан с мертвецом, пусть и не брачными клятвами. Ничего уже не изменить.

Он уткнулся лицом в подушку, думая, что не уснёт теперь до самого утра, но усталость взяла своё, и оказалось...

...что вокруг цветут персиковые деревья, богато одетые люди гуляют под метелью нежных лепестков, обмахиваясь веерами. Чиновники ведут неспешную беседу в аллеях, за шёлковыми ширмами дамы смеются, звеня чарками.
Минъянь лежит на ветке самого пышного дерева — его светлые одежды незаметны среди лепестков. Ему нельзя быть на этом празднике, если ифу узнает, что он подсматривал, то рассердится…
...нет, всё не так. Это праздник в честь Короля скорпионов, он скрывается здесь, устав от внимания…
Он садится, собираясь спрыгнуть, но чья-то рука обнимает его за талию.

— Король скорпионов пусть идёт куда угодно, но Минъянь останется со мной.

Бессмертный меч в белых одеждах. Конечно он тоже здесь. Как он может быть где-то ещё…

Минъянь обнимает его и отдаётся поцелую, сладкому, как аромат персика…

...горькому, как аромат лаванды.
— Счастье — добро, чувство — зло, — шепчет ему на ухо знакомый голос, обдавая могильным холодом, ледяные пальцы проникают под одежду. — Се-эр… не быть тебе счастливым...




***

Снегопады приходили один за другим, бесконечно. Снег пригибал деревья к земле, продавливал крыши, завалил окна и двери. Зимой Минъянь понял, почему в обители столько крытых переходов: они превратились в узкие ледяные норы между сугробами, только по ним и можно было передвигаться.
Е Байи вёл себя как старая черепаха, впадающая в спячку, когда приходят холода: он мог медитировать несколько дней и ночей кряду, выходя из транса лишь для того чтобы вымыться и переменить платье.
Минъянь старался прислуживать ему как можно медленее: долго и тщательно мыл и расчёсывал его волосы, топил снег на слабом огне. Всё чтобы оттянуть момент, когда вновь останется один.

— Расскажите мне что-нибудь о старых временах, — попросил он, наливая ему чай после ванны. — Вы совсем перестали со мной разговаривать.

— А ты так и не перестал губы надувать когда капризничаешь. Кто виноват, что тебе скучно? Тренируйся, медитируй… да хоть коврики плети!

Минъянь отвернулся, поправляя угли щипцами. Он уже начистил все памятные таблички, разобрал кладовые в поисках лишних одеял, привёл в порядок старинные ткани, траченные молью, и ржавые, зазубренные мечи. Нашёл даже изящные, хоть и старомодные женские одежды, расшитые золотом, неизвестно как попавшие на гору.
Та же неизвестная женщина оставила после себя плащ на серебристом лисьем меху, и это была единственная находка, которая Минъяня порадовала.
Зачинив его, он принялся за кожаные доспехи и кольчуги, видавшие ещё героев Троецарствия, а в свободное время плёл из остатков кожи пояс и читал.
Всё, чтобы не сойти с ума.

— Я тренируюсь, когда не разбираю хлам, которым вы уже сотни лет пренебрегаете. Но… не могу медитировать. Мне начинает чудиться, что я всё ещё похоронен под лавиной.

— А спишь до сих пор в моей постели?

Минъянь покраснел. Каждую ночь он надеялся, что проснётся не один. Подушка пахла персиковым цветом, как обещание, что весна ещё придёт, но была холодна.

— Там теплее всего.

— Самосовершенствованию удобство только мешает. Спи в холоде: и тело закалится и дух очистится.

— Самосовершенствование мне не интересно. И вам, верно, тоже. — Он зло улыбнулся. — Бессмертный Е сбегает, чтобы не оставаться со мной наедине.

Е Байи фыркнул.

— Ну конечно. Да будет тебе известно, я каждую зиму провожу в медитации. Спокойно, прохладно, никто не мешает. Я может быть выхожу с тобой поболтать только для того чтобы ты на балке не повесился, об этом ты не думал? Хватит дуться, неблагодарный.

Минъянь покраснел, радуясь, что под слоем пудры не видно.
Он был обидчив и обычно жестоко мстил за насмешки, но от насмешек этого древнего чудовища его почему-то бросало в жар, и все мысли разбегались.

— Я не просил вас нарушать уединение.

— А я вижу что тебе нужно, даже когда ты об этом не просишь. Ладно, расскажу тебе какую-нибудь сказку. Но обещай, что будешь медитировать и очищать разум. Постепенно и страх пройдёт. Тебе понравится.

— Вы всё пытаетесь обратить меня к праведной жизни, будто дело только во мне одном.

Е Байи тяжело вздохнул.

— Я так и знал, что ритуал был ошибкой. Ты теперь возомнил невесть что.

Минъянь подсел к нему ближе, якобы чтоб налить чаю, положил руку на колено. Он так устал от одиночества, что готов был на всё — лишь бы удержать его... даже сказать правду.

— Стоит мне испытать что-то к вам, как я расплачиваюсь. Вы сказали, что я сын, а не вдова. Но я чувствую, что моя судьба связана только с одним мужчиной, и небеса меня карают за измену. Если ад существует только для тех, кто в него верит… то может быть с вами я перестану верить в него? Смогу забыть...

— Какая чушь. — Е Байи накрыл его руку своей. — Будто им больше не за что тебя карать! Сколько раз тебе повторять? Очиститься и забыться это разные вещи.

— И что же, получилось у вас очиститься от… меня?

— К весне получится, — отрезал Е Байи. И ушёл.


В следующий раз Минъянь увидел его когда сад затопило половодье, и остатки зимы водопадом смыло со скалы.




***

Первый человек, посетивший гору в новом году, был ранен на склоне тигром, давно не видевшим свежего мяса.
Е Байи притащил его, истекающего кровью, и крикнул, чтобы Минъянь принёс бинты и иглы.
Минъянь замешкался. Он так исхудал за зиму, что ему не хотелось показываться даже умирающему.
Но всё-таки пришёл и держался в тени.

— Вы из Северной Шу, — сказал Е Байи, когда раненый пришёл в себя. — Что вам нужно на горе Чанмин?

Незнакомец приподнялся, но смотрел мимо него, на Минъяня. Тот опустил голову, делая вид, что собирает иглы.

— Теперь понимаю… — выдохнул он. — Меня зовут Чжэнь Ли, я начальник личной охраны Десятого принца… его высочество скончался месяц тому назад.

— Соболезную. Что из этого?

Минъянь почувствовал, что знает этого человека, хоть и видел его лишь однажды. Но где…

— Его Высочество вернулся с горы Чанмин и с тех пор захворал. Никто… не мог понять причину его болезни, пока однажды… пока однажды не пришла монахиня с изуродованным лицом. Она сказала… что знает, в чём причина. Что это всё лисица, живущая на горе Чанмин. Как только открылись пути, я прибыл в долину и расспросил местных… они рассказали о прекрасном юноше, который вдруг появился в обители Бессмертного меча… нетрудно было сложить два и два...

Монахиня с изуродованным лицом.
Этого следовало ожидать.
Минъянь почувствовал на себе взгляд Е Байи, но не посмел поднять глаза.

— Значит я, Бессмертный меч Е Байи, приручил лисицу. Эта лисица, достопочтенный Чжэнь, только что перевязала ваши раны. И как? Почувствовали вы любовное томление? Не верьте всяким гадалкам. Скорее вашего принца отравили другие претенденты на…

— Вот именно! — Чжэнь Ли резко сел. — Его отравили, и теперь я знаю, кто! Король скорпионов!

Минъянь посмотрел на него в упор, следя за каждым движением. Теперь они на одном уровне, осталось лишь метнуть нож, и ублюдок замолчит навсегда…
Е Байи удержал его руку.

— Король скорпионов?

— Да… может вы не знаете, старейшина Е, но я открою вам глаза. Этот мальчишка за вашим плечом — убийца. Я хорошо запомнил его лицо… мой старший брат однажды наткнулся на него… в лесу… якобы разбойники напали на благородного юношу и его двух служанок. Скорпион… он знал, что мой брат падок на мужчин, изобразил, раненого и напуганного, стелился перед ним — лишь бы взяли в дом. Вечером на пиру пил с ним из одного кубка. А ночью… убил в его же постели. Он и его ядовитые твари устроили в поместье резню, словно лисы в курятнике. Мне едва удалось скрыться… но я навсегда запомнил те реки крови… и этот взгляд… вот как сейчас… да... теперь я всё понял!

Минъянь наконец вспомнил.
Ифу тогда отругал его за то что оставил выжившего. Не разговаривал с ним целую неделю. А когда покорный, нежный Се-эр пришёл вымаливать прощение…

"Воды… воды… принесите воды..."

Его затрясло. Он так давно не вспоминал об этом, почему теперь...

— Король Скорпионов погиб под лавиной. — Е Байи крепче сжал его руку. — А это мой слуга Минъянь, и в смерти Десятого принца он невиновен. На горе Чанмин нет убийц.

Чжэнь Ли покачал головой.

— Не думал я, что даже Бессмертный меч может попасться в сети этой гадины! Последний раз прошу, отдайте его мне, палачи заставят его сознаться. Иначе солдаты Северной Шу возьмут вашу гору штурмом!

Хватка вдруг разжалась. Е Байи поднялся, не глядя на Минъяня, и тот с ужасающей ясностью осознал, что это значит.
Способ избавиться от искушения. Раз и навсегда.
Его затрясло. Нет один раз его уже предали так. Он не будет стоять на коленях и умолять о пощаде! Он примет бой и уберётся отсюда раз и навсегда, забудет предателя, больше никогда, никому не позволит…

— Приводите хоть целую армию. Король скорпионов пролил много крови, но Десятого принца он не убивал. Если хочешь мести — сразись с ним один на один, но я считаю, что раз его не пустили за мост Найхэ, значит он праведной жизнью должен отплатить за свои грехи. Он поставит тебя на ноги, уважаемый Чжэнь. Это пойдёт в уплату его долга тебе и твоему брату.

Минъянь не мог возразить. Сердце билось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Он не сразу услышал, что Е Байи зовёт его, и, с трудом поднявшись, последовал за ним как в тумане.

— Вы защитили меня… господин, — прошептал он.

Е Байи удивлённо взглянул на него.

— А чего ты ждал? Будь ты отравителем, я бы сам тебя к седлу этого Чжэня привязал. Но этого преступления ты не соверш… ты что, плачешь? Прекрати.

— Зимой вы ушли, не желая меня видеть. Разве странно думать, что вы решили избавиться… от меня? Я готов был уничтожить этого человека на месте. Но вы перевернули все чувства в моём сердце… и ещё хотите чтоб я не плакал!


— Не хочу я от тебя избавляться. Я не боюсь трудностей.

Минъянь утёр слёзы и улыбнулся. На душе у него стало легко и радостно.

— Тогда… тогда я расставлю ловушки. Посмотрим, скольких я смогу убить прежде, чем они доберутся до внутреннего двора! И первому, кто ступит в ворота, я сам перережу глотку, можно? А остальные…

Он осекся, заметив взгляд Е Байи.

— Ты что, правда этому радуешься? Тому, что погибнут люди? Да ты сам человек вообще, а?

— Я…

Минъянь искренне смутился.
Он раньше не задумывался об этом. Впервые он убил ещё подростком, когда ифу попросил заткнуть рот излишне болтливой служанке. Это было страшно и неприятно, потому что она начала кричать и прежде чем ударить ножом, пришлось сначала долго душить её, а она всё не умирала и не умирала… но всё в конце концов получилось. Он смог устроить так, что убийство свалили на воров.

"Ифу… я так испугался…”

"Но ты это сделал, мой храбрый Се-эр… ты защитил своего ифу от клеветы. Кто ещё мог бы так хорошо мне помочь?"



Ифу похвалил его, обнял, и целый день провёл с ним, обучая каллиграфии, разрешая есть любые сладости. Се-эр навсегда запомнил, как впервые в жизни испытал сладкое томление плоти, когда ифу склонился над ним, накрыл его руку своей, показывая как правильно выписывать иероглифы, вполголоса наставляя...
Ничто в жизни Се-эра не вознаграждалось так, как убийство. Сама смерть волновала его редко, чаще всего она была делом грязным и неприглядным. Чувство власти, приятное возбуждение от похвалы ифу — вот что было важно.
Но чему радоваться теперь?

— Я… не знаю.

Наверное его замешательство отразилось на лице, потому что Е Байи только вздохнул.

— Никто не умрёт. Есть другие способы. Я отведу тебя к друзьям, подождёшь там, пока всё не уляжется.

— Я не могу выполнить этот приказ, вы не будете сражаться в одиночку. — Минъянь схватил его за рукав (за руку не посмел, не желая искушать судьбу). — Не думайте, что можете от меня отделаться!

— Да я и не собираюсь сражаться. Пусть хоть каждый камень вверх дном перевернут, тут ничего интересного нет. Вот если сами полезут на меня с мечами — полетят с горы кубарем. Думаешь я без тебя не смогу их выставить? Они не первые, кто сюда ломится.

— Без меня вам будет сложнее.

Е Байи вдруг смягчился.

— Дело ведь не во мне… если продолжишь убивать, это никогда не закончится. Ты должен жить другой жизнью, Минъянь. Если и не праведной, то хотя бы спокойной, тащить тебя ещё глубже в ад я не стану. Подчинишься мне, большеротая жабка? Ради себя самого.

Он редко улыбался по-доброму, но сейчас улыбнулся, и сердце Минъяня дрогнуло.
Он отпустил его рукав и кивнул.

— Если это для того чтобы избавиться от меня, то клянусь, я вернусь и убью вас. Господин.

— Убьёшь, как же! Мыши кошек не кусают. Всё, иди, заботься о госте. Он должен уйти живым и здоровым.

Глава 3
Глава 3

Гора Лишань рождала в сердце Минъяня неясное волнение. Пока они с Е Байи путешествовали, он был спокоен и счастлив как и мир вокруг. Он впервые заметил, как быстро приходит в долины весна: там деревья оделись уже молодой зеленью, на глади полей отражались облака, и среди облаков крестьяне сажали рис.


Он никогда раньше не путешествовал в своё удовольствие, не таясь. Никогда не плавал в реке просто для того чтобы насладиться бодрящим холодом воды, никогда не задерживался на мосту полюбоваться лотосами. Но Е Байи специально решил сделать крюк чтобы показать ему красивые места, хоть и не признавался в этом.

"Ну? Нравится тебе?" — каждый раз спрашивал он, показывая радугу над водопадом или изящные пагоды храмов. И, услышав утвердительный ответ, довольно улыбался своей кривоватой улыбкой, так, что чёрные глаза блестели как у мальчишки, поймавшего цикаду.

Минъянь ни разу ему не солгал. Там, где его разум оказывался недостаточно утончённым, чтобы оценить красоту садов и дворцов, приходили на помощь чувства. Не зная, как их выразить, не умея складывать стихи, он в такие мгновения просто молчал. Но каким-то образом Е Байи понимал, что у него на сердце, и просто ждал рядом, не мешая и не подшучивая.

Лишь однажды на солнце нашла тень.
“Всё это могло стать моим…” — думал Минъянь, когда они проезжали через владения принца Цзиня. Но мысль не возбуждала.
Мир жил своей жизнью без него, а он так далеко отошёл от мира, что забыл, для чего люди сражаются за всё это. Зачем нужно было сражаться, когда ему, страннику, и так всё это принадлежало.

В пути кошмары прекратились: слишком велик был мир вокруг, чтобы сердце могло уцепиться за старые чувства. Но вид заснеженных пиков вдруг испугал его так, что заколотилось сердце. Горы вокруг Чанмин были ниже, без снежных шапок. Лавина не могла сойти с них в любой момент…

— Что, струсил? — Е Байи подтолкнул его плечом. — Тебе не гор надо бояться, а Чжэн Чэнлина. Вэнь Кэсину и Чжоу Цзышу на тебя плевать, а вот мальчишка, если не умчался снова к дочке Гао, тебя вряд ли хорошо примет.

— Я ничего и никого не боюсь, — тихо проговорил Минъянь. — Я могу терпеть побои и есть объедки, пока это необходимо. Но если я захочу вернуться к вам на гору Чанмин, никто меня не удержит.

— Да что ты всё заладил?! Вернёшься ты на гору! — Е Байи сердито откинул прядь волос с плеча и зашагал вперёд. — Думаешь, я так хочу с тобой расставаться? Дурак ты...

Последние слова он пробормотал так, чтобы Минъянь не услышал.
Но он услышал, и, изо всех сил сдерживая улыбку, поспешил за ним.

— Разве вы не пообещали очистить свою душу до весны? Что же случилось?

— Мне даже не пришлось ничего делать! Ты за зиму стал как скелет, а я не собака — на кости бросаться. Пусть сначала Чжоу Цзышу тебя откормит, тогда и поговорим.

Как всегда отвратительная грубость! Но при свете дня слышать, что древнее чудовище не хочет с ним расставаться, было так…

Е Байи покривил душой, и Минъянь прекрасно это знал. Мог бы напомнить ему, как совсем недавно они, пережидая дождь под крышей кумирни, скрытой в зелёных зарослях, вдруг посмотрели друг на друга одновременно, и принялись целоваться. Пока не нагрянули вдруг паломники, тоже прячущиеся от ливня, и не пришлось всем стоять в неловком молчании.

Или напомнить, как Е Байи, под видом насмешки, обмолвился о его красоте.

"Ха-ха, ой не могу, ты наверное от мужчин всегда сбегал ночью! Видели бы эти любители мальчиков, как их "красавица Си Ши", растрёпанная, утром бреется! Вот тут на челюсти самое сложное место, давай помогу. Без хорошего зеркала порежешься ещё. У тебя лицо — одни скулы, как горные пики. О них бритва не тупиться, а затачиваться должна!"

Нет, равнодушием тут и не пахло. Как и в тот день, когда на реке остановилась вся навигация, чтобы пропустить какие-то войска, и на лодке делать было решительно нечего. Е Байи позволил Минъяню заплести ему волосы так, как Минъянь когда-то заплетал свои. Он старался не выдавать, что ему нравится, когда его причёсывают, но Минъянь давным-давно это заметил, и всегда растягивал удовольствие. Вот и в тот день он неспеша разделял пряди, тоскуя по временам, когда Цяньцао делала это для него. У неё получалось лучше всех...

Е Байи был в восторге.

“Только посмотри на меня! Я с этими косами сразу злее стал выглядеть! Если ещё глаза накрасить, то меня за разбойника начнут принимать, а не за отшельника! Давай, мажь! Хочу на это взглянуть!”

Минъянь сел к нему на колени верхом, даже не отдавая отчёта, просто стараясь ровнее сделать линию…
Один взгляд, и через мгновение они снова целовались, пока лодка не качнулась, пока снаружи не закричали, что путь открыт…

Эти мгновения ничем не заканчивались. Но нельзя было перепутать их с равнодушием.

Минъянь ушёл вперёд, чтобы чудовище не смогло увидеть его улыбку.

***

У моста через ущелье ему снова расхотелось улыбаться. Два пика горы Лишань нависли над всей своей тяжестью, готовые вот-вот обрушиться..
Его трясло, он просто не мог заставить себя сделать ещё хоть шаг — ноги не слушались…
Е Байи ступил на мост и остановился, дожидаясь его.

— Минъянь! Пошли.

— Тише… лавина... — горло тоже сдавило, и воздух словно выбили из лёгких…

"Я умираю", — подумал он, опускаясь на колени. — "Нет, я уже умер много месяцев назад, и это мост Найхэ, а за ним ад…"

— Жабка, смотри на меня. — Тёплая рука коснулась его щёки, заставив обернуться. — Я приказываю тебе: назови мне четыре символа сторон света.

— Я… не могу дышать…

— Можешь, просто вдыхай и выдыхай медленно. Четыре символа, Минъянь. Это важно, ну давай. Не подводи меня.

Минъянь попытался собраться с мыслями. Это часть какого-то ритуала? До ритуалов ли тут, когда сходит лавина…
Краем глаза он видел, что снег движется. Вот сейчас...

— Лазурный дракон… на Востоке. Алая птица на Юге… белый тигр…

— Белый тигр, ну? Смотри на меня и вспоминай. — Е Байи крепко, до боли сжал его плечи. Почему-то от этого стало легче дышать.

— Белый тигр на Западе… чёрная черепаха на Севере...

— Молодец. Теперь семь домов лазурного дракона.

— Цзяо… Кан, Фан… — Минъянь сделал глубокий вдох. — Син, Вэй, Цзи.

Он избегал смотреть на гору, но мост снова стал просто мостом. Он был жив. Не в аду. Но кто знает, надолго ли...

— Вот ты уже дышишь. Если такое будет повторяться — вспоминай хранителей. Понял?

— Долины призраков больше нет, но призраки всё так же ходят по Цзянху, — произнёс чей-то насмешливый голос. — Не освятить ли это место, чтобы они не могли приблизиться?

Минъянь поднялся. Дрожь исчезла, сменившись холодом, пробирающим изнутри.

— Вэнь Кэсин.

Этот человек никогда не увидит его на коленях. Даже умирать перед ним Се Ван будет стоя…

Вэнь Кэсин, в лазоревых с белым одеждах, сидел на перилах моста обмахиваясь веером, словно стоял жаркий летний день. Только вот его волосы навсегда тронул иней. Фарфорово-белые щёки, алые губы, блестящие глаза, — словно призрак замёрзшего во льдах или злой дух. Слишком соблазнительный для просветлённого отшельника, слишком холодный для живого человека.

— Я увидел, что вы медлите, и решил встретить. Неужто не можешь далеко отходить от своей могилы, призрак Короля скорпионов?

— Господин дал мне имя "Минъянь". Отныне прошу так меня и называть.

Он знал, что сейчас, по сравнению с Вэнь Кэсином, некрасив и бледен, и хуже одет, но держался так, словно всё ещё был Королём скорпионов во всей своей славе.

Вэнь Кэсин спрыгнул с перил.

— Минъянь... “Этот чай был предназначен только для высокородных сановников,
как же он достиг моей скромной хижины на вершине горы?”. Если есть какое-то объяснение, то одна мудрая черепаха Севера мне его задолжала.

— Я всё объясню, только тебе и Чжоу Цзышу, чтоб два раза не повторяться. Пошли, не то изведёшься от любопытства. — Е Байи подтолкнул Вэнь Кэсина, и решительно двинулся вперёд, словно явился к себе домой.

Минъянь ступил на мост, и, почувствовав ногой крепкое дерево, успокоился окончательно.

***

Он ожидал увидеть на горе Лишань древнюю и мрачную обитель, поросшую изумрудным мхом, простые хижины и каменные залы безо всяких украшений, как его дом на горе Чанмин, но над пиками и пропастями раскинулись светлые ажурные мостики, дышали свежестью живого дерева новенькие павильоны, взбегавшие на скалу.

“Чистота и лёгкость”, — гласила надвратная табличка, и Минъянь внутренне согласился.

— Неплохо, — одобрил Е Байи, осматриваясь. — Год назад вы ютились в пещере как летучие мыши, а теперь настроили гнёзд будто ласточки.

— Школа Четырёх сезонов и сейчас в пещерах, но пусть об этом говорит А-Сюй. Это была его идея, как я могу отнять возможность о ней рассказать? — Вэнь Кэсин прижал ладони ко рту. — А-Сюй! Старое чудовище привело молодое чудовище!

Чжоу Цзышу появился так же неслышно, как Вэнь Кэсин на мосту. Просто одна из синих теней отделилась от скалы.

— Я нашёл шпильку, которую ты искал. — Он подошёл и вложил пропажу в ладонь Вэнь Кэсина, мимоходом погладив пальцы. — Больше не теряй.

— Нужно было послать на поиски нерадивого ученика; хорош учитель, который всё делает сам!

— Ученику есть чем заняться. Не хочешь моей помощи, Лао Вэнь, раскапывай снег своими руками.

Чжоу Цзышу не изменился, разве что на щеках его появился румянец, и тело прибавило лёгкости, гибкости. Минъянь заметил, как блестят его глаза, когда он смотрит на Вэнь Кэсина, как тот улыбается, глядя в ответ. Словно в эти мгновения мира вокруг не существует.
Отвратительно.

Минъянь склонил голову, приветствуя, и отвернулся, делая вид, что ему всё равно.

— Не знаю, зачем ты привёл Короля скорпионов, но это не лучшая идея, — сказал Чжоу Цзышу. — Чэнлин…

— Переживёт. Дайте этому доходяге поесть, у него с раннего утра ни крошки во рту, — скомандовал Е Байи.

— Благодарю, я не голоден.

Он был голоден, ещё как! Но признаваться в своих слабостях Вэнь Кэсину…

— Только пришёл и уже оскорбляешь хозяев? Иди, не строй из себя невесть что.

"Последний раз, когда это чудовище мне приказывает…" — подумал Минъянь, и, смирив грусть, последовал за ним.

***

Чжэн Чэнлин за короткое время стал юношей, почти мужчиной, и смотрел на Минъяня сверху вниз.
Вернее, смотрел сквозь него.
Объяснения о том, для чего здесь Король скорпионов он выслушал молча, но под конец взорвался.

— Учитель! Почему мы должны…

Чжоу Цзышу поднял руку, останавливая его.

— Потому что старейшина Е сделал то же самое для нас, ребёнок. Однажды он сохранил твоему дяде-наставнику жизнь, взяв с него обещание не покидать поместье Четырёх сезонов. В ту ночь я убедил его, что смерть одного человека не сделает мир лучше. Разве я могу теперь отказаться от своих слов?

— Я не просил об этом, — ответил Минъянь, едва удержавшись чтобы не прибавить что-нибудь вызывающее. — Но тот, кто распоряжается моей жизнью, запретил мне сражаться и привёл сюда. Я не могу ослушаться его воли.

Чэнлин стиснул зубы, но промолчал.

— У нас найдётся пещера для такого высокородного пленника, — Вэнь Кэсин улыбнулся. — И даже она будет лучше чем нора в горе Чанмин.

— Он не пленник, а слуга. Лучше займите его чем-нибудь, от праздного ума одни беды. Пусть хоть… научит вашего мальчишку своей технике игры на лютне.

Ченлин поклонился.

— Спасибо, старший Е. Но я отказываюсь.

Минъянь промолчал. Ему было всё равно, чем заниматься в этом месте, мысли его витали не здесь. За столом он по-привычке прислуживал Е Байи, наливая ему чай, и не сразу заметил, что тот в свою очередь подкладывает ему лучшие куски и придвигает сладости.
Он постоянно делал так, когда они останавливались в тавернах и на постоялых дворах…

Увидятся ли они снова? Или древнее чудовище вздохнёт свободно без него, а потом забудет?

Минъянь не хотел даже провожать его. К чему делать вид, что кто-то из них страдает от расставания?
Но Е Байи сам отозвал его в сторону.

— Не заставляй меня жалеть о том, что я тебя спас, веди себя прилично, — сказал он.— Будут мучить кошмары, — усмири гордыню и скажи Вэнь Кэсину. Он наследник Долины целителей, что-нибудь придумает.

Минъянь раздражённо улыбнулся.

— Унижаться перед Вэнь Кэсином. Ясно.

— Надо будет — унизишься. Захотят наказать — примешь наказание. Захотят убить — примешь смерть.

— Это всё, господин?

— Нет, не всё. Ешь как следует. Я же тебя двумя ладонями обхватить смогу, куда это годится?

— Вы преувеличиваете.

— А ты хочешь чтобы я попробовал? Не дождёшься. С наставлениями я закончил, но ещё… — Е Байи развязал ленту, встряхнул головой, освобождая волосы, и сомкнул пальцы Минъяня на гладком шёлке. — Вот, возьми. Если снова почувствуешь, что душа покидает тело, намотай на руку и медитируй об этой ленте: как она касается кожи, как выглядит. Если не поможет, вспоминай четырёх хранителей и их дома.

Минъянь на мгновение прижал ленту к губам, вдыхая запах персиков, затем бережно сложил и убрал в рукав.

— Раз так… — он опустил глаза. — Я тоже должен что-нибудь дать на прощание…

Он подошёл вплотную, словно для поцелуя. Е Байи не отстранился, не замер. И не закрыл глаза.

— Поцелуй... слишком легко забудется… — прошептал Минъянь, проведя кончиками пальцев по его губам. — Стоит утереть рот… и даже след исчезнет…

Одно движение лезвия, и кровь брызнула бы на снег… но Е Байи перехватил его запястье, сжал до боли.

— Ты что делаешь, сукин сын?!

— Я не собирался резать глубоко. — Минъянь улыбнулся. — Но заживала бы рана долго, и долго напоминала обо мне. Этот клинок не ядовит, просто бритва.

— Благодари небеса за то что у меня времени нет проучить тебя как следует!

Он отобрал лезвие и полоснул по ладони, так, что алые капли разлетелись веером.

— Вот! Доволен?! С теми, кем дорожат, так не поступают, тварь ты этакая! Поймёшь, почему — тогда и поговорим. А до того — забудь моё имя!

Взлетела снежная пыль, и через мгновение Минъянь остался один. Он опустился на колени, и зачерпнул пригоршню снега. Кровавая льдинка растаяла на языке.
Его вкус... ближе быть ведь уже невозможно?
Но почему-то от этого одиночество сделалось только сильнее.




***

— Так будет с каждым, кто думает, что способен меня победить. А-Сюй, посмотри, я снова выиграл!

Чжоу Цзышу, проходя мимо, мельком взглянул на доску.

— Едва-едва, можно сказать ушёл в последний момент. И разве не полагается сказать: “спасибо, что позволили мне выиграть”?

— Мы двое воинов, которые сражаются на равных, зачем ложная вежливость? Тем более между старыми врагами. — Вэнь Кэсин сверкнул ровными, белыми зубами. — Ещё одну игру, господин Теперь-уже-не-Король скорпионов?

Минъянь смотрел на него в упор не моргая, неглядя собирая камни с доски. Разозлённый очередным поражением.

— Ещё одну игру, Не-Повелитель Долины Призраков.

— Пока вы забавляетесь с облавными шашками, кто будет следить за учеником? — Чжоу Цзышу скрестил руки на груди. — Он сегодня снова пытался разбирать механизм охранной статуи у архива.

— Не разбирать, а усовершенствовать, А-Сюй. Видно кому-то из нас троих он не доверяет.

Минъянь нарочито громко усмехнулся.

— Ха! Словно такой примитивный механизм и вправду можно улучшить! Разве что создать новый. Я легко прошёл мимо него, да и остальные ваши ловушки просто смешны.

Повисло тягостное молчание, но этого он и добивался. Пусть подумают, как далеко он успел зайти и какие секреты школы узнать.

Новое поместье Четырёх сезонов с самого начала распалило его любопытство. Павильоны и лестницы были лишь прикрытием, как и говорил Вэнь Кэсин. Они создавали облик обители безмятежных отшельников, которые довольствуются малым, светлы и легки так же, как их помыслы.
Но настоящее чудо таилось под камнями: среди оледенелых коридоров — живое сердце горы, гигантская пещера с травой и деревьями, реками и холмами. Под сводом, откуда падал из пролома солнечный свет, курились облака, порой проливаясь мелким дождём, стайки птиц склёвывали семена, рассыпавшиеся вокруг карликовых сосен, цветы тянулись к скудным солнечным лучам. А на острове, за изогнутыми мостиками, стояло само поместье, восстановленное по образу и подобию утраченного: уютное на вид, но на деле — крепость со скрытыми механизмами, в которой можно неделями держать оборону. Ни один чужак не сможет пройти незамеченным, — наследие Драконьего павильона.

Минъянь знал, что за ним наблюдают, поэтому делал вид, что больше интересуется цветами, деревьями и игрой в облавные шашки с Вэнь Кэсином.

— Мы всё ещё можем тебя запереть, — напомнил Чжоу Цзышу.

— Разве он способен причинить вред? — Вэнь Кэсин выставил руку с зажатыми в кулаке камушками. — Е Байи вырвал у скорпиона жало. Не думаю, что мы сможем стать друзьями, но и опасаться друг друга излишне. Правда, у всего есть своя цена: будешь гулять по ночам, Ваше величество, можешь услышать что-то непредназначенное для чужих ушей и расстроиться. “Давно не видала я господина, и скорбное сердце так безутешно. Что же мне делать, что же мне делать? Забыл он меня и, наверно, не вспомнит!”


Минъянь без труда понял намёк. Он действительно ночами бродил по поместью чтобы не заснуть — опасался кошмаров и того, что придётся идти за снотворным. Чжэн Чэнлин, к слову, ни разу его не заметил хотя ревностно караулил архив каждую ночь.

Минъянь действительно слышал и видел многое, расстраивавшее его. Впрочем, стоны и вздохи его не интересовали, и белые плечи Вэнь Кэсина тоже. Минъянь был равнодушен к плавной линии его спины, когда он подаётся за прикосновениями любовника, к трепету ресниц, к тому, как он подставляет беззащитное горло, когда запрокидывает голову…

Но его завораживало то, с какой лёгкостью Чжоу Цзышу передаёт ему власть, полностью отдаваясь, не сдерживая чувств, перемежая нежные слова с грязными ругательствами.
Минъянь привык, что его молодость и нежное лицо заставляют мужчин обходиться с ним в постели как с женщиной. Это казалось ему само собой разумеющимся, но теперь…
Он Король скорпионов, он может владеть кем хочет… даже Е Байи. Связать его руки той самой белой лентой, смотреть ему в глаза, и никуда не спешить… с каждым движением отправлять волну ци по его точёному, яшмово-белому телу, любоваться тем, как дерзость сменяется мольбами...

Мысли о том, чего никогда не случится, раздражали его. Но за Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсином он следил по другой причине. Он ждал момента, который всегда приносил ему боль: тихих, на грани слышимого, разговоров ни о чём и смеха…

“Лао Вэнь…?”

“Мм?”

"Мне просто нравится произносить твоё имя. Лао Вэнь, Лао Вэнь…”

“Тогда почему ты не повторяешь его, когда я так тружусь, ублажая тебя?”

“Потому что ни о чём не могу думать… это ты у нас постоянно болтаешь… посмотрим, смогу ли я заставить тебя замолчать, если…”

"А-Сюй… это слишком грязно даже для меня. Предлагать такие вещи бессмертному отшельнику! Но может быть лет через пятьдесят я соглашусь. Если это не слишком щекотно".

"Я никогда не предложу того, что тебе не понравится. Я люблю тебя, Лао Вэнь".



Слушать это было невыносимо. Но Минъянь привык к этой боли как к сладкому яду. Он гладил белую ленту, всегда повязанную на предплечье под рукавом, и вспоминал постоялые дворы, где они с Е Байи спали рядом на кане в общем зале, потому что не было других мест, и тихо переговаривались, когда не могли заснуть. О том, как изменились места, знакомые Е Байи с юности, о том, что будет завтра и что было вчера.
Порой они слегка соприкасались лбами, но это и всё, Минъянь не решался заходить дальше, опасаясь, что порывистый Бессмертный меч просто вскочит и уйдёт, оставив его в одиночестве, как зимой. К тому же, после долгой дороги хватало и этого, чтобы чувствовать, что они вместе...

Лишь в последнюю ночь, зная, что на следующий день расставаться, Е Байи накрыл его руку своей, решив, наверное, что он спит. Но Минъянь не спал, только изо всех сил сдерживался, чтобы не коснуться в ответ, чтобы эта минута длилась и длилась…

От него не было даже письма.

Минъянь выложил на доску единственный чёрный камень, но не угадал.

— Если ты каждую ночь так стараешься ради меня, а не ради него, Вэнь Кэсин, то кто из нас более жалок?

— Разве это старание? Если бы я старался, с горы сошла бы новая лавина.

— Ты набиваешь себе цену так, словно хочешь заманить меня третьим. — Минъянь сладко улыбнулся. — А Чжоу Цзышу знает об этом? Примерная жена всегда должна сперва спрашивать мужа.

— Это я-то жена?!

Чжоу Цзышу закатил глаза.

— Я думал вы собрались играть, а не препираться, как две наложницы в гареме. Будь я дровосеком, мой топор уже давно сгнил бы.


Вэнь Кэсин рассмеялся и сделал первый ход.

— Наконец-то гость, с которым можно достойно позлословить, и которого обидеть не жаль, а ты хочешь лишить меня удовольствия, А-Сюй.

Минъянь не слушал, раздумывая над своим ходом. Любому занятию и разговору он был благодарен, лишь бы не думать о том, что тревожило его. И кажется Вэнь Кэсин это понимал, постоянно занимая его чем-то: то звал играть в облавные шашки, то просил исполнить что-нибудь на лютне. Однажды даже попросил стать партнёром для Чжэн Чэнлина, но Чжоу Цзышу отказал. Скорпиону не полагалось видеть даже тренировок школы Четырёх сезонов.
Это не оскорбляло: на его месте он поступил бы так же, они слишком долго были врагами. И всё же, к его удивлению Чжоу Цзышу не выказывал сильной неприязни, а после игры даже открыл для него старое вино.

— Никто на горе не пьёт: Чэнлин слишком молод, а для нас это время прошло. Зачем хорошему вину пропадать?

Минъянь с поклоном принял чарку.

— Тогда я пью за ваше здоровье, мастер Чжоу.

Чжоу Цзышу наполнил свою чарку ключевой водой и так же поклонился.

Какое-то время они пили молча.

— На вашем месте я отравил бы меня, а потом списал всё на внезапную болезнь, — наконец сказал Минъянь.

— Это ничего не исправит и никого не вернёт. Только расстроит Старшего Е.

— Но разве это не принесёт удовольствия вам и Вэнь Кэсину?

Чжоу Цзышу окинул его долгим взглядом и покачал головой.

— Я подумал бы об этом, если б встретил Короля скорпионов. Я не знаю, кто ты, но ты не он. Не те жесты, не тот взгляд… есть вещи, которых не подделать. Старший Е тоже это знает, потому и заботится о тебе так.

Минъянь налил себе ещё.

— Я для него развлечение. Когда ему надоест возиться со мной, он меня вышвырнет. Разве не так устроен мир? Сильные используют слабых как живые игрушки.

— Старший Е не таков. Ты не слышал, как он отзывается о тебе.

— Он… говорил обо мне?

Это была новость. Как же он раньше не подумал: они с Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсином обсуждали что-то наедине, но он не придал значения…

— Да, говорил. С нежностью. Он сказал… — Глаза Чжоу Цзышу блеснули. — "Этот мальчишка как молодое деревце, а я как северный ветер: злюсь почём зря, треплю его, сумасбродствую, а он всё выдерживает".

— Это не звучит как похвала. Скорее я поверю, что он сказал это с досадой. Что тебе за дело до этого? — Минъянь отвернулся, покраснев.

— Я наблюдал как вы держитесь вместе. Такого не подделать тоже. Даже если от него не приходит посланий, он не бросит того, кто ему дорог.

— Есть сотни способов сбежать с этой горы. Я не унижусь до того чтобы покорно его ждать месяцами, словно...

Его бросило в жар, то ли от вина, то ли от внезапной мысли.
Их тянет друг к другу словно магнитом, но это не просто похоть. Это нечто иное, как голод или жажда. Но если это желание удовлетворить один раз, другой, каждую ночь? И если каждый раз они будут разговаривать перед сном, если Е Байи каждый раз будет держать его руку, то кем они станут?
Он едва поборол внезапный страх, желание вскочить и сбежать, всё равно куда.

— ...словно раб. Уходя он сказал, чтоб я забыл его имя. Почему мне этого не сделать? Ведь он забыл моё так быстро.

Чжоу Цзышу улыбнулся и положил перед ним плотный потрёпанный конверт.

— Принесли, пока вы играли.

Минъянь схватил конверт быстрее, чем успел подумать, что нужно изобразить равнодушие.

"Что, киснешь там без меня, большеротая жабка?"

Он нахмурился и в негодовании отшвырнул лист.

"Без тебя тут тихо и уныло, как и должно быть в обители отшельника. Ещё тут совсем весна, с твоим садом надо что-то делать, но я и пальцем не пошевелю, очень нужно. Ну может быть вскопаю что-то, если станет скучно, но не больше. Вернёшься — сам им занимайся".

Минъянь закусил губу, пытаясь не улыбаться, хотя в послании не было ничего смешного.

"Ответ не присылай, почта в нынешние времена работает так отвратительно, что когда его принесут, я уже буду на пути к тебе.
Я не люблю писать письма, это пустая трата времени даже для бессмертного. Да и рука от пореза болит. Это всё”.




— Он добрался благополучно? — спросил Чжоу Цзышу.

— Да. — Минъянь подобрал отброшенный лист и аккуратно сложил. — Но это ничего не значит. Я буду поступать так, как считаю нужным.

— Теперь я понимаю, почему вы сошлись.

Минъянь хотел сказать ему, что он ничего не понимает, но то было бесполезно. Давным-давно, в другой жизни, он дал себе обещание не зависеть больше ни от чьей воли. Как бы нежно её ни навязывали.



***

“Се-эр… не видать тебе счастья...”

Среди ночи он внезапно очнулся ото сна.
Кто-то пронёс фонарь мимо дверей, и удалился.
Минъянь сел в постели. Неясное предчувствие велело ему одеться и бесшумно выйти.
Никто не препятствовал ему. Неслышно двигаясь в тени деревьев, он смог добраться до выхода из пещеры.
Горы вновь нависли над ним, белые как призраки в сиянии луны.
Он схватился за ленту на запястье, провёл пальцами по гладкому шёлку.
Черепаха на Севере, Феникс на Юге…
Ещё один серебристый призрак возник неслышно, и только заметив его боковым зрением, Минъянь ушёл от выпада.

— Только виновный бежит, когда за ним никто не гонится, — произнёс Вэнь Кэсин, приземляясь на валун. — Куда ты спешишь, братец Минъянь?

— Я не пленник, — Минъянь с трудом справился с дыханием. — Так почему мне нельзя выйти?

— Ты не пленник, — согласился Вэнь Кэсин. Он расслабленно поигрывал веером, но его взгляд слишком уж напоминал бывшего владыку Долины призраков. Нападать на него в открытую было слишком опасно… — Но может быть ты захочешь поговорить с одним пленником?

— В обители бессмертных есть темница?

Можно было потянуть время, пока он не повернётся спиной. Но идти с ним… нет.

Вэнь Кэсин оттолкнулся от валуна и легко приземлился перед Минъянем.

— Нет, но, видно, пора завести. Идём, никто не собирается казнить тебя на месте, это совсем не то, что мы обещали Е Байи.

Его рука легла на плечо Минъяня, и он едва не упал на колени под её тяжестью.
Он просчитался. С такой концентрацией ци Вэнь Кэсин мог убить его на месте за один вздох.

— Старая черепаха очень к тебе привязалась, — сказал Вэнь Кэсин, ведя его по пещерным коридорам в сторону от поместья. Огонёк свечи подрагивал, тени метались по стенам. — Если ты обманешь его доверие, он с горя чего доброго прыгнет в пропасть, или ещё хуже — заявится к нам жить.

— Чем я обманул его доверие? — холодно переспросил Минъянь, не давая ему запутать себя.

— Разве я сказал, что ты уже это сделал? — Он подвёл Минъяня к едва заметной двери, и остановился. Пламя свечи танцевало в его глазах, но угрозы больше не было.— Почему ты собрался уходить?

— Предчувствие. Открой дверь и увидим, сбылось оно или нет.

Вэнь Кэсин отпер дверь и пропустил его вперёд.

За дверью оказалась небольшая пещера, чуть выше человеческого роста и чуть шире тюремной клетки. Чжэн Чэнлин и Чжоу Цзышу сидели спиной ко входу, напротив них замер, привалившись к стене, мужчина; Минъянь никогда раньше не видел его, но безошибочно узнал одежду скорпионов, знакомые кожаные доспехи, знакомые косы.
Увидев его, мужчина тут же упал на колени и поклонился.

— Король!

Он не мог знать. Только если кто-то рассказал… описал его…

— Я поймал этого скорпиона в архиве. — Чжэн Чэнлин не выглядел довольным, не злорадствовал, как ожидал Минъянь. Скорее несчастным, будто вот-вот заплачет. — У него была книга о техниках маскировки.

— Повтори ещё раз то, что сказал мне, — обратился Чжоу Цзышу к скорпиону. На Минъяня он даже не посмотрел.

— Я выполнял приказ короля. Эта книга — условие его возвращения на трон. — Убийца снова упал лицом в пол. — Я подвёл вас, господин! Но второй ваш приказ уже выполнен, Бодхисаттва пришла с армией Северного Шу и захватила Бессмертного с горы Чанмин!

Минъянь забыл как дышать. Словно вернулся тот сон, в котором Король скорпионов душит его, наступив на горло.

— Я впервые тебя вижу, — он старался чтобы слова звучали твёрдо, хотя земля уходила из-под ног. — Зачем мне нужна твоя книга, если всё, что мне нужно было, я узнал бы от Цяньцяо? Отвратительная ложь.

— Как скажете, господин!

— И ещё, когда бы я успел приказать тебе всё это и собрать армию? Я всё время был на горе, под присмотром Бессмертного меча.

— Но не зимой, — напомнил Вэнь Кэсин. — И не в долине. Е Байи немного рассказал нам о том, как вы жили.

Чжоу Цзышу поднялся и кивнул на дверь.

— Выйдем. Чэнлин, присмотри чтобы он не откусил себе язык.

У Минъяня было несколько секунд чтобы собраться с мыслями.
Значит так Бодхисаттва решила отомстить ему. Лишить доверия, лишить выбора. Кто будет его слушать? Чем он докажет свою правоту? Его слово мало стоит против слова вора, пойманного с поличным.
Он не верил сказанному о Е Байи. Древнее чудовище не далось бы так просто. Они хотят лишь усугубить его вину…

— Как говорят, во рту сладко-сладко, а на сердце — зубчатый серп.

Минъянь резко обернулся.

— Удивительно, что именно ты, Вэнь Кэсин, однажды обманувший меня, говоришь о неблагодарности!

— Обманувший тебя? Может быть мне напомнить, как ты…

— Хватит. — Чжоу Цзышу выглядел задумчивым. — Твоя вина очевидна… Минъянь. И как раз в этом есть что-то подозрительное.

Они с Вэнь Кэсином переглянулись, словно молча обменялись мыслями.

— Если тот скорпион говорит правду и ты виновен, значит ты самоуверенный глупец, похвалявшийся знанием ловушек перед теми, кого собирался ограбить. А если он лжёт…

— Значит, — подхватил Вэнь Кэсин, — с тобой сыграли в ту же игру что и с Гао Чуном. А-Сюй прав: чтобы восстановить нас против тебя, достаточно просто привлечь свидетеля, который якобы знает истину. Но зачем скорпионам это делать? Почему для начала не попросить по-хорошему?

Отпираться не было смысла. Рано или поздно эти двое догадаются, и тогда сокрытие станет ещё одним доказательством против.

— Они приходили ко мне, но я отказал.

— Почему? — В глазах Вэнь Кэсина светилось искреннее любопытство. — Разве тебе достаточно быть слугой? Твои амбиции всегда были не меньше, чем у твоего отца.

Минъянь повёл подбородком, разминая шею.

— Они не попросили меня вернуться, они "позволили" мне вернуться.

Вэнь Кэсин усмехнулся.

— Понимаю. Раз кто-то позволяет тебе править, значит уверен в собственной власти. Нет, ты точно не дурак.

Чжоу Цзышу помассировал висок, поморщившись как от боли.

— Уже слишком поздно, подумаем об этом завтра. Нужно узнать, что случилось с Е Байи. Если он в порядке, значит и остальные обвинения — ложь. Но если он действительно в Северной Шу…

— Как бы ни было, скорпиону лучше посидеть под камнем пока всё не выяснится. Мы запрём тебя в зале для медитаций, будет даже полезно для твоего духа.

Минъянь отвернулся, изобразив равнодушие, надеясь лишь, что зал для медитаций находится в самом поместье.
Но ему не повезло: залом оказалась просторная пещера с естественным светом, и подземной рекой, бурлящей у дальней стены.

— Вэнь Кэсин, — позвал он прежде, чем дверь закрылась.

— Да?

— Я никогда не желал смерти ни Гу Сян ни… Цяньцао.

Он знал, как жалко это звучало теперь, в его положении. Словно оправдание. Словно новый обман. Но чувствовал, что другого случая сказать об этом не представится. Пока ещё они разговаривают как равные.

Вэнь Кэсин молчал, но Минъянь не осмелился оглянуться чтобы взглянуть ему в лицо.

— Не ты убил Гу Сян, и только поэтому до сих пор жив, — наконец отозвался он. — А что до Цяньцао... она сказала мне однажды, что ты тоже призрак, но пока не понял этого. Что тебе хорошо было бы в долине, с ней и Фу Ман. Она сказала… “Король скорпионов убил прекрасного принца с нежным и чутким сердцем”. Ты призрак, которому даже некому мстить за убийство. Только себе.

Минъянь промолчал. Оставшись один, он лёг прямо на каменный пол, и скрестил руки на груди, ожидая, что сон придёт.
Стены сходились наверху, как купол, и в проломе купола виднелась звезда.
Видит ли её сейчас Е Байи?
Конечно видит. Все слова о его пленении это пустой блеф. Он сейчас сидит на крыше, похожий на прекрасного белого журавля, и ворчит, что снег сошёл слишком рано, скоро снова начнётся жара.
И когда послание с горы Лишань достигнет его, он…
...подумает, что зря не убил поганую, лживую тварь на месте.
Нужно было сказать ему о Бодхисаттве, но теперь слишком поздно. Он решит, что промолчавший один раз, во второй раз солжёт. Что все ласки — лишь попытка соблазнить. Кто бы не подумал так?

Разве есть какая-то радость в том, чтобы держать в ручного скорпиона? Разве можно всерьёз привязаться к такому существу?
Даже ифу, вырастивший его, даже он…

Минъянь лёг набок и сжался от ночного холода, подтянув колени к груди.
Что толку себя жалеть? Всегда есть два пути: жить или умереть. Если сейчас он выберет смерть, то останется лишь дождаться Е Байи, здесь, в пещере, и вскрыть себе вены, очистившись от позора и клеветы. Но если он выберет жизнь, если он выберет раз и навсегда доказать им всем…

“Ты призрак, но тебе даже некому мстить за убийство. Только себе.”

Дверь скрипнула, и он тут же сел, поджав ноги, с прямой спиной.
Оказалось, пришёл Чжэн Чэнлин.

— Учитель сказал принести вашу постель. И книгу, которую вы читали, — сказал мальчишка, словно извиняясь, и принялся расстилать циновку.
Тут только Минъянь понял, что казалось ему таким странным.

— Почему ты не испытываешь ко мне ненависти?

— Я… не могу. Я никогда никого не ненавидел, только злился. Учитель говорит, что это хорошая, черта, но… иногда мне кажется, что это слабость.

Минъянь усмехнулся.

— Тебе повезло. Ненависть привязывает так же сильно, как любовь. Ты не хотел бы на всю жизнь привязаться ко мне.

Чэнлин наконец обернулся, серьёзный, словно решал в голове какой-то важный вопрос.

— Ещё я не смог бы ненавидеть того, кого понимаю очень хорошо.

— Понимаешь? — Усмешка превратилась в пренебрежительную улыбку. — Я скорпион, а ты всего лишь кролик. Нам никогда друг друга не понять.

Минъянь поднялся и подошёл к нему, хоть ему и не нравилось смотреть на вчерашнего ребёнка снизу вверх.

— Говорят, что я и пальцем не шевеля собрал армию и взял в плен самого отшельника горы Чанмин. Разве можно даже предположить, что мы похожи?

Мальчишка бросил подушку и выпрямился, снова нависая над ним.

— Я уже видел вас, когда дядя Чжао был жив. Сначала я подумал, что вокруг вас страшная аура смерти. Что… вы похожи на змею-оборотня, а не на человека. Но потом на пиру в честь старшего Е… — Он опустил глаза. — То, как вы себя вели… я вспомнил себя, свою семью. Отец никогда меня не выделял среди братьев, редко хвалил, разве только за послушание. И если бы меня похвалил старший Е, а потом отец позвал сесть рядом, я смущался бы точно так же.

Минъянь покраснел.

— Ты не понимаешь, что это значило для меня, и никогда не поймёшь.

— Наверное. Но встретив вас снова, я подумал, что… один и тот же человек может быть безжалостным убийцей и почтительным сыном… или любящим наставником как дядя Вэнь. Люди сложнее, чем пишут в книгах. И если ненавидеть что-то, то зло, которое заставляет их делать плохие вещи.

— А если я убивал из-за любви к отцу? Что тогда? — Минъянь подошёл вплотную и взял его за ворот, но мальчишка не убежал и не отвернулся.

— Тогда… я не знаю, — признался он. — Но когда я люблю кого-то, то я счастлив, и мне хочется сделать что-то хорошее, а не убивать.

“С теми, кем дорожат, так не поступают, тварь ты этакая!”

Минъянь отвернулся, чувствуя, что слёзы подступают к горлу. Для этого человека он навсегда останется тварью. После всей клеветы, после того как он скрыл от него визит Бодхисаттвы, какое доверие может быть...

— Мы схожи только одним, Чжэн Чэнлин. Когда-то я тоже слепо верил, что любим, и достоин любви.

Чэнлин застелил постель и пролистал книгу, ища место, на котором она была открыта.

— Я не знаю, достойны ли вы любви… но вы сын дяди Чжао, а значит, мы братья. Если я возненавижу своего брата, каким бы он ни был, чем я лучше дяди Чжао? И я не верю, что вы предали старшего Е. Вы не хотели с ним расставаться, я же видел. — Он положил книгу и разгладил одеяло. — Поэтому вот. Если вам неуютно в пещере… не беспокойтесь, вы не задохнётесь, сюда свободно проникает воздух, а утром станет светло. Спокойной ночи.

Он ушёл поспешно, и Минъянь был этому только рад. Дальше притворяться было бы невозможно.
Только сейчас он осознал, чего лишился.
Ифу всегда презирал "боевое братство", смеялся над этим лицемерием. Но как только случилась беда, каждый из братьев готов был принять Чжэн Чэнлина и Гао Сяолин. Ни минуты они не были сиротами. Только ифу поставил своего сына вне закона ради своих целей, лишил матери, названных братьев и сестёр, чтобы ему не к кому было больше идти.

"Мы братья".

Этот проклятый блаженный дурачок Чжэн Чэнлин, и его глупые, наивные идеи…
Минъянь вытер слёзы.
Ничего уже не исправить. Однажды потерянное не вернуть. Всё, что есть теперь — это будущее, и он должен сам завоевать право на жизнь. Один.
Слуга Минъянь покорно ждал бы чужого слова.
Но Король скорпионов сам решал свою судьбу.

Се Ван взял свечу, оставленную Вэнь Кэсином, и вновь обошёл пещеру.
Всё тот же ручей, всё те же камни, поросшие мхом.
Дверь… слишком опасно. Она была толще, чем казалась на первый взгляд, в ней вполне мог быть тайный механизм, предупреждающий об открытии. Се Ван решил не рисковать.

Всей его ци не хватило бы чтоб подняться к краю пролома в своде, да и цель была иной.
Он поднял свечу повыше, наблюдая за колыханием пламени. Через пролом попадало достаточно воздуха, чтобы пламя подрагивало от слабого ветерка. Но в одном месте оно танцевало и тянулось к стене, словно…
...словно где-то труба создавала тягу.

Се Ван облизнул пересохшие губы и прищурился, пытаясь разглядеть в тенях ответ, но заметил только узкий карниз на высоте в четыре человеческих роста.
Ерунда для скорпиона, не нужно даже тратить ци.
К тому же, ни Чжоу Цзышу ни Вэнь Кэсин не догадались его обыскать… или не захотели? Проявили доверие?

Он отогнал от себя эту мысль. Забыть о них, забыть о Е Байи. Для Короля скорпионов их не существует, есть только враги из Цзянху.

Он прыгнул, и в прыжке вонзил в стену нож, повис на нём. Вонзил второй, выше, насколько хватило сил. Порода крошилась, сталь скрипела, но "жало скорпиона" закаливали в кипящей человеческой крови, остужали ядовитым отваром. Их не сломать так просто.
Се Ван оттолкнулся от стены, снова бросив себя вверх, но камень осыпался песком, и его потащило обратно.
Он приземлился на пол и снова прыгнул. На этот раз ему удалось проделать половину пути до того как нож намертво застрял в стене. Но это было даже на руку — он использовал его как ступень.
Оставались лишь третий нож и бритва, — остальное лежало в комнате, среди его вещей. В спешке он не стал даже искать.
На его счастье, третий нож сломался у самого карниза.
Се Ван едва успел схватиться за край, повис на кончиках пальцев, ломая ногти, царапая камень…
От непривычки все мышцы горели, но он смог подтянуться, и упасть плашмя на узкий карниз. Вниз он не смотрел/, только вперёд. Перед ним дышала холодом чёрная нора, настолько узкая, что с трудом проходили плечи.
Не важно было, где она заканчивается, и далеко ли по ней можно проползти, — дороги назад не было.

Се Ван разделся, свернул одежду в тугой узел, и впервые порадовался своей худобе: первые несколько бу дались легко, потолок норы почти не задевал его. В отдельных местах он даже мог встать на четвереньки. Но чем дальше змеилась нора, тем реже попадались такие места. Ему приходилось протискиваться, до крови царапая лопатки, стены смыкались вокруг, лёгкие забило пылью, кожа горела, словно её соскребали тёркой.
Когда холодный, влажный потолок надавил на его затылок, не давая поднять голову, он закрыл глаза и уткнулся губами в белую ленту, нежную, шёлковую, хоть и давно потерявшую аромат, взял в рот её кончик.
Феникс на Юге. Дракон на Востоке. Он больше не умирает под снегом, беспомощный. Но умрёт здесь, в пыльной норе, если остановится.
Черепаха на Севере, тигр на Западе… Белый тигр… Белый, как…

Он рванулся, пытаясь уйти от мыслей, и хватка камня вдруг разжалась, в лицо дохнуло свежим воздухом.
Минъянь осторожно продвинулся дальше, и, посмотрев из зева дыры вниз, увидел крышу поместья.
И немного поверил в богов.

***
Одежда Вэнь Кэсина, высокого и широкоплечего, сковывала движения сильнее, чем он привык, но ничего лучше он не нашёл.
Шпильки оказались более ценным приобретением, Се Ван без труда взломал ими старый замок на двери пленника. Вэнь Кэсин не лгал, когда говорил, что в поместье нет темницы — ни одну темницу не стали бы запирать так халтурно.

Се Ван бесшумно вошёл, и пнул спящего скорпиона носком сапога.

— Отведи своего короля к подданным,— потребовал он.

Глава 4
Глава 4

Дорогу в Северную Шу он едва запомнил, — так похожа она была на все остальные странствия Скорпионов. Угрюмые леса вместо открытых трактов, опустевшие монашеские скиты и фамильные гробницы — единственный приют.
Слуга выполнял все его приказы и отвечал на вопросы, но доверия к нему не было.
Се Ван забыл, когда в последний раз спал вот так, вполглаза, каждую минуту ожидая нападения.
Впрочем, ему льстило, что скорпион не скрывает страха перед ним, он и забыл, как это приятно. Даже если провожатый на самом деле лицемерящий конвоир.

“И этого я хотел?” — думал Се Ван, глядя в огонь костра. — “Сидеть на троне в окружении лицемеров?”

Пусть.
Пусть он для всех останется убийцей и предателем, но всё же Королём.
“Счастье — добро, чувство — зло”.
Ему никогда не достичь снежно-белых высот духа, обитателем которых себя мнит Е Байи, но это было очевидно с самого начала. Нельзя переупрямить того, кто “соединился с небесами”, нельзя даже дотянуться.
Пусть. Каждый делает лишь то, что может, и так, как может.

Лесные чащи сменялись холмами и курганами. Дождь моросил без остановки, лошадиные копыта хлюпали по грязи, и сырой холод, пронизывающий до костей, стал постоянным спутником: льнул к коже с мокрой одеждой, обнимал ночью в заброшенной крестьянской хижине.
Туман, плотный и серый, скрыл тёмные зубцы скал, каждый шаг по узкой тропе мог стать шагом в пропасть. В душе Се Ван надеялся на это, но вместо бездны перед ним распахнулись тяжёлые ворота древней крепости.

Скорпионы склонялись перед ним, приветствуя, когда он проходил по плитам двора, поросшим мхом и жёсткой травой. Как часто он видел то же самое во сне… и как часто этот сон заканчивался кошмаром.
Но не в этот раз.
В этот раз всё будет иначе.

Ядовитая Бодхисаттва сбежала к нему по ступеням, чёрный шёлк колыхался вокруг неё, словно туча.

— Я уже не ждала вас, король! Мне та-ак надоел этот противный белый старик! Даже пытки он терпит равнодушно, поддразнивает меня! Убейте его скорее и покончим с этим. Вы же хотите доказать, что всё ещё имеете право на трон, правда? Что мы не должны казнить вас за предательство.

Она немедленно приобняла его за плечи, как никогда не осмелилась бы раньше. Скорпионы поднялись с колен, обхватили рукояти мечей. Но Се Ван даже не заметил.

— Белый старик?

— Разве вам не передали послание? Сам Е Байи, Бессмертный меч горы Чанмин, сдался нам добровольно, когда узнал, что мы пришли за ним по вашему приказу. Король.




***

Ни к одной аудиенции он не готовился так тщательно. Ни к одной встрече с врагом, ни к одному ночному свиданию с ифу.
После горячей, до кипятка, ванны сердце его билось быстро, разгоняя кровь и ци по замерзшим жилам. Его тело, истощённое зимней стужей, измученное долгой дорогой, благоухало ароматами самых дорогих благовоний; кожа белела как влажный, матовый жемчуг. Губы, тронутые розовым, уголки глаз, словно кончик крыла феникса.
Волосы ещё не отросли до привычной длины, но Бодхисаттва умело убрала их в косы, вплела украшения, достойные Короля скорпионов.
Чёрный и сиреневый шёлк с юга, тончайший чепрак, облегающий тело — вся роскошь, которой он так дорожил, вернулась. Не хватало лишь фамильного перстня, подаренного отцом, но перстень остался далеко, в другой жизни.

Архат вошла и преклонила перед ним колено.

— Господин. Скорпионы собрались, и…

— Разве не я решаю, когда хочу вас всех видеть?

— Да, но…

Се Ван смерил её взглядом.
Фальшивая покорность, как и у Бодхисаттвы.

— Одна из вас потеряла лицо, другая руку, но вашего опыта достаточно чтобы управлять скорпионами. И всё же вы так желаете видеть меня на троне, что устроили всё это… зачем?

— Потому что вы лучший из нас, госпо…

Се Ван жестом остановил её, поморщился как от головной боли. Ложь, ложь и снова ложь… как он раньше мог терпеть её в таких количествах? Ифу приучил его к этому, как приучал к ядам, веля подмешивать их в еду.
Но с непривычки от этого яда тошнило.

— Потому что я известен. Потому что меня узнают в Цзянху и знают, на что я способен. Потому что я мужчина, наконец.

— Вы сами сказали, что ваши меридианы повреждены и силы не те, что прежде, вот незадача! — Бодхисаттва подошла ближе, но не посмела коснуться. — Чтобы удержаться на троне вам придётся дружить с нами. А мы отплатим вам любовью и уважением. В конец концов вам ведь некуда больше идти.

Се Ван недовольно поджал губы, сделав вид, что замечание о меридианах попало в цель.

— Хорошо. Если вы хотите, чтобы я исполнил обязанности Короля, я это сделаю. За этим я и пришёл.

***

Он вышел в зал, и сел на каменный трон, огладил резной камень, древний, холодный и тёмный, как весь этот дворец-гробница. Ядовитая Бодхисаттва, как мрачная тень и Прекрасная Архат с пустым рукавом встали за его спиной. Не в знак уважения — чтобы вонзить нож ему в спину, если забудется.
Се Ван улыбнулся. Предатели, убийцы, готовые и его уничтожить не задумываясь. Это была жизнь, которую он понимал. Здесь никто не назовёт его братом, не обманет несбыточной надеждой.

— Приведите Бессмертного, — приказал он скорпионам, стоящим внизу с заряженными арбалетами, и грациозно оперся на подлокотник, в ожидании.
Ему хотелось чтобы время тянулось бесконечно. Только бы не видеть этого человека. Не видеть его разочарования.

Он надеялся, что Бессмертного притащат в цепях, сломленного, и не нужно будет ничего объяснять... но Е Байи вошёл своим обычным быстрым шагом, тюремщики едва успевали за ним, меч всё так же висел за плечом.

Се Ван нахмурился.

— Почему он вооружён?

— Потому что эти шавки побоялись отобрать у меня Хребет дракона. — Е Байи подошёл ближе, разглядывая его. Се Ван вцепился в подлокотник. Только не отвернуться, не отвести глаз…

— У них есть арбалеты. Старый подарок Тяньчуань. Каким бы быстрым ты ни был, Бессмертный меч, ещё один шаг, и тебя пронзит сотня болтов.

— Тогда ты спускайся сюда. Хочу рассмотреть тебя поближе.

Е Байи не выглядел ни сердитым ни разочарованным. Скорее — задумчивым. В его волосах прибавилось седых нитей, всего несколько, но всё же…

Се Ван отогнал эту мысль, и улыбнулся.

— Как удобно, что ты сам принёс орудие казни. — Он неспеша сошёл по лестнице. — Так я быстрее закончу то, что должен был сделать уже давно.

— А ты уверен, что хочешь этого?

Се Ван подошёл к нему, погладил кончиками пальцев по щеке. Е Байи скосил глаза на его предплечье, но промолчал.

— У меня нет выбора, Байи… не важно, чего я хочу, главное, — долг. Поэтому...

Одним движением он выхватил меч из белых ножен, и прыгнул. Непривычно тяжёлое, массивное лезвие тянуло его вниз, но, сконцентрировав в руках ци, он раскрутил клинок, и послал в цель.

Ядовитая Бодхисаттва не успела уклониться, — её пригвоздило к стене, как ящерицу. Поток крови хлынул из-под чёрной вуали, на мгновение наступила тишина, но Архат тут же опомнилась.

— Стреляйте! — крикнула она, выхватывая у ближайшего скорпиона саблю из ножен. Что происходило внизу, Се Ван не видел, он слышал лишь, как звенит тетива, как болты отскакивают от стен.
У него были дела важнее: уйти от удара раз, второй, вытянуть меч из тела Бодхисаттвы и не упасть от тяжести, от странного баланса…

Он вспомнил, как впервые увидел Е Байи в сражении, как его заворожили могущество и лёгкость. Он помнил каждый удар, каждый широкий взмах, и наверное уже тогда…

— Почему?! — крикнула Архат, отброшенная ударом. — Ты мог вернуться! Править!

— Править кем?! Тенями?! Призраками?!

Даже с одной рукой Архат оставалась лучшей из них. Изогнутая сабля казалась продолжением её тела, острым когтем. Хвостом скорпиона. Отбивать её атаки чужим, неповоротливым клинком было слишком тяжело, он мешал двигаться, и раз за разом сабля вспарывала кожу, вспарывала шёлк.
Всего лишь царапины. Всего лишь немного крови...

— А все твои мечты о власти? Отказался после первой неудачи?!

— Мечты о власти? — Се Ван рассмеялся. — Как глупо! Я уже король! И пришёл исполнить последний долг короля! Разрушить своё королевство!

Он прыгнул, посылая впереди себя волну ци, чтобы сбить Архат с ног. Она выстояла, но замешкалась.
Замешкалась достаточно, чтобы следующий удар меча снёс ей голову.

Се Ван приземлился и склонился над ней.
Что бы ни случилось между ними, ему печально было видеть Архат мёртвой. Они прошли вместе долгий путь. С ней, с Бодхисаттвой, готовой вступиться за него перед ифу. С Цзян Лаогуанем, неприятным, но бившимся, как тигр, и погибшим так бесславно. С Цинь Суном, прилежным, серьёзным учеником, павшим от руки Вэнь Кэсина.
Никого не осталось.

— Всё мы… — прошептал он, касаясь её щёк и бережно убирая волосы с лица. — ...просто призраки, которые не могут найти покой. Только нам некому мстить кроме самих себя.

Он вновь подобрал меч. Внизу скорпионы с саблями теснили Е Байи в угол, пока задние ряды перезаряжали арбалеты. Два болта торчало из его плеча, белые одежды окрасились кровью.

Се Ван стиснул рукоять меча так, что оплётка заскрипела.
Кто, кто посмел это сделать?!
Все они, все эти твари заслужили смерть! Но те, кто посмел ранить Байи, должны были умереть медленно и мучительно!

— Хватит! — крикнул он, перекрывая шум. — Король приказывает!

Скорпионы замерли в нерешительности. Они знали, что подчиняются королю, но привыкли слушать Архат и Бодхисаттву. Се Ван воспользовался этим замешательством.

— Я убил женщин, хотевших занять мой трон. Теперь все вы принадлежите мне.

Скорпионы переглянулись. Прошло долгое мгновение прежде, чем первый из них опустился на колени, в поклоне. За ним — остальные.

"Убейте друг друга! Расчлените тех, кто посмел ранить прекрасного белого журавля! Вспорите себе горло! Нет, выпустите кишки! Вы не заслуживаете жизни, никто из вас! Призраки, ядовитые твари…"

Он хотел отдать приказ, но что-то его сдерживало. То ли взгляд Е Байи, то ли…

"Когда я люблю кого-то, то я счастлив, и мне хочется сделать что-то хорошее, а не убивать".

Сделать что-то… до чего не додумался бы ни Король скорпионов, ни мстительный призрак, только… Минъянь.
Человек.

Он глубоко вдохнул, успокаиваясь, почувствовал, как белая лента стягивает предплечье под рукавом.

— Я вас отпускаю. Вы вольны идти куда угодно, Скорпионов больше не существует. Тех, кто не пожелает уйти, я убью сам! Если не хотите умереть здесь и скитаться призраками, убирайтесь! Немедленно!

Толпа повиновалась. Глядя, как один за другим они покидают зал, Се Ван почувствовал знакомую лёгкость, будто он снова в том зале для медитаций на горе Чанмин, и время остановилось, а покой и беспричинная радость переполняют…

Он улыбнулся, чувствуя, что слёзы подступают. Значит он всё сделал правильно. Значит вот каково это, быть...

— Минъянь!

Что-то ударило его в спину, боль застряла между лопаток, где-то глубоко внутри. Он повернулся, чтобы взглянуть, откуда…
Второй кинжал Бодхисаттвы улетел в темноту, отбитый белым рукавом, мир качнулся и перевернулся, высоко, под тёмными сводами металась разбуженная летучая мышь или птица… или…

— Сейчас… не вздумай мне тут умирать, слышишь?! Сяоянь… Сяоянь...

Белые рукава, как крылья… Се Ван пытался отвернуться, не желая запачкать их, но кровь всё лилась и лилась изо рта, и невозможно было остановить, вдохнуть...

Глава 5
Глава 5
Он сразу узнал этот старый мост через ущелье. Он уже бывал здесь, и не раз.
Серое небо нависло над самой головой, грязные тучи висели клоками, закрывая другой берег.
Ветер порывами бросал в лицо колкий снег, смешавшийся с пылью.

Он узнал и человека, облокотившегося о перила, смотрящего в пропасть.
Человек заметил его и улыбнулся, взмахнул рукой.

— Се-эр… ты добрался.

Се Ван сглотнул ком в горле и подошёл.

— Ифу.

Чжао Цзин приблизился, коснулся его щеки. Рука у него была тёплая и живая, такая родная…

— Я как раз вспоминал нашу первую встречу, пока ждал тебя.

— Ифу...

— Ты помнишь, как мы встретились, малыш? Была зима… мы с Ли Яо возвращались из Юэяня, и увидели, как что-то чернеет у обочины. Разбойники перебили путников и скрылись, остались лишь растащенные телеги и окоченевшие трупы.
Я вышел, чтобы узнать, не знаком ли мне кто-то из этих людей, и порезал руку об обледенелую створку… тут, снег зашевелился. Ребёнок, растрёпанный, похожий на маленького волчонка, пытался вылезти из-под трупов.

Се Ван закрыл глаза, прижимаясь губами к его ладони. Он не помнил того дня, но помнил чувство.
Холод, горе и одиночество. А потом... покой, и тёплые руки, крепко обнимающие его.

— Слуга бросился было к нему, чтобы помочь, но я остановил его. Я хотел посмотреть, насколько сильна в этом существе воля к жизни, насколько оно заслуживает моей помощи. Маленький волчонок дополз до меня и схватился за мой сапог. Там было много людей, но, словно почуяв запах крови, он подполз именно ко мне. Мой Се-эр… я взял тебя на руки, завернул в меховую накидку, и всю дорогу держал так. Наверное ты был очень голоден, потому что сразу потянулся к моей ладони и принялся слизывать кровь, так жадно, будто это была вода жизни. А потом… никогда этого не забуду. Ты открыл свои прекрасные тёмные глаза, взглянул на меня... и я понял, что отныне мы связаны, что я буду любить тебя вечно. И ты подумал о том же самом, потому что улыбнулся и прильнул к моему плечу, словно уже признал своим отцом.

Се Ван даже не пытался утереть слёзы.

— Я не помню… но… конечно так и было, ифу… я любил тебя… так почему… почему ты меня предал?

— Се-эр, маленький мой Се-эр… — Чжао Цзин улыбнулся. — Ты убил стольких людей, неужели до сих пор не понял? Любить тебя было сладко… но мучить — ещё слаще.

Он наклонился к его уху.
— Эта боль, эти слёзы, твой приоткрытый рот, как цветок пиона… как можно устоять? В ту ночь, когда умирала Ли Яо, я владел тобой… и всем телом чувствовал, как ломается твоя воля. И чтобы уничтожить тебя окончательно, я подарил тебе высшую степень блаженства. В ту ночь у тебя не осталось никого кроме ифу…

Се Ван стиснул шёлк его одежд, но не нашёл в себе сил оттолкнуть. Это правда, правда, правда…сколько бы он ни бежал, все дороги обрывались у моста Найхэ.

— Мы спустимся в ад вместе, Се-эр, как и должно быть. Ты ведь не бросишь своего отца, своего возлюбленного в таком месте. На тебе лежит не меньшая вина…

Се Ван прижался щекой к его груди. Как и должно быть…

"Воды… принесите воды..."

Он виноват, и теперь демонам вечно терзать его плоть. Пусть сдерут с него кожу, которой касалось столько чужих, жадных рук. Пусть вытянут сухожилия и мышцы тела, наученного только убивать. Пусть высосут глаза, равнодушно смотревшие на зло. Сожгут раскалённым железом похотливые губы, вырвут язык, произносивший лживые слова. Сожрут грязные внутренности, отрежут мужское естество, настолько порочное, что его никогда не касалась женщина. Переломают кости…
Чтобы не осталось ничего от этого жалкого, позорного существования. Ничего.

Как и должно быть…

Он почувствовал, как что-то назойливо щекочет руку, и открыл глаза. Рукав сполз, и яростный ветер трепал конец белой ленты, размотавшейся совсем...
Новый порыв ветра сорвал её наконец, и унёс вверх, кружа…

— Нет! Байи!

Он вырвался из объятий и прыгнул на перила, пытаясь поймать, остановить… но стоило его пальцам сомкнуться на белом шёлке, как он потерял равновесие, и вихрь, взвыв, швырнул его в пропасть.
Он зажмурился, прижимая ленту к груди…

— Байи… Байи!

— Хватка крепкая… значит жить ты будешь. Сяоянь...

Минъянь с трудом приоткрыл глаза. Часть его всё ещё падала в пропасть, другая же часть лежала где-то… на чём-то жёстком, и сжимала прядь волос…
Он приказал себе разжать хватку, но рука едва слушалась, словно опять…

— Проклятье, он очнулся. А-Сюй, вколи ему ещё одну иглу, мне нужно расширить рану. Я почти вытащил обломок...

Кто-то разжал его пальцы и прижал руку к холодной поверхности, успокаивающе поглаживая.

— Лежи спокойно, Минъянь. Старший Е, подержите его, я закреплю ремень.

Боль пронзила как удар молнии, вспыхнула за веками.
И всё исчезло.



***

Сначала вернулись звуки. Шум ветра за окном, и голоса...

— Старший Е, я принёс фрукты.

— Отлично, давай сюда. Сто лет не ел персиков, даже не преувеличиваю.

— Но это не для вас, это для старшего брата…

— А? Ты что, пререкаешься со мной? Брысь отсюда! Совсем разбаловали…

Минъянь улыбнулся, не открывая глаз, и тут же безжалостные пальцы ущипнули его за щёку.

— Если очнулся, скажи что-нибудь, а не валяйся как бревно! — Щипок тут же превратился в поглаживание. — Давно подслушиваешь?

— Нет, — Минъянь откашлялся, собственный голос был слишком тихим и хриплым, будто чужой. Больно было дышать, двигаться… жить. — Я очнулся вовремя чтобы узнать о жадности Бессмертного меча…

Он открыл глаза и попытался сесть, вокруг всё плыло, как в первые дни на горе Чанмин. Байи так же поддерживал его за плечи, так же укладывал обратно.

— Тебе ещё рано. Сначала пойми, на каком ты свете.

— Ты здесь… значит я вернулся. Потому что туда, где я был… — Минъянь снова закрыл глаза. — Тебе дороги нет.

Байи взял его руку в свою, массируя нужные точки на ладони.

— Мы все однажды там будем, одни раньше, другие позже.

— Нет, ты не понимаешь. — Минъянь попытался выдернуть руку, но это превратилось в слабое подёргивание как у новорожденного котёнка. — Я должен был принести ей воды… оттолкнуть его, и… чтобы она знала, что не одна. Тогда всё было бы иначе…

Холодная влажная ткань легла на его лоб, отёрла лицо и шею. Дышать стало чуть легче, но слёзы не отступали.

— Я ничего не сделал… ничего… и теперь моё место в аду, рядом с ним…

Он не видел лица Е Байи, слёзы мешали.

— Сяоянь. Ты заслужил ад, это правда. Сейчас тебе кажется, что из страданий не вырваться, но если будешь очень стараться, пока живёшь в этом мире… — Байи опустился на колени у его кровати, крепко, до боли сжал руку, но его голос стал тихим и печальным. — ...тебе зачтётся. И в новой жизни переродишься не камнем или собакой… а хотя бы моей женой. А я твоим мужем. Чтобы я глаз с тебя не спускал и никому не позволял тебя сбить с пути. Я буду тебя защищать, а ты будешь меня одёргивать, если разойдусь. Так и будем жить, и всё у нас будет хорошо. Станем праведниками. Воспитаем хороших детей. И всё нам простится. Надо только постараться и пожить как следует, пока мы здесь.

— Хорошо… я буду... только... — Минъянь ещё о многом хотел спросить, но сон, словно морское течение тянул его всё дальше и дальше… и он позволил увлечь себя, зная, что там, в тишине, кошмары его не найдут.




***

Где-то там, за снежными горами, весна всё длилась и длилась. Ветви бледной подземной мэйхуа склонялись к окну, принесённые ветром лепестки падали в чай.

— ...и это был самый глупый поступок, о котором я слышал. Ты мог убедить нас, объяснить, но выбрал гордо сбежать в одиночестве… и ради чего?

— Не тебе говорить о глупых поступках, Лао Вэнь. О твоих глупостях можно было бы написать целую книгу.

— Но… дядя Вэнь прав. Старший брат, а если бы ты погиб?

— Ему без моих затрещин жизнь стала не мила, поэтому он и решил свести с ней счёты.

Минъянь поудобнее сел в постели и достал лепесток из чайной чашки.

— Не понимаю, что вас удивляет. Я Король скорпионов и должен был сам разобраться со своими подданными. Разве кто-то должен был мне в этом помогать?

— А если бы меня там не было, а? — сердито спросил Байи.

— Я и не ждал тебя там увидеть. Это и не твоё дело тоже.

— Могу понять, что тобой двигало. — Чжоу Цзышу остался задумчив. — Есть дела, которые может закончить только тот, кто начал.

Минъянь кивнул, благодарный за понимание. Всё вокруг до сих пор казалось ему иллюзией. Он никогда не думал, что это закончится вот так. Не смертью, а тем, что Вэнь Кэсин и Чжоу Цзышу придвинут к его постели стол с угощением, Байи просто усядется к нему на кровать, словно у себя дома, и Чжэн Чэнлин будет суетиться, разливая чай.

— Но старший брат…

— Мы не братья и не нравимся друг другу, зачем ты меня так зовёшь?

— Потому что так и есть. — Чжэн Чэнлин придвинул к нему засахаренный лотос.— Может быть мы разные, но братья должны держаться друг друга в Цзянху, правда, учитель? Дядя Шен взял с меня слово заботиться о сестре Сяолин, если с ним что-то случится. Но если что-то случится со мной? Тогда… дядя Вэнь тоже её брат, значит он сможет её защитить! Но если что-то случится с учителем и дядей Вэнем, то останешься только ты. Как мы можем оставить сестру Сяолин без защиты? Ты поступил неразумно, когда рисковал жизнью.

Все засмеялись, и даже Минъянь улыбнулся.

— А ну хватит нас хоронить! — возмутился Чжоу Цзышу. — Хочешь поскорее избавиться от нас с дядей Вэнем?

— Просто пришла весна и у него все мысли только о малышке Гао, — поддразнил Вэнь Кэсин. — Но глупый влюблённый ученик прав, не так уж плохо в этом мире иметь близких.

Он взглянул на Чжоу Цзышу с глубокой нежностью, которая всегда так раздражала Минъяня. Он был уверен, что сам никогда и ни на кого так не смотрел. И не собирался даже начинать.

— У меня сейчас всё слипнется от этого сахара. Вообще-то я пришёл не разговаривать, а взять этого доходягу на прогулку. Ему надо двигаться. — Байи похлопал Минъяня по колену. — Вставай, я тебе помогу.

Минъянь подчинился, но без удовольствия. С тех пор как он впервые очнулся, они ещё ни разу не оставались наедине. Может быть и к лучшему…

Он накинул ханьфу поверх нижнего халата и позволил Байи довести себя в глубину сада, под цветущую сливу, похожую на ту, что ждала на горе Чанмин.
Какое-то время они сидели в молчании. Порой облака закрывали слабый свет в пещере, и тогда по изумрудной траве начинали бродить странные тени.

— И почему всё время приходится тебя выхаживать? — спросил Байи.

Минъянь только пожал плечами, не глядя на него. Он не хотел говорить, и оттягивал эту минуту как мог. Древнее чудовище как всегда всё разрушит…

— Я видел как ты сражался моим мечом. Всё не так, неправильно, просто смотреть больно, — попробовал Байи снова.

— Вот как.

— Нет… не так. Дело не в тебе, просто Хребет дракона это… сложное оружие. С характером. И к стилю твоему не подходит, тебе нужно что-то более лёгкое, гибкое, как ты сам. Найду подходящую сталь и выкую. И пару приёмов тоже придётся показать, техника у тебя...

— Приемов Бессмертного меча? — Минъянь подумал, что ослышался.

— Каких же ещё? Конечно не все, но тебе и незачем. Каждый должен искать свой стиль и свой путь, а не бездумно повторять чужое.

— Тогда… спасибо, учитель.

Снова повисло молчание. Наконец, Минъянь решился.

— Ты мог убить меня, как только я взялся за меч. Но… ты этого не сделал. Почему? Ты… увидел ленту?

— Какую ле… а, ту, что у тебя на руке. Я и забыл о ней. Тогда, во дворце, я просто знал. Не спрашивай, откуда. Знал и всё.

— А я… до самого конца я не был уверен. — Минъянь избегал смотреть на него. — Я пошёл туда для того чтобы раз и навсегда уничтожить своё прошлое. Но…

— Ты жив, и это главное. Но если мы о прошлом... — Байи провёл большим пальцем по шраму на ладони. — Я вспомнил, что с зимы задолжал тебе историю о старых временах. Ты же просил. Всё ещё интересно?

— Уйти я всё равно не смогу. — Минъянь прислонился к дереву. — А ты именно такие моменты и выбираешь для своих историй.

— Ну ладно. — Байи вздохнул. — Я давно должен был рассказать, чтобы всё было честно.

Он помедлил, словно надеясь, что его прервут. Но чуда не случилось.

— Жили однажды двое мальчишек. Один был дурак, да ещё и задира, каких мало, вечно ввязывался в драки. Так и назовём его — молодой дурак. Другой был словно ива над рекой: спокойный, изящный. Совершенный. Он любил стихи и дорогое вино, а молодой дурак больше жизни любил его, но молчал. Он боялся, что друг, устремившийся к благочестию, от него с негодованием отвернётся. И когда этот самый друг пришёл к нему с известием, что женится, глупый мальчишка снова промолчал. А потом напился на свадьбе так, как никогда не напивался.

Минъянь опустил голову и крепко стиснул колени, чтобы физическая боль хоть немного притупила сердечную.
Он не хотел этого знать, не хотел знать Байи таким… таким...

— А когда друг привёл молодую жену на их гору, глупый мальчишка промолчал тоже, но обрадовался. Его не бросили, а ведь этого он больше всего боялся. Позволяли ему быть рядом. Доверили ему сына, который пошёл красотою в своего отца, а безрассудством весь в него, будто небеса совершили чудо и послали им общего ребёнка. И как бы ни было больно порой… дурак готов был выдержать любую боль, лишь бы друг от него не отвернулся. Лишь бы ученик был рядом. Лишь бы хоть какие-то крохи чужой любви перепадали. Будто и он тоже любим. Будто и у него что-то есть.

Минъянь хотел остановить его, крикнуть “хватит”, но дыхание перехватило.
Байи вздохнул за него.

— Шли годы. Все умерли: и друг, и его жена, и сын. Молодой дурак превратился в старого дурака на одинокой горе и понял, что ничего своего у него и не было никогда. Вся его любовь обратилась в страдания, а потом в скорбь, и наконец, в печаль. Он ни с кем не знался, никого не хотел видеть. Думал, что стал мудрее, и ничего-то его больше не трогает. Что его сердце совсем заледенело. Но однажды… на скале у его дома, в самый лютый мороз зацвела мэйхуа. Такая живая, такая прекрасная, цвета любви и страсти, как юная невеста…

Минъянь осторожно повернул голову, и натолкнулся на взгляд Байи. На взгляд, значения которого не понимал, не желал понимать...

— И знаешь, что сделал старый дурак, когда понял, что эта прелесть так близко, словно для него в этот мир спустилась?

Минъянь молча покачал головой, не в силах сказать ни слова.

— Ничего. Ничего он не сделал. Так ему хотелось к ней прикоснуться, что он замер ни слова не говоря, шаг вперёд, два назад. Как всегда. Всё ему казалось, — это наваждение, чтобы его запутать. Только протянет руку, и обязательно навредит: цветы опадут, тонкие ветви сломаются, всё обратится в прах. Но ещё страшнее…


— ...ещё страшнее, если… — Минъянь сделал над собой усилие чтобы не отворачиваться. — Если ничего страшного не случится. Ведь… что тогда мы будем делать?

Байи не выдержал и вскочил.

— Конечно случится! Счастье — добро, чувство — зло, помнишь? Зачем нам страсти, если можно самосовершенствоваться в покое, а? Какая глупость!

Минъянь осторожно коснулся края его одежд. Не потянул, лишь сомкнул пальцы, удерживая. Боясь, что он взлетит и исчезнет сейчас.

— Разве мы когда-то знали покой, кроме… тех минут, когда были вместе?

Байи снова опустился рядом с ним, взмахнул рукавами, расправляя, их, неловко задел Минъяня локтем.

— Больно ты умный стал, как я погляжу, — проворчал он.

Минъянь осмелел и взял его руку в свою.

— Байи… в следующем перерождении я стану твоей женой, а ты моим мужем. Но… я хочу тебя и сейчас, в этой жизни. Так почему мы не…

Он не успел договорить, потому что Байи схватил его за ворот, и поцеловал порывисто и горячо, не давая вздохнуть, будто ждал, что злой рок разлучит их прямо в тот же миг... но постепенно запал прошёл, осталась только нежность.
Минъянь погладил его серебристую прядь, осторожно, будто шрам. Коснулся его щеки, его шеи, плеча, мысленно составляя карту будущих поцелуев. Однажды его рана заживёт, и тогда…
Тогда они попробуют снова, и это уже не будет ритуалом. Минъянь покажет, на что способен, он будет властным и дерзким, но так, чтобы доставить наслаждение. А когда устанет — просто отдастся полностью, и это будет такое же наслаждение, если не больше.
Но это лишь малая часть.
Они будут разговаривать перед сном. Байи будет держать его за руку, а он будет заваривать для него чай...
Он не знал, что ещё можно загадать, и не стал думать дальше. Что делают люди, когда они становятся…
Ему сложно было это выговорить, не то что представить. Поэтому он вернулся к тому, что хорошо знал.

— Ты говорил о тайных техниках… — прошептал он, не отстраняясь, покусывая его губу между короткими поцелуями. — О том… что можешь мучить меня до рассвета, пока разум не помутится...

— Ты уже сумасшедший, куда тебе ещё. — Байи вдруг сделал то, чего никто никогда не делал: поцеловал его в кончик носа. — Ничего не понимаешь в высоких материях, только одно на уме.

Почему-то Минъянь растерялся от этого поцелуя, щекам стало жарко, даже уши заалели. Кто же… кто же так делает!
Он с трудом взял себя в руки.

— Мне уже говорили, что я непонятливый и упрямый. Да, я такой, меня не запутать, и я всегда добиваюсь своего. Видишь... я добился и тебя.

Байи тяжело вздохнул и обнял его, прижал к груди, осторожно, чтобы не разбередить рану, укрыл белыми рукавами как крыльями.

— Добился, добился, поздравляю. Посмотрим, что ты скажешь, когда поймёшь, что в страстной любви счастья не бывает. Поймёшь, каким дураком был, а я потом скажу: “ну я же говорил!” и буду над тобой смеяться. Увидишь, что это невозможно.

Словно в ответ, облако закрыло свет и по листьям мэйхуа упруго застучал дождь, лепестки с шорохом посыпались вниз, бесстыдно алые и душистые.

— Это невозможно… да… — Минъянь улыбнулся. — Как увидеть облака под землёй.


ЧАСТЬ 3 Драконы в глубине
ЧАСТЬ 3 Драконы в глубине

Я тень из тех теней, которые, однажды
Испив земной воды, не утолили жажды
И возвращаются на свой тернистый путь,
Смущая сны живых, живой воды глотнуть.


Арсений Тарковский

Глава 1
Я тень из тех теней, которые, однажды
Испив земной воды, не утолили жажды
И возвращаются на свой тернистый путь,
Смущая сны живых, живой воды глотнуть.

Арсений Тарковский




Это было идеальное место для засады. Густые, ярко-розовые заросли тамариска цеплялись за камни прямо над обрывом. Вот уже три часа Се Ван лежал неподвижно, наблюдая за тем, как дым курится над крышей кузницы, слушая размеренные удары молота.
Он неделю изучал распорядок: когда Е Байи начинает работу, когда выходит чтобы размяться, когда идёт к ручью набрать холодной воды.
Солнце в зените, значит скоро он выйдет: усталый, одетый в короткое ханьфу из некрашеного льна. Рукава закатаны и подвязаны, волосы собраны на затылке в высокий хвост или неряшливый пучок, — как у простого деревенского кузнеца, а не благородного Бессмертного.
Он будет чередовать приёмы и асаны, сосредоточившись только на внутренней энергии, — это значит несколько секунд чтобы спрыгнуть на крышу, раздвинуть черепицу и проникнуть внутрь.
Меч будет лежать на верстаке. Останется лишь схватить его и напасть. Решить всё раз и навсегда.

Се Ван услышал, как взметнулась занавеска в дверном проёме, но не шевельнулся.
Рано.
За эти часы он не смахнул ни бабочку, севшую на его голову, ни муравьёв, проложивших тропу по его шее, полностью слился с камнями и растениями. Неосторожное движение могло разрушить всю подготовку.

Е Байи вышел наконец, щурясь на солнце. В сторону Се Вана он даже не смотрел, это был отличный шанс…
Рано.
Сначала он должен увлечься, уйти в себя и отрешиться от окружающего мира.
Вот он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потянулся, разминая спину и обнажённые белые руки…

Се Ван облизнул пересохшие губы. Он никогда не думал, что его взволнует такая мелочь как подвязанные рукава, но лежать стало неудобно.
Нет, не отвлекаться! Теперь нельзя даже сменить позу, любой шорох привлечёт внимание.
Он — одно целое с камнями, с зарослями тамариска. С ящерицей, пригревшейся на солнце. Он дышит в такт ветру, шевелящему траву…




Так же, как Е Байи движется в такт течениям энергий.
Стойка лучника, прыжок, стойка журавля, удар, пустая стойка и плавное, обманчивое движение… “Чёрный тигр вырывает сердце”, “красавица смотрится в зеркало”, “золотая звезда в углу”, и снова пустая стойка, и снова вихрь ударов... Се Ван, завороженный, перестал дышать, и едва не упустил момент, когда Е Байи замер в стойке всадника, погрузившись в медитацию.

Сейчас.

Се Ван подтянулся на руках, выскальзывая из зарослей, и спрыгнул на конёк крыши.
Ещё ночью он специально прокрался сюда тайком, разобрал черепицу в нужном месте. Теперь достаточно лишь сдвинуть её осторожно…
Он не стал спрыгивать сразу: завис держась за край, осматривая пол в поисках ловушек. Но видимо Е Байи не так уж дорожил этим клинком.
Се Ван бесшумно приземлился, и подошёл к верстаку.
Меч светился в полутьме, ловя отражение рассеянных солнечных лучей. Рядом остывала другая заготовка, но Се Ван не сомневался, что готовый меч уже совершенен: острое, гибкое лезвие, изогнутая рукоять, обвитая тончайшей кожей… ещё без украшений, без имени, но нет сомнений, кому он должен принадлежать.
Он задержал дыхание, оглаживая рукоять, и медленно сомкнул пальцы, ощущая шелковость замши. Словно касаться возлюбленного…

При взмахе клинок колыхнулся, словно гибкий стебель на ветру. Не привычный хлыст, но нечто более простое и устойчивое. Благородное.
Он бесшумно отодвинул занавеску, чтобы осмотреться. Е Байи медитировал под деревом, спиной к кузнице, — прекрасно, осталось лишь уйти тем же путём.

Он сунул меч за пояс, выбрался на крышу и хотел запрыгнуть на карниз… но на пике прыжка, когда было уже не остановиться, понял, что просчитался.
Е Байи, не поворачиваясь, ударил ладонью по древесному стволу, и Хребет дракона упал из ветвей плашмя, прямо в протянутую руку…
Се Ван едва успел отклониться назад. Метко брошенный клинок заслонил солнце, пронесшись над самым его лицом, ударился о скалу, и отлетел обратно. Е Байи поймал его в полёте.

— Думал врасплох меня застать?! Да за десять ли слышно, как ты сопишь в кустах! Верни игрушку, и я тебя пощажу.

— Никогда. Ставка слишком высока, я буду биться до последнего.

Е Байи усмехнулся.

— Ну значит потом не плачь.

Секунда — и Хребет Дракона вошёл в крышу там, где только что стоял Се Ван.
Тот успел запрыгнуть на скалу, и, закрывшись рукавом, швырнул вниз дымовой заряд
.

Бежать! Бежать!

Никогда ещё бег не доставлял ему такого удовольствия. Он чувствовал себя лёгким и стремительным, как олень, перепрыгивал через поваленные деревья и низко склонившиеся ветви, взлетал почти до самых макушек, отдаваясь головокружительной свободе.
Между деревьями показался просвет, и он устремился туда, предвкушая, как взлетит с обрыва, и стрелой войдёт в ледяную воду. Древнее чудовище быстро, но горная река быстрее, в ней можно скрыться, дыша через камышовую трубку. А потом, достингув водопада…

Поток ци ударил его в спину, словно таран. Се Ван потерял равновесие, кубарем прокатился по земле, думая лишь о том, как не сломать меч, и вылетел из подлеска.
Е Байи упал сверху как ястреб, но его клинок лишь высек искры из камня, — Се Ван успел вскочить на ноги и отпрыгнуть.

— Может сдашься? — спросил Е Байи.— У меня времени нет за тобой бегать.

Се Ван окинул его взглядом, напоминая себе о ставках в этой битве. Обнажённые руки, сильные, яшмово-белые, стройная фигура, которую короткое ханьфу, перехваченное простым поясом поверх штанов, только подчёркивает. Волосы подняты наверх, открывая шею. Если намотать их на руку…

— Сдаться? Никогда!

Он метнул нож, и тут же атаковал, чтобы не потерять преимущество. Сталь запела и застонала, когда лезвие ударило в лезвие, по клинку прошла дрожь.
Се Ван отпрыгнул, но поздно — следующий удар пришёлся в то же место, и клинок раскололся. Последняя агония стали вошла в запястье, пронзила до самых костей, и от боли он выронил меч, запнулся о камень, отступая…

Холодное острие коснулось разгорячённой кожи, заставляя его запрокинуть голову.
Он откинулся на поросший мхом плоский камень, открывая горло, признавая поражение.
Дальше сражаться не было смысла.

— Повернись.

Он подчинился. Повернулся спиной, пряча улыбку, распустил пояс, не дожидаясь приказа. Уже не Се Ван, Король скорпионов, а покорный слуга Минъянь. Он бы сам упёрся руками в камень, встал бы на колени, но правила игры этого не допускали.

— Знаешь, почему я тебя отбросил? — Байи положил руку ему на затылок и несильно толкнул вперёд, заставляя лечь грудью на камень.

— Не сейчас... — Минъянь прикусил губу, ища коленом выступ помягче, покрытый мхом, хотя знал, что скоро ему будет всё равно.

— Нет, сейчас, пока ты ещё соображаешь. Я хотел чтобы ты оттолкнулся лезвием от земли. Я же тебе показывал, как.

Минъянь недовольно вздохнул.

— Я не привык к мечу… и я не собираюсь тебя умолять, если ты этого ждёшь. Это положение и так унизительно…

— Это положение проигравшего, всё справедливо, — Е Байи неожиданно осторожными, лёгкими движениями обнажил его плечи, коснулся горячими губами шеи. Минъянь зажмурился. Пускай унизительно, не важно, главное чтобы это случилось уже, сколько можно терпеть…
Он сам торопливо развязал все тесёмки, выпутываясь из одежды, чтобы скорее почувствовать прикосновение...

— Знаешь, почему ты всё время проигрываешь? — Байи укусил его за ухо, нежно, но добавив чуточку боли. — Потому что ты готовишься принимать поражение.

Его пальцы…
Минъянь беспомощно застонал, не сдержавшись, и подался назад, желая только, чтобы они проникли глубже, коснулись правильного места.
Он действительно готовился, не жалея ни времени ни масла, но вовсе не потому что…

— Я предусмотрителен… вот и всё… — он обернулся было для поцелуя, но вместо этого Байи прижал его голову к камню.
Эта грубость возбуждала порой сильнее поцелуев, вот и сейчас Минъянь едва сдержался чтобы не взмолиться о пощаде. О том, чтобы ему дали, наконец, освобождение…

К его радости, у Байи терпения было не больше.
Начиная работать над мечом, он давал обет чистоты, и до самого конца не прикасался даже к чаю, о плотских удовольствиях и речи быть не могло.
Но очередной меч был закончен и испытан, теперь Байи навёрстывал упущенное. Резко, быстро и глубоко.
Минъянь сдерживался как мог. Он даже вонзил зубы в мох, чтобы пыль и горечь отрезвили его, но это не помогло.
Хуже того, Байи обхватил его естество ладонью. Не успел он сделать и пары движений, как Минъянь сдался, тихо вскрикивая и изливая семя.

— Зачем… — прошептал он, но не смог закончить фразу, и закусил рукав. Слишком резко, он ещё не был готов снова, и каждый удар прошибал как молния…

— Нет… стой, это слишком.

Байи подчинился немедленно. Каждый раз это на мгновение удивляло Минъяня: он был сильнее, он мог продолжать не слушая...
Но всё-таки слушал.

Минъянь приподнялся, и лишь тогда заметил, что их пальцы переплетены. Это смутило его, он немедленно высвободился, и встал на колени, избегая поднимать глаза.
Он боялся, что увидев вызывающий и властный взгляд, увидев насмешливую улыбку, захочет снова. И это будет окончательным поражением.

— А если попадёт на волосы? Ты же этого не любишь, — заметил Байи. Он даже с дыхания не сбился, даже не дрогнул.
Минъянь знал, что это ненадолго. Удовольствие настигнет даже бессмертного. Ещё несколько движений руки, и он тоже содрогнётся, не в силах сдерживать себя.
Предчувствуя этот момент, Минъянь зажмурился и приоткрыл рот, зная, как его покорный вид соблазнителен: только будда не захотел бы оросить розовый пион его губ…

— Чёрт тебя…

Минъянь тихо ахнул, чувствуя, как разгорячённая плоть скользит по его губам, не проникая внутрь, размазывая последние капли.

— Немного на волосы… дай я вытру.

Он отстранился и облизнулся, улыбаясь.

— Не нужно, я просто пойду и умоюсь.

— Проиграл, а такой счастливый… потрепал бы тебя по щеке, но ты теперь грязный как поросёнок. Иди, мне тоже горячей воды оставь.

— Как скажете. Господин. Я буду ждать вас наверху, когда вам надоест грубить.

Он хотел было запрыгнуть на высокий валун, но Байи удержал его за рукав.

— Ты спросил "зачем?". Что "зачем?"

Минъянь опустил глаза.

— Зачем ты… каждый раз мешаешь мне? Я проиграл и подчиняюсь тебе, значит твоё удовольствие важнее и я должен терпеть.

Байи отпустил его рукав и ласково сжал пальцы.

— Вот поэтому ты меня не победишь. Пока у тебя бывают такие мысли, власть я тебе не отдам. Кому нужен любовник, который только о себе и думает? Всё, иди отсюда, надоел.

Минъянь высвободил руку и удалился. В его сердце жили смешанные чувства.
Он проиграл. Снова. А ведь Байи даже не требовал победить в бою: просто сбежать и в целости доставить меч к подножию горы. Победитель получал власть над проигравшим, и мог заявить своё право в любой момент.

Этот раз был не таким унизительным как первый, когда Байи безо всяких усилий поймал его прямо в кузнице, перегнул через колено и выпорол.
"Воинской меч ты не заслужил! Хочешь свой хлыст обратно? Вот тебе хлыст!"
Удары были совсем лёгкими, даже следов не осталось, но Минъянь чуть не обезумел от смеси унижения и возбуждения. Это был первый раз, когда он, привыкший к сдержанности, кричал и ругался, пока его брали сзади, проклинал, пока не охрип, пока едва не потерял сознание от наслаждения.

Второй раз ему удалось сделать несколько шагов за дверь прежде чем он был пойман. На этот раз чудовище отпустило его, пригрозив расправой, а ночью, связав, принялось издеваться, раз за разом доводя до вершины блаженства, но запрещая выплёскивать семя.
"Не можешь даже убежать? Может ци маловато? Вот тебе способ её сохранить!"

В третий раз… Минъянь даже думать об этом не мог не краснея. Но повторять не стал бы, не хотелось снова ходить с больным горлом.

Остальные проигрыши тоже таили много соблазнов, но никогда, никогда он не поддавался нарочно. Ему нужен был этот клинок. Нужно было уважение Байи.
Собственный цзянь, благородное оружие, прямое, как намерения воина, значил бы, что Король скорпионов навсегда изменился.

В этот раз Байи не стал над ним издеваться. То ли его изобретательность иссякла, то ли это значило, что победа была близка.
Но всё-таки меч сломался. В который раз.
Каким бы острым и сладким ни был вкус поражения, всё же это было поражение. И для Байи, как для кузнеца, тоже.

— Сталь не та, — объявил он, переодевшись после ванны в привычный белый шёлк.— Но я не помню, из чего выковал Белый покров, где брал железо. Я слишком старый… что ты вообще делаешь тут со стариком? Давно бы уже сбежал.

Минъянь давно не видел его таким расстроенным, но решил, что сочувствие этого гордеца только оскорбит.

— Как я могу сбежать? Ты всё равно меня поймаешь, а значит не имеешь права жаловаться на старость.

— Много ты понимаешь! Старость в голове, а не в ногах и не в руках!

— В голове? — Минъянь пренебрежительно фыркнул. — Разумом ты совсем мальчишка и сейчас я это докажу.

Он ушёл в холодную кладовую, и вернулся с небольшой плошкой. Пришло время его опытов, — в усадьбу Трёх снегов рецепт попал с заморскими подарками, но раньше у Минъяня не было случая опробовать его.
Байи тут же потянулся за угощением.

— Что там? Почему оно красное?

— Попробуйте и узнаете, господин. Этот слуга ручается, что вы останетесь довольны.

Байи взглянул на него с подозрением, но попробовал. И немедленно расцвёл.

— Это же колотый лёд, только на вкус как сироп янгмей! Почему принёс так мало? Ты что, не знаешь, какой у твоего господина аппетит?

— Вот видишь? Я же говорил, что ты мальчишка. Только дети так радуются сладостям.— Минъянь улыбнулся и пошёл к леднику за добавкой.

Если бы он раньше знал, что капризное древнее чудовище так легко порадовать, то давно уже вертел бы им как хотел. Но… просто радовать, ничего не прося взамен, тоже оказалось приятно.

На обратном пути он услышал, как кто-то зовёт у ворот, а когда добрался, увидел на тропе лишь конверт, придавленный камнем.
На гору Чанмин редко приходили письма, а те, что приходили, Байи сжигал сразу после прочтения, ворча, что некоторым нужно научиться устраивать свои дела самим. Поэтому Минъянь привык незаметно вскрывать конверты прежде, чем передать ему, а затем аккуратно запечатывать. Ему, в отличие от старой черепахи, интересно было, что происходит в мире.

Он поддел бумагу ножом, и осторожно, словно бабочку из кокона, извлёк сложенный лист.

“Недостойный Чжоу Цзышу обращается к Старшему Е, Бессмертному мечу горы Чанмин, и нижайше просит посетить…”

Минъянь пробежал глазами строчки, и едва подавил желание разорвать послание в мелкие клочки. Но вместо этого снова вложил в конверт и запечатал как было.

— Чжоу Цзышу прислал письмо, — холодно сказал он, бросив конверт рядом с третьей уже пиалой сладкого льда.

— Что там? Хочет бросить своих неумех и пойти ко мне скромным учеником? Прочитай вслух.

— Прочитай сам.

Байи смерил его подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Минъянь отвернулся, делая вид, что любуется закатом, и не оборачивался, пока не услышал задумчивое хмыканье.

— Свадьба, значит… меня давно не приглашали на свадьбы, но на эту поехать надо! Чжан Чэнлин не дурак поесть, значит угощать там будут отменно. Собирайся, завтра двинемся в путь.

— Я никуда не поеду. Приглашение для тебя, и я достаточно умён чтобы прочитать между строк. Появление Короля скорпионов на свадьбе — плохая примета, кому об этом знать, как не Чжоу Цзышу! — Он нервно всплеснул руками, и отвернулся, взволнованный. — А Чжан Чэнлин? Старшим братом он готов назвать меня лишь наедине, не прилюдно, так я и думал! Но кто я такой чтобы жаловаться? Даже мой приёмный отец не признавал меня перед другими!

Байи снова взялся было за палочки, но передумал, и поставил плошку перед ним.

— Для того чтобы отец тебя признал, ты готов был мир перевернуть, а сейчас просто сдаёшься? Значит не очень-то тебе и надо.

Минъянь пожал плечами.

— Называй это как хочешь. Но что тебе за дело до меня? Ты желанный гость и тебя пригласили.

— Ты мне тут не кокетничай! Что мне за дело… будто не понимаешь!

Минъянь промолчал, стыдясь переспрашивать, потому что действительно не понимал. Он уже пожалел, что вообще передал письмо, тогда не случилось бы этого унизительного разговора!

— Я лучше потрачу время на тренировки. Разве не для этого я здесь? Чтобы не поддаваться больше мирским соблазнам, — нашёлся он. Но Байи не купился.

— Не слуга решает, брать его хозяину с собой или нет. Раз трусишь ехать сам, заставлю.

— Я не трус!

— Нет, ты трус. Представляешь, как о тебе шепчутся, как тебя презирают, и сразу хочешь забиться в щель, будто скорпион. Но ты не скорпион. — Байи взял его за подбородок, не давая отвернуться. — Ты моя большеротая жабка.

Минъянь покраснел и опустил глаза, не в силах смотреть ему в лицо. Снова это унизительное прозвище, но то, как оно было произнесено...

— Древнее чудовище… — буркнул он не поднимая глаз. — Может быть я стыжусь тебя, ведь если меня увидят рядом с таким грубияном...

— Либо вместе, либо никто. Но я собираюсь ехать, посмотреть, как они справятся с моим аппетитом, а ты едешь со мной, подливать вино.

Минъянь оттолкнул его руки.

— Значит я всё-таки раб, которого можно выставить на посмешище? Хорошие хозяева даже с рабами так не поступают!

Байи рассмеялся.

— А кто сказал, что я хороший? — Он набрал палочками сладкого льда и поднёс к его губам, дразня. — На, охладись, а то вспыхнешь сейчас!

Минъянь вздохнул, но послушно открыл рот. Он решил оставить этот разговор до ночи, до того момента, когда преклонит голову на грудь любовника, и, успокоенный, что тот не увидит его лица во мраке, сможет сказать то, что не получается при свете.

И много позже, уже в постели, вглядываясь во тьму над головой, он прошептал, тяжело дыша:

— Они никогда меня не примут…

Байи замешкался на мгновение, но ничего не ответил, только плотнее обхватил губами его естество, и Минъяню стало не до мыслей.

***

Тончайшие слои белого шёлка раскинулись на полу снежным покровом. Минъянь думал быстро осмотреть их на предмет проеденных молью дыр, пока не пришёл владелец, но замешкался, любуясь серебряной вышивкой. Бегущие облака, тончайшие ветви ивы над речными водами… словно зимняя страна, ранним утром застывшая в ледяном блеске.
Минъянь даже не спрашивал, почему Байи забросил это ханьфу в далёкий сундук и на годы забыл о нём — не всем дано понимать истинную красоту вещей. Этот холодный булыжник заявил, что Бессмертный меч горы Чанмин — отшельник, и наряжаться не обязан, потому что и так выглядит превосходно, а Минъяню предложил смирить гордыню и "думать о вечном, а не о тряпках".

— Разве ты не хочешь гордиться мной? Своим слугой? — спросил Минъянь, привычно скрывая злость за улыбкой. — Или у тебя не получится, что бы я ни делал?

— Гордиться можно только тем, что создал сам, а я к твоему созданию руку не прикладывал, ты мне не сын и не оружие.

— Но разве ты не хочешь чтобы я сопровождал тебя во всём блеске?

— Я хочу повеселиться на свадьбе и посмотреть, как у тебя щёки розовеют от вина. Одежда у тебя пристойная, и ночью в постели её быстрее снять чем какой-то императорский наряд. Мне нравится.

Минъянь собирался холодно ответить, что больше не собирается пускать его ночью в свою постель, но Байи взглянул на него неожиданно серьёзно.

— Я знаю, ты собрался с ними воевать. Но это не война. Достоинство и смирение, понятно? Тогда ты добьёшься уважения.

— Смирение? Я не собираюсь упрашивать их...

— На тебе вина перед ними, так докажи, что ты её сознаёшь. Мы придём, поднесём подарки, а если нас не примут, развернёмся и найдём кабак получше. Но ты не будешь вести себя так, словно имеешь право хоть чем-то похваляться. Знай своё место.

Минъянь ничего ему не ответил тогда, но решил идти своим путём.
Он мысленно перебирал ханьфу, оставшиеся в Юэяне и в поместье Трёх снегов: строгие и тёмные одежды для Короля скорпионов, светлый шёлк, подчёркивающий молодость и невинность, для нежного Се-эра, сына и любовника.
Был один наряд, который он хранил ревностнее всего, и не показывал никому кроме Цяньцяо, однажды, чтобы посоветоваться.
Это было ханьфу для особого случая: когда ифу признает любимого сына и позволит сесть рядом на пиру.
Шёлк как озеро тёмного заморского вина, и в озере дурманящие травы и алые ядовитые цветы, а в переплетениях трав, в самой глубине прячутся рыбы, схожие с запретными императорскимм драконами.
Страсть и тайна. Власть и сила.

Он так никогда и не надел его.

Минъянь не ожидал найти на горе Чанмин ничего близкого по роскоши, но, к счастью, нашёл прекраснейшие одежды из возможных.
Да, он будет в белом, как и его господин, подчёркивая чистоту и строгость Бессмертного меча, доказывая, что и сам изменился. Но изысканная серебряная вышивка, стоившая много лянов, всем покажет, как он холоден к их неприязни.
А Байи… конечно он разозлится, увидев слугу в своей одежде, но потом оценит красоту, Минъянь был уверен.
Он наклонился, прижимаясь щекой к прохладному шёлку и закрыл глаза.
Видеть другого в своих одеждах, да ещё и таких прекрасных… это разжигает страсть.
Да, Байи легко простит его.




***

Минъянь так увлечён был, обдумывая месть, что не обратил внимания, на адрес в письме.
Лишь попав в знакомые предместья, войдя в ворота Юэяна он понял, и похолодел.
Свадьбу решили устроить во владениях невесты.

Как в страшном сне ноги сами несли его вперёд: вот знакомые ворота и широкие лестницы, дерево, склонившееся над дорожкой, тёмный дверной проём, дышащий прохладой, и когда Се-эр войдёт, как всегда неслышно…

— Приветствуем бессмертного мастера Е.

Он едва не налетел на остановившегося Байи, едва поборол желание спрятаться за его спину.

Чжоу Цзышу. Вэнь Кэсин. Чжан Чэнлин. Шень Шень. Гао Сяолянь.
Он смотрел сквозь них, не желая вглядываться в лица, готовый развернуться и уйти прямо сейчас.

— За этот год никто не умер, а цыплята сами решили вывести птенцов. — Байи усмехнулся. — Это радостно.

— Мы тоже рады вас видеть, бессмертный, — ответил Шень Шень, едва сдерживая ярость. — Но зачем вы привели Короля скорпионов? Он так же виновен в смерти отца этой девочки, как и проклятый Чжао Цзин! А резня на свадьбе Цао Вэйнина? Как мы можем терпеть среди гостей такого человека?! Если он вообще человек!

Минъянь пожалел, что взглядом нельзя убить. Впрочем, раз взгляд не помог, он готов был действовать руками...

— Дядя Шень, — Чжан Чэнлин положил руку ему на плечо. — Старший брат Минъянь не…

— Ты сопливый щенок, Шень Шень! Так что же ты не лаял на него, когда Чжао Цзин был жив? Сидел с ним за одним столом, и тявкнуть не смел! Трогать нельзя только тех, кто под защитой сильного, а?! — Байи вдруг разозлился не на шутку. — Так вот, он теперь под защитой Бессмертного меча горы Чанмин! Не уважаешь моего слугу — не уважаешь меня! Хочешь силами померяться?! Давай!

— Мастер Е, господин Шень. — Чжоу Цзышу решительно, но спокойно встал между ними. — Вспомните, для чего мы собрались. Мы выполняем последнюю волю Гао Чуна, главы Союза Пяти озёр. Чжао Цзин пытался извести род Чжан и род Гао, но у него ничего не вышло, и это повод всем нам примириться и порадоваться за молодых.

Минъянь взглянул на Вэнь Кэсина. Тот молчал, отвернувшись, теребя раскрытый веер, словно мыслями был где-то далеко.
В другом дне. На другой свадьбе.

— Кто поручится, что он тайком не привёл скорпионов чтобы отомстить за приёмного отца? — Шень Шень не отступал, рукой привычно пытаясь нащупать на поясе меч.

— Я поручусь, — бросил Байи. — Моего слова тебе мало, сопляк?

— И я поручусь. — Чжан Чэнлин выступил вперёд.

— Я готов поручиться, — Чжоу Цзышу мельком взглянул на Вэнь Кэсина. — И Лао Вэнь, который знает правду, тоже. Но сейчас мы все, и вы, господин Шень, гости в доме будущей семьи, так пусть хозяева решают, кого они хотят здесь видеть.

Чжан Чэнлин мельком взглянул на невесту, потом на Минъяня.

— Я однажды назвал Е Минъяня старшим братом, и… и не могу отказаться от своих слов. Простите, дядя Шень. Король скорпионов заслужил казнь, и он был казнён лавиной. А братец Е Минъянь положил конец скорпионам. Пусть он останется.

Минъянь почти не слышал его слов, в ушах зазвенело.
"Е Минъянь"! Словно он кошка или собака, которую можно звать именем хозяина! Или… или…

Гао Сяолянь потупилась, изо всех сил сдерживая что-то.

— Жена должна поступать как велит муж, — произнесла она, глядя в землю.

Повисло молчание.

Минъянь не сразу понял, что все взгляды обращены на него, не сразу понял, что нужно сказать.

Он хотел быть здесь не больше, чем все они хотели его видеть, так для чего всё это? Проклятый Е Байи!

Но гордость взяла своё. Уйти теперь значило проиграть, признать, что ему здесь не место. Он встал на колени и поклонился, коснувшись лбом земли.

— Благодарю за то что позволили мне остаться.

Байи поднял его, крепко сжал плечи.

— Всё, он проявил уважение, с этим покончили. Где вы нас поселите и когда обед, я хочу знать. Больше мне ничего не интересно.

Минъянь снова взглянул в сторону Вэнь Кэсина, надеясь поймать его взгляд, но увидел только как полы одежд взметнули пыль, как Чжоу Цзышу последовал за ним.

***

— Зачем ты привёл меня сюда? — прошептал Минъянь, когда они с Байи следовали за мальчиком-учеником вглубь поместья. — Я не хотел! Но ты потащил меня сюда, зная, что здесь… что здесь я никогда не был счастлив!

В этом поместье остались вещи, которые он так заботливо перевёз из Трёх снегов: ширмы, мебель, пологи, всё, чтобы ифу чувствовал себя как дома.
Остались свитки с каллиграфией и документы, написанные рукой ифу. Одежды и посуда. Конечно, всё это убрали в сундуки, уничтожили или вывезли, но даже увидев знакомую вышитую занавесь, которую ветер выдувал из раскрытого окна, Минъянь ощутил, как кольнуло сердце.
Его любимое ханьфу цвета лунного луча, с золототканным поясом, и заколка в виде лотоса… может быть и они здесь. Как старая кожа, сброшенная змеёй.

— Зачем, Байи? За что ты меня мучаешь?!

Мальчик-ученик испуганно покосился на них, и, открыв перед ними дверь павильона, немедленно сбежал.

Минъянь знал и это место тоже. Здесь когда-то Гао Чун держал Чжэн Чэнлиня. Уютное и уединённое жилище в глубине поместья, за которым при этом легко наблюдать.

— Ты сам себя мучаешь. Я вот, например, собираюсь отдохнуть с дороги. — Байи кивнул на стол, уставленный угощением. — И тебе советую.

Минъянь сел напротив него, зная, что не сможет взять в рот ни крошки.

—Ты хотел посмотреть, как я снова столкнуть со своим прошлым? — Он улыбнулся. — Я это выдержу, как выдерживал все твои издевательства.

— А некоторые издевательства тебе даже нравятся. Возьми баоцзы, жизнь сразу станет веселее.

Минъянь вскинулся, не в силах больше сдерживаться.

— Мне больно! Разве не ты говорил мне, что с теми, кем дорожат, так не поступают?! Ты что, мстишь мне за что-то?!

Он подумал, что Е Байи потянулся за следующим баоцзы, и вздрогнул, когда тот накрыл его руку своей.

— Ты никогда не был частью Цзянху. Но надо когда-то начинать, как бы ни было трудно. Я знаю, каково это, когда на каждом шагу преследуют призраки. Ты думаешь у меня их мало? Но пока мы живы, они не исчезнут, и надо учиться жить с ними.

— Зачем мне быть частью Цзянху? Я смогу освоить технику Шести путей совершенствования, я смогу быть с тобой ве…

Он прикусил язык. Они никогда об этом не разговаривали, и сейчас был не лучший момент.

— Я и правда устал, и говорю глупости. Простите, господин. Если вам ничего не нужно, я лучше...

Он не смог даже закончить фразу, просто сбежал в сад, только бы не слышать ответа.

***

Ему никогда не нравилось в Юэяне. Ему не хватало роскоши и простора Трёх снегов, только о них он думал как о доме, туда возвращался, когда хотел отдохнуть.
Дома ифу всегда готов был приласкать его, разрешал забираться в его постель по утрам, а по вечерам класть голову ему на колени.
Там, чтобы развлечь ифу, Се-эр вместе со служанками запускал змеев, приносил с гор цветы, чтобы ещё до завтрака украсить кабинет. Какие же беззаботные то были времена!
Но и тогда ему приходилось играть роль.

Его знали в поместье как Цзе Любо, сына Цзе Цагаана, пленного мэн-ва, ходившего за лошадьми. В этой истории, Чжао Цзин заметил смышлёного мальчика на конюшне и взял его в дом прислугой.
Правда была иной: Цзе Цагаан был хар-боо, — чёрным шаманом, умевшим приказывать духам, и тайным убийцей, сведущим в ядах. С хозяином его связывал долг жизни, поэтому он без колебаний взял в обучение мальчишку, которого Чжао Цзин к нему привёл.
Слыша, как в Цзянху ученики с придыханием говорят о своих “шифу”, Се Ван чувствовал только досаду и непонимание. Его с учителем не связывало ничего кроме приказов и изнурительных тренировок: Цзе Цагаан сразу сказал ему, что шаманом он не станет никогда, и делал из него убийцу, безжалостно и равнодушно, словно ковал нож из посредственной стали.
Се Ван ненавидел называться сыном этого угрюмого и холодного человека, твёрдо зная, что лишь ласковый и внимательный, изысканный ифу его настоящий отец.
Все тренировки с учителем слились в его памяти в одно долгое, выморочное воспоминание, в котором он переставал соображать от усталости, и даже во сне не мог отдохнуть, вновь и вновь отрабатывая приёмы, карабкаясь по горам за редкими ядовитыми травами, сражаясь, сражаясь, сражаясь с безликим врагом...

Миний гарт миний ташуур.

“Моя плеть в моей руке”.


Вот главное, чему научил его “шифу”, заставляя до изнеможения тренироваться со стальным хлыстом. Быть гордым. Самому управлять своей жизнью.
Перед кем бы ни пришлось кланяться, истинный дух не сломить, как не сломить гибкую плеть.

Всё, что он мог сделать теперь в Юэяне — быть гордым до конца. Каким бы именем его ни называли, кем бы ни считали.

Чтобы отогнать мысли о своей оговорке, он долго кружил по дорожкам, поместья, делая вид, что рассматривает алые полотнища и прибывающих гостей.
Некоторые узнавали его, несколько раз он слышал своё имя, и, вздрагивая, ждал расправы, как в тех кошмарах, где его за волосы тащили к Знаку Пяти озёр, а все эти люди…

Он старался не смотреть на них, стать меньше, незаметнее. Но не прятался.
Лишь одна встреча не ранила его: буддийская монахиня, совсем ветхая старушка, отстала от свиты настоятеля какого-то монастыря и заблудилась. Минъянь вывел её на главную аллею и получил за это горсть орехов и ласковое: "спасибо, сыночек".
Эта женщина не знала его и не осуждала. Поэтому он набрался храбрости спросить.

— Как вы думаете… откуда вы знаете, что прощение существует?

Она не ответила, и сперва он подумал, что она не расслышала вопрос, но вот морщинистая рука ласково погладила его предплечье.

— Посмотри вокруг, сыночек. Это всё иллюзия, подует ветерок, и нас уже нет в этом мире, как тех мушек над водой. Так зачем мучиться и мучить других, если завтра нас всех здесь не будет?

— Но в Цзянху никто так не думает. Все они ненавидят меня, и это будет длиться вечно.

Он боялся, что она спросит, за что, и отвернётся от него, но вместо этого монахиня достала из рукава мешочек и впихнула ему в ладонь.

— Возьми, возьми ещё орешков, а то такой худенький, сразу видно, что сирота!

Минъянь смутился и поблагодарил. В другой жизни он бы даже не взглянул на эту женщину или с отвращением оттолкнул. Как много изменилось за два года…

Он оставил монахиню у ворот, всё ещё избегая смотреть на главное здание. Ему захотелось теперь вернуться к Байи. Да, тот отсыпается после долгой дороги, но если тихонько лечь рядом с ним, то обнимет во сне, как делает всегда.
И не нужно будет возвращаться к тому разговору…

— Чжао Се.

Он замер. Никто не называл его этим именем, никогда.
Но Гао Сяолянь почему-то выбрала именно его.

— Поговори со мной в беседке, прошу тебя.

Она прошла мимо, даже не глядя, следует ли он за ней. Раньше Минъянь думал, что лишь брак превращает девочку в женщину, но оказалось, что страдания действеннее.
Он старался не думать о том, что сам причинил ей эти страдания.

— Чжао Се… — Гао Сяолянь вошла в беседку, и скрылась за пологом вьющихся цветов, чтобы никто не увидел её со стороны.
Минъянь и это место знал хорошо: достаточно укромное, чтобы назначить здесь встречу мальчишке, возомнившему себя сыном ифу, и избить его. Жестоко, но так, чтобы следов не осталось.
Это были немногие приятные воспоминания...

— Моё имя — Минъянь.

— Разве достаточно сменить имя? Мой отец всё ещё в могиле. И Дэн Куан никак не поправится до конца. Сменил ты имя или нет, разве это изменится?!

Минъянь промолчал, ожидая, когда она перейдёт к главному.

— Я не стала мучить Чэнлина, хорошая жена так не поступает. Но это не значит, что я простила тебя. И всё-таки… всё-таки мне больше не к кому идти. Мне нужна твоя помощь.

— Помощь... — Минъянь улыбнулся. — И тайная, наверняка. Ты не боишься оказаться в моей власти?

Он поторопился. Гао Сяолянь взглянула на него взглядом своего отца.

— Я испытала все страхи в этой жизни, а ты говоришь мне бояться скорпиона с вырванным жалом. Но я прошу тебя, если ты действительно изменился и хочешь искупить свои грехи… помоги мне сбежать.

***

Соцветия львиных хвостов легко было найти на лугах вокруг Юэяна, но ради кровавника пришлось прошагать несколько ли, углубиться в леса. Минъянь только рад был этому. Он отвык от людей, и не хотел предаваться воспоминаниям. Желал только оказаться подальше от этого проклятого, безумного места!

Прошлым вечером он напился на крыше в одиночестве, потому что Байи против своего обыкновения уснул сразу же после обеда и всё не просыпался. Не с кем было поговорить.
Он не проснулся даже когда Минъянь неловко пробрался в его постель, несколько раз случайно (и один раз специально) толкнув его.

—Хладнокровная черепаха! — обиженно посетовал Минъянь в полный голос. — Как ты можешь спать, когда я страдаю?!

Но даже это не помогло.

Он попытался заснуть, но комната кружилась, словно брошенная лодка на волнах, и в конце концов ему пришлось перебраться на пол.

Посреди ночи он проснулся снова, и понял, что всё ещё пьян, но не сможет больше уснуть, потому что слух вдруг обострился тысячекратно; он слышал как Байи спокойно дышит во сне, разметавшись в постели. Слышал как шуршит, колыхаясь, полог, и кричат ночные птицы, как кто-то смеётся на мостках у пруда, как в сторожке ученики играют в кости.
Слишком громко, слишком много звуков, совсем не то что на горе Чанмин.
Слишком жарко.

Он поднялся и выскользнул наружу, надеясь, что запах ночных цветов его усыпит, но задумался, и не успел опомниться, как знакомым тайным путём прошёл мимо стражи, неслышно, как тень, прокрался за ширмы…

Неубранная постель, ещё тёплая наощупь.
Минъянь склонился к подушке, боясь и надеясь почувствовать знакомый запах… но ничего не ощутил.
Это была чужая постель. Чужие покои.
Тот, кто спал здесь, умащивал волосы маслом лимонника, а не корицы.
Не занимался каллиграфией, но много занимался любовью, используя тугие ленты и возбуждающие пряности. Читал "Историю Иньин" и другие легкомысленные книги. Носил простые, светлые одежды и пил ледяное вино…
Минъянь опустился на колени у письменного стола, закрыл глаза, пытаясь оживить прошлое.
Ни наваждений ни страха больше не было. Только печаль.
Больше ифу не коснётся его волос. Не возьмёт за руку. Не улыбнётся ему и не обнимет, не скажет игриво-укоризненно: "Се-эр…", увидев его в своей постели.
Всё это закончилось навсегда. Комнаты стали всего лишь комнатами.
Он тяжко вздохнул, расставаясь с мечтами, чувствуя себя самым одиноким в мире и неуместно возбуждённым. Ему захотелось к Байи, разбудить его поцелуями и забыться… но последние наваждения исчезли, когда он услышал шорох одежд за дверью, и успел увидеть прядь белых волос в лунном свете.

Минъянь вскочил, поплотнее запахнув одежду, и выбежал за дверь. Ему казалось, что он гонится за призраком, и видение вот-вот растает в лунном свете… но видение пошатнулось, икнуло и прислонилось к стене.

— Вэнь Кэсин…

Минъянь подошёл к нему, чтобы придержать за локоть, но не решился дотронуться.

— А… я подумал, что ошибся дверью, а я не ошибся дверью, нет… ты ошибся! — Вэнь Кэсин рассмеялся и погрозил ему пальцем. — Ты ошибся, приехав сюда! Я тебя задушу. Во сне. Нет, при всех… чтобы все видели мою месть…

Он снова икнул и зажал рот рукой, его дыхание сделалось тяжелее, взгляд замер.

— Я не хотел… это А-Сюй. Он сказал, что нужно… что Чэнлин наш ученик и у него свадьба… А-Сюй… зачем ты так со мной…

Минъянь подошёл ближе, всматриваясь в его лицо.
Дело было не в Цзянху, не в мести и не в презрении.
Чжоу Цзышу хотел лишь уберечь любимого от ещё больших страданий.
Байи был прав. Это не война.

Вэнь Кэсин вдруг рассмеялся как безумный, и повис на его плече всей тяжестью.

— Ты такой маленький и хорошенький, как фарфоровая куколка… да, да, ты просто бездушная кукла! Такие у тебя сладкие щёчки… чтобы никто не понял, какая ты дрянь! Ну иди сюда, я убийца и ты убийца, мы названные братья, дай я тебя расцелую!

Он снова расхохотался и припечатал щёку Минъяня влажным поцелуем, затем другую. Минъянь попытался отвернуться, вырваться, не зная, что ему делать… но стало только хуже.
Следующий поцелуй пришёлся ему прямо в губы, и вместо того чтобы оттолкнуть безумца, он по-привычке приоткрыл рот…
Его разум кричал, что нужно сбежать, найти Чжоу Цзышу, но тело ответило тут же, распалённое мечтами и одиночеством.

— Что вы тут делаете?

Вэнь Кэсин обернулся на голос, не выпуская Минъяня, его объятия превратились в железные клещи.

— А-Сююй! Посмотри, этот маленький скорпион меня хочет, а я хочу его и тебя, ведь мы все братья теперь, да? Я не буду больше плакать, А-Сюй! Я буду веселиться на свадьбе нашего сына! Как хорошо, когда есть сын! Дочь умерла, но ещё можно погулять на свадьбе!

Чжоу Цзышу осторожно привлёк его к себе и обнимал, пока смех не перешёл в сдавленные рыдания.

— Помоги мне его уложить, — тихо попросил он.

Минъянь кивнул. Возбуждение не проходило, у него голова шла кругом, словно сладкое вино с чужих губ опъянило ещё сильнее. Он помог довести упирающегося Вэнь Кэсина до кровати, снял с него сапоги, но стоило попытаться сбежать, как он снова попал в жаркий плен объятий.

— Помнишь… ты язвил, что я хочу тебя третьим… так вот, теперь я и правда хочу… мы с тобой неразрывно связаны, мы все убийцы… и какой же ты хорошенький…

— Лао Вэнь, Лао Вэнь! Отпусти его.

Чжоу Цзышу одной рукой попытался разжать хватку Вэнь Кэсина, а другой сжал плечо Минъяня, и того вдруг словно обожгло: он между ними, и эта ночь уже безумна, как кошмар, из которого не вырваться…
Он почему-то не думал, что губы у Чжоу Цзышу такие мягкие, что рот такой горячий и шёлковый. Минъянь ласково погладил его по волосам, желая сделать хоть что-то приятное, нежное, пока с него самого Вэнь Кэсин стягивает с него ханьфу и целует плечи. Успокоить и сказать, что всё будет хорошо. Он всю свою ласку вложил в этот поцелуй, доказывая, что ещё не всё потеряно, что они с Вэнь Кэсином вместе смогли бы...
Но Чжоу Цзышу отодвинул его.

— Ты не так пьян, пожалуйста, позаботься о нём, а не потакай. Ему скоро станет хуже, я пойду за чаем.

— Мне уже не станет хуже… А-Се, зачем ты целуешь моего А-Сюя? Он только мой, целуй меня! — Вэнь Кэсин снова потянул Минъяня к себе. — Такой хорошенький ротик… я хочу раздеть тебя, и посмотреть, что ещё у тебя хорошенькое… если там что-то есть, ведь ты же просто фарфоровая куколка, а у них не бывает...

— Пожалуйста, — снова повторил Чжоу Цзышу, и вышел.

Вэнь Кэсин был сильнее, Минъянь не мог сопротивляться, да и не хотел. Он послушно лёг, неловко оказавшись сверху, поёрзал, безуспешно пытаясь скрыть возбуждение.
Вэнь Кэсин смотрел на него снизу вверх, болезненно и беззащитно.

— Зачем… — прошептал он. — Всё ведь было так хорошо, А-Сян наконец-то радовалась… почему нам нельзя быть счастливыми?

Минъянь погладил его по щеке, провёл большим пальцем по приоткрытым губам.
Король Скорпионов мечтал бы о таком подарке: покорный, сломленный Вэнь Кэсин…
не ради страсти, — ему быстро наскучило бы им обладать, — но ради осознания власти.

— Мы слишком много грешили… я стал орудием кармы для тебя, а ты для меня… — Минъянь поцеловал его в шею, незаметно достав из рукава пилюлю, и так же незаметно спрятал её во рту, делая вид, что наклонился развязать его пояс.

— Мы что, будем без А-Сюя? — Вэнь Кэсин приподнялся на локтях. — Нет, я так не хочу. А-Сюй! А-Сюй! Ты тоже страдаешь! Иди сюда, нам будет хорошо, мы всё забудем!

— Шшш… — Минъянь уложил его обратно. Наваждение прошло, теперь он был в своей стихии. Сколько раз он укладывал ифу, снисходительно терпя его грубоватые пьяные ласки. Скольких убил, напоив сперва в спальне, за лёгким пологом, или в темноте поменявшись местами с Бодхисаттвой. Вот так же прижимался, так же целовал, одновременно вонзая нож, чувствуя, как жертва мечется в агонии…
Одновременно презирал и упивался властью.
Он думал тогда, что если однажды убьёт ифу, то сделает это так же: в постели, в миг близости.
Но судьба распорядилась иначе: ифу лежал в холодной земле, а он жаркой летней ночью целовал Вэнь Кэсина, языком проталкивая пилюлю в податливый рот, и чувствуя, как настигает похмелье.
Вэнь Кэсин сглотнул, и рассмеялся.

— Ты наконец-то меня убил… дождался своего… как хорошо… я встречусь с А-Сян, погуляю на свадьбе… она приходила ко мне, говорила что её родители… так странно…

Его речь превратилась в неясное бормотание, и оборвалась.

Минъянь встал, поправил одежду, чувствуя себя разбитым и усталым. Он собирался неслышно выйти, но в дверях столкнулся с Чжоу Цзышу и поманил его наружу.

— Как он?

— Я дал ему снотворное. — Минъянь прислонился к стене. Ему хотелось вернуться и лечь спать, и чтобы Байи хотя бы просто обнял. Даже поцелуев уже не хотелось.

— Спасибо, Минъянь.

— Я уеду. Моё появление… я думал, что всё будет иначе, что я должен доказать… но теперь я понимаю

Чжоу Цзышу кивнул. Он тоже выглядел смертельно усталым, и Минъянь подумал, что это длится не первую ночь.
Словно прошлое это затяжная болезнь.

— Будь всё иначе, я бы велел тебе уехать, но старший Е попросил меня об одолжении. Эта свадьба… — Он покачал головой. — Даже Чэнлин на самом деле ей не рад, Шень Шень внушил ему, что это нужно, из чувства долга. Мы выполняем волю мертвеца и не рассчитываем на счастье. Выжить во встрече с прошлым, — этого будет достаточно.

Минъянь вспомнил разговор с Гао Сяолянь, но промолчал о нём.

— Байи попросил об одолжении? Каком?

— Это касается твоего… нет, спроси у него сам. Если он не сказал, то и мне не стоит. Спокойной ночи.

Минъянь кивнул и поспешил обратно, не заботясь, видит его кто-то или нет. Восток светлел. Он откинул полог, всё ещё чувствуя чужой вкус на губах, чужие прикосновения на коже, желая только стереть их и ни о чём не думать.
Байи, как он мечтал, повернулся к нему и обнял.

— Видел призраков? — спросил он, будто не спал.

Вместо ответа Минъянь уткнулся ему в грудь, и, давясь, проглотил снотворную пилюлю.
Это должно было помочь.

Наутро он отправился собирать травы для Гао Сяолянь. Подальше от людей, подальше от их безумия, в тишину и покой, мысленно раз за разом возвращаясь на гору Чанмин.

Глава 2
Глава 2

За неимением лучшего Минъянь вскипятил отвар на жаровне для вина, и помешивал неспеша, следя за изменениями цвета. Горьковатый запах наполнил комнаты, и привлёк внимание Байи.

— Пахнет как в знахарской лавке. Это что?

— Моё снотворное закончилось, — Минъянь зачерпнул отвар, медленно вылил, любуясь прозрачностью, снова зачерпнул, пробуя на вкус. — Отвар действеннее чем пилюли.

— А причёсывать меня кто будет, а? Что за нерадивый раб!

Минъянь улыбнулся и снял котелок с жаровни. Обычно Байи сам прекрасно справлялся со своими волосами, но теперь, видно, заскучал и требовал внимания, как кошка, ложащаяся на раскрытую книгу.

Он любил волосы Байи: всегда гладкие и шелковистые, как чёрный жемчуг, они никогда не пушились и не путались, а седая прядь напоминала полосу на тигриной шкуре. Минъянь провёл по ним гребнем, сперва нежно царапая кожу на затылке, потом легко потягивая назад. Даже не видя, он знал, что Байи улыбается с закрытыми глазами.

— Как вас причесать, господин?

— ...что? — Вопрос застал Байи врасплох. — Как обычно, почему ты спросил?

— А завтра, для празднования?

— И завтра так же. У меня эта причёска уже семьдесят лет, и мне нравится. Зачем менять?

Минъянь фыркнул.

— Эти пряди на висках выглядят ужасно старомодно. — Он снял с гребня клочок волос. — Я и для тебя приготовлю отвар, особый, из семи трав, чтобы полоскать волосы. Кажется, от здешней жары горное чудовище линяет.

— Делай что хочешь, — коротко ответил Байи и замолчал. Но это было не разнеженное молчание, а настороженное. Он весь был как натянутая струна.
Момент был упущен, но всё же Минъянь не сдержался.

— Чжоу Цзышу обмолвился, что ты попросил его об одолжении ради меня. Что это за одолжение?

— Не прогонять тебя. Позволить тебе снова пожить с людьми.

— И он согласился причинить боль Вэнь Кэсину из уважения к тебе? Или из жалости ко мне? Не оскорбляй мой ум, придумай другое объяснение.

Байи отобрал у него ленту, и повязал сам.

— Я ничего не буду придумывать. Я расскажу всё как есть, но потом. Подождёшь немного или нож мне к горлу приставишь?

— Один человек уже юлил и выкручивался передо мной, всё время обещая и никогда не выполняя. — Минъянь отложил гребень.— Я могу напомнить тебе, чем это закончилось.

— Значит всё-таки нож. — Байи встал и смерил его холодным взглядом. — Я терплю твои угрозы, когда ты бесишься и просто несёшь ерунду от злости, но не вздумай угрожать мне всерьёз, щенок.

— Иначе? — Минъянь склонил голову к плечу.

— Иначе расстроюсь, понятно? А ты что думал, бить тебя буду? — Байи раздражённо вздохнул. — Я никогда тебе не лгал и сейчас не собираюсь. Как только мне будет что сказать тебе, я скажу.

— Мне не нравится, когда ты делаешь что-то за моей спиной. — Минъянь нахмурился. Да, Байи никогда ему не лгал, но умел умалчивать. Бессмертный никогда не стал бы строить козней, конечно нет, но тогда зачем молчать…

— Мне тоже такое не нравится, но будто тебя это останавливало хоть раз.

Минъянь ничего не сказал, только отвернулся, сердитый. В глубине души он всё же надеялся на примирительный поцелуй, но Байи ушёл даже не взглянув.

Остаток дня Минъянь не покидал комнат, процеживая настой, переливая его в пузырьки. Его ждала ещё одна странная, ночь: план, который он предложил Гао Сяолянь, должен был свершиться в полночь. Что будет после этого, он не хотел даже загадывать.
Чтобы отвлечься, он развернул на полу ханьфу, которое собирался надеть на свадьбу. “Я надену его завтра, даже если она не состоится”, — подумал он, нежно касаясь серебряной вышивки. — “Пусть видят, что я так же чист и невиновен как Бессмертный меч”.
Конечно, ему никогда не выглядеть в белом таким же величественным и гордым как Байи, но может быть серебро сделает своё дело?
Оба в белом, как пара журавлей, как одно целое… и тогда все разногласия улягутся.
Одеваясь, он представлял, как они идут вдвоём по широкому проходу, под возмущённый ропот так называемых “героев Цзянху”. Как садятся рядом, и слуги подносят им вино.
Два журавля с горы Чанмин, выше всех обвинений и сплетен. Никто не осмелится даже рот открыть...
Он зажёг светильники, чтобы лучше видеть своё отражение, распустил волосы, позволил им свободно упасть на спину как чёрный водопад.
Байи будет любоваться им, а он будет любоваться своим Бессмертным и гордиться. А потом, оставшись наедине…

Что-то упало и разбилось у него за спиной, брызнуло по полу. Минъянь испуганно обернулся, и метнул нож прежде, чем успел подумать.
Клинок вонзился в дверной косяк прямо у виска Байи. Но тот даже не шевельнулся.
Разбитый винный бочонок лежал у его ног, — он даже не вышел из лужи. Тарелка с медовыми шариками дрожала в руке.

— Ты…

Минъянь попятился. Застывшее лицо, пепельное, будто у статуи. И этот взгляд...

— Ты… вот так решил меня наказать... — Байи вышел из оцепенения, его дыхание стало тяжелее, будто что-то разгоралось внутри. — Я думал… что даже ты на такое не…

Это напугало Минъяня ещё больше. Теперь уже он не мог сдвинуться с места.

— Байи…

Байи отшвырнул тарелку, так, что осколки разлетелись, и одним прыжком оказался рядом с ним.

— Снимай!!!

Шёлк затрещал в его хватке, Минъянь рванулся, успев выпутаться из рукавов и прыгнул на подоконник.
Он мог бы попробовать объясниться, но глядя в глаза Байи понял со всей ясностью, что если сейчас не сбежит, то встретит смерть.
Это была не игра и не ссора.
Чистейшая ненависть, готовая обрушиться как лавина...
Чутьё подсказывало ему, куда бежать: в окно, оттуда на стену, и так до изнеможения, по крышам...
Он сам не понял, как оказался в покоях ифу… бывших покоях ифу.
Ни Вэнь Кэсина ни Чжоу Цзышу, к счастью, не было. Никто не видел, как он плачет от стыда и ненависти, съёжившись на полу у резного кресла.
Жун Чанцин.
"Словно ива над рекой: спокойный, изящный. Совершенный. ".
Он видел могилу, он знал имя.
Как он мог не понять? Байи никогда не надел бы такое богатое, изысканное одеяние. Но любовался бы тем, кто надел.
Оба в белом, как пара журавлей…
Он не знал, был ли Жун Чанцин вполовину так хорош собой, так умён и желанен, как ему представлялось но ненавидел его со всей страстью на которую был способен.
В гневе он сорвал с себя ненавистные тряпки, оставшись в одном нижнем халате.
Сжечь их! Уничтожить!

Он нашёл место в дальнем углу сада, обложил камнями, огляделся, не заметила ли стража. Никого не было, только вдали на мостике он заметил знакомые фигуры: Вэнь Кэсин, стоящий на коленях, а перед ним старая буддийская монахиня успокаивающе гладит его по голове.
Минъянь отвернулся. Если он нашёл утешение в вере, тем лучше для него. У всех свои способы.
Он полил ткань маслом из фонаря, и поджёг, задыхаясь от злости и триумфа над поверженным врагом.

Серебряные ивы плакали, разливались холодные воды, и вся прекрасная ледяная страна таяла, съёживалась, исчезая в огне. Но его слёзы всё никак не высыхали, даже от жара.

Он всего лишь замена, неудачная замена. Как тот цзянь, который ломается раз за разом, потому что недостаточно хорош. Но что теперь делать?

Минъянь сел на камень, подбросил ещё веток, чтобы остались только пепел да зола. Сначала сжечь всё, что осталось от этого высокомерного ублюдка, который посмел быть любимым Байи! Даже если это не поможет. Даже если ничего уже не поможет, и никогда, никогда ничего не исправить...

— О чём ты грустишь, сыночек?

Монахиня появилась из темноты, в свете костра её лицо похоже было на восковую маску.

— О том, что мне не в чем пойти на свадьбу, — соврал Минъянь, поспешно утирая слёзы и криво улыбаясь. — Придётся сидеть вместе с учениками, чтобы не выделяться.

— Ну, этому горю можно помочь. Не тревожься, найдётся наряд, который подойдёт только тебе.

Минъянь едва не заплакал снова, сделав вид, что внимательно смотрит в костёр.

— Только мне? Я даже не знаю, кто я. За всю жизнь у меня было столько имён… я как в разбитое зеркало смотрюсь, а там одни осколки. Разве удивительно… что и сейчас я как ворона, которая нарядилась в журавлиные перья? Нарядилась в журавлиные перья… и думает, что достойна летать вместе с журавлями...

— С кем ты разговариваешь?

Он поднял голову. Монахиня куда-то исчезла, а за плечом у него стоял Байи с каким-то белым свёртком.

— С луной и с ветром. Что тебе за дело? — Он отвернулся, пригвождённый к месту страхом и болью, не в силах даже сбежать.

— Пришёл извиниться, вот что мне за дело. — Байи сел рядом, хотел положить руку ему на плечо, но видно раздумал.. — Прости, что напугал тебя и был несправедлив. Ты не мог знать.

— Но я должен был. Чтобы сжечь его раньше! Видишь? — Минъянь улыбнулся, вложив в улыбку всю свою ненависть, хоть и обмирал от страха внутри. — Вот что осталось от твоего любимого! Жун Чанцин! Прекрасный Жун Чанцин! Если бы я мог, то убил бы его снова!

Пусть Байи снова разозлится, пусть уничтожит прямо здесь. Пусть навсегда остаётся со своим мёртвецом, предатель, изменник! Они это заслужили, они должны гореть вместе!

Байи прутом пошевелил ткань в костре, задумчиво, словно не понимая, что это.

— Я не знаю, сколько мне осталось, — сказал он вдруг. — Два года прошло, а я всё ещё жив. И Вэнь Кэсин жив. Мы что-то напутали с этим ритуалом, и теперь я не знаю, что думать.

Минъянь выпрямился.

— Не шути так со мной, ты, древнее чудовище! — губы у него задрожали, он никак не мог унять дрожь. — Ты говоришь это специально, чтобы… чтобы я пожалел тебя и не злился!

Байи бросил на него раздражённый взгляд.

— Я тебе что, старуха, которая чуть обидели, за сердце хвататься начинает?! Я передал ци Вэнь Кэсину, чтобы он мог спасти своего дурака. Думал, мы оба умрём, но зато хороший человек останется жить. И что в итоге? Этот пройдоха отоспался за пару месяцев, и отрастил белую зимнюю шкуру, как лиса. А я тут, живой, и обижаю своего Сяояня ни за что. Так не должно быть, но причины я не нашёл. Ищу её до сих пор.

Минъянь обхватил себя руками, чтобы не ударить его. Чтобы не швырнуть в него головню из костра, чтоб белый шёлк вспыхнул...

— И когда же… и когда же ты собирался мне сказать? Или надеялся просто… что забудешь меня и моё имя, как забыл секрет своей стали? Или надеялся, что я от тебя отвернусь, когда все твои волосы поседеют и вылезут?!

— Я сказал сейчас, потому что есть о чём говорить. — Байи всегда и на всех смотревший прямо, опустил глаза. — Сегодня я встретился с Седьмым господином и тот подтвердил, что всё улажено наконец, беспокоиться не о чем…

— Ты хочешь передать меня на поруки Цзину Бэйюаню?! Никто не разрешал тебе распоряжаться моей судьбой! — Минъянь вскочил в гневе. Вот опять! Заговор за его спиной, и конечно же под предлогом того, что ему желают лучшего. Лицемерие! Опять одно лицемерие! — Пропади ты пропадом! Хочешь умереть — умирай! Встреться наконец со своим Жун Чанцином, но и на том свете ты будешь ему не нужен! Не нужен! Ты и мне не нужен!

— Да сядь ты и послушай. — Байи бросил в него мелким камушком. — Про нас с ним я давно всё знаю. Я испоганил его жизнь, даже сына нашего не уберёг. Кому нужен такой как я?

Он молча развернул свёрток, разглядывая изысканную вышивку.
Ивы навсегда застыли над чистым потоком. И поток застыл навсегда в ледяном мерцании.
Он погладил серебряные нити, прижал к губам, закрыв глаза на мгновение.
Снова свернул ханьфу и бросил в огонь, вздымая сноп искр и пепла.

— Но и живым без надобности мертвецы. Жун Чанцин умер, а мы с тобой всё ещё здесь, и я не знаю, сколько мне отмерено. Два года назад, когда я понял, что ты выживешь, написал Цзину Бэйюаню и попросил узнать, что там с твоим наследством. Думал, всё решится за пару месяцев.

Минъянь нахмурился, не понимая.

— Наследством?

— Да, усадьбой Трёх снегов и прочим.

— Но… всё принадлежит ифу, я…

— Ты вообще знаешь, что такое "наследство"? То, что остаётся сыну, когда отец умирает. — Байи бросил в него ещё один камушек. — Садись, я сказал.

Минъянь подчинился, хотя колени у него подогнулись, как от слабости.

— Во-первых, не всё там принадлежало твоему ифу. Твоя мать тебе отписала долю от того что скопила за годы, достаточную, чтобы ты мог не зависеть от отца. Завещания было два, одно она отправила брату, второе так и не нашли. Сам понимаешь, почему.

Минъянь кивнул. Трудно было не догадаться.

— Во-вторых, это не так важно. Твой отец признал тебя перед свидетелями как своего сына. И бумаги это подтверждают, хоть и не удалось их отыскать без проволочек. Какой бы тварью он ни был, это обещание он выполнил. Ты его единственный наследник. Поздравляю, господин Чжао Се.

Он стоял у края бездны, и Байи столкнул его вниз. Безжалостно.
“Господин Чжао Се”. Скорпион Чжао, которому нет места на горе Чанмин, рядом с бессмертным.

— Я не Чжао Се! Ты... ты дал мне новое имя и новую жизнь! — Минъянь упал на колени и схватил его за руку. — Всё это наследство мне не нужно, я всё раздам, только не прогоняй меня, и… не умирай. Пожалуйста!

— Дурачок ты. — Байи печально улыбнулся. — Никакими богатствами мою жизнь не купить. Уважение Цзянху ты тоже не купишь, но сможешь показать, что все они должны с тобой считаться.

— Они мне не нужны, они мне не интересны! Байи… ты что, гонишь меня?! Ты не смеешь! Мы с тобой… разве мы не… о, я понял! Ты всё ещё любишь его, а я мешаю! Значит мы никогда не были… значит это всё ложь...

Он знал, как беспомощно это звучит. Он должен просто уйти, гордо, чтобы не чувствовать больше этого унижения!
Настоящего унижения, не любовной игры.
Неужто все мучения и испытания были зря? Неужели он всё ещё просто скорпион, которого бессмертный может брезгливо отшвырнуть с дороги?
Недостаточно благородный, недостаточно просветлённый и чистый. Недостаточно умный, недостаточно послушный… всегда, всегда недостаточно!

Байи взял его за плечи, сжал крепко.

— Ты не дослушал. Твоими владениями сейчас управляет Цзин Бэйюань. За процент, конечно. Процент этот я сам назначил, посмотришь в бумагах. Если тебе покажется много, обговорите это. Школа Озера Тайху тебе, конечно, не достанется, но они до сих пор на довольстве у Трёх Снегов. Не захочешь их кормить — выгонишь.

Швырнуть поместье Трёх снегов как подачку… как можно? Как можно?! Так, значит, Байи о нём думает!

— Всё это мне не нужно! Я отказываюсь! Не пытайся от меня откупиться! — Минъянь едва сдерживался, чтобы не разрыдаться.

— Замолчи! Когда я умру, что ты будешь делать? По миру пойдёшь? Снова станешь убивать за деньги? Я боюсь только одного, что тебя снова соблазнят на зло. А всё остальное… — Байи разжал хватку. — Я попросил Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсина позволить тебе остаться на свадьбу, чтобы все увидели, что ты жив. Когда ты вернёшься, они будут к этому готовы. Не захочешь их знать — уйдёшь из Цзянху, будешь жить в своё удовольствие, но вот увидишь, они сами приползут к тебе на поклон, как когда-то к твоему ифу. Люди так устроены.

— Значит Чжоу Цзышу знает… и все знали, кроме меня?!

— Знали те, кому надо было. Не кричи на меня. — Байи вдруг склонил голову ему на плечо, словно ужасно устал. — Думай обо мне что хочешь, но я свой долг выполнил. Позаботился о твоей мирской жизни. Я всегда буду тебя защищать, пока хватит сил, даже если ты меня возненавидишь.

— Долг… значит просто долг… — Минъянь не смог удержаться, и обнял его, почувствовал впервые, что Байи опирается на него всей тяжестью, не пытаясь казаться сильнее. Минъянь не мог его оттолкнуть, даже когда сердце разрывалось от боли. — Но я… я люблю тебя. Нет, это не важно. Забудь об этом, я… больше не люблю тебя, я разлюбил тебя после твоих слов. Пойдём домой… или если ты устал, давай немного отдохнём. Положи голову мне на колени.

Байи усмехнулся.

— Не такой я ещё дохлый. Это у меня от твоих воплей голова закружилась, ты кого угодно в гроб загонишь. — Он отстранился и улыбнулся своей обычной кривоватой улыбкой. — Так значит любишь меня?

Минъянь покраснел и отвернулся. Зачем он опять…? Сколько можно издеваться?! Не нужно было этого говорить, как неуместно...

— Я же сказал, что передумал.

Но Байи уже не слушал — просто притянул его к себе и принялся целовать куда попадёт.

— Я тебе не дам передумать! Пока у нас есть время, пока у меня кровь приливает куда надо, я тебе всегда внушу любовь!

Минъянь остановил его, погладив губы кончиками пальцев.

— Значит у нас есть время? У нас?

— Да. — Байи взглянул на него серьёзно. — Но много ли, я не знаю. Не будь тебя, я бы равнодушно встречал смерть. А с тобой хочу жить. Поможешь мне понять, что происходит? Ты ведь шаман и кое-что знаешь: техники мэн-ва и прочее варварство.

— Неужели ты не мог сразу об этом попросить?! — Минъянь снова рассердился. — Ты… ты просто невыносим!

— Нет, не мог. Важно, чтобы ты понял сперва: ты свободен. Любовь это не воздух и не вода, без неё можно прожить. Ты сможешь жить без меня и я могу жить без тебя. Но я не хочу. А ты волен выбрать в любое время.

— Но я уже...

— За твою свободу и счастье я до конца буду бороться, пока дышу. Вот так я тебя люблю. Что-то не нравится — проваливай!

Взгляд у него был сердитый, брови сдвинуты, словно он не в любви признавался, а отчитывал. Но Минъянь зарделся, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди.
Байи не стал бы лгать о таком.
Значит он всё понял неправильно? Значит это не обман?
Минъянь вновь почувствовал себя игроком, что должен сделать ставку.
И,зажмурившись, затаив дыхание, поставил всё, что имел.
Поцеловал Байи в лоб, чтобы складка между бровями разгладилась, в высокую скулу, в сжатые губы.
Он готов был потушить костёр и наброситься на это невыносимое чудовище, чтобы всё его белое одеяние пошло зелёными пятнами от травы, и волосы растрепались, и вся шея наутро была в синяках…
Но сдержался. Оставалось ещё одно незаконченное дело.

— Раз так, Байи, любимый… раз так, теперь я должен тебе рассказать...



***
— Я прошу тебя, если ты действительно изменился и хочешь искупить свои грехи… помоги мне сбежать. — Гао Сяолянь сжала руки перед грудью, словно в мольбе, но голос её не умолял. Это был приказ.

Минъянь нервно хохотнул.

— Никогда! Я уже расстроил одну свадьбу, за эту меня казнят на месте!

— Просто… просто приготовь какое-нибудь зелье и усыпи стражу. Всё остальное я сделаю сама. Дэн Куан согласен бежать со мной, мы покинем Цзянху и никто не узнает, что ты нам помогал.

— А Чжан Чэнлин? — Минъянь никогда не думал, что переживания этого наивного тюфяка будут его волновать. Но мальчишка назвал его старшим братом…

— Чэнлин… — Гао Сяолянь потупилась. — Он так повзрослел за эти годы… совсем не тот малыш, каким я его помню. Он стал красив и высок и так уверен в себе… — Её щёки слегка порозовели. — Но братец Дэн Куан… пусть он не так хорош собой, пусть он до сих пор страдает от твоего яда и раны, которую себе нанёс… но рядом с ним мне хорошо и спокойно, словно мы две половинки одного целого. Чэнлин же… я не знаю, я не могу объяснить. Но это иное.

Минъянь задумчиво склонил голову к плечу.

— Что мне с этого? Почему я обязан тебе помогать?

Гао Сяолян подошла ближе, глядя ему в глаза. Отчаянная, но хладнокровная.

— Разве это не стыд, быть просватанной дважды? Но я женщина, и для меня есть лишь один способ препятствовать отцовской воле. Я убью себя, а в записке перечислю виновников моей смерти.

Минъянь отвернулся, коснулся цветка, распустившегося на решётке.

— Ты решительна, но ты не понимаешь саму себя. Ты влюблена в Чжан Чэнлина и жалеешь Дэн Куана, вот и всё. Лучше согласись на этот брак.

— Это неправда!

— Ах, неправда… — Он задумался, делая вид, что нюхает цветок, но на самом деле выигрывал время. План постепенно складывался в его голове… пока не щёлкнула, встав на место, последняя деталь. — Что ж. Я согласен помочь тебе, но так, как пожелаю сам. Вот как мы поступим...


***

Он встретил Гао Сяолянь в полночь у калитки, и вложил пузырёк в её дрожащую ладонь.

— Когда скорпионы допрашивают пленных, они используют зелье правды. Выпив его, никто уже не может лгать. Но…

Она даже не дослушала: откупорила пузырёк и выпила залпом, даже не поморщившись от горечи.

— Ты думаешь… они уже там? Они ждут?

— Я слышу движение во внутреннем дворе. — Минъянь взял её за подбородок. — Послушай меня, Гао Сяолянь. Под действием зелья ты не сможешь солгать, тебе придётся признаться им, кого ты любишь на самом деле, и с кем готова разделить жизнь. Надеюсь, твой ответ будет правильным и ты не заставишь Чжан Чэнлина плакать.

— Спасибо. — Гао Сяолянь положила руку на калитку, медля. — Я никогда не смогу тебя простить, братец Чжао Се. Но если из-за меня ты попадёшь в беду, я выручу тебя.

Вместо ответа Минъянь отпер замок и отвернулся.

Несколько минут, и всё будет решено.
Он надеялся, что девчонка сделает правильный выбор и никто ни о чём не узнает… но вот она вышла, робко держа за руку Дэн Куана, утирая слёзы. Чжан Чэнлин следовал за ними. Заметив в тенях Минъяня, он радостно улыбнулся, и подошёл обнять его.

— Старший братец.

Минъянь не ответил на объятия, только похлопал его по плечу кончиками пальцев. До чего неприятный мальчишка: весь костлявый и твёрдый, и приходится задирать голову чтобы не уткнуться ему в плечо!
Но по крайней мере быстро понял всю неловкость, и отступил.

— Времени мало. Я помогу братцу усыпить охрану, бегите через…

— Кто тут собирается сбежать?

Е Байи спрыгнул с крыши, грозный и величественный в лунном свете. Минъянь залюбовался им, не мог удержаться от гордой улыбки.
"Он мой. Я могу делать с этим бессмертным что захочу, и он подчинится мне, а никто даже понятия не имеет…"
Дэн Куан выступил вперёд, защищая Гао Сяолянь.

— Бессмертный Е. Прошу, позвольте нам…

— Позволить тебе увести чужую невесту? С чего мне это делать?

— Сестрица Гао была предназначена мне небесами, мы любим друг друга!

— Любовь вообще не должна волновать молодых! Вы должны слушаться старших и поступать, как они велят! А я тебе велю бросить девчонку!

Дэн Куан побледнел, но сжал кулаки.

— Я уважаю вас, бессмертный. Но никогда её не брошу!

Чжан Чэнлин нахмурился и покачал головой.

— Старший Е как всегда. Он же всё знает, зачем насмехается?

Минъянь закатил глаза.

— Затем что он дурной человек и любит издеваться над другими, вот и всё.

Гао Сяолянь тем временем потянула жениха за руку, заставляя встать на колени.

— Бессмертный Е, мы с Дэн Куаном столько страдали! Почему… почему мы не заслужили немного счастья? Будь мой отец жив, он понял бы…

— К счастью, я не твой отец. — Е Байи нахмурился. — Глупые дети, не понимаете, что творите. Что с вами делать…

— Лучше казните нас, — спокойно произнёс Дэн Куан.

— Да, лучше казните нас! — Гао Сяолянь сжала его руку. — Прошу, окажите нам честь!

— Казнить? Так вы отделаетесь малыми страданиями. Нет, вы получите то наказание, которое заслужили! Я вас поженю.

Он не смог, видно, выдержать их ошарашенного вида, и расхохотался.

— Вот дурачки, видели бы вы свои лица! Давайте, благодарите меня, пока я не передумал!

— Благодарим вас! Бессмертный, благодарим вас!

Минъянь опустил глаза, едва сдерживая улыбку. Ему невероятно хотелось поцеловать возмутительное чудовище, но это было бы совсем неуместно.

Потом.




***

Кажется, поцелуй так и не случился. Впрочем, если и случился, Минъянь не запомнил — он не помнил даже как добрался до постели, испугался только, что всё проспит...
Но наутро солнце разбудило его, и первое — что он увидел — Байи, пристально рассматривающий кончики волос. Ещё одна седая прядь...

— Они прекрасны... — Минъянь уткнулся в его шею, вдыхая знакомый тёплый запах.— Но если не нравятся, я знаю, чем их покрасить.

— Вот ещё. Я что, старая шлюха — седину закрашивать? Всё будет как будет.

— Может быть ты и не шлюха, но рот у тебя не чище. Бессмертному не пристало так выражаться. — Минъянь легонько хлопнул его по губам. — Ты позволишь сегодня причесать тебя иначе? Один раз.

— Нет, не позволю. Лучше скажи, что ты дал девочке Гао. Не верю, что у тебя есть зелье правды, иначе ты бы давно мне его куда-нибудь подлил.

— Это было моё снотворное. — Минъянь обнял его, лениво раздумывая, хватит ли им времени, если скоро слуга принесёт горячую воду. — Львиный хвост, кровавник, мята, другие травы… я решил, что после этих волнений она должна хорошо выспаться. Перед волнениями сегодняшними.

— Скорпионы… всегда один обман. Ты эту уловку и раньше использовал?

Минъянь пожал плечами.

— Некоторые не сдаются даже под пытками, но рассказывают всё, если напоить их подслащённой водой.

Он не хотел об этом говорить, зачем вообще о чём-то разговаривать, если можно целоваться?
Именно этим он собрался заняться, когда в дверь постучали.

— Встань, открой. — Байи подтолкнул его коленом. — Ты слуга, это твоя работа.

Минъянь со вздохом подчинился, поплотнее запахнув халат.
За дверью никого не было, только свёрток в рисовой бумаге лежал на пороге. Минъянь было развернул его, но тут же прикрыл снова, пальцы похолодели, солнце закрыла туча.
Шёлк как озеро тёмного заморского вина, и в озере дурманящие травы и алые ядовитые цветы, а в переплетениях трав, в самой глубине прячутся рыбы, схожие с запретными императорскими драконами.
Страсть и тайна. Власть и сила.

— Что там? — Байи тут же оказался рядом. — Дай-ка посмотреть.

— Ничего. Принесли вещь, которую я никогда не надену. — Минъянь поколебался, но передал ему свёрток. — Я взял его в Юэян чтобы отпраздновать триумф Короля скорпионов, но теперь оно бесполезно.

Одним движением Байи расправил ханьфу и накинул ему на плечи.

— Вот видишь, сразу хорошо садится. Оно твоё. Как бы ты себя ни называл.

Минъянь опустил глаза, коснулся тёмного шёлка. Он вдруг подумал об учителе, о человеке, который вместо того чтобы скакать по бесконечной степи со своими братьями, провёл жизнь на конюшне, обучая ханьского мальчишку быть жестоким и гордым как чёрный шаман мэн-ва.

— Моя плеть в моей руке…

— Что это значит? — Байи распустил его растрепавшуюся косу, пригладил волосы, убирая их за уши.

— Только я управляю своей жизнью. — Минъянь мельком взглянул в зеркало и отвернулся. Всё то же лицо что прежде… — Ты жалуешься на память, и я знаю, каково это. Однажды я тоже всё забыл: мой дом, родителей, всю мою жизнь смыло кровью в один день. Я помнил лишь, что меня называли "Се". С тех пор у меня было так много имён… но душа наверное всегда остаётся прежней, одна навеки.

— Это правда. Сосна, даже искривлённая, всё равно остаётся сосной. Сколько бы ни было имён, жизнь у тебя одна.

— Если только я не мальчик, умирающий в снегу рядом с телом матери, и видящий последний сон...

— Для мёртвого ты слишком много болтаешь. — Байи похлопал его по колену и встал.— Имя это просто имя. И тряпки это просто тряпки, даже вышитые. Всё не имеет значения, но вот эта вышитая тряпка подходит только к твоим оленьим глазам и больше ничьим. Поэтому надевай и хватит киснуть.

Минъянь немедленно стащил ханьфу и принялся нарочито аккуратно складывать.
Холод ушёл, он снова заметил гладкость шёлка и тепло солнечных лучей.

— Вы плохо умеете просить, господин. Но однажды я научу вас просить как следует.

— "Я"-Минъянь или "Я"-Король скорпионов? — спросил Байи, подавшись вперёд. Серьёзный, не сердитый.

Минъянь помедлил, перебирая имена.

— Просто я.

***

Всё было так, как он мечтал, но лучше.
Богато украшенный зал горел всеми оттенками алого, школы Цзянху толпились с подарками на ступенях у входа и внутри, не понимая, почему всё ещё нельзя поздравить молодых.
Горы, озёра и тайные реки расступались, давая дорогу Бессмертному мечу. Минъянь следовал на два шага позади него, и видел в чужих взглядах своё отражение: Е Байи в белом, бессмертный, образец чистоты, и рядом с ним — колдун, облачённый в шёлк цвета чёрных глубин и тёмного заморского вина. Красные росчерки на веках как демоническое пламя, губы цвета холодного анемона.
Страсть и тайна. Власть и сила.

— Бессмертный меч горы Чанмин Е Байи! — объявил глашатай заученным тоном. — Хозяин Трёх Снегов Чжао Се!

Минъянь едва не оступился от удивления, но тут же почувствовал, как тепло разливается по телу.
Он сдержался, чтобы не улыбнуться, притворяясь хладнокровным.
Герои Цзянху… герои! Те, кто поднимал голос только в толпе, чествуя победителей и понося побеждённых, разве могут называться героями? Разве должен он стыдиться их? Никогда.
Есть люди, достойные его раскаяния, держащие свой хлыст в своей руке, бросавшие вызов судьбе: Чжоу Цзышу в синем ханьфу, схвативший Шень Шеня, готового с кулаками броситься на Дэн Куана. Вэнь Кэсин в изумрудно-зелёном, как бы невзначай закрывающий рукавом Гао Сяолянь. Чжэн Чэнлин, одетый в цвета школы Четырёх сезонов, умоляющий Шэнь Шэня о чём-то.
Гао Сяолянь и Дэн Куан, не отрывающие друг от друга взглядов.
Только они достойны быть его обвинителями и палачами.

— Король скорпионов… кто его пустил?

— Чжао Се.. прибрал к рукам папашину усадьбу…?

Минъянь победно усмехнулся, не оборачиваясь на голоса.

Чжао Се. Пусть это имя проклято, оно принадлежит ему. И его позор и его гордость.

Он остановился за плечом Байи, наблюдая.

— Это была предсмертная воля брата Гао! Последнее, о чём он попросил в этой жизни! — крикнул Шень День, снова рванувшись к смущённому Дэн Куану. — За что вы презираете его, а?! Тебе он был наставником! А тебе — отцом! Вы недостойны зваться людьми! Вы псы!

— Дядя Шэнь, это я виноват! — Чжан Чэнлин бережно взял его за плечо. — Я увидел, как сестра Сяолянь несчастна, и сердце у меня дрогнуло! Разве дядя Гао хотел бы чтоб она страдала?!

— Ты — тряпка! Недостойный сын своего отца! Таких учеников растит поместье Четырёх сезонов?!

— Что тут происходит? — вмешался Байи, раздражённо оглядывая всех присутствующих. — Я думал меня позвали на свадьбу, а это базарная драка.

— Свадьба будет! — бросил Шень Шень.

— Свадьба уже была, тебе же сказали, господин Шень, — Вэнь Кэсин изобразил возмущение. — Мы, поместье Четырёх сезонов, не возьмём чужую жену даже в служанки к нашему ученику!

— А вы, бессмертный Е?! Как вы могли запятнать себя этим?

— Запятнать? — Байи презрительно фыркнул, его глаза сверкнули. — Я не был на том вашем сборище и не знал, что натворил мальчишка Гао Чун. Знай я, что тут такой разврат происходит, ни за что бы не приехал! В мои времена это был позор — второй раз просватать девицу при живом женихе! Что ж вы её сразу в бордель не отправили?!

В толпе поднялся смущённый ропот, даже Шень Шень несколько сник.

Шаолиньский настоятель, до этого в растерянности стоявший рядом, укоризненно покачал головой.

— Это вопрос запутанный, но принимая во внимание все обстоятельства, почтенный Е, разве правильно вмешиваться в семейные дела?

— Старший Е проявил милосердие! — Гао Сяолянь воспользовалась паузой и упала на колени. — Я… я не могла перечить отцу, но задумала убить себя. Мужчинам не понять моего позора! Только братец Чжао Се, который знает, что такое быть униженным, спас меня от смерти. Только старший Е, самый благородный, был снисходителен к моему горю!

Минъянь почувствовал, что все смотрят на него, и улыбнулся, слегка, одними уголками губ.
Хозяин Трёх Снегов может позволить себе ещё одну победную улыбку.

Настоятель развёл руками.

— Раз смягчились и сердце почтенного бессмертного и сердце закоренелого преступника, значит ваши намерения были поистине серьёзны. Я могу только благословить брак, спасший жизнь юной девы.

— Вы… — Шень Шень окончательно обмяк, оттолкнул от себя Чжан Чэнлина и Чжоу Цзышу, и уже не сдерживал слёз. — Мой брат готов был всё отдать ради спокойствия в Цзянху. Он никогда ничего не требовал взамен, лишь об одной вещи попросил, умирая! А вы… обманули его и предали… Брат…

— Дядя, не надо. — Чжан Чэнлин обнял его. — Дядя Гао хотел, чтобы я защитил сестрицу Сяолянь. Чтобы я был рядом с ней и чтобы она была счастлива. Я обещаю, так и будет!

— И я обещаю! — Дэн Куан поклонился.— Учитель Шэнь, я никогда не забывал учителя Гао. Если на том свете он захочет сам наказать меня — пусть! Но я буду знать, что сделал всё, только бы его дочь была спокойна и счастлива!

— Свадьба всё же состоялась, хоть и жених был не тот. Значит нам есть что отпраздновать. — Байи как ни в чём не бывало прошёл на своё место за столом, и Минъянь последовал за ним. Его не волновали страдания Шэнь Шэня, он незаметно сжал руку Байи и улыбнулся ему.
Тот ответил ласковой усмешкой, и поднял чарку.

— За молодых!

Минъянь чокнулся с ним, не отводя взгляд. Чёрные глаза Байи блестели насмешливо и ласково, и улыбка была искренняя.

— Ты замечательно всё придумал с зельем правды и сделал всё правильно. Ты молодец, — сказал он вполголоса, и у Минъяня мурашки побежали по спине, как в тот раз, когда на пиру в честь победы над Вэнь Кэсином Байи назвал его "талантливым юношей". Он немедленно опустил глаза, чтобы не выдать себя. Как часто он потом думал над теми словами, пытаясь понять, хотел ли Байи его похвалить искренне, или просто уколоть ифу?
Но теперь похвала была искренней. Он знал.

Байи наклонился к его уху.

— Умница… хороший маленький колдун… — прошептал он, и Минъянь закрыл глаза, сложил руки на коленях, словно кто-то мог разглядеть его возбуждение…

— Прекрати… — взмолился он шёпотом. — Только не здесь…

— Тогда ночью напомни мне.

— Никогда!

Байи рассмеялся, и налил ему вина из своей чарки.

— Тогда я приказываю чтобы ночью ты хвалил меня! Мне ещё снимать с тебя все эти красивые тряпки! Будешь говорить: “вы такой трудолюбивый, господин Е Байи, возитесь с тем, что могли просто порвать!!”, “а как вы устроили эту свадьбу, господин Е Байи! Я просто трепещу!” — Он снова наклонился ближе. — И конечно ты скажешь: “Господин Е Байи, я так люблю и желаю ваш божественный, лучший в мире…”

Минъянь не дослушал: больно ущипнул его за руку и демонстративно ушёл к Чжан Чэнлину и Чжоу Цзышу. И очень старался не рассмеяться, услышав довольный смех за спиной.




***

На закате брызнул освежающий летний ливень, и ночь дышала прохладой. Минъянь вышел из общего зала пьяный, счастливый, словно это была его свадьба, и ушёл в сад, отдышаться, чтобы голова не шла кругом.
Байи познакомил его с Цзином Бэйюанем и его шаманом, запретил им обсуждать дела на пиру, а потом таинственно исчез куда-то вместе с У Си. Минъянь решил великодушно не обращать внимания. Никто не разговаривал с ним кроме семей молодожёнов и Чжан Чэнлина, но ему и не хотелось никого больше, — он с удивлением заметил, что чужое внимание его утомляет.
Он вышел на мостик, стараясь не обращать внимания на звуки, доносящиеся из зарослей. Страсть, тошнота, смех, — из-за них, из-за выпитого вина он попеременно чувствовал тягу то к одному то к другому то к третьему.

— Древнее чудовище… — громко вздохнул он, подразумевая: "надо же было тебе бросить меня одного сейчас!"

— “Кто скажет мне, куда ушёл мой друг? У старых сосен я стою один”.

Минъянь обернулся, подосадовав, что со всей своей подготовкой не заметил появления Вэнь Кэсина.

— Бывший глава Долины призраков не пьян и не рыдает, — не удержался он. — Редкое зрелище в последнее время.

Вэнь Кэсин улыбнулся, и обнял его, окружив ароматными рукавами.

— С чего же ты взял, что я не пьян, маленький скорпион? И не боишься, что я снова стану к тебе приставать?

Минъянь промолчал и отвернулся, чтобы он не заметил румянца на его щеках. Вэнь Кэсин всё ещё внушал ему желание и неприязнь одновременно, но сейчас, в пьяном сердце эти чувства превратились в печаль и нежность. Если бы Чжоу Цзышу и Байи были здесь... он не хотел страсти, может только чтобы Вэнь Кэсин обнял его, а Чжоу Цзышу гладил по волосам, чтобы Байи называл умницей... и никто больше не страдал и не злился из-за него. Может быть потом он поцеловал бы кого-то из них, или всех по-очереди, ведь это так приятно и невинно. А затем, возможно…
Но ничего не может случиться, если он не сделает главный шаг.

Минъянь выбрался из объятий, встал на колени и поклонился, коснувшись лбом влажных досок моста.

— Я нижайше прошу прощения, — произнёс он, зная, что не надо называть причину. — Я приму любое наказание.

Вэнь Кэсин ничего не ответил. Минъянь поднял голову, и натолкнулся на его задумчивый взгляд.

— Зачем тебе моё прощение? До этого ты прекрасно обходился без него.

Минъянь и сам задавал себе этот вопрос, но не мог найти ответа не странного и не унизительного.

— Я хочу… чтобы ты забыл боль и не мучил больше ни себя ни Чжоу Цзышу.

Вэнь Кэсин отвернулся.

— Я не знаю, возможно ли это, — тихо проговорил он. — Что ещё?

— Если ты снова решишь поцеловать меня, пусть это будет любовная игра, а не отчаяние.

Минъянь старался говорить небрежно, но сердце у него едва не выскакивало из груди. Что если его поймут неправильно...

Вэнь Кэсин рассмеялся.

— Я больше никогда так не напьюсь! — Он посерьёзнел. — Я думал, что увидев тебя на свадьбе, убью на месте, а вместо этого мне захотелось умереть самому, можешь себе представить? Как глупо... Эта свадьба просто фарс, но… я давно не видел Чэнлина таким счастливым.

— Ты рад, что ничего не вышло?

— Я считаю это репетицией. Проверкой. Потерявшись в своих сожалениях, мы не видим, как мир меняется, а сегодня я осознал… что в будущем смогу выдержать настоящую свадьбу своего сына и даже порадоваться ей.

Минъянь опустил глаза, не зная, что на это ответить. Для него вся эта свадьба была одним сплошным мороком, и все решения он принимал как во сне. Даже сейчас, замечая роскошные рукава своего ханьфу, он на мгновение обмирал от собственной наглости. Страх расплаты догнал его, и лишь теплота Вэнь Кэсина немного рассеивала угрожающие тени.

— Чжоу Цзышу сказал… что мы выполняем волю мертвеца и не рассчитываем на счастье, главное выжить во встрече с прошлым. Но что если… мёртвые могут мстить?

Он сам не знал толком, как описать свои страхи. Страх наказания, за то что он осмелился назваться Чжао Се. Страх того, что он подвёл ифу, и за это последует наказание: Байи умрёт, потому что Чжао Се, Се Ван не имеет права быть счастливым...

— Если бы они могли, нас бы уже убило на месте. — Вэнь Кэсин улыбнулся. — Может быть Гао Чун обижен, но А-Сян и её мальчишка в восторге, я точно знаю. Мы найдём Чэнлину другую невесту, вот увидишь, и порадуем их ещё больше. Мы сами хозяева своей судьбы.

“Моя плеть в моей руке”.

Минъянь кивнул. Чувство свободы накрыло его как головокружение. Что бы ни ждало после смерти, больше он не принадлежит никому.
Он почувствовал, как с головокружением приходит и возбуждение, и понял, что должен сейчас оказаться рядом с Байи, и наплевать, чем он занят. Сейчас у него появятся дела важнее…

Вэнь Кэсин словно прочитал его мысли.

— Кстати, тебя искала старая черепаха. Велено передать тебе, что это сборище сплошная скука, и он ложится спать.

— Тогда… да, пожалуй… я должен с ним встретиться.

Минъянь наспех поблагодарил, и сбежал, забыв попрощаться.

— “О, если б встретиться! Как я хочу, одежды сбросив, потушить свечу!”, — донеслось ему вслед.



***
Он вбежал в комнату, разгорячённый, и застал Байи у стола. Тот как раз пытался прочесть что-то при свете свечи.

— Вернулся? От Цзин Бэйюаня принесли твои документы. Смотрю, всё ли в порядке.

— Ты сам велел мне веселиться, не думая о делах, и сам же улизнул чтобы читать земельные бумаги? Какое двуличие.

Байи аккуратно сложил листы обратно в кожаный конверт, и завязал тесёмки.

— И как? Повеселился ты?

Минъянь отвернулся, наливая чай.

— Сначала Цзин Бэйюань и Чжоу Цзышу учили меня играть в застольные игры. Жаль, тебя не было с нами… ты мог бы мне подсказывать.

— Если б я играл, задавал бы такие задания, что вы бы все перепились, сосунки, так что тебе повезло.

— Потом… — Минъянь грациозно взял чашечку и поставил на стол рядом с ним, не поднимая глаз, словно образцовая наложница. — Вэнь Кэсин пригласил меня в свои покои, и там я делил ложе с ним и с Чжоу Цзышу. Они оба ублажали меня, одновременно и по-очереди, пока ты пропадал с чужим шаманом.

Байи усмехнулся.

— Врёшь ведь, ревнивец. Я давно разлюбил шумные сборища, потому и ушёл обсуждать интересные вещи. Будет тебе дуться. Ты сейчас договоришься до того, что я перегну тебя через этот стол и отымею так, как никто из той парочки даже в мечтах бы не смог!

Минъянь… нет, Се Ван сладко улыбнулся.

— Ты меня? — Он подошёл из вплотную, подталкивая Байи к столу. — Или я тебя?

— Что это за вопрос? — Байи уселся на край, сложил руки на груди. — Уговор был такой: ты владеешь мной если выиграешь. И что, выиграл ты? Нет, слабак!

Се Ван подошёл вплотную, пропустил его длинную прядь между пальцами.

— Какая чушь. Мне не нужно выигрывать глупую мальчишескую игру чтобы овладеть тобой.

— Это почему? — Байи напрягся, взгляд его стал недобрым. — Я затеял её, потому что ты никогда не победишь, а значит не придётся под тебя ложиться. Мне, видишь ли, не хочется.

— Наглая ложь… — Се Ван огладил его бёдра, снизу вверх, чувствуя как напряжение растёт. — Когда я предложил причесать тебя, ты два раза ответил прямо: "нет". Но из более важного сделал игру, а значит...

Он приблизил губы к самому его уху.

— Ты не хочешь этого… — Он потянул за край пояса, и скользнул ладонью между складок одежд, словно раздвигая лепестки лилии. — Ты этого жаждешь!

Его пальцы крепко обхватили мужское естество, и Байи замер, выпрямил спину.

Се Ван усмехнулся, пощекотав дыханием его ухо.
Угадал.

— Дерзкий щенок! Ничего ты обо мне не знаешь! — Байи дёрнул головой и ожесточённо потёр ухо. — Пришёл, трёшься об меня и думаешь, что тебе можно наглеть… Не зазнавайся!

Се Ван провёл рукой по всей длине, чувствуя, как увлажняется ткань.

— Холодная белая лилия… я тебя оскверню… — Он отбросил пояс, потянул ханьфу с плеча. — Оборву все твои лепестки один за другим… я тоже мужчина, не забывай!

Байи взял его за горло, но не сжал.

— Жаль! Будь ты женщиной, я бы в тебя уже столько детей запихал, что ты бы забыл о всяких глупостях!

Се Ван усмехнулся и запрокинул голову.

— Давай, придуши меня. Но тогда ничего не получишь. И кто из нас выиграет?

Он знал, что Байи из гордости способен и на глупости, поэтому всё предусмотрел. Как-только хватка чуть ослабла, он нажал болевую точку на его запястье, выходя из захвата, и в мгновение ока приставил нож к его горлу.
Мужское естество ещё сильнее увлажнилось и отвердело в его руке.

— Раздевайся.

Байи задрал подбородок, стиснул зубы, но подчинился, оставшись в конце концов лишь в нижнем халате на голое тело.

— Я в любой момент могу тебя к праотцам отправить, сукин сын!

Се Ван слегка царапнул лезвием белую кожу, но не до крови, зная, что иначе Байи всерьёз рассердится. И подтолкнул его к кровати.

— Иди… не будешь же ты отдаваться мне на столе. Я хочу чтобы моей белой лилии было удобно.

— Ты всё время меня будешь так звать? Ничего получше придумать не мог?

Се Ван усмехнулся. Это звучало почти как согласие. К тому же, Байи подчинился...

— Как же мне взять тебя… на коленях, чтобы намотать твои волосы на руку и управлять тобой, как жеребцом? На спине, чтобы смотреть тебе в глаза?

Он провёл ладонью по яшмово-белой груди, коснулся соска, скользнул вниз по твёрдому животу, обводя лунку пупка.

— Да… пожалуй, на спине. Хочу видеть твоё лицо, когда ты начнёшь умолять…

Он вовсе не был уверен, что заставит Байи умолять, его едва не трясло от возбуждения и волнения.
Он знал, что нужно делать, но ни разу ещё не делал этого сам. Он ни разу не был даже с женщиной: однажды Цяньцяо, в отчаянии пытавшаяся спасти госпожу и любовника, попыталась его соблазнить. Он сыграл в благородство, отказав ей, но на самом деле просто побоялся опозориться. Во время поцелуя его тело никак не отзывалось, и он мог думать лишь о том, как странно и неудобно её грудь зажата между их телами, как мало силы в её руках… и куда ему девать свои руки?

С Байи он никогда не отвлекался на посторонние мысли. До этого раза. Всё стало слишком ответственным.
Он вынул из рукава баночку ароматного масла, которую прихватил по дороге, но помедлил. Байи наблюдает за каждым его движением, любая ошибка будет высмеяна...
Он задумался и Байи тут же воспользовался моментом: перехватил его руку с ножом и выкрутил запястье.

— Попался!

Се Ван вырвался, но потерял равновесие и совершенно не соблазнительно упал, ударившись локтем об изголовье. Волнение сменилось гневом. Да сколько можно упираться! Они оба этого хотят, разве не пришла пора признать?!

— Мне не нужен нож чтобы тебя подчинить… — прошептал он, едва касаясь губ Байи, неглядя опустил пальцы в ароматное масло, и скользнул кончиками пальцев сверху вниз, проследив набухшие вены, взвесив в ладони приятную тяжесть, и ниже, внутрь…

— Ах… так туго… может быть не только я сегодня пробую что-то новое?

Байи фыркнул, стараясь скрыть, что его дыхание стало тяжелее.

— Ты… дурак…? Разницу между мужчиной и женщиной понимаешь?

Се Ван поцеловал его, чтобы перестал болтать. Развратно, почти не касаясь губами, вылизывая его рот в такт движению пальцев, ещё и ещё…
Байи попытался было стянуть ханьфу с его плеч, но он раздражённо стряхнул его руки.
Нет.
Он так долго мечтал об этих одеждах! Они должны остаться, пусть будет неудобно и жарко, пусть ткань испачкается… пусть… всё было ради этого момента!
Ему пришлось повозиться с завязками, потому что развязывать узлы и одновременно покрывать поцелуями-укусами яшмово-белую шею возлюбленного, его соски и ключицы, было сложно, голова шла кругом…
Теперь он боялся лишь одного — что не выдержит.
И его страх едва не оправдался.
Это было так… словно горячий шёлк, стягивающий, сжимающий, и каждое движение, каждый вздох любовника проходит по телу как молния…
У него потемнело в глазах, пришлось больно ущипнуть себя, чтобы не потерять сознание так позорно.
Байи взял его за плечи, притягивая ближе, глубже…
Двигаться… да, нужно двигаться, этого недостаточно…
Се Ван хотел быть жестоким, неторопливым. Растягивать удовольствие и дразнить, играть с ци… но когда дошло до дела, все планы улетучились из его головы моментально. Осталось лишь безумное желание.

— Не вздумай… больше… уходить… с другим… шаманом… — Так же он наносил бы удары ножом, но это было лучше, лучше! — Только я… твой… шаман…

Байи запустил руку ему в волосы, снова притянул для поцелуя, заставляя замедлиться.

— Только ты… — Его взгляд был нечитаемым, глаза горели. — Но если остановишься… я тебе рёбра сломаю!

В подтверждение он стиснул рёбра Се Вана коленями так, что тот всхлипнул.

— Прекрати… ты же сам мне мешаешь…

— А ты не считай ворон! Взялся делать, так де… ах… ах ты… сволочь...

Се Ван окончательно решил не щадить его, и больно укусил в шею, одновременно толкнувшись вперёд.
Сначала он изо всех сил сдерживался, чтобы не стонать, потому что жестокие соблазнители не стонут, но быстро забыл об этом, только уткнулся в плечо Байи, и, почувствовав, как его пальцы зарылись в волосы, понял, что больше не выдержит…

— Байи...

Из него словно разом вытянули всю ци. Тело растаяло, как карамель в солнечных лучах.

— Ты молодец… — Байи под ним не шевелился, только вновь и вновь перебирал его волосы. — Молодец… Сяоянь...

— Я… — Се Ван покраснел от похвалы и уткнулся ему в шею, чтобы он не увидел. — Я больше не могу… но могу рукой...

— Рукой… — Байи усмехнулся и сбросил его с себя. — Нет, этим ты не отделаешься. "Белая лилия"? Ха! Ты разбудил тигра, и он тебя сожрёт!

Се Ван бесшумно рассмеялся.

— Тогда тебе придётся постараться, чтобы меня заставить…

Он непослушными пальцами принялся освобождаться от одежд. Вечер кончился, и теперь ему хотелось только обтереться влажным полотенцем и заснуть… или чтобы его обтёрли…

Он подскочил от неожиданного ощущения: Байи, убрав растрепавшиеся волосы за ухо, обхватил его мужское естество ртом так яростно, словно сражался с врагом.

Се Ван закатил глаза, но ощущение было таким приятным… ему хотелось отдаться, раствориться в нём.
Байи приподнялся на локтях, провёл языком по его уху.

— Не спи… Если ты сейчас же мной не овладеешь, я свяжу тебя, позову Вэнь Кэсина и вылижу как девку прямо у него на глазах!

Это помогло. От одной только мысли об этом по телу Се Вана прошла волна желания.
Раньше он думал, что унижение ему отвратительно, но Байи как-то смог превратить это в игру, горячившую кровь.
И никогда не пытался унизить его всерьёз… но не давал и опомниться. Оседлал его, едва не залил маслом все простыни, и своей рукой направил его мужское естество внутрь.
Се Ван мог только жалобно стонать под ним, и не мешать, не вскидывать бёдра навстречу так жадно, держать ритм… но этот скользкий, горячий шёлк, эти развратные звуки и грязные ругательства… как можно было удержаться?
Байи был счастлив. И его удовольствие, чистейшее, искрящееся в глазах, передалось Се Вану. Он зажмурился, улыбаясь, отдаваясь полностью…
Счастливый.
Абсолютно счастливый.

В конце концов Байи всё же обтёр его чем-то влажным, и даже принёс новое одеяло взамен испачканного.
Минъянь заснул бы сразу, склонив голову на грудь возлюбленного, его держало лишь нежелание отпускать этот миг. Свеча почти догорела, но и в полутьме он различал лицо Байи. Его насмешливый и нежный взгляд.

— Я был прав… — Минъянь погладил его плечо, прослеживая линию бицепса.

— Был, был. Ты же умница. — Байи убрал прядь с его лица. — Спи, а то сейчас отдохну и захочу ещё.

Минъянь довольно улыбнулся. "Умница"... Байи нечасто хвалил его, но всегда искренне.

— Я помогу тебе… я найду своего учителя, может быть он знает… знаешь, я пытался его убить, но он скрылся...

— Хорошо, хорошо. Завтра об этом поговорим. — Байи поцеловал его в кончик носа, и Минъянь покраснел, отвернулся. Он всё ещё не привык к этому, и был уверен, что Байи знает и пользуется. Смеётся над ним. Как всегда.

— А ещё… когда-нибудь ты расскажешь мне о нём?

— О ком? — Байи замер.

— О своём сыне. Ифу рассказывал мне то же, что рассказывал всем. Но ты… это же твой сын. И наверное ты любил его.

Байи тяжело вздохнул.

— Нет, про умницу беру свои слова назад. Ты совсем не понимаешь, когда и о чём надо говорить, всё настроение портишь. Зачем тебе это знать?

— Потому что это ты… ты сам сказал, что я тебя не знаю… — Минъянь закрыл глаза.— Да, ты всё про меня знаешь… а я про тебя лишь то, что ты тоже игрок… как я…

Он почувствовал, что Байи натягивает одеяло повыше, устраивается, чтобы им обоим было уютно, как двум горошинам в стручке. Даже зная, что сон всё равно их разлучит и проснутся они на разных половинах кровати. Вернее, Минъянь на краю, а Байи — разметавшись во сне и сбив одеяло.

— Никакой я не игрок. И ты тоже. В глубине души мы всегда всё знаем, просто не хотим признавать, а когда признаём, уже слишком поздно. Мой сын… мой ученик… ладно, не важно. Однажды расскажу.

Минъянь улыбнулся.

— Не игрок... и всё-таки я выиграл…



***
Он проснулся так легко, словно сон вынес его на мягких волнах, и уложил в колыбель солнечных лучей. Всходило раннее утро, и свет был ещё робок. Минъянь потянулся чтобы закрыть окно, не желая, чтоб солнце разбудило Байи, но его рука замерла на полпути.
Знакомая тень неслышно скользнула по стене и скрылась.
Он узнал её. И всё встало на свои места: свёрток на пороге, орехи, Вэнь Кэсин, преклонивший колени на мосту…
Минъянь накинул нижний халат прямо на голое тело, и как был, босой, со следами туши и помады на лице, перемахнул через подоконник.
В саду не было ни души, только сгорбленная от времени буддийская монахиня шаркала по дорожке, опираясь на посох. Минъянь бросился за ней, боясь не догнать, упустить снова...

— Цяньцяо!

Она остановилась. Распрямилась согнутая спина, движения стали плавными. Знакомым жестом она завела руку под челюсть, сдирая маску, но не обернулась.

— Цяньцяо… — Минъянь подбежал к ней, запыхавшись, всё ещё не веря. — Я знал…

Он хотел попросить прощения, но слова застряли в горле. Как можно… и почему она после всего этого…

— Меня уже никто так не зовёт. Это… — она провела по обритой голове. — Это не просто маскировка.

— Ты… — нужно было сделать что-то. Удержать её. — Пожалуйста, не оставляй меня снова!

Цяньцяо обернулась, и он едва не заплакал, увидев её милое печальное лицо и знакомый шрам.

— Нет, господин. Мой путь всегда лежал вне мира людей.

Все чувства к ней, которым он не мог подобрать названия, превратились в одно понятное: любовь.
Любовь без страсти и желания обладать, печальная и радостная одновременно.

— Но я всё могу изменить! Я… женюсь на тебе! Пусть меня не привлекают женщины, мне будет достаточно, что ты заплетаешь мне волосы и слушаешься меня! Только не оставляй меня! Все мертвы, и ты моя… ты мой единственный друг!

Цяньцяо подошла к нему, ласково взяла его руки в свои.

— Нет, у тебя есть иные, живые друзья. Но я рада, что мне не нужно больше дрожать перед тобой, боясь за свою жизнь, а тебе не нужно мучиться безответной любовью к тому человеку.

Минъянь крепко обнял её, боясь, что она исчезнет. Это было как во сне. Как если бы приёмная мать вдруг восстала из мёртвых и простила его.

— Я должен был сделать что-то… помочь тебе… — прошептал он, не зная, к кому из них обращается.

— Ты потерял всё, так же как и я. Но я нашла покой, а ты любишь и любим. — Цяньцяо отстранилась, утёрла слёзы с его щёк. — Давай ценить это, ведь одно дуновение ветра, и нас уже нет.

— Мы ещё встретимся? Скажи мне, что мы встретимся! Я познакомлю тебя с Байи...

— Может быть в следующем перерождении. И тогда для нас всё будет иначе.

— Тогда ты родись моей дочерью, чтобы я позаботился о тебе! Я изменился, я буду лучше!

Цяньцяо выскользнула из его объятий, легко, словно призрак.

— Ты не изменился, — прошептала она, улыбаясь, и взмыла на крышу.
Мгновение — и она исчезла.
Минъянь остался один.

Он умылся и вернулся в постель, и наверное снова заснул, потому что зажмурился лишь на мгновение, но когда открыл глаза, солнце уже было в зените.
Может быть… может быть и Цяньцяо была сном? Но мешочек с орехами так и лежал на столе, а ханьфу цвета заморского вина в беспорядке разметалось на полу.
Возможно ли… возможно ли, что мёртвые умеют не только мстить, но и прощать?

Он не сразу заметил, что Байи смотрит на него, а заметив, тут же попытался утереть слёзы. Но Байи просто молча притянул его к себе, ни о чём не спрашивая.
И за это Минъянь любил его больше всего.

Эпилог
Эпилог


Все эти благородные цзяни и дао для мастеров Цзянху ломались в руке маленького мерзавца, и ничего с этим нельзя было поделать. Но Е Байи не признал поражения. Он считал себя умелым кузнецом: руки помнили даже то, что голова забыла за столько лет. Если не можешь сделать что-то так, как делал всегда — найди другой способ.
Он выковал Хребет дракона для Жун Чанцина, чтобы тот стал отражением его внутренней силы. Утончённость Чанцина многие принимали за слабость, но Е Байи знал не только его нежность, но и его гнев, видел его в бою.
Они оба… всегда были как одно целое. Одна техника на двоих — широкий замах, прямой мощный удар, никаких уловок, никаких игр в поддавки— враг не успеет схитрить, ему бы выстоять перед этой силой!
Хребет дракона был им обоим подстать.
Белый покров — иное дело. Цинь Хуайчжан был как лёгкий бриз: налетит внезапно, и вот уже вишнёвый цвет посыпался дождём. Друг не успевает понять, что пьян вдрызг. Враг не успевает понять, что убит. Лента Белого покрова подходила ему как нельзя лучше.
Е Байи думал, что и Минъяню, лёгкому и гибкому, как тростник, подойдёт такой меч. Но только зря время потратил.

Как создать оружие не из меди или стали, а из задумчивого взгляда больших тёмных глаз, из тихого дыхания во сне, из ловкости и боевого задора, горделивой осанки и кошачьего наклона головы; из быстрых, лёгких выученных шагов и мальчишеских, разболтанных жестов, когда он забывается; из тех мгновений, когда он закрывает глаза и приоткрывает пионовые губы в ожидании поцелуя; из бережного прикосновения гребня к волосам, из боли от вонзённого ножа, из готовности убить не задумываясь и раздражающей привычки каждой вещи в доме находить своё место, не говоря, при этом, какое. Из довольного искрящегося смеха, из любви покрасоваться в дорогих нарядах, из пятен от его помады, всегда остающихся на губах, из похоти, из скорби и ночных кошмаров, из свежего шрама и заживших переломов, из румянца на высоких скулах, из линии его обнажённой спины и шёлка волос, из жара его тела, утренней щетины, лёгкого металлического запаха его пота и вкуса семени. Из страха и ненависти, из раскаяния. Из аромата чая, из горечи травы и благовоний на его пальцах, значившей, что он снова ходил прибирать могилу этого ублюдка...
Из любви.

Е Байи долго думал, прикидывал, рисовал... и понял, наконец.

Он ещё раз прошёл по лезвию точильным камнем, любуясь: цзянь с узким клинком по новой моде, с рукоятью в виде оскаленной драконьей головы. Лёгкий, изящный. Минъяню должен понравиться.

Он положил клинок на верстак и вышел из кузницы. От долгой работы тело начало затекать, приходилось делать долгие передышки, вспоминать самые простые упражнения, разогревающие мышцы.
Он привычно потянулся, прислушиваясь. Наглый щенок на этот раз спрятался под полом в кузнице, думал, что скрыл своё присутствие, лёжа там в холодке среди мокриц! Е Байи только вошёл, а уже знал, что он там, и еле удержался чтобы не вытащить его из-под досок, и...
Способ казни он, впрочем, ещё не придумал.

"Может поддаться ему в этот раз?" лениво подумал он, щурясь на солнце. Например, заманить его к ручью, и там, прямо на берегу или в воде...
А может перевернуть всю игру: схватить его, связать, и заездить, пока не взмолится о пощаде? Или просто выпороть как следует: мальчишка гордый, но видно, как он едва слюну не роняет, когда вспоминает об этом. Вот же...

Он усмехнулся от воспоминания, чувствуя, как кровь быстрее бежит по жилам, устремляясь в низ живота.
Что бы ни случилось, они оба только выиграют.

Он почувствовал движение травы раньше, чем услышал шорох. Глупо, очень глупо было соваться на луг. Пришлось проучить его, и взмахом меча послать волну ци, чтобы знал.
От первого удара Минъянь увернулся, и за доли секунды Е Байи понял, что всё это была уловка.
Вот его Хребет дракона движется вниз после удара. Вот Минъянь заносит клинок над головой, сжимает рукоять особым образом, и благородный цзянь показывает истинную натуру: распадается на лезвия-позвонки как змеиный хребет, превращается в кнут.
На прекрасное мгновение клинок словно прирученный дракон кружит вокруг Минъяня, вокруг его стройной, лёгкой фигуры, а в следующую секунду распрямляется, атакуя, вгрызаясь в чужое лезвие.

— Ну и чего ты добился? — Е Байи дёрнул лезвием, подтаскивая наглого щенка ближе. — Думаешь, я тебя отпущу? Иди сюда, получи как следует!

Минъянь уже понял свою ошибку, но не желал отступать. Е Байи любил его разным, но таким особенно: горячим и порывистым до глупости. Живым.

— Я сломаю Хребет дракона, если ты не сдашься! — Он пытался упереться пятками в землю, но Е Байи без труда подтащил его к себе по скользкой траве.

— Уже не сломаешь, натяжения не хватит, — Е Байи отметил про себя, как хорошо держит проволока, скрепляющая клыки хлыста; не зря он так возился с ней, закалял в талом снегу, собранном с цветов мэйхуа...

Он зря отвлёкся. Минъянь прыгнул, взмахнув кнутом, и Хребет дракона взлетел, сверкая.

— Ах ты, сопляк! — Е Байи взлетел за мечом, но слишком поздно, — подлая зубастая дрянь отбросила меч и обвилась вокруг него, стягивая тело, врезаясь в кожу.
В полёте их с Минъянем на миг притянуло друг к другу, и прежде чем мальчишка оттолкнулся от него, он почувствовал на губах издевательский поцелуй, как обещание большего.

— Сукин сын... — Байи схватился за проволоку, пытаясь снова подтянуть его к себе, но боль мешала. Порезы были неглубокие, так, царапины, но кровь стремительно заливала ханьфу. И какого же чёрта он не надел сегодня нижний халат... жарко ему было, видите ли...

— Сдайся, и я тебя пощажу. — Минъянь нарочито медленно облизнул губы, и склонил голову к плечу, безуспешно пряча мальчишескую радость за холодностью. — Я даже залечу твои порезы и не стану сразу требовать свой выигрыш.

— Ты что, идиот?! — Е Байи упал на колени, шипя от боли. — Ты достал до ребра! Щенок... чёртова ты сволочь...

Гонор тут же слетел с Минъяня. Он немедленно подбежал, смущённый, и принялся осторожно освобождать его от меча.

— Тебе больно? Байи, любимый... прости меня, я всё ещё плохо с ним управляюсь, он длиннее, чем я привык...

Е Байи высвободил рукоять из его послушной руки, сложил клинок, и, как следует размахнувшись, швырнул с обрыва вниз, туда, где расстилался сплошной лес.

— Ха! Купился! Это игра, и в ней только два правила: украсть меч и донести его до подножия! Правила "не лгать" нету! Наивный ты дурачок!

Минъянь застыл на мгновение, но тут же взял себя в руки и толкнул его в грудь.

— Мерзкое чудовище! Мне не нужна эта железка, ищи её сам!

Он круто развернулся и ушёл по тропинке. Е Байи, смеясь, последовал за ним. Боль не так уж его беспокоила, но он знал, что если не пойдёт, Минъянь поддастся соблазну и свернёт в лес.

— Эй! Слуга! Твой хозяин истекает кровью! — крикнул он, дурачась. Минъянь даже не обернулся, его прямая спина выражала абсолютное презрение.

— Маленький скорпион! Тебе же нравилось пить мою кровь! Тут много вылилось! Я, может, сейчас умру!

— Можешь прямо тут и умереть! — мальчишка снова не обернулся и даже ускорил шаг, но заговорил. Уже что-то.

— Спорю, ты со всеми своими уменьями убийцы до такого не додумался бы! Хорош я?— Он догнал Минъяня, заглядывая ему в лицо. — Ну скажи, я хорош?

Минъянь быстро утёр глаза, и вдруг остановился как вкопанный, уткнулся лицом в его плечо.

— Не шути про свою смерть никогда, — прошептал он. — Никогда. Никогда.

Е Байи обнял его, поддавшись внезапной нежности. Какой же он всё-таки... сколько в нём тепла, когда он не напускает свою скорпионью холодность!
Но порой тепло может сохраниться только под слоем льда, как цикада, спящая до весны.
“И зачем я так с ним? Но какой же он бывает хорошенький, когда злится… да и когда не злится, тоже. Всегда”.

— Я так просто не умру. Мне лучше от того зелья, которое ваш шаманский шабаш придумал, — прошептал он. — Ты у меня умница, хоть и шуток моих не понимаешь.

Он почувствовал, как при слове "умница" по телу Минъяня пробежала дрожь, и повторил снова.

— Умница... хороший маленький колдун...

Минъянь отстранился, глаза у него стали совсем тёмными от желания.

— Я ненавижу тебя! Наконец-то я в этом признался. Ненавижу за твою жестокость и за то, как ты помыкаешь мной! Если ты будешь продолжать, однажды я с тобой поквитаюсь! Я найду этот меч, и ты поплатишься за свои мерзкие шутки... — Он поцеловал Е Байи, жестоко укусив в конце. Поцеловал снова, ещё раз... — Ненавижу тебя!

Е Байи сжал его в объятиях, не обращая внимания на боль.

— А я тебя люблю.


Ласточка А2021.11.26 18:21
Это было прекрасно, и очень горячо, и Е Байи огонь, и как хорошо что есть прода. Спасибо!
цитировать