Аниме и манга 15К+;количество слов: 19906
автор: TlokeNauake
бета: Iry

Бесславные ублюдки

саммари: у Сакуноске Оды, старшего офицера Департамента полиции Токио, очень много работы. Годовой отчёт, неоконченные дела и в придачу — новый стажёр Накаджима Ацуши, любопытство которого не знает границ. Захватывающие события прошлого не дают Накаджиме покоя, и, поддавшись на уговоры, Ода рассказывает ему о самом главном деле в своей карьере — деле дуэта наёмных убийц, получившего имя «Двойной чёрный», которое он расследовал шесть лет назад.
предупреждения: АУ без способностей; эпизодическое употребление наркотиков; лёгкий ганплэй; флешбэки; мат; дроч на персонажей и их отношения; весьма вероятный ООС принципов и системы работы правоохранительных органов Японии; финал может вам не понравиться

1

— Ода, подожди! — Анго нагнал его в коридоре и всучил какие-то папки. — Это тебе для отчёта. Постарайся закончить сегодня, ладно? А я пока подобью статистику по нераскрытым преступлениям. Шеф послезавтра отчитывается в Управлении, если не успеем всё привести в божеский вид, лучше сразу сеппуку сделать.


Ода кисло посмотрел на папки. Да чтобы разгрести всё это, ему дня три надо, не меньше. А ещё сам отчёт писать… Конец года, все попадают, всегда одно и то же.


Ода действительно любил свою работу, но порой даже любимого в жизни становится слишком много.


— Да, и кстати. — Анго вдруг ухмыльнулся почти ехидно, что было на него совершенно не похоже. — Это тоже твоё.


Ода проследил за его взглядом и обнаружил в общей приёмной невысокого светловолосого паренька в форме Полицейской академии и с рюкзаком в руках. Паренёк неловко топтался на месте, восторженно пялился на доску почёта (Ода и Анго там тоже были, как и все «звёзды» из отдела убийств) и украдкой поглядывал на Наоми — та, конечно, всё видела, но предпочитала не обращать внимания. Тоже как и всегда.


— Новенький? — обречённо уточнил Ода.


— Лучше — практикант. Накаджима Ацуши, без пяти минут выпускник Академии, молодой и рвущийся в бой. Всё, как ты любишь. — Анго весело сверкнул очками. — Танеда распорядился его тебе отрядить, как и всех прочих. Ты отлично управляешься с детьми.


— И что я с ним делать буду? — Ода красноречиво потряс папками. — У меня отчёт.


— Вот и пусть тебе поможет, — выкрутился Анго. — Зато пропустишь обязательную часть посвящения, в которой ты обычно рассказываешь, что работа в полиции — это не погони за плохими парнями и перестрелки в стиле Джеймса Бонда, а переписывание бумажек в основном.


Он ободряюще похлопал Оду по плечу и ушёл.


Ода безнадёжно покачал головой и окликнул паренька:


— Эй, Накаджима? — Тот встрепенулся, завертел головой, и Ода помахал ему. — Да-да, ты. Пошли со мной.


Он направился к своему кабинету, и Накаджима чуть ли не бегом припустил за ним следом.


— Моё имя Ода Сакуноске, можешь называть меня Ода-сан, я старший офицер полиции, и в данный момент я очень сильно занят. Так что ты, мягко говоря, не вовремя. Но мы поладим, если не будешь путаться под ногами, — объявил Ода, усаживаясь за стол. — Тебя ведь Ацуши зовут?


— Ага. — Накаджима неловко топтался на пороге и озирался по сторонам, видимо, в поисках второго стула. Ода вспомнил, что его ещё утром утащила Олкотт — она планировала весь день приводить в порядок архивные дела десятилетней давности, кому бы они были сейчас нужны.


— Погоди-ка секунду. — Ода поднялся и прошёл в кабинет Акутагавы — тот располагался как раз напротив, а его хозяин уже третий день носился по всему городу и утрясал вопросы с повышением, которое год выбивал и наконец выбил для него Танеда.


К слову, Акутагава тоже был учеником Оды, так что Ода чувствовал себя вполне вправе таскать из его кабинета что угодно.


— Садись, — сказал он Накаджиме и с грохотом поставил стул рядом со вторым столом, под завязку заваленным бумагами.


Накаджима опасливо покосился на эту импровизированную Фудзияму. Ода усмехнулся — опасался парень совсем не зря.


— Забудь обо всём, чему тебя учили в Академии, — без перехода заявил он, вновь устраиваясь за своим столом.


— Почему? — искренне удивился Накаджима, вешая потрёпанный рюкзак на спинку стула.


Ода подумал и решил, что лучше, чем у Анго, у него не получится сформулировать.


— Потому что работа в полиции — это не погони за плохими парнями и перестрелки в стиле Джеймса Бонда, а переписывание бумажек в основном, — процитировал он и приглашающе махнул рукой в сторону «Фудзиямы». — Со всем этим кошмаром нам с тобой нужно разобраться до полудня.


— А что здесь? — Накаджима взял первую попавшуюся папку сверху и прочитал: — «Дело номер две тысячи двести двадцать».


— На том столе — все дела об убийствах за последний год, по которым вынесены приговоры с реальными сроками заключения. Их нужно разложить в хронологическом порядке и унести в архив Луизе Олкотт, она дальше сама разребётся.


— А разве у вас не электронное делопроизводство? — с нескрываемым ужасом спросил Накаджима.


Ода вздохнул и, покачав головой, приступил к работе.


И с этим тоже всё было как всегда.


К слову, переживал он совершенно зря: Накаджима оказался сообразительным и довольно расторопным, так что под конец рабочего дня Ода был вынужден признать, что в кои-то веки ему попался толковый новичок. Правда, слегка напрягало то, что Накаджима периодически пялился на него не то как на привидение, не то как на господа бога. За годы спокойной, не отмеченной громкими расследованиями службы Ода от такого внимания отвык. Давно ему не попадалось восторженных неофитов, пересмотревших замшелых новостных роликов в интернете.


С отчётами они провозились до позднего вечера. Ода торжественно доставил Накаджиму до общежития на служебной тойоте, будучи почти уверенным, что утром тот, как большинство его предшественников, отделается благовидным предлогом по телефону и вместо скучной практики останется дома спать.


Но он вновь ошибся: наутро Накаджима, невыспавшийся, но на удивление не растративший энтузиазма, заявился почти одновременно с ним и принялся за дело с таким рвением, что к обеду они разгребли всё даже с парой перерывов на кофе.


Впрочем, адская загруженность вовсе не мешала Накаджиме всё так же воровато коситься на него временами. Ода, безусловно, догадывался о причине такого внимания, но развивать тему не хотел. Когда-нибудь всё равно придётся, наверное, удовлетворить любопытство парня, но…


Ода действительно устал пересказывать эту историю всем подряд. И давно перестал считать её выдающейся — по его мнению, она таковой не была. Для самого Оды эта история так и осталась историей о людях, а не об их дерзких преступлениях (большая часть которых, как он всегда считал, так и осталась вне поля зрения полиции). Его коллеги и обыватели, впрочем, думали иначе — для них были важнее факты и события, чем личности отдельных участников этих самых событий.


Да и чёрт с ними всеми.


Ода вынырнул из своих мыслей и обнаружил, что его разглядывают с таким интересом, будто у него внезапно вырос хвост, а то и все девять. Накаджима, конечно, сразу отвёл взгляд, а вот Ода понял, что его самого это достало.


Он бухнул на стол последнюю папку и, в упор посмотрев на Накаджиму, спросил:


— Что?


Тот вытаращил глаза.


— Вы о чём, Ода-сан?


Прикидывался он, прямо скажем, хреново.


— Хватит уже на меня так пялиться, — раздражённо сказал Ода. — Я от твоих взглядов скоро воспламенюсь.


— А, вы об этом. — Накаджима замялся и потупился. — Извините. Я просто… Хотя нет, ничего.


Он уткнулся в бумаги с таким видом, будто обнаружил там нечто невероятно интересное — как минимум настолько же интересное, как то, о чём собирался спросить.


Ода вздохнул. Ох уж эти будущие великие детективы.


— Говори уже, — устало велел он. — То есть, задавай свой вопрос.


Накаджима покосился на него, закусив губу. Провел ладонью по свободной полке, стирая пыль, почесал в затылке и махнул рукой, будто бы решившись.


Ода усмехнулся. Этот ещё скромный. Все остальные с порога набрасывались с расспросами — что поделать, в Департаменте именно Ода всегда был главным сцецом по адаптации новичков. И главной «достопримечательностью», раз уж на то пошло.


Вот только он с удовольствием променял бы все эти звания, должность и статус на скромную работу в архиве — что, конечно же, ему не светило.


— Я и правда спросить хотел. — Накаджима смущённо улыбнулся. — Это ведь вы вели дело «Двойного чёрного»?


Несмотря на то, что именно этого вопроса Ода и ожидал, он почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось — так сжимается, когда кто-нибудь неловким вопросом бередит старую рану, о которой давно забыл. Или думал, что забыл.


— Ну я, — кивнул он. — А что?


— Да нет, ничего, просто… — Накаджима неловко пожал плечами, — интересно очень. Про них столько писали и рассказывали, на всю страну гремело. У меня все газетные вырезки есть по этому делу, я из-за него и загорелся работой в полиции.


Ода невесело усмехнулся. И вот так всегда.


— Тоже захотел ловить плохих парней? — Он поднялся и, подойдя к окну, распахнул его, впуская в запылённое помещение свежий воздух.


— Ну… Да, наверное. — Накаджима присел на стул. — И приключений тоже. Ловить и сажать за решётку негодяев мне всегда хотелось. Обострённое чувство справедливости, как мне сказали. Особенно таких, как эти Дазай и Накахара, просто хрестоматийные примеры же.


Ода опёрся руками о подоконник, глядя на залитую зимним солнцем улицу. Утром неожиданно выпал снег, и весёлая детвора, визжа и хохоча, закидывала друг друга снежками, пока всё не растаяло. В воздухе витало ощущение праздника — как и всегда в преддверии Нового года и нескольких беззаботных дней в кругу семьи.


У Оды Сакуноске семьи не было. У него всегда была только работа.


Раньше Ода, пожалуй, сказал бы, что это неправильно. Но с некоторых пор он зарёкся рассуждать о том, что правильно, а что нет. Жизнь, как он убедился, оперирует совсем другими категориями.


Ода арестовал Дазая Осаму в середине весны, в самый разгар праздника Ханами. Детишки только-только пошли в школу, вокруг цвела сакура, и впору было радоваться и кутить по поводу повышения. Вот только кутить Оде так и не захотелось — ни в тот год, ни когда-либо после. С тех памятных дней почти шесть лет назад, когда самое сложное и неоднозначное дело в его карьере, наконец, было закрыто, он перестал любить середину весны.


Не таких ассоциаций, наверное, Накаджима ждёт от работы в полиции.


Ода криво усмехнулся и закурил.


— Хрестоматийные, — рассеянно повторил он, разглядывая плывущие по небу облака. Они свивались в причудливых не то драконов, не то котов, и, не давая себя разглядеть, вновь теряли внятные очертания.


В последние пару лет Ода часто ловил себя на ощущении, что время будто бы идёт всё быстрее.


— Но ведь правда же? — упрямо насупился Накаджима. — Профессиональные киллеры, один другого круче, не оставляют следов, никто не знает их в лицо, и ловят их в итоге по чистой случайности. Мы много таких задач в Академии решали, основанных на реальных делах. И только в паре случаев из десятка следователи, как вы, выходили на них в результате сложной цепочки верно принятых решений.


Ода поморщился. Вот что значит — грамотная пиар-кампания. Впрочем, упрекнуть пресс-службу полиции Департамента и правда было не в чем — они отлично знали своё дело и знали, где нужно приукрасить факты, а где и вовсе поставить их с ног на голову, чтобы в глазах общественности всё выглядело пристойно.


— Единственное, что мне непонятно, — продолжал рассуждать Накаджима, — так это то, почему они вообще стали сотрудничать. Обычно профессионалы такого класса не любят командную работу. Нам об этом тоже в Академии говорили, на спецкурсе по организованной преступности.


— «Двойной чёрный» всегда был исключением из правил, — пробормотал Ода, но осёкся, спохватившись — он ведь вообще не собирался об этом разговаривать.


— Ода-сан! — Накаджима даже на стуле подскочил. — Расскажите! Ну пожалуйста!


Ода потёр лоб рукой. Молодёжь...


— Не мучай парня, расскажи ты ему уже, — походя бросил залетевший в кабинет Анго. Сгрёб отчёты со стола и умчался.


Ода посмотрел на часы. До конца рабочего дня ещё уйма времени, а вести пропагандистскую работу среди молодняка, в конце концов, тоже его, пусть неофициальная, но обязанность...


Он покосился на Накаджиму — тот нетерпеливо ёрзал на стуле и, кажется, всерьёз вознамерился протереть дыру если не в нём, так у себя на штанах точно.


— Хочешь узнать, как всё было на самом деле? — грозно спросил Ода.


— Очень хочу! — воскликнул Накаджима, и его глаза засияли. — Я никому не разболтаю, клянусь, тайна следствия, я же всё понимаю!


Ода, не удержавшись, закатил глаза. Вот уж точно, святая простота. То, что Ода мог ему рассказать, и так — за исключением совсем уж деталей — на десять раз перемололи в СМИ, сделав из Дазая и Накахары настоящих исчадий ада. Хотя, в глазах нормальных людей именно такими они и были — наёмные убийцы, жестокие, хладнокровные, лишённые человеческих чувств.


И всё, вроде бы, так и есть — и про наёмных убийц, и про отсутствие жалости к жертвам, и про то, что справедливость всё-таки восторжествовала...


Но было ещё кое-что — то, до чего Ода дошёл сам, что он увидел и почувствовал, разглядел на самом дне тёмных глубоких глаз Дазая Осаму, то, что не было отражено ни в каких отчётах, то, о чём он никому не собирался рассказывать — ни тогда, ни сейчас, да вообще никогда.


Некоторые вещи должны оставаться лишь достоянием собственной памяти.


Впрочем, официальную версию он вполне мог изложить — хоть и не особо хотел. Но по решительному виду Накаджимы можно было сделать вывод, что теперь он точно не отстанет, особенно заручившись поддержкой Анго.


Ода вытащил из кармана пачку сигарет и проверил их количество — почти целая, должно хватить. Судя по всему, курить сегодня он будет много.


— Ладно. — Он распахнул окно пошире и включил кофеварку. — Так и быть. Только не встревай и не перебивай, понял?


Накаджима жестом изобразил, будто закрывает рот на замок и выбрасывает ключ.


Ода покачал головой — ребёнок он и есть ребёнок.


Кофеварка мирно шумела, за окном всеми красками цвёл яркий зимний день.


Ода, прищурившись, посмотрел на небо, проследил плывущую по нему гряду облаков и тряхнул головой, будто решившись. Достал из ящика стола две чашки, налил себе и Накаджиме кофе и присел на стул около окна. Помолчал, собираясь с мыслями. Закурил и, вновь бросив взгляд в окно, заговорил:


— Мы до сих пор не знаем наверняка, когда и где они встретились и почему решили работать вместе. Это, как ты верно заметил, совершенно не типичное поведение для киллеров, тем более для спецов их класса. Такие профессионалы, как правило, проворачивают дела в одиночку. — Ода придвинул поближе пепельницу и щёлкнул по сигарете, сбивая столбик пепла. — Оговорюсь сразу: в этом деле хватает пробелов и фактов, которые не стыкуются и противоречат друг другу. К примеру, одним из самых крупных дел, к которому они приложили руку, было массовое убийство в особняке босса якудза Уэды Акинари в две тысячи двенадцатом. «Бойня в Аракаве», как её назвали в СМИ. Но то, что к этому инциденту приложил руку именно «Двойной чёрный», я выяснил уже после того, как расследование перешло в финальную стадию. Более того: сопоставив некоторые факты по ходу следствия, я установил их связь с рядом дел, которые проходили через наше ведомство. Дазай и Накахара вряд ли были исполнителями этих преступлений, но могли стать источниками нужной нам информации. Однако точное число преступлений, совершённых ими собственноручно, установить так и не удалось. — Ода помолчал, покачивая рукой с сигаретой. — Я думаю, нам даже о половине неизвестно. Они ведь работали по всей стране и, как я подозреваю, далеко за её пределами тоже. — Он задумчиво затянулся и выпустил дым в окно. — Запомни, Ацуши, и навсегда прими к сведению: рано или поздно ты столкнёшься с загадкой, которую, как бы ты ни рыл носом землю, разгадать до конца так и не сможешь.


Осака. 2012. Апрель

— Эй, огонька не найдётся?


— Не курю, — бросает Дазай, не открывая глаз.


— Вот чёрт!


Дазай чувствует, как скамейка, на которой он сидит, прогибается, слышит шуршание одежды и вздыхает — напоказ, так, чтобы незваный гость понял, что ему тут не рады.


Ноль реакции.


Дазай открывает глаза и косится на нарушившего его покой идиота.


Идиот оказывается на удивление примечательным — яркие рыжие волосы, светлые злые глаза с застывшим во взгляде выражением превосходства, чётко очерченные красивые губы, лёгкий румянец на высоких скулах. Крутит в длинных пальцах сигарету, хищно озираясь по сторонам — видимо, в поисках человека с огнём. Одет не по жаркой погоде — в очевидно дорогой костюм с коротким жакетом и белой рубашкой. На голове — шляпа с короткими полями, на плечи наброшен тёмный плащ. И обувь — совершенно точно, это Джуниа Ватанабе, Дазай сам предпочитает именно этот бренд.


Интересно.


Дазай ловит себя на мысли, что изучает незнакомца с любопытством, ему, в общем-то, несвойственным. Обычно он смотрит на людей либо оценивающе — просчитывая, сколько они реально способны ему заплатить, — либо брезгливо — как правило, на трупы после того, как работа окончена.


Дазай не верит в сказки о том, что на сетчатке глаза жертвы может отпечататься лицо убийцы. Некоторые его коллеги по цеху до ужаса суеверны, но к нему это не относится. Дазай любит чувствовать страх своих жертв — и им в глаза перед контрольным выстрелом тоже любит заглядывать. Он и сам не знает, зачем. Возможно, надеется обнаружить в них что-то… настоящее? То, из-за чего они заслуживали бы жить?


Ещё ни разу не обнаружил. Кроме страха, там нет ничего — и Дазай знает, что это не страх смерти. Это страх неизвестности, ведь никто не знает, что случится, когда его душа переступит черту.


Дазай со смертью и неизвестностью давно на «ты» — неудивительно, учитывая его профессию. Он — их избранный, их любимец, и свобода ему не светит. Смерть и Неизвестность, как Дазай успел убедиться — две чёртовы собственницы, в его лице нашедшие одну на двоих любовь. И мучают собой они его именно так пристрастно и изощрённо, как мучают только самых любимых.


Наверное, это логично — Дазай не знает наверняка, ведь сам никогда никого не любил. С людьми, в отличие от тёмных метафизических сущностей, отношения у него не ладились никогда. Дазай не испытывает по отношению к ним даже интереса.


Все люди одинаковые. Все они — просто кучки дерьма.


Но сейчас ему…


Любопытно.


— Чего уставился? — грубо интересуется незнакомец, вперивая в него колючий жёсткий взгляд.


Определённо. Исключительный экземпляр. Обычно окружающие чувствуют, что с Дазаем лучше не связываться, и стремятся убраться подальше, а этот, похоже, совсем без тормозов.


— Задаюсь вопросом, почему некоторые люди понятия не имеют о личном пространстве, — лениво отвечает Дазай. — Вокруг полно свободных скамеек, почему ты уселся именно на мою?


— Потому что захотел? — нахально парирует тот и, тормознув идущего мимо парня, всё-таки разживается у него огнём.


И, дымя сигаретой, усаживается обратно.


Дазай испытывает лёгкое раздражение. Он не привык, чтобы на его территорию так бесцеремонно вламывались — и продолжали разгуливать даже после недвусмысленного намёка идти нахрен.


Видимо, намёков кретин не понимает и придётся всё-таки послать его открытым текстом. Дазай этого очень не любит — как и в принципе любые лишние разговоры. Он склоняет голову к плечу, уже открывает было рот, чтобы сказать нужные слова...


И понимает — что-то мешает ему. Смутное впечатление, неясное предчувствие, едва заметный интригующий флёр — Дазай так и не может сформулировать, что именно, и чем это ощущение спровоцировано. Возможно, тем, как незнакомец двигается: порывисто, быстро, так, что плащ развевается за спиной — и в то же время на удивление плавно, словно танцуя или обходя невидимые преграды. Возможно, выражением его лица, насмешливым и надменным, будто все люди, включая Дазая — просто мусор, не стоящий его внимания. Возможно, взглядом — прямым, тяжёлым, изучающим, в какой-то мере вызывающим и совершенно точно не добрым. Дазай редко ощущает на себе подобные взгляды. Да никогда, по сути. Люди вообще редко смотрят на него прямо, а если смотрят, то со страхом, ненавистью или высокомерием — и последнее, в общем-то, очень зря.


Дазай знает, что его боятся даже те, кто понятия не имеет, чем именно он зарабатывает на жизнь. Это нечто на уровне подсознания и интуиции — бояться того, кто убивает без колебаний и не мучается угрызениями совести. Люди чувствуют опасность — и благоразумно избегают встречи с ним.


За исключением тех случаев, когда Дазай сам ищет этих встреч. Очень редко и исключительно по делу. К примеру, чтобы забрать гонорар.


Или убить.


Иногда это одни и те же люди — как правило, те, которые смотрели высокомерно.


— Если продолжишь так на меня пялиться, я расценю это как предложение, — усмехается незнакомец, и эта усмешка возвращает Дазая в реальность.


Несколько секунд Дазай обдумывает его слова. Ему нравится то, с какой лёгкостью они сказаны — парень явно прекрасно отдаёт себе отчёт в том, насколько привлекателен, не стесняется этим пользоваться и за словом в карман не лезет.


— Если я хочу кому-то что-то предложить, то делаю это прямо. — Дазай зеркалит его усмешку.


Придурок, фыркнув, закатывает глаза — чёрт, получается почти очаровательно — и отвечает:


— Я не знаю, что может быть прямее твоего взгляда. Ты им меня уже почти трахнул.


Дазай понимает, что улыбается. В последний раз он улыбался своему бывшему боссу перед тем, как навсегда покинуть Портовую мафию — но это была совершенно другая улыбка. И уж точно его никогда искренне не веселил первый встречный.


Дазай анализирует его слова и то, что получается в итоге, ему очень нравится: умеренная грубость, контролируемая пошлость, самоуверенность, привычка стоять на своём — незнакомец определённо неглуп, разве что воспитание прихрамывает, но резкие словечки и тон только добавляют ему шарма.


Очень любопытно.


— Я могу трахнуть тебя не только взглядом, если тебе хочется, — говорит Дазай, копируя его тон — ироничный и многообещающий.


На несколько мгновений между ними повисает тишина. Парень рассматривает Дазая со странным выражением лица: как будто не может определиться, врезать за непристойное предложение или нет — и одновременно с этим решает, вписывается ли случайный секс в его продуманный до мелочей жизненный план.


— Я живу недалеко, — наконец говорит он.


И улыбается, лукаво и вызывающе.


Видимо, вписывается.


Дазай не сомневался ни секунды.


… Они вваливаются в тёмную прихожую, целуясь и сдирая друг с друга одежду, как сумасшедшие. Дазай вжимается лицом в его шею, вдыхает запах кожи и лёгкие, почти выветрившиеся ароматы одеколона и шампуня для волос. Придурок тихо стонет, подставляясь под поцелуи, его губы мягкие и податливые, от недавней жёсткости во взгляде не осталось и следа — теперь в нём лишь страсть и жажда, настолько сильные, как будто он вечность ни с кем не трахался.


— Надеюсь, у тебя есть всё, что нужно? — беспорядочно целуя его шею и плечи, спрашивает Дазай.


— Если мы доберёмся до спальни, всё будет, — коротко смеётся тот, и от звуков его смеха у Дазая вдоль позвоночника бежит щекочущее тепло — он низкий и на удивление приятный на слух.


До спальни они всё-таки добираются, по пути с успехом растеряв всю одежду, и на кровать валятся уже голые. Впрочем, почти — на Дазае каким-то образом остались носки, и он, наспех стянув их, зашвыривает в угол, пока придурок роется в тумбочке в поисках смазки и презервативов и, найдя, бросает на кровать.


И сам падает на спину, разводя ноги в стороны. Дазай устраивается между них, ведёт по его бедрам ладонями, с удовольствием ощущая под ними крепкие мышцы и мягкую кожу. Его случайный партнёр очевидно не чужд физических нагрузок — он гибкий, стройный и жилистый, и Дазай с удовольствием рассматривает его, про себя отмечая, что он на удивление красивый везде: правильные черты лица и пропорции тела, светлая чистая кожа, твёрдый член чуть больше среднего размера по длине и диаметру, полное отсутствие волос на всех видных местах, что особенно приятно.


— У меня давно никого не было, — говорит тот, часто дыша и подставляясь под откровенные прикосновения. — Так что если продолжишь в том же духе, могу быстро кончить.


— Я бы на это посмотрел. Но не сегодня. — Дазай подаётся вперед, нависает над ним, опираясь на локти, целует в губы, глубоко и вдумчиво, словно заявляя своё право на чужое тело. Дазаю нравится, как он целуется, очень — именно так, как нужно приоткрывая губы и массируя его язык своим, без ненужного напора, зато с такой самоотдачей, как будто выполняет главную миссию в своей жизни.


— Круто целуешься, — выдыхает он, когда Дазай отрывается, чтобы взять презервативы — один раскатывает по члену, второй натягивает на пальцы и щедро поливает смазкой.


— Я могу сам, — подрывается придурок, но Дазай мягко давит ему на грудь, заставляя улечься обратно, и легко хлопает по бедру. Тот понятливо переворачивается набок и, обернувшись, подставляет губы под поцелуи, когда Дазай ложится рядом, прижимаясь грудью к его спине.


— Я знаю, что можешь, — мурлычет он, целуя этого очаровательного идиота в шею, и плавно погружает в него сразу два пальца. Для того, кто давно ни с кем не трахался, он на удивление растянут, и Дазай жарко шепчет ему на ухо: — Любишь ласкать себя, правда?


— Какой наблюдательный, — шипит тот, подаваясь бёдрами навстречу его руке. Дазай стаскивает презерватив — он, очевидно, не нужен, а почувствовать горячее тепло чужого тела не через резинку внезапно хочется слишком сильно. У него тоже давно никого не было, а того, кто так откровенно хотел бы быть им оттраханным — очень давно.


Дазай подбирает своему партнёру идеальное слово — потрясающий. Он часто, загнанно дышит, откинув голову Дазаю на плечо, пока Дазай растягивает его, погружая скользкие от смазки пальцы всё глубже в его тело, всё дольше задерживая их внутри, наслаждаясь жаркой теснотой и внимательно отслеживая реакцию: дрожащие ресницы, покрытый испариной лоб, напряжённые мышцы рук, искусанные приоткрытые губы, с которых то и дело срываются тихие сладкие стоны.


Красивый. Очень.


Дазай любит всё красивое. Вот только на его пути оно попадается редко.


— Хватит уже, — наконец хрипит придурок, оттолкнув его руку, и стоит только Дазаю улечься на спину, садится на него верхом и медленно опускается на его член.


Дазай придерживает его за бёдра и вдруг ловит себя на мысли, что любуется, что почти заворожен — тем, как рассыпаются по плечами яркие рыжие волосы, как он постанывает, закусив губу и запрокинув голову, как дрожат от напряжения чётко очерченные мышцы пресса и ног, как прижимается к животу твёрдый истекающий смазкой член.


— Нравлюсь? — Опустившись до конца, он притирается задницей к бёдрам Дазая и расправляет плечи, смотрит с нарочитым вызовом — Дазай даже поверил бы в этот вызов, если бы не расклад.


Но он действительно красивый, его внезапный партнёр по постели — изящный, гибкий и сексуальный, весь целиком, везде, безо всяких грёбаных «но».


— Посмотрим. — Дазай скользит кончиками пальцев по его торсу снизу вверх, сжимает твёрдые соски и устраивает руки на талии. — Я ещё не понял, нравишься ты мне или нет. Всё зависит от тебя.


— А ты мудак редкостный, — наклонившись, выдыхает тот ему в губы — и, резко выпрямившись, начинает двигаться.


Дазаю он нравится — и это определённо не то слово. Чувственный, откровенный, раскованный — настоящий. Дазай откидывается на подушки и, закрыв глаза, полностью отдаётся ощущениям. Ему доставляет странное, необычное удовольствие осознание того, как сильно его хотят — именно тот, кого в этот самый момент хочет он сам. Все органы чувств, как будто получив индульгенцию, работают на максимум. Запахи — пота, одеколона, смазки, секса, — звуки — стоны, вздохи, проклятия, просьбы, — тактильные ощущения — ладони скользят по мягкой коже, мышцы плотно обхватывают член, чужие пальцы вцепляются в бёдра, губы накрывают губы, кусая, лаская, требуя, язык скользит по шее, вырисовывая нить пульса, — всего этого за гранью, запредельно много за раз. Дазай кончает, не успев ни опомниться, ни предупредить, замирает, выгнувшись над кроватью, грубо, до синяков и кровоподтёков вдавливает пальцы в податливое тело. Оргазм высасывает все силы, и сквозь мутную пелену и звон в ушах он слышит ехидный щекочущий ухо смешок:


— Точно мудак. А я?


— Обойдёшься, — выдыхает Дазай и сталкивает его с себя. Выдавливает на ладонь смазку, обхватывает его член, целует в губы и в несколько резких, жёстких движений рукой доводит до оргазма, наслаждаясь тем, как придурка выламывает и трясёт от его действий.


— Вот видишь, не такой я и мудак. — Дазай мстительно кусает его в плечо, перекатывается на спину и позволяет себе расслабиться. Потолок невообразимо высоко вверху пляшет и раскачивается, постепенно вставая на место.


— Я свои слова назад не беру, — хрипит этот засранец, раскинувшись на кровати. Он дышит тяжело и прерывисто, прикрыв глаза рукой, но это странным образом не раздражает. Пожалуй, Дазай не отказался бы ещё послушать, как он стонет, вот только он предпочитает ни в чьей постели дольше одного раза не задерживаться — чревато.


— И это правильно, — комментирует он, бездумно улыбаясь, всё ещё ловя последние отголоски оргазма. — Я тоже.


— Эй, — хрипло окликают его спустя какое-то время. — Тебя вообще как зовут-то?


— Неважно, — расслабленно тянет Дазай. — Чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше, уж поверь.


Некоторое время до него доносится лишь выравнивающееся дыхание, а потом Дазай, наконец, слышит:


— А ты не такой идиот, каким кажешься на первый взгляд.


— Не могу сказать того же о тебе. — Дазай поворачивает голову и встречается с тёмным внимательным взглядом синих глаз. — Привести домой неизвестно кого, дать себя оттрахать до изнеможения — не слишком-то разумное поведение. А если я грабитель или, скажем, серийный убийца?


— А с чего ты взял, что я не могу за себя постоять? — Его взгляд приобретает странное выражение — оценивающее и расчётливое. Дазай ловит себя на дежа вю — именно так очень часто он сам смотрит на тех, с кем его в силу работы сталкивает жизнь. — И с чего ты взял, что я не могу быть серийным убийцей, который заманивает в своё логово всяких самоуверенных кретинов?


Дазай разглядывает его какое-то время, анализируя, есть ли в этих словах хоть доля правды. Пожалуй, насчёт того, что может за себя постоять, он прав — судя по физической подготовке. А вот насчет серийного убийцы — нет, не сходится. Так же, как и у Дазая.


— Ты не серийный убийца, — наконец заключает Дазай со смешком.


— Ты тоже, — парирует тот и садится на постели, скрестив ноги по-турецки. Со стоном тянется, расправляя мышцы, и Дазай видит то, чего ранее в пылу страсти не заметил — длинный неровный шрам от левой лопатки и почти до ягодицы. Похож на шрам от ножа или, чем чёрт не шутит, меча.


Интересно.


Протянув руку, Дазай ведёт кончиками пальцев вдоль рубца, и его обладатель оборачивается, недовольно хмурясь.


— Что ты делаешь?


— Ты точно не серийный убийца, — повторяет Дазай рассеянно, поглаживая его по пояснице. — Но и не офисный клерк.


— Я бы предпочёл, чтобы ты придерживался плана, — заявляет тот и на вопросительный взгляд Дазая поясняет: — Не узнавать друг о друге того, чего не нужно знать.


— Ты прав, — отвечает Дазай, разглядывая его лицо. И вновь ловит себя на том, что ему… любопытно. Любопытно узнать, кто же этот чёртов идиот. И где он научился так охренительно трахаться.


И как его всё-таки зовут.


— Ещё хочешь? — понятливо усмехается этот чёртов идиот, кончиками пальцев пробегаясь по его бедру.


— Хочу, — кивает Дазай и тоже садится. Откидывает с его лица прядь волос и целует в губы напоследок. — Но это лишнее. Прямо сейчас я трахаться не смогу, нужно время на восстановление, а что делать в течение этого времени, я понятия не имею. Разговаривать нам, как выяснилось, лучше не надо.


— Тогда вали. Но знай, что мне понравилось, и я бы хотел ещё.


Дазай улыбается.


Он бы тоже хотел. Впервые за много дней он чего-то по-настоящему хочет.


Но, как и всегда, его желаниям не суждено воплотиться в реальность.


Дазай привык к такому положению вещей и почти не жалеет, когда за ним закрывается дверь.


Почти.


***

Дазай наводит справки и понимает, что чутьё его не обмануло.


Его зовут Накахара Чуя. И он действительно не серийный убийца.


Он, мать его, чёртов киллер.


Дазай на двести процентов уверен, что их встреча не была случайностью. Неудивительно — у него столько врагов, что и не сосчитать. С его профессией это абсолютно нормально.


Он удивлён другому: тому, что его не попытались убить. Судя по всему, у Накахары в принципе не было такой цели. Зачем тогда тот вообще к нему прицепился? Не потрахаться же ему захотелось, в самом деле?


Чёртов Накахара.


Подумав так, Дазай морщится. Даже в своих мыслях ему не хочется называть Чую по фамилии.


— Чуя, — произносит он на пробу, чуть растягивая гласные, и откидывается спиной на кровать, улыбаясь тому, как нежно и одновременно порывисто звучит это имя. Оно очень подходит обладателю — такому же нежному и порывистому.


Потрясающему.


Дазай представляет, как мог бы звать Чую по имени, занимаясь с ним любовью, и прикрывает глаза, переживая острый приступ неуместного сожаления.


Им не нужно больше встречаться.


Йокогама. 2012. Июль.


Дазай входит в двери бара и убеждается — наконец он нашёл то, что так долго искал.


Чуя сидит на высоком стуле вполоборота ко входу и задумчиво листает меню. Плащ небрежно перекинут через соседний стул, шляпа лежит на стойке, рядом с ней — почти пустой стакан с круглым куском льда и янтарной жидкостью на дне, пепельница с парой окурков. Несобранные пряди волос свисают по обеим сторонам лица, и Дазай моментально вспоминает, какие мягкие они на ощупь.


— Не советую ничего здесь есть, повар у них по нечётным дням отвратный, — бросает он небрежно и усаживается на стул рядом с Чуей, мимоходом оглядывая зал. Он, к слову, пуст.


Бармен неслышно возникает рядом, ставит перед ним стакан, наливает виски, меняет пепельницу и так же неслышно испаряется.


— Значит, мне не следует больше пить, — с сожалением говорит Чуя, захлопнув меню. — Вот это, — он болтает остатками пойла в стакане и смотрит его на свет, — допью и хватит. С утра ничего не ел.


— Боишься, что я могу воспользоваться твоей беспомощностью? — не удержавшись, язвит Дазай.


Чуя легкомысленно пожимает плечами, разглядывая ровные ряды бутылок на стеллажах и покачивая в руке стакан. Его пальцы в чёрных кожаных перчатках обхватывают толстое стекло уверенно и цепко, и Дазай с трудом избавляется от двусмысленных ассоциаций.


— Если бы я чего-то боялся, то не делал бы того, что способно столкнуть меня с моим страхом, — отвечает Чуя, обращаясь как будто не к нему даже.


Дазай понимает, что искал не зря.


— Мне говорили, что мной интересовались. — Чуя с блуждающей усмешкой смотрит уже на него. — Я сразу понял, что это ты.


— С чего бы вдруг?


— С того, — Чуя небрежно касается своими стаканом стакана Дазая, — что в прошлый раз ты был от меня без ума.


— Ты слишком в себе уверен, Чуя. — Дазай вновь улыбается, как тогда, в первую их встречу. В первую их встречу Чуя заставил его улыбнуться спустя пять минут не-знакомства, и Дазаю это очень понравилось.


Почти так же сильно, как заниматься с ним любовью.


— Я руководствуюсь фактами, Осаму, — улыбается Чуя в ответ, и Дазай чувствует, как от звуков собственного имени, которое он слышал со стороны всего пару раз за всю жизнь, вдоль позвоночника бегут мурашки. Чуя произносит его так, будто делает это постоянно, и Дазаю очень… непривычно.


Но не неприятно.


— Лучше всё-таки «Дазай», — поправляет он, отпивая из своего стакана и поверх кромки глядя на Чую.


Время менять привычки ещё не наступило. Чуть позже. Он должен убедиться.


— Как скажешь, — легко соглашается Чуя.


Дазаю нравится называть его по имени в своих мыслях и на словах. Ему нравится то, что между ними сейчас происходит — флирт, быстрое узнавание и взаимное притяжение. Ему нравится то, что это происходит само собой — без неловкости и дежурных фраз.


— Чуя. Я хочу тебя поцеловать, — говорит он. — Позволишь?


Чуя ставит пустой стакан на стойку и смотрит на него странно — пронзительно, ждуще. Дазай не уверен, что истолковал всё верно, но во взгляде Чуи точно нет даже намёка на отказ.


— Ты не производишь впечатление человека, который спрашивает чьего-то разрешения, Дазай. Честно.


Дазай тянется к нему и мягко, едва касаясь, берёт за подбородок. Большим пальцем скользит по призывно приоткрытым губам и целует их — нежно. Языком собирает послевкусие дорогого виски — такого же, какой пил сам, — ловит губами тихие вздохи, поглаживая Чую по щеке. Они целуются как будто впервые — медленно и чувственно, словно заново пробуя друг друга на вкус.


— Дазай, — выдыхает Чуя и, чуть отстранившись, смотрит на него блуждающим шальным взглядом. — Поехали отсюда.


Дазай не возражает — он и сам хочет переместиться туда, где целовать Чую будет гораздо удобнее. И не только целовать.


У них впереди вся ночь.


На улице льёт как из ведра, хотя всего полчаса назад даже намёка на смену погоды не наблюдалось. Они ловят такси и оголтело целуются на заднем сиденье всю дорогу до съёмной квартиры Дазая в Минами.


Ночью всё иначе, не как в прошлый раз — вдумчиво и неспешно, страстно и вместе с тем изматывающе-нежно, но всё равно до дрожи в пальцах знакомо. И Чуя всё тот же — гибкий, сильный и ласковый, Дазай слизывает соль с его шеи, вдыхает аромат распаренной кожи и безостановочно называет по имени.


…На рассвете Чуя спит, разметавшись в его постели, и Дазай понимает, что не хочет засыпать сам. Он понимает, что впервые в жизни не хочет кого-то из неё отпускать.


Он знает, что проснётся один.


Он всё-таки засыпает.


Утром его постель холодная, и лишь записка на тумбочке свидетельствует, что всё это ему не приснилось:


«Теперь вновь моя очередь искать тебя, да, Осаму?»


***

— Вы можете гарантировать успех на сто процентов?


— Рекомендую вам никогда не работать с теми, кто гарантирует стопроцентный успех. Они врут. Все до единого. Его никто не может гарантировать, в том числе и я. Но вот процентов девяносто пять — вполне. Остальное — форс-мажорные обстоятельства.


— Вы уверены в том, что сможете его найти? Говорят, он неуловим, и мои люди в этом уже убедились.


— Вы сравниваете своих псов со мной? Для меня это звучит как оскорбление. Ваши люди — идиоты и неудачники. Я — профессионал.


— Но…


— Если вы хотите со мной работать, советую воздержаться от подобных аналогий, господин Акинари.


— Да, конечно. Извините, Дазай-сан. Я ничего такого не имел в виду. Я лишь хочу убедиться, что получу то, за что плачу деньги. Согласитесь, немалые.


— Это мой стандартный гонорар за цель такого класса. Все платят, и вы — не исключение. Можете готовить парадное блюдо, Акинари-сан. В оговоренный срок я доставлю вам его голову.


Токио. 2012. Ноябрь.

— У тебя буквально пара секунд, чтобы покаяться в грехах, — скучающе говорит Дазай, разглядывая свои ногти. — Хотя этого времени тебе, конечно, не хватит.


У его ног хрипит, суля ему то адские муки, то золотые горы, очередной заносчивый ублюдок, возомнивший о себе невесть что — Дазаю абсолютно безразлично, что именно, заказчик на этот раз ему попался немногословный, о причинах и следствиях не распространялся. Это безусловный плюс — трепаться не по делу Дазаю никогда особо не нравилось, но многие из его бесчисленных масок имели в своей основе именно это качество. По большей части, для отвода глаз.


Он стреляет сразу на поражение, не видя смысла растягивать спектакль. Подождав, проверяет пульс и отбивает смс заказчику, отойдя на достаточное расстояние, чтобы не испачкать туфли в крови. Убийства из развлечений давно превратились в рутину — почти сразу после того, как Дазай убедился, что может делать это безупречно.


В последнее время ему всё больше хочется убивать молча.


Дазай избавляется от засвеченной трубки, выбрасывает пистолет в море и спокойно идёт прочь. Кидает перчатки в бочку с костром, около которого греются местные бездомные, кладёт в коробку рядом несколько купюр из своего гонорара — это стало традицией, своего рода ритуалом на удачу, правда, уже после выполненной работы, — и некоторое время стоит в стороне, в тени здания, наблюдая за тем, как острые языки пламени пляшут над обугленным искорёженным металлическим ободом.


Второй телефон во внутреннем кармане тренькает сигналом входящего сообщения. Дазай застывает на месте — этот номер знает лишь пара человек из числа самых экстренных контактов, и ни у одного из них нет ни малейшего повода его беспокоить.


Он, хмурясь, достаёт из кармана мобильный, — но сразу же улыбается, читая текст:


«Триста метров от ж/д станции, на два часа. Поторопись, я замёрз, пока ты с ним возился».


— Я тебя согрею, Чуя, — шепчет Дазай. Разбирает телефон, бросает сим-карту и корпус в огонь, батарею зашвыривает в море и понимает, что готов бежать сломя голову, только бы быстрее добраться до Чуи.


Чуя ждёт его, сидя на парапете и кутаясь в длинное пальто с капюшоном, из-под которого выглядывают яркие рыжие пряди. Стылый океанский ветер пробирает до костей, осень, обещают дождь, но Дазаю не холодно. Он смотрит на Чую и не может оторвать взгляд. Он смотрит и чувствует, как внутри что-то сдвигается с места и не желает становиться обратно. Как будто давным-давно заброшенный за ненадобностью, замшелый и проржавевший до последней шестерёнки маховик знакомых всем, кроме него, простых и понятных эмоций пытается раскрутить сам себя — против воли хозяина хочет жить своей жизнью.


Это чувства.


Чувства.


Единственное, что для Дазая всегда оставалось за гранью доступного и дозволенного.


Это странно. Это непривычно. Это волнующе и наверняка смертельно опасно, но Дазай нелогично не хочет, чтобы это ощущение, чем бы оно ни было, исчезло из его жизни.


— Я обещал тебя согреть, — говорит он, подходя ближе.


— Не помню такого, — отвечает Чуя, продолжая разглядывать тёмный беспокойный океан.


— Я себе обещал, — поясняет Дазай и обнимает его. Утыкается носом в холодную щёку, целует её и замирает, пережидая приступ острой, щемящей, безудержной нежности. Он не двигается, и Чуя тоже, а тем временем с деталей маховика осыпается пыль и ржавчина, и они начинают двигаться, дрожа от нетерпения, всё быстрее, и занимают места в пазах, и вкручиваются в резьбу, и заполняют зияющие чёрные дыры в его изрешеченном фантомными пулями почти остановившемся сердце.


— Ну тогда грей. — Чуя разворачивается к нему, улыбаясь ярко и безмятежно, и Дазай целует его обветренные холодные губы до тех пор, пока они не становятся такими же мягкими и горячими, как и всегда.


— Я знаю о тебе всё, — с той же улыбкой тихо выдыхает Чуя, обвивая руками его шею. — Дазай Осаму, бывший лучший киллер Портовой мафии.


— Я тоже кое-что о тебе знаю, — парирует Дазай, чуть отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — Накахара Чуя, наёмник, в одиночку положивший всю верхушку клана Сантоки. Когда я услышал об этом, то очень удивился. Они были парни не промах.


— И что с того? — В глазах Чуи вспыхивает уже знакомый ему опасный огонёк, так зацепивший Дазая с самого начала, и Дазай готов рассмеяться от того, как же ему это нравится.


— Ну, знаешь, — он красноречиво оглядывает Чую с головы до ног, — ты не кажешься таким уж великим профессионалом. Плохо представляю тебя с пушкой в руке.


Чуя несколько мгновений рассматривает его изучающе, пристально, а потом отталкивает от себя и спрыгивает с парапета.


— Хочешь посмотреть? — в его усмешке — один сплошной вызов.


— Не отказался бы. — Дазай улыбается.


— Это можно устроить.


— Позволь лучше мне. Раз уж это моя инициатива.


— Чёрт с тобой, Дазай. Погнали.


Его определённо заводит Чуя Накахара в гневе.


За рулём Чуя смотрится на удивление гармонично, и всё то время, пока они едут по нужному адресу, Дазай откровенно любуется им.


— Давненько не заглядывал, Дазай. Тем более, в такой компании, — говорит Тачихара, цепко оглядывая их обоих.


Чуя адресует ему не менее красноречивый взгляд.


— Знаешь меня? — спрашивает он холодно.


Тачихара принимается рыться в ящике стола. Дазай, стоя рядом с Чуей, просто наслаждается ситуацией. Тачихара Мичизо — его давний знакомый и по совместительству один из самых известных в криминальных кругах Большого Токио нелегальных торговцев оружием. Если бы он не знал всех своих действительных и потенциальных клиентов в лицо, долго бы не прожил. И уж точно не сделал бы себе имя в этом бизнесе.


— У тебя слишком приметная внешность для наёмного убийцы, Накахара. Удивительно, как тебя самого ещё не прикончили. — Тачихара вытаскивает из ящика связку ключей и кивает на дверь подсобки. — Пошли.


Они спускаются по тускло освещённой лестнице на два пролёта и, пока Тачихара отпирает двери тира, Дазай кончиками пальцев водит по тыльной стороне ладони Чуи, пытаясь вспомнить, когда стрелял здесь в последний раз. По всему выходит — ещё до Портовой мафии.


Кажется, вечность назад.


— Если что-то понадобится — я на месте, — говорит Тачихара, адресуя Дазаю такой красноречивый взгляд, что ему хочется рассмеяться.


— Занимайся клиентами, Мичизо, — опасно улыбаясь, отвечает он. — Им очень нужны лампочки и светодиоды.


Тачихара кивает и уходит, кинув ключи на стойку. Без сомнения, они друг друга поняли.


— Что это за хрен? — спрашивает Чуя, пока Дазай запирает дверь изнутри. Бункер звуконепроницаем и оборудован отличной системой вентиляции, а в их распоряжении — арсенал, занимающий целую стену, и две бутылки «Шато Петрюс» восемьдесят девятого года. В случае необходимости они могут отразить нападение маленькой армии.


Почему-то Дазаю очень хочется, чтобы на них кто-нибудь напал.


— У этого, по твоему выражению, «хрена» ты всегда можешь разжиться отличным стволом, — отвечает Дазай, задумчиво изучая смертоносный ассортимент, и консервативно выбирает глок-19 — эта модель никогда его не подводила, а стреляет Чуя, как предполагает Дазай, хорошо.


В конце концов, у них же соревнование.


— Да уж я заметил, — фыркает Чуя, примериваясь к девяносто третьей беретте. — Но знаешь, — Дазай оборачивается, и дуло беретты упирается снизу в его подбородок, а Чуя победно ухмыляется, — твой ствол мне нравится больше.


Дазай смеётся и запрокидывает голову, позволяя Чуе водить дулом пистолета по своей шее, а потом повторять этот путь языком.


— Солнце, — зовёт он, — если планируешь продолжить в том же духе, то лучше положи пушку.


— Мои руки не дрожат, Дазай, пора бы тебе это понять, — усмехается ему в шею Чуя, но пистолет всё-таки убирает.


Дазай сам целует его — обещая, но не требуя прямо сейчас, и Чуя отзывается точно так же. Дазаю невероятно нравится тот факт, что Чуя верно толкует все его поцелуи.


— Я хочу сам в этом убедиться.


Он берёт Чую за руку и подводит к стойке. Встаёт за его спиной, нажимает на кнопку и, пока мишени одна за другой выдвигаются из стены, устраивает руку поверх руки Чуи, крепко сжимающей рукоять пистолета. Обхватывает уверенно, но не слишком сильно, чуть разворачивает кисть, чтобы удобнее было прицеливаться — он выше, но сейчас это только помогает контролировать чужие движения.


— Солнце.


Чуя смотрит на него непонимающе, но уже в следующую секунду вновь отвечает на поцелуй.


Выстрелы гремят один за другим, чёткие, уверенные, через равные промежутки времени. Дазай направляет руку Чуи — Чуя жмёт на спусковой крючок.


— Проверим, что получилось? — ухмыляется Дазай, оторвавшись от него, но не отстраняясь.


На всех мишенях в районе груди красуются аккуратные пулевые отверстия.


— Мне кажется, наши руки созданы друг для друга, — с улыбкой замечает Дазай.


Они стреляют по очереди, с закрытыми глазами, в движении, из-за спины, придумывают сумасшедшие комбинации, дразнят друг друга, изматывают, доводят до исступления и в итоге трахаются тут же, у стеллажа с оружием, толком даже не раздевшись.


— Твоя очередь сбегать, Дазай, — прерывисто, в такт глубоким сильным толчкам шепчет Чуя, цепляясь за его плечи.


— Ты так хочешь, чтобы я сбежал? — рычит Дазай, грубо вламываясь в его тело. До онемения в пальцах сжимает крепкие бёдра и задницу, остервенело вгрызается в шею, зализывает укусы, и от стонов Чуи над самым ухом отказывает последний чёртов рассудок.


— Не хочу, — стонет Чуя, и Дазай толкается жёстче.


— Так не пойдёт. Громче, Чуя, — цедит он сквозь зубы, понимая, что ещё немного — и совсем перестанет себя контролировать. — Хочешь, чтобы я ушёл, ну?


— Не хочу! — почти выкрикивает Чуя, выгибаясь и запрокидывая голову, вжимается в его тело сильнее. — Останься, Дазай, пожалуйста, останься со мной, чёрт бы тебя побрал, ненавижу тебя, ненавижу, ублюдок!


Он кончает с долгим громким стоном, заливая спермой пальцы Дазая, сжимающие его член. Дазай жадно вглядывается в его лицо, кожей впитывает его удовольствие и чувствует себя так, будто выиграл в лотерею полмира, если не целый мир. Он выжимает из Чуи весь его оргазм до капли и наслаждается им не меньше, чем своим собственным, вбиваясь в податливое раскрытое тело.


Он уже знает, что не уйдёт.


Он просто не сможет уйти.


— Я не уйду, — говорит Дазай тихо. Улыбается, коротко целует Чую в губы — раз, другой, третий, и — растворяется в ответной улыбке.


Дазай знает, что в его жизни привязанность недопустима, но хочет поддаться ей так же сильно, как не хочет выпускать Чую из рук.


***

Он просыпается от того, что в лицо светит солнце, и, открыв глаза, какое-то время лежит на спине, щурясь в потолок и приходя в себя. По спальне гуляют солнечные лучи, в распахнутое с ночи окно врываются привычные звуки раннего утра в большом городе: сигналы клаксонов, шум, крики, звуки проезжающих мимо машин и уличной рекламы из торгового центра неподалёку...


Дазай трёт ладонями лицо, давая себе возможность окончательно проснуться, и смотрит на Чую. Он крепко спит рядом, подложив одну руку под подушку и загадочно улыбаясь во сне. Вторая его рука лежит поверх покрывала, и Дазай касается кончиками пальцев загрубевших костяшек, прослеживает выступающие вены, очерчивает косточки на запястье под тонкой светлой кожей. Чуя шевелится, уткнувшись в одеяло, заразительно зевает, сжимает его руку в своей — почти так же сильно, как сжимал ночью, моля не останавливаться и не бросать его.


Дазай касается его лица, отводит с него прядь волос, и Чуя, мотнув головой, открывает глаза. В первое мгновение смотрит так, будто увидел привидение, и Дазай тихо смеётся, откинувшись на подушку.


— Ты остался, — говорит Чуя, не скрывая радостного удивления.


— Как видишь. — Дазай разглядывает его и приходит к выводу, что такой Чуя — растрёпанный и полусонный, с припухшими губами и следами его, Дазая, несдержанности на шее, ключицах и плечах — именно то, что ему хочется видеть каждое утро.


— Почему же? — Чуя ложится на бок, подперев рукой голову.


Дазай зеркалит его позу, протянув руку, водит кончиками пальцев по голому бедру и пожимает плечами:


— Я подумал, что мы можем быть полезны друг другу.


— Да ладно? — Чуя переворачивается на живот, задев бедром бедро Дазая. — И в чём же?


Дазай отвечает не сразу. Ему сейчас, если честно, вообще не хочется разговаривать. Он поглаживает Чую ладонью по пояснице, скользит вдоль позвоночника вверх, спускается обратно и сжимает ягодицу. Лежать на животе Чуе явно становится неудобно. Он ведёт плечами, опустив голову, шире разводит бёдра, а кожа в тех местах, где её касался Дазай, покрывается мурашками.


— Зачем ты нашёл меня? — спрашивает Дазай о том, что интересует его с самого первого дня. Спросил бы и раньше — но подходящего момента не было.


— Этот разговор не может подождать? — огрызается Чуя и нетерпеливо стонет, прогибаясь сильнее, когда Дазай погружает пальцы в его тело, медленно и глубоко.


— Зачем ждать? — Дазай целует его в плечо, придвинувшись ближе и наслаждаясь реакцией на свои действия. Стоит признать — гораздо сильнее, чем своей собственной, и так всегда. — Ответишь?


— Я хотел… — Чуя вцепляется в простынь и упирается в постель лбом, кусает губы, подаваясь бёдрами ему навстречу, — я хотел узнать... правда ли то, что о тебе говорят.


— И что же обо мне говорят? — Дазай выворачивает запястье, разводит пальцы в стороны, и с губ Чуи слетает первый громкий стон — Дазаю никогда не надоест их слушать, чёрт побери, никогда.


— Что ты… мать твою... лучший в своём деле. — Чуя вскидывает голову и смотрит на него мутным, поплывшим взглядом. — Мне стало интересно. Блядь! — Он запрокидывает голову, прикрыв глаза, и Дазай прижимается губами к его шее, оставляя на ней новый заметный след. — Я хотел убедиться, что ты, мудак, чтоб тебя, даже половины своей репутации не заслуживаешь!


Дазаю становится весело — и легко. Он слышит именно то, что хотел услышать с той самой минуты, когда узнал, кто же на самом деле Чуя такой. Он знает, что Чуя не лжёт — для Дазай чужая ложь так же очевидна, как смерть.


— И как, — потянувшись, он смазанно целует Чую в выступающий позвонок в основании шеи, — убедился?


— Всё не по плану пошло из-за тебя, сукин ты сын, — выдыхает Чуя и рвано смеётся от того, как абсурдно и правильно звучат его слова. — Твоя очередь. Говори, что у тебя за дело. И, ради бога, трахни меня уже.


— Скажем так. Есть один заказ. Крупный. Но один я не вывезу. — Дазай нависает над ним, покрывает поцелуями плечи и спину, спускается всё ниже, выводя на распаренной коже замысловатые узоры из наливающимся алым следов, разводит ягодицы и ласкает Чую языком изнутри до тех пор, пока его не начинает безостановочно трясти от удовольствия.


— Даже так? — Выдержка Чуи всё-таки даёт трещину: он стонет с откровенной жадностью и нетерпением, притираясь к Дазаю бёдрами. — Господи, я сейчас с ума сойду!


Дазай, чёрт бы всё побрал, тоже не железный.


— Есть определённые сложности, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и выпрямляется, с сожалением оторвавшись от Чуи. Дазай мог бы довести его до оргазма, только лишь трахая языком, — легко, учитывая, насколько Чуя чувствительный. Чувствительный, страстный, чувственный — и Дазай готов посвятить жизнь экспериментам с его чувственностью.


— Цена вопроса? — выдыхает Чуя и со стоном облегчения прогибается, когда Дазай наконец входит в него, крепко удерживая за бёдра.


— Пятьдесять миллионов йен, — хрипло отвечает Дазай с едва заметными паузами, медленно двигается в нём, заставляя сжиматься, комкая в руках и без того измочаленные простыни.


— Отличная цена. И кого… — Чуя кусает губы, сдерживая стоны — но окончательно теряет самообладание, когда Дазай запускает пальцы в его волосы и тянет на себя. Чуя подчиняется, прижимается спиной к его груди, и Дазай чувствует себя в нём так глубоко, как никогда прежде. — Кого надо убить?


Дазай целует его в шею, жадно, несдержанно, двигается всё быстрее и резче, Чуя цепляется за него, едва удерживаясь на разъезжающихся в стороны коленях — это не слишком удобно, но невыносимо, до безумия хорошо, Чуя расслабляется в его руках, доверяя себя без остатка, и Дазай даёт себе слово оправдать такое доверие.


А потом смыкает пальцы на его члене и, двигая рукой в такт толчкам, выдыхает в губы:


— Тебя.


2


— Многие факты стали известны уже на финальном этапе расследования. — Ода потёр лоб рукой и поморщился, вспоминая беспокойные дни и бессонные ночи — он фактически жил в участке, пока шла работа над этим делом. — Какие-то — в результате целенаправленной проверки информации, какие-то — по чистой случайности. Например, мы точно знаем, что Акинари-гуми, на тот момент крупнейший клан якудза в стране, заказал Дазаю Накахару. Но по какой-то причине Дазай его не убил. Хотя мог, и не единожды. Вместо этого они вдвоём за одну ночь перебили всю верхушку организации, включая босса и исполнительный комитет.


— «Бойня в Аракаве»? — понимающе уточнил Накаджима. — Это ведь она была?


— Именно.


Ода замолк, задумчиво глядя в окно на начинающее темнеть небо. Нахмурился, потирая подбородок, и вытащил из пачки новую сигарету. Это, как он всегда считал, и было переломным моментом в истории «Двойного чёрного» — моментом, после которого Дазай и Накахара стали напарниками.


Ода действительно многое выяснил впоследствии: то, что Накахара долгое время являлся штатным киллером Акинари-гуми, но в один прекрасный момент предал их, позарившись на гонорары не привязанных к клану наёмников. А может быть, и по другой причине, но эта версия всегда была основной. Несмотря на то, что особняк Уэды Акинари сгорел практически дотла, Оде и его команде удалось установить, что во время пожара внутри находилось не меньше тридцати пяти человек, и на момент возгорания все они были мертвы — от огнестрела и ножевых.


Но никто из детективов, занимавшихся этим делом, включая Оду и Анго, так и не смог понять, что же заставило Дазая Осаму, хладнокровного и безжалостного профессионала, отказаться от щедрого вознаграждения и вместо цели убрать заказчика.


На пару с целью — Чуей Накахарой.


— Ода-сан? — окликнул его Накаджима.


Ода вздрогнул — похоже, опять слишком глубоко погрузился в воспоминания.


— Что?


— Но почему Дазай не убил Накахару? — спросил Накаджима, словно прочитав его мысли. — Что-то ведь ему помешало?


Ода пожал плечами.


— Я не знаю. Может быть, на тот момент ему это было невыгодно. Может быть, он планировал что-то крупное. Трудно сказать. Да это уже и не имеет значения.


Ода не стал озвучивать свою главную догадку.


О том, что Дазай Осаму не убил Чую Накахару, потому что не хотел его убивать.


Токио. 2012. Декабрь

Перешагнув через лежащее на пороге грузное тело Уэды Акинари, Дазай брезгливо вытирает испачканную туфлю о его рубашку. Багровые разводы на белой ткани — одно из его любимых зрелищ. Крови вокруг очень много, лужа растеклась до самой лестницы — Чуя, на вкус Дазая, слегка перестарался, с азартом потроша своего бывшего босса, как тушу свиньи перед продажей. Визжал господин Акинари уж точно как свинья.


Дазай отпинывает попавшуюся под ногу диванную подушку и уверенно идёт через весь кабинет. Он никогда особо не интересовался живописью, но сейчас его больше всего прочего занимает покосившаяся картина на противоположной стене. Какой-то невразумительный пейзаж — Дазай нарисовал бы лучше. Сущая безвкусица, но чего ещё ожидать от зажравшегося наркобарона. Не того ведь, что он будет разбираться в искусстве.


Дазай швыряет картину в сторону и пару секунд разглядывает металлическую блестящую дверцу сейфа. Не слишком оригинально и совершенно не надёжно, но кое-кто самоуверенно считал, что его дом — его крепость, приглашая сюда Дазая и торгуясь с ним о цене за голову Чуи Накахары.


Сейчас этот высокомерный ублюдок лежит в луже крови со вспоротым брюхом — как и три десятка его бизнес-партнёров и телохранителей, которым не повезло оказаться на пути Чуи Накахары, когда он вернулся взыскать долги по старым счетам.


Замок щёлкает, дверца сейфа отворяется с тихим скрипом. Цифровой код верен, конечно. В этом Дазай не сомневался — на пороге смерти всем становится плевать на материальное. Он выгребает содержимое сейфа в заранее приготовленный плотный мешок и идёт наверх, в относительно свободную от трупов бильярдную.


Когда они застали этих мудаков врасплох, те распивали коньяк в кальянной на втором этаже. Большинство в этой кальянной и осталось.


В воздухе витает ни с чем не сравнимый, жёсткий, восхитительный запах свежей крови. Оставив мешок с деньгами на пороге бильярдной, Дазай приваливается плечом к косяку двери и пару минут любуется открывшейся его глазам картиной.


Посмотреть и правда есть на что.


Чуя полулежит на бильярдном столе, опираясь на локти и закинув ногу на ногу. Кроме измочаленной и залитой вином белой рубашки, застёгнутой на одну пуговицу и сползшей с плеча, на нём ровным счётом ничего нет. Он курит в потолок, запрокидывая голову и оголяя длинную шею — чёрный кожаный чокер перечёркивает светлую кожу, и кажется, будто у него перерезано горло. Рядом на столе — початая бутылка вина, к которой Чуя то и дело прикладывается, проливая половину на себя и витиевато матерясь.


Он такой красивый, соблазнительный и порочный, что у Дазая встаёт от одного только взгляда на него, а предвкушение близости отключает последние ограничители.


Он смотрит на Чую и понимает, что пропал к чертям, с потрохами.


Дазай понимает, что уже обожает его.


— Эй, Дазай, — слегка растягивая гласные, зовёт Чуя. — Опять свалишь и даже доброго утра мне не пожелаешь, скотина?


— Посмотрим, как будешь себя вести, — усмехается Дазай, направляясь к нему. На ходу расстёгивает рубашку и роняет её на пол, щёлкает пряжкой ремня. Он хочет Чую так сильно, как будто это его последнее желание перед казнью.


— Охуел? — Чуя выдыхает дым и облизывает красные зацелованные губы, наблюдая за ним. Его глаза блестят ослепительно ярко, они уже не голубые, а синие, а взгляд почти невменяемый — и Дазай догадывается, почему.


Чуя не любит отказывать себе в удовольствиях — особенно если они запретные.


— Когда я уходил, он был цел. — Дазай многозначительно косится на небрежно разорванный прозрачный пакет. Кокаин из него рассыпан по зелёному сукну, рядом валяется несколько свёрнутых в трубочку крупных купюр. Вкупе с полной пепельницей окурков, двумя береттами и ополовиненной бутылкой «Романе Конти» — тот ещё криминальный натюрморт.


Они застали Акинари прямо в разгар сделки, на этапе дегустации, и можно только догадываться, какой куш тот планировал сорвать. Товар отличный — колумбийский, чистый, не какая-то разбавленная плебейская хрень, почти триста евро за грамм. Неудивительно, что Чуя не удержался. Навскидку в этом пакете миллиона полтора, и такими же в кабинете Акинари под завязку забито несколько ящиков.


— Не будь занудой, Дазай. — Чуя, придвинувшись к краю стола, свешивает с него голые ноги. Дазай расстёгивает последнюю пуговицу на его рубашке, разводит полы в стороны и любуется его телом. Сегодня на нём прибавилось шрамов, но менее желанным оно от этого не стало.


Всё совсем наоборот.


Он берёт Чую за подбородок и целует — глубоко, развязно и возбуждающе. Чуя моментально подхватывает игру — обнимает, обхватывает ногами за талию, вжимается, трётся бёдрами. Дазай чувствует твёрдый член, прижимающийся к его животу, ласкает его ладонью и улыбается в поцелуй:


— Я смотрю, ты без меня тут времени не терял, да?


— Тебя не дождёшься. Всё самому приходится делать. — Чуя ухмыляется и тихо стонет, подставляясь под прикосновения, но в глубине его глаз плещется тьма — опасная, тяжёлая и бездонная, тьма, которой в глазах обычных людей не найти. Это то, что объединяет их, то, что когда-то стало решающим — ведь такую же тьму Дазай видит в зеркале каждый чёртов раз.


«Я знаю, кто ты есть», — говорит Дазай Чуе мысленно, разглядывая его лицо — мелкие царапины, припухшие губы, бешеный, поплывший от кайфа и похоти взгляд.


«Мне нравится то, кто ты есть».


— Давай, попробуй. — Чуя, улыбаясь, как змей-искуситель. Отодвигается, ведёт плечами, и рубашка окончательно соскальзывает с них, повисая на локтях.


Дазай смотрит ему в глаза, и Чуя ухмыляется шире.


— Если я кончу от твоего взгляда, ты сам виноват, — лениво сообщает он, рассыпая на своём бедре кокаин. Выравнивает края дорожки чьей-то кредиткой, смахивает лишнее и приглашающе кивает Дазаю.


В последний раз Дазай баловался веществами в шестнадцать, и то в порядке эксперимента — искал смысл жизни, вот только так и не нашёл.


Сегодня он не хочет искать смысл. Сегодня им можно просто ни в чём себе не отказывать — особенно когда под взглядом Чуи так предвкушающе покалывает кожу и сладко тянет внизу живота. Дазай скользит губами и языком по внутренней стороне его бёдер, целует горячую упругую кожу, заставляя шире развести ноги. Чуя вкладывает ему в ладонь скрученную купюру, и Дазай втягивает дорожку носом, запрокидывает голову, щурясь от яркого света люстр. Надо бы приглушить, но так ему больше нравится — напоказ, жёстко, откровенно.


Ждать эффекта просто нет сил — да Дазаю и не нужно, он привык ловить кайф от другого. Он толкает Чую в плечо — тот покорно распластывается на спине — прижимается губами к губам, слизывает привкус сигарет и вина, спускается поцелуями по его телу — по шее, груди, ласкает соски, кончиком языка очерчивает рёбра под светлой кожей в шрамах и кровоподтёках. Чуя устраивает руку на его затылке, подталкивает к своему члену. Дазай упирается ладонями в стол, прихватывает губами кожу на бедре, и Чуя резко выдыхает у него над головой, раздвигая ноги и подставляясь сильнее.


— Ну давай, Дазай, возьми его в рот, сукин ты сын, — шепчет он с жадным, будоражащим нетерпением, и от восторга Дазаю хочется смеяться в голос.


— Ты пьян, Чуя. — Он ухмыляется, широко облизывает член и обхватывает губами головку.


— Это никак не мешает тому, что ты меня хочешь. — Чуя часто, поверхностно дышит, перебирает его волосы и жёстко стискивает их в кулаке, когда Дазай пропускает член глубже в горло и сглатывает.


— Всегда, Чуя.


Каждую секунду этой грёбаной жизни.


… Они трахаются тут же, на бильярдном столе, и Чуя с такой страстью насаживается на член Дазая, будто хочет спаять их вместе, слиться воедино — и Дазай хочет этого тоже. Он крепко удерживает Чую за талию, неотрывно наблюдая за тем, как его ведёт всё сильнее, кусает губы, и осознание того, насколько сильно тебя хотят, бьёт по нервам наотмашь — ни с каким наркотическим приходом не сравнить.


Дазая никто и никогда так не хотел.


— Дазай, чёртов ублюдок, ненавижу тебя, ненавижу, боже, как же, блядь, мне с тобой хорошо! — безостановочным речитативом выдыхает Чуя, кончая ему в ладонь.


Дазай рвано смеётся, роняет его спиной на стол и, накрыв собой, жёстко и глубоко вбивается в его тело.


— Я знаю, солнце, знаю, — шепчет он в горящее малиновым ухо и наслаждается тем, как Чуя сжимается, обвивая его руками и ногами. — Мне с тобой тоже. Очень.


Безумно.


Он проживает собственный оргазм, как новую победу, оставляет на истерзанной шее не засосы даже — кровоподтёки, прижимает Чую к себе с такой силой, будто боится, что тот может исчезнуть в любой момент, целует опухшие сладкие губы, с которых в его адрес столько раз срывались проклятия, благословения и просьбы, что в какой-то момент Дазай просто перестал считать.


— Чтоб тебя, блядь, — выдыхает Чуя и откидывается головой на стол, в изнеможении закрывает глаза. — Я думал, ты меня нахрен пополам разорвёшь.


— Ещё скажи, что тебе не понравилось. — Дазай в приступе горячей безудержной нежности зализывает укусы и синяки, осторожно касается губами влажной кожи на ключицах, ввинчивается языком в ярёмную ямку, зажимает им бешено бьющийся на шее пульс, кончиками пальцев прослеживает старые и новые рубцы и шрамы.


— Даже если хотел бы, не смог, — расслабленно шепчет Чуя, подставляясь под ласки. Дазай вспоминает о том, что у них полно времени, и медленно и сладко целует его.


… Они покидают особняк на рассвете, разлив бензин по всему нижнему этажу, лестницам и бильярдной — там они оставили больше всего улик. Чуя щелчком выбрасывает окурок в бензиновую лужу под ногами, и очень скоро огонь охватывает весь дом. На часах полпятого утра, в радиусе полукилометра соседей нет, так что к тому моменту, когда нагрянут пожарные и копы, от особняка ничего не останется.


Наблюдая из окна автомобиля, как полыхает дом, Дазай не испытывает ничего, кроме удовлетворения.



3


— Я не с самого начала занимался этим делом. — Ода поднялся, подошёл к стеллажу и открыл нужную дверцу. Архивные материалы дела «Двойного чёрного» он, пожалуй, и с закрытыми глазами бы нашёл. — Мне передали его, когда я только перевёлся в Департамент из Управления полиции Канагавы. Предыдущая команда добилась определённых успехов, но лишь в том, что смогла объединить в одно производство несколько дел. Большого ума на это не требовалось — способ и прочие обстоятельства совершения убийств совпадали: три выстрела с близкого расстояния, все жертвы — высокопоставленные чиновники и бизнесмены, а также боссы мафиозных кланов и их приближённые. Все убийства явно заказные. — Он положил папку на стол перед Ацуши. — Но никаких зацепок по части того, кто это мог быть, так и не появилось, потому что преступник — как мы тогда думали, один — работал безупречно чисто и не оставлял никаких следов.


— А как вы поняли, что их двое? — с жадным интересом листая пожелтевшие от времени страницы, спросил Накаджима.


Ода постоял рядом с ним пару мгновений, разглядывая ровные ряды печатных строчек, и вернулся на своё место у окна. Отчего-то внезапно и беспричинно стало невыносимо тоскливо.


— Почерк был странный. Одинаковый — и странный. Вернее, в способе убийства как раз ничего необычного не было. Странным мне показалось то, что последний выстрел всегда был сделан из другого оружия, под другим углом, с другого расстояния. Тогда я, скажем так, в порядке бреда предположил, что эти выстрелы могут быть произведены разными людьми, и попросил баллистиков просчитать физические параметры — угол, высоту, точное расстояние до дульного среза и всё прочее. Они установили, что с первыми двумя выстрелами всё обстояло примерно одинаково всегда, и сделать их мог предположительно человек довольно высокого роста. А вот для третьего выстрела ему пришлось бы пригнуться или присесть. Сперва эта версия и была принята за рабочую. Считалось, что преступник поступает так, чтобы запутать следствие. Версия о дуэте наёмников казалась ещё более неправдоподобной, поэтому долгое время мы практически не принимали её во внимание. Как оказалось — зря. Если бы я настоял на этой версии, мы могли бы поймать их гораздо раньше.


Ода замолк и глубоко затянулся, прикрыв глаза, чтобы дым не попал в них.


Если бы он настоял на этой версии, всё действительно могло закончиться по-другому.


Если бы он настоял на этой версии, возможно, у него до сих пор был бы повод любить середину весны.


Токио. 2013. Март

Ода не любит рассматривать фотографии с мест преступлений — по ним крайне сложно установить общую картину и сделать верные выводы. Но сейчас другого варианта у него нет, потому что самые сложные дела ушедшего на повышение Танеды Сантоки достались именно ему.


В том числе и дело Бродячего пса — неуловимого и чрезвычайно опасного наёмника, которому приписывают нескольких громких убийств.


Почерк везде один и тот же. Три выстрела с близкого расстояния: в грудь, живот и контрольный — в голову. Патрон — классический «парабеллум» девятого калибра, гильз на месте преступления не обнаружено, по нарезам на пулях можно установить лишь то, что определённой модели оружия преступник не придерживается. А вот жертвы все из одной категории: якудза, крупный бизнес, высшие эшелоны власти. Мелких сошек нет, за исключением походя попавших под раздачу. Ода может только предполагать, сколько платят Псу за каждую цель.


Склонившись над фотографиями, Ода трёт лоб рукой. За окном уже стемнело, но, похоже, в ближайшее время отдых и нормальный сон ему не светят — с этим делом приказано разобраться как можно скорее. От этого зависит репутация всей их конторы — в особенности, после того как Пёс убрал предшественника Танеды, оказавшегося замешанным в организации крупнейшего канала поставки метамфетаминов из Китая в Японию.


Работы предстоит дохрена.


Откры ежедневник, Ода приступает к делу.


Саппоро. 2013. Апрель

— У тебя есть мечта, Дазай? — Проверив магазин, Чуя кладёт в карман две запасные обоймы.


— Не знаю даже. — Дазай закидывает пиджак на заднее сиденье, надевает кожаную куртку и застёгивает молнию под самое горло. — Наверное, нет. А у тебя?


— Я бы хотел побывать в Париже. И вообще попутешествовать, посмотреть мир. А то я, кроме Японии и Китая, не был нигде. — Чуя собирает волосы в низкий хвост, прячет под высокий воротник чёрной водолазки и надевает маску, закрывающую нижнюю половину лица. Она ему удивительным образом идёт, вот только к карим линзам Дазай никак не привыкнет.


— В следующий раз лучше надень очки, — говорит он и тоже натягивает маску, кепку с коротким козырьком и перчатки. — Париж — отличная идея, никогда там не был. А ещё где?


— Не знаю.— Чуя пожимает плечами и застёгивает куртку. — Европа, Штаты, Россия — мне всё интересно. Вообще, я раньше так и планировал: заработать побольше денег и свалить отсюда. Прикупить домик где-нибудь на Кубе и жить в своё удовольствие.


— А что произошло потом? — спрашивает Дазай, проверяя время. До начала операции четыре минуты восемнадцать секунд.


— В смысле?


— Ты сказал «раньше я планировал». — Дазай подмигивает ему. — Звучит так, будто уже не планируешь, вот я и спросил, что произошло потом.


Чуя смотрит на него долгим недоумевающим взглядом, как будто искренне удивлён вопросу.


— Потом я встретил тебя, — отвечает он, и это звучит так просто и естественно, как будто иной причины и быть не могло.


Дазай понимает, что улыбается.


— Я отвезу тебя в Париж, — обещает он и Чуя кивает, будто именно такого ответа и ждал.


… Операция идёт коту под хвост практически с первых минут. Неудивительно — заказчики вышли на них поздно, и на детальный план банально не осталось времени. Мудака Ёкомидзо нужно успеть убрать до собрания Альянса кланов, которое назначено на завтрашний вечер. Дазай предпочитает не работать в условиях дефицита информации и такие срочные заказы, как правило, не берёт. Но тройной по сравнению с обычным гонорар и чуино «да ладно тебе, справимся» на этот раз перевесили.


И теперь они в полной заднице. Сами виноваты.


В явочной квартире Ёкомидзо, вопреки данным наружного наблюдения, помимо людей, оказывается здоровенный ротвейлер, и Дазаю приходится его убить. Он, чёрт возьми, ненавидит убивать животных. Охрану в лице пятерых мордоворотов и жирного борова Ёкомидзо они выносят следом довольно технично и уже собираются на выход, когда в квартиру вламываются трое — сменщики или подмога, неясно, да и плевать. В завязавшейся перестрелке шедшего впереди Чую цепляет рикошетом. Их противникам, впрочем, везёт куда меньше — все они безнадёжно мертвы. Безусловно радует, что соседи в таких районах немы, глухи и слепы — никому в здравом уме не придёт в голову идея звонить в полицию из-за разборок якудза.


До машины Чуя добирается на своих ногах, опираясь на руку Дазая, но почти сразу силы его покидают, и он падает на пассажирское, как подкошенный. Дазай гонит машину в ночь, проклиная необходимость соблюдать скоростной режим — не хватало ещё нарваться на полицию. Чуя тяжело, с присвистом дышит, то и дело заходится рваным кашлем. Дазай, стискивая зубы, запрещает себе смотреть на него и на память набирает номер.


Если бы в Саппоро у него не было своего врача, он не согласился бы на это задание.


Трубку снимают после третьего гудка.


— Это я, — говорит Дазай. — Везу огнестрел, возможно, пробито лёгкое.


— Уверен, что доберёшься?


— Не у меня. Адрес тот же?


— Да, — после паузы, которые в его случае красноречивее любых слов, отвечает Хироцу. — Готовлю бокс, поторопись.


Дазай выбрасывает телефон в окно, прямо под колеса едущих по встречке машин.


Это его первый прокол за всю жизнь. Возможно, он стал излишне самонадеянным.


Хироцу не то слишком консервативен, не то не слишком оригинален, не то просто ничего не боится, потому что, как и десять лет назад, использует в качестве прикрытия для своей клиники всё ту же гомеопатическую аптеку. Трое молчаливых парней встречают их у чёрного входа и, погрузив Чую на носилки, увозят прямиком в операционную.


Дазай смотрит на него, истекающего кровью на операционном столе, и понимает, что не может однозначно охарактеризовать свои чувства. Их слишком много, он захлёбывается ими, он едва способен держать себя в руках — и это настолько прекрасно и страшно, что у Дазая от подступающих слёз перед глазами всё плывёт.


— Если он умрёт, — он поднимает на Хироцу, как он догадывается, почти безумный взгляд, — я убью тебя и всех остальных в этой долбаной богадельне.


Он готов до последнего вздоха отстаивать своё право на чувства. Он слишком часто терял то, что ему дорого, в момент обретения — и не намерен допускать это снова.


Ответный взгляд Хироцу непроницаем, как океанская бездна. Лишь в самой глубине тёмных глаз загорается огонёк понимания.


— Никто не умрёт, Дазай. — Он кивает на дверь и надевает перчатки. — Если вместо того, чтобы стоять у меня над душой, ты займёшься своими делами.


Дазай молча разворачивается и выходит из операционной. Нужно как можно скорее избавиться от машины.


***

Дазай просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо.


— Всё нормально, — сообщает парень в очках и медицинском халате, стоит только ему открыть глаза. — Ваш друг пришёл в себя. Можете его навестить.


Кивнув, Дазай садится и трёт руками лицо. В глазах будто насыпано, голова раскалывается, и вообще чувствует себя он крайне паршиво, но это абсолютные мелочи по сравнению с тем фактом, что Чуя жив.


Жив.


Благодаря ему.


— Где твой босс? — спрашивает Дазай у парня, который всё ещё стоит рядом, будто ожидает разрешения удалиться.


— В кабинете, — отвечает тот и, стоит Дазаю вновь молча кивнуть, моментально испаряется, будто его и не было.


Дазай встаёт, разминает шею, затёкшую от неудобной позы — он вырубился на диване в коридоре напротив операционного бокса, хотя наверняка можно было выпросить у Хироцу кушетку. Мотнув головой, чтобы слетели остатки сна, первым делом находит туалет и умывается ледяной водой, пытаясь привести в относительный порядок лицо. Морщится, заметив, что кровь на одежде высохла и приклеилась к телу. Адски хочется вымыться, но поскольку сменной одежды нет, Дазай решает отложить этот вопрос и идёт прямиком в кабинет Хироцу.


— Насколько всё серьёзно? — спрашивает он с порога, плотно закрыв за собой дверь.


— Ты про пациента или, — Хироцу кивает на бормочущий телевизор, — про это?


Дазай вполуха слушает выпуск криминальных новостей, в котором в красках расписывается, как прошедшей ночью в результате жестоких разборок банд на севере Саппоро Ёкомидзо Риити, депутат, меценат и примерный семьянин, был застрелен вместе с отрядом охраны на квартире, зарегистрированной на подставное лицо. Ни слова о возможных свидетелях и потенциальных подозреваемых. Ни единого слова.


— Про пациента. — Дазай садится на стул и закидывает ногу на ногу. — Идиотские теории прессы меня не интересуют.


— Ранение серьезное, пуля застряла в лёгком, пришлось вытаскивать. — Хироцу выключает телевизор. — На восстановление понадобится время. Лучше вам пока залечь на дно. Ему так точно.


Дазай коротко кивает, глядя в окно.


— Кто он? — спрашивает Хироцу после многозначительной паузы.


— Не всё ли равно? — вопросом на вопрос отвечает Дазай, не глядя на него.


Хироцу вытаскивает из ящика стола серебряный портсигар с уроборосом на крышке — его Дазай тоже отлично помнит, как и всё здесь. Непрошенная дурацкая ностальгия, которой никогда не был подвержен, слегка приподнимает голову, но Дазай волевым усилием загоняет её обратно — в дальний угол, там ей и место.


Сигариллы Хироцу курит те же самые. Дазай вообще много раз замечал, что люди на удивление консервативны в своих пагубных привычках. Щёлкает зажигалка — и кабинет моментально наполняется едва заметным, но лишь усиливающим скорость потока ненужных воспоминаний ароматом сладких специй и элитного табака.


Хироцу придвигает портсигар к нему, но Дазай качает головой — к курению он так и не пристрастился.


— Ты вваливаешься ко мне спустя десять лет с подстреленным напарником в охапке и даже не соизволишь сказать, кто он? Тебе не кажется, что это несправедливо? — Хироцу откидывается на спинку кресла, внимательно его рассматривая.


— Возможно. — Дазай неопределённо пожимает плечами. — Это был единичный случай. Больше я тебя не побеспокою. Я и в этот раз не собирался, просто так получилось.


Хироцу некоторое время курит, глядя на него сквозь клубы сизого дыма, а потом говорит:


— То, что ты работаешь с напарником, удивляет меня даже больше того, что ты всё ещё жив, Дазай. И всё-таки?


— Меня второе тоже иногда удивляет. — Дазай криво усмехается. — Тебе ведь не принципиально, кого зашивать, с чего такая настойчивость?


— Возможно, меня всё ещё беспокоит твоя судьба. — Хироцу чуть опускает голову, глядя на него из-под очков.


— Да ладно, брось, Хироцу. Я уже большой мальчик. — Дазай вспоминает, что с этими же словами покидал Саппоро почти десять лет назад. Что поделать, если он уже в четырнадцать был до неприличия взрослым.


И уже тогда знал наверняка, что по-настоящему его судьба никого не интересует. Возможно, насчёт Хироцу он и ошибался…


Но даже зная его номер, тот за прошедшие десять лет так ни разу и не позвонил.


Дазай никогда не разочаровывался в людях лишь потому, что никогда ничего от них не ждал.


— Мне нужна одежда. Два комплекта, — говорит он, ставя точку в неудобном и не нужном никому разговоре.


Хироцу едва заметно кивает.


— Будет. Что-то ещё?


Дазай ухмыляется.


— Душ и кофе тоже не помешали бы.


С завтраком и гигиеной он управляется за двадцать минут и сразу идёт к Чуе. Разговор с Хироцу оставил неприятное чувство недосказанности и неожиданно вымотал. На последствия бурной ночи это не спишешь. Возможно, дело в том, что из всех людей, знавших родителей Дазая в лицо, Хироцу — единственный, кто остался в живых. Всем остальным это знакомство сослужило плохую службу — как и всегда, когда речь идёт об опальных боссах якудза.


Дазай осторожно отворяет дверь в палату Чуи и, прикрыв её за собой, подходит к кровати.


Чуя спит, и Дазай какое-то время просто стоит рядом, жадно рассматривая его: спокойное, пусть и осунувшееся лицо, разметавшиеся по подушке рыжие волосы, то, как размеренно вздымается грудь при каждом вдохе.


Дазай думает о том, что они почти ничего не знают друг о друге.


Дазай думает в том, что это не имеет никакого значения.


— Если надеешься, что я испарюсь от твоего взгляда, то зря, — хрипло сообщает Чуя, не открывая глаз.


Дазай аккуратно присаживается на кровать.


— Хрен теперь от тебя избавлюсь, хочешь сказать? — Он берёт руку Чуи, холодную как лёд, в свою и согревает её дыханием.


— Точно. — Чуя поворачивает голову, сонно, расслабленно улыбается, и Дазаю кажется, что в комнате стало светлее. — Если бы ты дал мне сдохнуть там, проблем было бы меньше.


— Ты точно отошел от наркоза? — Дазай целует его ладонь. — Как я мог тебя бросить?


Чуя рассматривает его какое-то время с выражением лица, которое Дазай не может истолковать, а потом шепчет:


— Я бы тоже тебя не бросил.


— Нам нужно уехать, — говорит Дазай, продолжая держать его руки в своих. — Светиться где-то после случившегося слишком опасно.


— Ну, — Чуя неловко пожимает плечом и морщится, похоже, от боли, — почему бы и нет? Осталось только выбрать, куда.


— Как насчёт Америки? — предлагает Дазай — и ловит себя на мысли, что ждёт ответа Чуи нетерпеливо, как ребёнок, которому пообещали купить любимое лакомство.


— Отличная мысль. — Чуя согласно кивает. — Возьмём тачку и поедем. Кстати, первым пунктом должен быть Нью-Йорк. Не спрашивай, почему. Я всегда так хотел, и не вздумай спорить. А потом мы можем махнуть в…


Дазай слушает его бесконечную мечтательную болтовню, чувствуя, как в груди словно разгорается веселое, шальное пламя, с каждой секундой становясь всё горячее и ярче.


А потом он понимает, что так ощущается радость.


4

— На какое-то время они пропали из поля зрения полиции вообще. — Ода глотнул остывший кофе, поморщился и вылил его в цветок. Наоми его убьёт. Щелчком выбил из пачки сигарету и закурил. — Около года — никаких новых инцидентов. Были похожие по почерку убийства, но исполнителей мы ловили быстро, потому что, в отличие от «Двойного чёрного» вещественных доказательств они оставляли немерено.


— И где они были этот год? — Накаджима тоже хлебнул кофе и тоже поморщился, но, в отличие от Оды, не стал осквернять цветы, а просто поставил чашку обратно на стол.


— Понятия не имею, — пожал плечами Ода. — Может быть, залегли на дно, может, гастролировали на материке, может, решили отдохнуть и отправились в кругосветное путешествие. — Он усмехнулся. — Я бы не удивился, учитывая, что денег за свою работу они заработали столько, что и за три жизни не потратить.


Америка. 2013. Апрель и потом...

— Знаешь, Чуя, когда я говорил, что хочу прокатиться с ветерком, то не планировал уносить ноги от американской полиции!


Дазай выкрикивает это с безбашенным, оголтелым весельем, пока они, лавируя в потоке машин и кроя матом всех криворуких водителей, несутся по Вест-Сайд-Хайвэй в авангарде кортежа полицейских автомобилей. Дазай не сомневается, что Чуя их обставит — они не для того приехали в Штаты, чтобы в первый же день пребывания в Нью-Йорке загреметь за решётку.


Они отрываются от погони уже в Бруклине, бросают арендованную на левые документы тачку в какой-то подворотне и, задыхаясь от смеха и азарта, бегут, петляя дворами, до тех пор, пока у Дазая не начинает гореть в груди. Чуя, кажется, ещё полон сил, но руку Дазая не выпускает и приваливается к кирпичной стене рядом с ним.


— Я в последний раз от копов бегал в тринадцать. — Он смеётся и вытирает вспотевший лоб о плечо Дазая. — Когда спёр телефон из-под носа у одного ротозея.


— Убежал? — интересуется Дазай, переводя дыхание.


— Ага. — Чуя с ностальгической улыбкой разглядывает небо над головой, прослеживает глазами полёт птиц, и Дазай обнаруживает, что не может оторвать от него глаз. — Я всегда быстро бегал, хрен бы кто меня догнал, особенно те кретины с пивными животами.


Дазай смеётся, крепче сжимая его руку в своей.


И понимает, что ему хорошо.


Хорошо.


Невероятно.


Америка распахивает перед ними свои объятия, как перед каждым, у кого достаточно дерзости бросить вызов её знаменитой мечте и предложить свою небанальную альтернативу. Её не назовёшь радушной хозяйкой, она приветлива лишь к тем, кому есть, что предложить взамен, но, по мнению Дазая, это единственно верный подход к жизни.


Он знает, что за всё рано или поздно придётся расплачиваться. Не сейчас, так потом — в том числе, и за мимолётное счастье. Но пока никто не предъявил счёт, Дазай предпочитает думать, что ему он окажется по карману.


Они останавливаются в отелях, снимают квартиры, меняют машины и с каждым днём становятся все ближе. Они занимаются любовью, гуляют, разговаривают, а порой и просто молчат, сидя перед камином и глядя на пляшущие языки пламени или вглядываясь в туманный предрассветный горизонт на пустынном пляже, пока холодный ветер забирается под просторную рубашку, лаская разгорячённую недавней близостью кожу.


Потребность в искренности появляется не сразу, но со временем становится просто невыносимой. С Дазаем такое впервые, но он, наверное, просто очень устал молчать, так что в один из вечеров в Филадельфии сам рассказывает Чуе всё. О том, кто он есть. О том, почему стал тем, кто он есть. Чуя слушает внимательно, не перебивая и не осуждая, и в его глазах Дазай видит безмолвный ответ, на который втайне надеялся, но никогда не решился бы просить о нём сам.


Я с тобой, кем бы ты ни был.


— Почему ты хотел покончить с собой? — спрашивает Чуя, и похоже, это единственное из рассказа Дазая, что его действительно волнует. Всё остальное он воспринимает как должное.


— Я не то чтобы хотел. — Дазай качает головой, хмурится, пытаясь сформулировать правильно, и Чуя мягко сжимает его пальцы в своих в жесте ободрения и поддержки. — Я просто не видел перед собой выхода. Меня никогда и ничто не держало в жизни. Я всегда смотрел на неё как будто со стороны. Я никогда не понимал, зачем вообще живут люди, за что цепляются, почему стремятся к чему бы то ни было... Для меня жизнь всегда была какой-то абстракцией, я не видел в ней смысла. Думал, может быть, в смерти найду хоть какой-то смысл. Я и сейчас об этом думаю иногда. — Дазай пожимает плечами, и Чуя ревниво вскидывает брови — похоже, он всерьёз считает смерть своей соперницей. Не зря, пожалу, считает. — Но уже реже, по привычке, скорее.


Чуя придвигается ближе и касается губами его губ. В ярких отблесках пламени его глаза блестят алым потусторонним светом, а волосы кажутся снопом огня.


— Не думай об этом, пока ты со мной, — шепчет он, и Дазай действительно перестаёт думать.


Зияющая дыра в его душе никогда не будет заполнена до конца, но присутствие Чуи помогает чувствовать себя не таким одиноким, не таким потерянным и пустым.


— Моих родителей убили по приказу босса Портовой мафии, — говорит Чуя в Новом Орлеане, уткнувшись лбом в плечо Дазая.


Дазай крепче прижимает его к себе и касается губами виска.


— Они были лучшими в Йокогаме осведомителями мафии, но, как оказалось, работали ещё и на полицию. — Чуя неловко ведёт плечами и добавляет совсем тихо: — После этого я остался один.


— Почему они не убили тебя?


— Я сбежал. Меня искали, но я всегда был везучим сукиным сыном, этого не отнять.


Чуя рассказывает сам: о том, как выжил на улице и учился всему, что умеет сейчас; о первых кражах и счастливых случайностях; о хороших людях, попадавшихся на его пути слишком редко, чтобы считать это нормой; о том, как в двенадцать едва не угодил в руки педофила, но в итоге убил его сам; о том, как в тринадцать собрал свою банду, которая на какое-то время стала его новой семьёй; о том, как человек, которого считал другом, предал его, сдав боссу Портовой мафии — тот, как оказалось, всё это время искал Чую, чтобы убить, и вновь лишь везение помогло ему избежать смерти.


Дазай слушает, не перебивая, и в его голове начинает формироваться план.


Он рассказывает о нём в Гринсборо, в одном из бесчисленных уютных кафе, грея руки о чашку с капучино, пока за окном льёт как из ведра.


В Атланте Чуя соглашается, и Дазай чувствует себя так, будто принял самое важное решение в жизни.


Во Флориде, Иллинойсе, Техасе, Вайоминге и Айдахо они больше не разговаривают об этом. В Джексонвилле они покупают не новый, но крепкий бьюик и на нём добираются до Майами. Они ловят волну в Мексиканском заливе и выгребают из кроссовок песок Большого Каньона, встречают рассвет на западном побережье и срывают джек-пот в Белладжио, пьют кофе в уличных кафе Сан-Франциско и целуются до одурения на берегу Тихого океана. Хэллоуин, Марди Гра, «Ночь Дьявола», Рождество, Lollapalooza, автошоу, дороги, мотели, клубы, города — всё сливается в одну нескончаемую круговерть, в которой неизменным остается лишь одно.


Чуя.


Его улыбка, его тепло, его смех, его едкие замечания, его сладкие стоны, его прохладные пальцы, крепко переплетённые с пальцами Дазая. Его чувства, искренние, настоящие, которые бьют ключом и которыми Дазай никак не может насытиться. Он дышит Чуей и позволяет ему чувствовать за двоих. Вряд ли он выбрал бы себе такую жизнь сам, если бы должен был выбирать, но с лёгкостью передал это право Чуе, и тот с такой же лёгкостью принял этот подарок.


Дазай откуда-то знает, что такое в его жизни больше не повторится.



Дубай. 2014. Февраль

Когда у твоих ног весь мир, трудно понять, чего на самом деле хочешь.


Если при этом ты молод, богат и свободен — почти нереально.


— Дазай.


— Что, Чуя?


— Почему ты меня не убил тогда?


— Не знаю... Не захотел.


— Ты же понимаешь, что это не ответ?


— Всё зависит от того, что именно ты хочешь услышать.


Чуя поворачивается к нему и долгим внимательным взглядом смотрит прямо в глаза. Порывистый ветер рвёт с его плеч небрежно накинутый плащ, шляпа давно улетела в пропасть. Под ногами и вокруг — целый океан облаков, из которого, как какие-нибудь фантастические чудовища или механизмы инопланетян, торчат шпили и вершины высоток. Солнце слепит глаза, и дыхание перехватывает, но наверное, так и должен чувствовать себя человек, оказавшийся на вершине мира.


С крыши Принцесс Тауэр открывается такой вид, что не описать словами, но Дазай смотрит только на Чую. Смотрит — и не может оторваться.


— Иди сюда. — Он тянет Чую за руку и подводит к самому краю. Наверно, это было бы красиво — умереть здесь.


Но Дазай знает, как сильно Чуя любит жизнь. Он сам — её лучшее воплощение: настоящий, прямой, искренний, с горячим бесхитростным сердцем, которое Дазай поклялся себе беречь.


— Интересно, долго ли лететь? — Чуя осторожно наклоняется, чтобы посмотреть вниз, но из-за затянувшего город предрассветного тумана не видно земли.


— Если ты предложишь проверить, не уверен, что смогу отказать. — Дазай притягивает его к себе, зарывается лицом в волосы на затылке, и Чуя запрокидывает голову, упираясь макушкой ему в грудь. Он улыбается — шало и безмятежно, как и всегда, когда собирается сказать какую-то несуразную, невероятно важную глупость.


— Скажи, что любишь меня, Дазай. Я хочу это услышать.


«Даже если это неправда», — заканчивает Дазай про себя.


И вдруг понимает, что хочет сказать это так, чтобы Чуя ему поверил. Слова рвутся с губ, тёплые, нежные, настоящие — и Дазай хочет в них верить сам.


Он тянется к Чуе, целует его в губы, а ветер треплет и спутывает их волосы.


— Я люблю тебя, — говорит Дазай, и Чуя улыбается — шало и безмятежно, как и всегда, когда слышит от него что-то искреннее.


Среда, пять утра, а губы Чуи холодные и горчат от литров крепкого кофе.


Я в самом деле люблю тебя.


5

— Забегая вперёд, скажу, что мне не удалось найти никаких сведений о детстве и юности Дазая. — Ода с отвращением посмотрел на чашку с недопитым кофе и отставил её в сторону. — Это было самым странным. Всё, что мы выяснили благодаря информаторам — то, что два года он прослужил в Портовой мафии Йокогамы. Осаму Дазай возник будто бы ниоткуда, пришёл к тогдашнему боссу, нанялся на работу и очень быстро стал одним из его приближённых. Поговаривали, что Дазай даже планировал его убийство, но то ли не срослось, то ли передумал — неясно. Насколько я понимаю, именно в Портовой мафии Дазай и оттачивал совершенство в том, что умел лучше всего.


— В чём? — тихо спросил Накаджима.


— В убийствах людей, конечно, — невесело усмехнулся Ода. — Возможно, мы так его и не поймали бы. О том, сколько Дазай совершил преступлений в одиночку, ещё до начала сотрудничества с Накахарой, мы так ничего и не выяснили. Абсолютно ничего, хотя, уверен, послужной список у него был внушительным. Всё-таки, судьба свела нас с настоящим профессионалом.


— Как же вам удалось на него выйти? — удивился Накаджима.


Ода медленно вытащил из пачки сигарету и пощёлкал зажигалкой.


— Мы вышли не на него. Мы вышли на Накахару. Он прокололся, думаю, по чистой случайности — бросил окурок на месте преступления. Ну а я всегда был очень дотошным и собирал с мест преступлений все улики. Эксперты проанализировали ДНК и установили его личность — он проходил по делу о давней краже, ещё по малолетке. Правда, в деле почему-то осталась только одна его фотография очень плохого качества, по которой мы и составили фоторобот — как оказалось, довольно далекий от истины, он ведь попался в одиннадцать, а на момент расследования по делу «Двойного чёрного» ему было за двадцать. Его историю отследить удалось, но опять же, непонятно, как он вообще дожил до восьми лет — его родителей убили во время мафиозной войны в середине девяностых. Выжил он, по всей видимости, чудом.


Ода замолчал, так и не закурив, и уставился в окно. Он до сих пор помнил эту фотографию одиннадцатилетнего Накахары — она врезалась ему в память, как и ещё одна, последняя его фотография. Мелкий рыжий пацан в рваной ветровке, коротких не по размеру штанах и ботинках, которые давно пора было выбросить на свалку. Ода солгал Накаджиме — фотография была отличного качества, и фоторобот по ней с учётом новых технологий портретной экспертизы получился довольно правдивый. Вот только всё это не особо помогло бы в поимке пропавшего с радаров «Двоёного чёрного», если бы...


Если бы Дазай и Накахара не вернулись в Японию ради одного, последнего своего дела.


После того, как всё закончилось, Ода не раз думал о том, зачем они вообще вернулись. Судя по имеющейся информации о совершённых ими преступлениях — далеко не исчерпывающей, — деньгами они себя обеспечили на всю жизнь. Вряд ли причина была материальной — хотя, гонорар за убийство босса Портовой мафии наверняка они получили баснословный.


Ода не знал, кто и почему заказал «Двойному чёрному» это убийство. Не знал он и того, почему они согласились. Он знал лишь, что занявший место босса Мори Огай утвердился на своём месте прочно и наверняка. Ода всегда был уверен в том, что занять это место ему помог именно «Двойной чёрный».


В этом деле было слишком много пробелов.


И эти пробелы невольно заполняли другие, мало относящиеся к делу, но не дававшие Оде покоя детали. Он как наяву видел историю Накахары и Дазая, несмотря на то, что не знал её до конца — слишком много подобных историй ежедневно проходило у него перед глазами.


И все они были историями про детей.


Он не помнил момент, когда неожиданно для себя проникся главным — не Дазай и Накахара были виноваты в том, что стали теми, кем стали. Такими их сделал мир, в котором они были вынуждены жить и с правилами которого должны были смириться. Этот мир выбросил их на обочину, вычеркнул из привилегированных списков тех, кто имел право на нормальную жизнь — и винить в этом, в общем-то, было некого. Дерьмо, чтоб его, случается. Кто-то приходит в этот мир, чтобы ломаться, кто-то — чтобы ломать других. Но это не отменяет того, что тех, кто ему не угодил просто по праву рождения, мир хладнокровно и неизбежно ломает сам.


Ода не знал, что свело вместе Дазая и Накахару, но никогда этому не удивлялся. Они ведь действительно были очень похожи.


Легендарный «Двойной чёрный».


Безжалостные наёмники, не признающие авторитетов, профессионалы, безупречно делающие свою работу.


Дети без детства, вынужденные слишком рано повзрослеть, неприкаянные и никому не нужные, не знавшие по отношению к себе любви и заботы, а знавшие лишь боль и жестокость.


До тех пор, пока не встретили друг друга.


Йокогама. 2014. Двадцать восьмое марта

— Заканчивай с ними, — говорит Чуя.


Дазай кивает, но не может отказать себе в том, чтобы напоследок полюбоваться на дело своих рук. Он медленно обходит огромное, грязное, залитое потоками крови, заваленное трупами помещение и останавливается около дёргающегося в конвульсиях тела.


Ублюдок ещё жив. Дазай склоняет голову к плечу и направляет ему в грудь пистолет.


— Хочешь, чтобы я тебя убил? — спрашивает он безразлично.


— Да… Да, пожалуйста, — хрипит тот.


— Наслаждайся, — говорит Дазай и стреляет.


Он стреляет — и не может остановиться. Внутри клокочет извращённое, страшное, тёмное удовлетворение, и Дазай с каждым выстрелом будто выпускает из себя орды демонов, которые не оставляют его ни на секунду даже во сне.


А потом его запястье сдавливают стальной хваткой, выворачивют из сустава, заставляя разжать стиснутые в невротическом спазме пальцы и выронить пистолет.


— Хватит, — говорит Чуя спокойно и властно. — Он уже мёртв.


Дазай поворачивается, пытаясь понять, что вообще происходит. В голове царит полнейший хаос, и красивое лицо Чуи на фоне этого хаоса — единственный верный ориентир.


— Лучше поцелуй меня, — произносит Чуя, и Дазай целует, слыша в отдалении захлёбывающийся вой полицейских сирен.


Их работа окончена.


Впереди только свобода.


Йокогама. 2014. Двадцать девятое марта

— Я всё ещё прошу тебя подумать, Дазай.


— Нет. Это окончательный ответ. Даже если бы я хотел — нет. И я не хочу.


— Очень жаль, что вы оба решили завязать. Я мог бы обеспечить вам отличное прикрытие и полную свободу действий.


— Я знаю. И всё же вынужден отклонить ваше предложение. Я уже сделал выбор.


— Что же... В такой случае, прощай, Дазай-кун.


— Прощайте, Мори-сан.


Осака. 2014. Девятое апреля

Стоя напротив зеркала, Чуя собирает отросшие волосы в низкий хвост и перекидывает его через плечо. Яркие рыжие пряди на ослепительно-белой ткани эксклюзивного костюма от Кензо — как языки пламени на фоне первого снега.


Он такой красивый, что Дазай мог бы любоваться им вечно.


Чуя ловит его взгляд в зеркале и медленно приподнимает бровь. Он наверняка догадывается, о чём думает Дазай — любой бы догадался, когда на него так пялятся.


— У меня для тебя подарок, — говорит Дазай и подходит ближе, становясь у него за плечом.


Он долго выбирал цвет, но в итоге всё равно остановился на чёрном — нет ничего красноречивее вызова, облечённого в классику. Устроив подбородок на плече Чуи и полуобняв его, Дазай показывает подарок, наблюдая за реакцией в зеркале.


Чуя улыбается, прослеживая пальцами изящную вязь гравировки на французском — города, даты, модели стволов, количество целей. У них своя романтика, для обычного человека непостижимая. Это то, что связывает их крепче клятв и зароков, даже крепче самого времени — одно безумие на двоих, в котором невозможно потеряться, пока тебя держат за руку.


Одна на двоих вечная жажда.


Чёрная кожа — к светлой коже. Дазай сам застёгивает чокер на шее Чуи, пока он придерживает волосы, чтобы не лезли под руку. Касается подушечками пальцев шероховатой гравировки, поправляет воротничок рубашки, расстёгнутой сверху на две пуговицы, притягивает Чую к себе за талию и целует в висок.


— Тебе идёт белый, — замечает Чуя с лукавой полуулыбкой, накрывая его ладонь своей.


Дазай в очередной раз убеждается в том, что купить одинаковые костюмы было отличной идеей.


— Мы отлично смотримся вместе, правда? — говорит он.


— У нас просто нет выбора. — Повернув голову, Чуя смотрит на него снизу вверх.


Дазай поддевает чокер на его шее пальцем, притягивает к себе, целует в губы многообещающе и неспешно до тех пор, пока Чуя не выдыхает:


— Ещё пара минут — и я вообще раздумаю куда-то идти.


— Боюсь, тогда нас не поймут, — ухмыляется Дазай и за руку тянет его к дверям.


Их один на двоих чемодан с минимумом вещей уже лежит в багажнике новой тойоты. За последнюю неделю они сменили четыре автомобиля и восемь отелей, нигде не задерживаясь дольше, чем на одну ночь.


Завтра они навсегда покинут Японию.


Дазай знает, что они вряд ли найдут для себя пристанище хоть где-то, но он нисколько не огорчён. Для бродячего пса весь мир — дом, и нигде дома нет. Но если ты не один, дом всегда рядом — в твоей душе.


Чуя великолепно водит машину — и Дазай получает очередную возможность полюбоваться им. Тем, как уверенно и свободно лежит на руле рука, тем, как расслабленно Чуя откинулся в кресле, чётким профилем на фоне окна, хитрыми довольными взглядами, которые Чуя кидает на него то и дело.


— Я начинаю нервничать, когда ты на меня так смотришь,— наконец говорит он со смешком.


— Как? — расслабленно спрашивает Дазай, не переставая смотреть.


— Как будто хочешь сожрать. — Чуя улыбается уже во весь рот.


— Примерно это я и хочу сделать. — Дазай подаётся к нему и, взяв за подбородок, разворачивает лицом к себе, чтобы поцеловать.


Если они разобьются, он будет, наверное, даже рад.


— Я веду машину, придурок, — мягко оттолкнув его, напоминает Чуя.


— Я просто не мог удержаться, — смеётся, откинувшись на спинку кресла, Дазай.


Им не нужен повод, чтобы почувствовать себя королями.


Ресторан сегодня закрыт на спецобслуживание для них двоих. И не только в целях безопасности. Просто Дазаю очень хочется как можно больше времени провести с Чуей наедине. Он не понимает, чем обусловлено это странное щемящее чувство в груди — чувство, как будто время утекает сквозь пальцы, как будто его у них остаётся всё меньше, и надо успеть хотя бы самое важное. Дочувствовать, донасладиться...


Долюбить.


Чуя расправляет салфетку и кладёт её на колени, вытаскивает из ведра со льдом бутылку «Шато Петрюс» и разливает его по бокалам, отмахнувшись от предложенной официантом помощи.


— За что будем пить? — спрашивает он, лукаво взглянув на Дазая.


А Дазай думает лишь о том, что Чуя, такой как есть, искренний, настоящий, до невозможности его, одинаково прекрасен в любом виде и ситуации: в дизайнерском костюме за столом дорогого ресторана, в окровавленной рваной одежде с пистолетом в руках в окружении десятков трупов, обнажённый — в его, Дазая, постели.


Наверное, это и есть любовь.


— За бродячего пса, — отвечает Дазай, поднимая свой бокал. Он не хочет пить за будущее — он совсем не уверен, что оно с ними случится.


Чуя удивлённо вскидывает бровь, но потом понимающе улыбается.


— За бродячего пса, — кивает он.


— За нас, — говорит Дазай. — За тебя, Чуя.


— За тебя, Дазай.


***

Дазаю двадцать четыре, и он даже подумать не мог, что однажды настанет время, за которое он будет просто и безоговорочно благодарен судьбе.


Большинству людей благодарить судьбу не за что.


Но ему повезло.


Он всё ещё не счастлив — потому что счастье придёт к нему лишь с тишиной. Но он благодарен судьбе за причину жить.


У этой причины яркие рыжие волосы, светлые злые глаза с застывшим во взгляде выражением превосходства, чётко очерченные красивые губы и лёгкий румянец на высоких скулах. Его причина жить курит полторы пачки в день, трахается как бог и стреляет без промаха. Его причина жить безжалостна и жестока, не признаёт полумер и отчаянно любит его.


Его причина жить — причина умирать для всех, кто встал у них на пути.


Дазай захлопывает дверь гостиничного номера и впечатывает Чую в стену, яростно целуя в шею. Стаскивает с него пиджак и отшвыривает в сторону, абсолютно не заботясь о его сохранности, несмотря на чёртову уйму денег, которую они убили на эти шмотки. Беспорядочно шарит руками по прижавшемуся к нему вплотную жаркому телу, сминает в руках мягкую ткань, стремясь добраться до обнажённой кожи и дурея от её вкуса и запаха, как будто впервые. Снова и снова — как будто впервые.


Каждый чёртов раз.


— Подожди, стой, Дазай! — Чуя перехватывает его запястья, заглядывает, чуть отстранившись, в лицо, и в полутьме Дазай не видит, а угадывает его улыбку. — Не торопись. Займись со мной любовью. Сейчас.


Займись со мной любовью...


Скажи, что любишь меня, Дазай...


Господи, ну почему он сам никогда не может догадаться первым?!


Дазай притягивает Чую к себе, как и всегда, наклоняясь, чтобы поцеловать его — а Чуя, как и всегда, запрокидывает голову и тянется к нему, обнимая за шею и чуть приподнимаясь на мысках. От ощущения невероятной, запредельной близости у Дазая горит в глазах и кружится голова. Он, словно во сне, переставляет ноги, ни на секунду не выпуская Чую из рук, целует, раздевая, трогая везде, куда получается дотянуться, и ему мало, мало, мало — всегда будет мало, никогда не будет достаточно.


— Иди ко мне, — зовёт Чуя, откидываясь спиной на кровать, тянет за руку, расстёгивая на нём брюки, приподнявшись, губами прижимается к шее, и Дазай позволяет себе раствориться в ощущениях, он будто пытается надышаться моментом, хоть и понимает, что бесполезно, что надышаться всё равно не получится.


Чуя в два счёта избавляет его от одежды, и Дазай вжимается в его тело, родное, обнажённое, прекрасное, скользит ладонями по бёдрам, позволяет ласкать себя в ответ, вслушивается в сладкие приглушённые стоны. Ему кажется, что он мог бы провести в этом миге вечность, застыть в нём, как пчела в янтаре — как тогда, когда впервые касался Чуи, впервые слушал, как он стонет, впервые переживал это странное незнакомое ощущение близости с другим человеком.


Он не ждал и никогда не хотел любви. Но любовь не спрашивает разрешения, чтобы войти в твою жизнь.


Как и смерть.


Я буду любить тебя, пока мы не исчезнем.


— Я люблю тебя, — шепчет Чуя и выгибается всем телом, когда Дазай входит в него, повторяя это снова и снова, как заведённый, до тех пор, пока кроме этих слов в голове и на губах Дазая не остаётся никаких других.


Дазай прижимает его руки к подушке, не давая отстраниться, двигается в нём медленно и размеренно, всё сильнее задыхаясь уже не от возбуждения — от эмоций, и, срываясь вместе с ним в оргазм, целует в губы так, будто делает это в последний раз.


… После Чуя курит прямо в постели, не озаботившись тем, чтобы прикрыться. Дазай рассматривает его, обнажённого, великолепного, своего личного ангела смерти, всё-таки явившегося по его душу. Хотя, казалось, кому бы она была нужна.


— Дыру просверлишь, — улыбается Чуя, даже не скрывая, как ему приятно такое внимание.


— Поехали отсюда, — вдруг говорит Дазай то, чего меньше всего от себя ожидает — Сейчас. Немедленно.


— Сейчас? — Чуя удивленно смотрит на него. — К чему такая спешка?


— Чуя. Нам нужно уехать прямо сейчас. Просто поверь мне. Я чувствую. — Дазай подаётся к нему, сжимает горячие изящные пальцы в своих с такой силой, будто хочет превратить их в крошево. Он не узнаёт себя, но от неясного, всепоглощающего предчувствия беды у него сжимается сердце и холодеют ладони.


Чуя разглядывает его, сдвинув брови, будто пытается прощупать границу нормальности в человеке, для которого границ никогда не существовало. Но в конце концов кивает, пожимая плечами.


— Ладно. Хорошо. — Он накрывает ладонь Дазая своей и мягко, успокаивающе целует в губы. — Поехали. Одеться-то хоть успеем?


6

— После установления личности Накахары дальнейшее было делом техники. Тогда мы, собственно, и убедились в том, что имеем дело с дуэтом. — Ода рассеянно покрутил в руках пачку кофейных зёрен и, засыпав их в кофеварку, включил помол. От кофе уже тошнило, просто нужно было чем-то занять руки. — Мы отследили их по камерам наблюдения в магазинах и ресторанах, а также по дорожным камерам. Пришлось, конечно, попотеть — на тот момент компьютерщики из отдела Куникиды ещё не были такими асами, как сейчас, и по итогу мы потеряли уйму времени. Больше недели провозились, но нашли их — едва успели. Они собирались бежать из страны.


Накаджима восторженно вздохнул и поёрзал на стуле. В его глазах горел истинный азарт — похоже, он вовсю представлял себе, как мчится в полицейской тачке с сиреной и проблесковыми маячками брать опасных негодяев. Для пущей драмы — в одиночку.


Ода уставился на тонкую струйку кофе, стекающую в чашку.


— Они оба были гениями, — сказал он как будто сам себе. — До сих пор не понимаю, как это произошло.


— Удача, — мечтательно промямлил Накаджима.


Ода качнул головой — говорить и, тем более, спорить, ему не хотелось. Он знал, что не сможет донести до Накаджимы то, что чувствует, да и чёрт с ним, с Накаджимой — он и сам за все шесть лет так и не нашёл названия для этого странного, неудобного ощущения, которое испытывал всякий раз, вспоминая о деле «Двойного чёрного». Как будто что-то упустил. Как будто виноват.


Как будто мог помочь. Всем.


А в итоге сделал только хуже.


Это ощущение неотступно преследовало его с самого окончания расследования и немного притупилось лишь когда в его жизнь вошли дети. Пусть и не его собственные. Пусть и видел он этих детей от силы пару раз в месяц — слишком часто навещать их не позволял напряжённый график и какое-то неуместное чувство неловкости, даже стыда. Такое чувство всегда приходит, когда жертвуешь деньги на благотворительность или, скажем, пострадавшим от цунами — как будто откупаешься от собственной судьбы, чтобы с тобой не случилось того же. Как будто стыдишься иметь то, чего других жизнь лишила без причины.


Могла ведь и тебя лишить. Но ты вот он, живёшь, и радуешься, и вроде бы почти нормальный.


Это, наверное, очень эгоистично — пытаться добрым делом заглушить чувство вины за то, чего уже не исправить, чтобы оно не так сильно мучило по ночам.


Ода всегда догадывался, чем обусловлено это чувство, но не хотел лезть глубже. Неизвестно, что он нашёл бы там нового о себе. Он пытался, действительно пытался убедить себя в том, что это странное чувство обусловлено виной за то, что не предотвратил смерть товарищей — и отчасти так оно и было. И он всегда был искренним искренним, когда приходил к Коё и возился с её детьми — детьми своего напарника, погибшего в той проклятой перестрелке.


И со временем действительно всем сердцем полюбил их: и проказника Коске, и маленького провокатора Кацуми, и озорника Юу, и тихоню Шинджи, и умницу Сакуру — её особенно, что и говорить. Но порой, представляя на месте Кацуми или Коске маленьких Дазая и Накахару, он понимал, что даже с самим собой честен не до конца. И если за что и должен испытывать чувство вины — так это за то, что допустил трагедию, разыгравшуюся в полицейском участке в ту ночь, когда арестовал Дазая Осаму.


Но никак не за то, что случилось потом — или в далёком прошлом.


Он ведь ничего не мог исправить. Не мог предотвратить тяжелого детства Накахары и наверняка тяжёлого детства Дазая. Не мог не делать свою работу, которая всегда для него была больше, чем работой — она была его долгом и делом всей жизни. Не мог не понимать, что, кем бы эти двое ни были в детстве, в конце концов они стали преступниками — пусть и убивали исключительно тех, кто и так заслуживал смерти.


Прошлое невозможно исправить.


Но это не мешает до конца жизни о нём сожалеть.


Нагоя. 2014. Десятое апреля

Чуя дремлет в пассажирском кресле, и Дазай ловит себя на мысли, что постоянно отвлекается на него от дороги — а уж ему отвлекаться никак нельзя, водит он неважно. Но Чуе тоже надо отдыхать.


Они путают следы, меняют машины, расплачиваются только наличными, останавливаются в маленьких гостиницах и отелях и упорно двигаются на восток, чтобы на корабле переправиться на материк. За пределами страны их никогда не поймают.


Остался последний рывок.


Закат красит горизонт во все оттенки кроваво-алого, и Дазай не может найти в себе сил отвернуться. Он смотрит — и хочет запомнить, запечатлеть в памяти всё: каждый сменяющий друг друга оттенок, каждое лёгкое облако, каждый блик заходящего солнца. Как будто видит всё это в последний раз.


Они наспех ужинают в придорожном кафе, и Дазай первым поднимается из-за стола.


— Надо ехать, — говорит он.


— Я только руки помою и поедем, — отвечает Чуя и подмигнув ему, уходит в сторону уборной.


Дазай смотрит ему вслед, испытывая смутное не то сожаление, не то надежду, не то тоску — и пропускает момент, когда колокольчик на двери мелодично звякает, а в помещении повисает напряжённая тишина.


Дазай медленно поворачивает голову — и встречается взглядом с высоким мужчиной в тёмном костюме и светлом плаще. Рядом с мужчиной, позади и по сторонам — отряд вооружённых до зубов полицейских, и дула их пистолетов направлены на Дазая.


Дазай быстро оценивает свои шансы: его убьют прежде, чем он дотянется до пушки. Иногда численное превосходство действительно имеет значение.


— Держите руки на столе, чтобы я их видел, — миролюбиво советует мужчина. Усаживается напротив Дазая — на место, где минуту назад сидел Чуя, — и кладёт перед собой пистолет, удерживая палец на спусковом крючке. — Дазай Осаму, если не ошибаюсь?


— С кем имею честь, чёрт бы тебя побрал? — спокойно спрашивает Дазай. Если бы он оказался с любым их этих ублюдков один на один, от них мокрого места бы не осталось.


— Офицер Департамента полиции Токио Ода Сакуноске, — отвечает тот, демонстрируя жетон. — Дёрнетесь — убью. Но не хотелось бы устраивать пальбу в этом милом заведении, верно? — Он обводит скептическим взглядом окружающее убожество.


— Полностью согласен с вами. — Дазай усмехается. — Так чем обязан, поделитесь?


— Вы подозреваетесь в организации и совершении серии заказных убийств на территории Японии на протяжении последних двух лет. — Ода смотрит на него прямо и жёстко, но без страха и злобы. Так и положено смотреть на попавшегося в капкан преступника принципиальному полицейскому, который просто делает свою работу.


Дазай думает только о Чуе. Чуя должен почувствовать неладное. Очевидно, уже почувствовал, потому что моет руки слишком долго.


— Где твой напарник? — спрашивает Ода.


Дазай медленно улыбается.


— Я не понимаю, о ком вы говорите. Я здесь один.


— Обыщите эту забегаловку, — командует Ода, всё так же глядя ему в глаза.


Дазай улыбается.


7

— Мы его так и не нашли. Накахару. — Ода покачал головой, не то сетуя на нерасторопность своих подчинённых, не то восхищаясь изобретательностью Накахары Чуи, который ушёл у них из-под носа, не оставив ни единой зацепки. — Дазая арестовали, привезли в участок, долго допрашивали, но он так и не раскололся.


Дазай почти заставил его поверить в то, что действительно не знает, кто такой Чуя Накахара. Глядя на него, сидящего напротив в комнате для допросов, в наручниках и измятом костюме, бледного и осунувшегося после бессонной ночи, но так и не проронившего ни слова, Ода пытался, честно пытался почувствовать к нему что-то, хотя бы отдалённо напоминающее ненависть — но так и не смог. Он так и не смог перестать сочувствовать им.


Обоим.


Дазай и Накахара были не единственными из пойманных им преступников, кому Ода сочувствовал. Ему было жаль многих — но Дазаю и Накахаре он сочувствовал искренне и по-настоящему. Он и сам не мог понять, почему. Возможно, потому, что их история закончилась так, как закончилась — а возможно, потому, что он так и не смог искоренить в себе острую, непозволительную для его профессии жалость к тем, кто был и до конца своих дней остался всего лишь переломанным нелюбимым ребёнком, всю жизнь искавшим, но так и не нашедшим счастья.


Вместо счастья эти безумные дети обычно находят покой.


И это тоже, наверное, неплохо.


Наверное...


— А что было потом? — так и не дождавшись продолжения, робко спросил Накаджима.


Ода вдруг понял, что не хочет об этом говорить. Он-то думал, что всё давно прошло, отболело, затянулось и заросло, что он, наконец, сможет вздохнуть свободно, избавившись от груза неясной самому неизбывной тоски, который с тех самых пор не позволял ему говорить о своей главной победе как о победе, а не поражении. Из-за того, скольких своих он тогда потерял — но и по другой причине... тоже.


Видимо, всё это останется с ним надолго — если не навсегда. Ода и сам не мог сказать, почему, но эти двое запали ему в душу — больные, сумасшедшие, настоящие, оставшиеся собой до самого конца. И запали глубже, чем он мог предполагать.


— Чтобы вытащить Дазая, Накахара в одиночку напал на полицейский участок и разнёс там всё к чертям собачьим, — резко ответил он.


И сразу пожалел о своём тоне — не Накаджима виноват в том, что тогда, в самый неподходящий момент он дрогнул. Решил проявить милосердие — или, скорее, глупость — и вместо того, чтобы перевести особо опасного преступника под усиленный надзор, оставил его в камере на ночь.


Накахара ворвался в участок, как настоящий дьявол, и, как настоящий дьявол, принёс с собой разрушение и смерть. Много хороших парней погибло в ту ночь от взрывов, ножей и метких пуль Чуи Накахары — и всё это он сделал, чтобы вызволить из-за решётки своего напарника.


Впрочем, не только напарника…


В ту ночь Ода окончательно утвердился в мысли, что между ними было нечто большее, чем просто сделка — и впоследствии это подтвердилось. Далеко не все причастные к расследованию знали об этом, но многие догадывались, несмотря на то, что мало кто решился высказать свои мысли вслух. Возможно, потому, что они, как и Ода, невольно читали между сухих строк заключения биологической экспертизы о следах на телах и регулярной физической близости.


Читали и чувствовали — между этими двумя было что-то большее. Нечто такое, что заставило Дазая молчать о Накахаре всё то время, пока его допрашивали — в том числе, с применением методов, которые Ода не одобрял, но которые всегда давали результат. Со всеми.


Кроме Дазая Осаму.


В ту ночь Ода понял: то, что было между Дазаем и Накахарой, было настоящим. Лишь настоящее могло толкнуть Накахару пойти на практически верную смерть — он не мог не понимать, что даже если удастся вытащить Дазая, далеко уйти им не дадут.


На такое пошёл бы лишь тот, кому нечего терять кроме того, за что он пришёл побороться.


Выходит, кроме Дазая Осаму, терять Накахаре Чуе было нечего.


Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:11

Чуя ведёт левой рукой, зажимая правой простреленный бок и ожесточённо матерясь сквозь зубы. Машину заносит из стороны в сторону из-за пробитых пулями копов покрышек, но Чуя скорее сдохнет, чем сдастся — Дазай знает это, как знает то, что им не уйти.


— Чуя. Послушай меня. — Дазай осторожно стискивает его плечо. — Для тебя единственный вариант — соглашаться на все их условия. Тебе нужно в больницу.


— Что за хрень ты несёшь? — рычит Чуя, бешено сверкая глазами. — Я не собираюсь ни на что соглашаться!


Вой сирен ещё никогда не был к ним так близок.


— Чуя. Для меня это освобождение, ты знаешь. — Дазай действительно надеется его убедить. — Но ты не должен погибнуть из-за меня. Ты вообще не должен погибнуть.


— Дазай. — Чуя в ответ яростно улыбается, и в его глазах Дазай не видит ничего, кроме обречённой готовности сделать то, что решил. — Я не пойду в тюрьму без тебя. Я вообще никуда без тебя не пойду.


Он давит на газ — дорога свободна — и тянется к Дазаю сам.


В его поцелуе больше нет сладости — только соль и отчаяние. И горечь, которой не было раньше. И бесконечная преданность. И любовь, которой оказалось слишком много, чтобы выжить, и слишком мало, чтобы просто жить.


Это его выбор — и Дазай принимает его.


Он не рад. Но и не огорчён.


Он просто знает, что так и должно быть.


Они бросают машину посреди трассы, но успевают пробежать переулками пару сотен метров прежде чем понимают, что это тупик и что Чуя больше не может бежать — кровь уже пропитала плащ и капает с полы на пыльный горячий асфальт. Полиция наступает на пятки и отрезает пути отхода, но слишком близко подходить к вооружённым профессиональным киллерам эти трусливые засранцы боятся.


Им нужна всего-то пара минут, чтобы собраться с духом.


— Ну что, — Чуя лихо улыбается, глядя на Дазая мутными от боли глазами, — сделаем всё тихо или устроим шоу, пока я не истёк кровью?


— Устроим, Чуя. — Дазай целует его сам, и этот поцелуй именно такой, каким и должен быть последний — быстрый, запечатлённый кровью и решимостью идти до конца.


Вместе.


— Помнишь Дубай? — Чуя улыбается и стискивает его руку горячими пальцами, пока полиция берёт их в кольцо.


— Конечно. — Дазай смотрит на него, пытаясь запечатлеть в памяти всё до последней морщинки, до последней капли крови на злом красивом лице. — А ты помнишь Осаку?


— Ты какие-то тупые вопросы задаёшь сегодня. — Чуя улыбается шало и безмятежно, проверяя обойму своего зиг зауэра. — В Осаке было круче всего.


— Я так и не отвёз тебя в Париж, — вспоминает Дазай. — Простишь меня?


Вытащив из кобуры пистолет, он передёргивает затвор.


Его путь к несбыточной мечте оказался долгим. Ну а мечта — не такой уж несбыточной.


— Может, ещё получится. — Чуя касается его щеки, размазывая по ней кровь и стирая слёзы.


Они оба знают, что не получится.


Дазай прижимается спиной к спине Чуи, целясь в образовавшуюся вокруг толпу полицейских и не обращая внимания на орущие сирены и истеричные требования бросить оружие. Со стороны это, пожалуй, выглядит как попытка дорого продать свою жизнь, но им вообще-то нужно выиграть всего пару секунд. Дазай знает, что копы не будут стрелять до тех пор, пока не начнут стрелять они, но сегодня бессмысленные убийства в его планы не входят.


Только наполненные исключительным смыслом.


Он чувствует, как сердце начинает в предвкушении биться быстрее, и кажется, что Смерть и Неизвестность стоят совсем рядом, так близко, как никогда прежде.


Дазай действительно счастлив. Наконец он делает то, что придаёт его жизни смысл.


Он знает, что Чуя не промахнётся.


— Считай ты, — говорит Чуя, и в его голосе Дазай слышит улыбку.


— Три, — говорит Дазай.


— Мы приказываем вам бросить оружие!


— Два, — говорит Дазай.


— Немедленно сдавайтесь!


— Я люблю тебя, — говорит Чуя.


— Один, — говорит Дазай, поворачиваясь к нему.


Чуя улыбается и до боли сжимает его ладонь.


Дуло пистолета упирается в грудь.


Дазай закрывает глаза.


Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:24

Выстрел гремит неожиданно — слишком громкий, чтобы быть одиночным. Из второго ряда оцепления не видно ровным счётом нихрена, но Ода уже знает, что случилось непоправимое.


— Я же сказал не стрелять! — в бешенстве орёт он, прорываясь вперёд и оглядываясь, чтобы узнать, кто нарушил приказ.


И, похолодев, понимает, что никто из его парней не стрелял.


— О, чёрт, — севшим голосом роняет Анго.


Неподвижно застывшие в центре оцепления Дазай и Накахара ещё пару секунд стоят на ногах — а потом валятся на землю, как подкошенные.


Кто-то всё-таки открывает огонь — Акутагава, ну конечно. Его быстро скручивают Хигучи и Танизаки, навалившись с двух сторон. Акутагаву Ода не винит — у парня просто сдали нервы, ошибкой было брать новичка на такую сложную операцию.


— Твою ж мать! Не стрелять, не стрелять, чёрт возьми! Врача, срочно! — кричит Ода и, размахивая руками, бежит к лежащим на земле телам. В его голове бессмысленной надеждой бьётся одна только мысль: лишь бы не было поздно.


Он знает, что уже поздно.


Ода падает на колени около неподвижного тела Дазая и пытается нащупать пульс. Анго прикладывает пальцы к шее Накахары, но сразу же качает головой.


На белоснежных рубашках обоих в районе груди расплываются безобразные кровавые пятна.


Ода, выругавшись, садится прямо на асфальт и в бессилии бьёт по нему кулаком. Его взгляд цепляется за лицо Накахары — в момент заострившееся, бледное и прекрасное, обрамлённое копной окровавленных рыжих кудрей. Его глаза открыты, и кажется, что он просто смотрит в небо — но мутная плёнка уже затянула радужку, и небо, светлое и вечно живое, больше не отражается в ней.


А потом Ода замечает, что Накахара сжимает руку Дазая в своей.


— Посмертный спазм, — констатирует Ёсано, осмотрев тела. — Сейчас я могу разжать им руки только сломав все пальцы. Не думаю, что шефу это понравится.


Ода закрывает Накахаре глаза и поднимается на ноги.


Эпилог

Ода замолчал и задумчиво уставился в чашку с остывшим кофе. Поёжился и плотнее запахнул пиджак — к вечеру заметно похолодало, но закрывать окно не хотелось.


В кабинете повисла гулкая тяжёлая тишина.


— Они… убили друг друга? — потрясённо спросил Накаджима.


Ода молча кивнул.


— Но… — Накаджима неверяще покачал головой и зачем-то начал перебирать лежащие на столе бумаги. — Но ведь в интернете совсем другое говорили… И по телевизору: что они оказали сопротивление и погибли от рук какого-то молодого полицейского. Его потом тоже к награде представили, Акутагава его фамилия, кажется.


— Это был наш прокол, — нехотя признался Ода — и как раз об этом он тоже не планировал рассказывать, но как-то так пошло само, что невольно выложил Накаджиме куда больше, чем собирался. — Мы должны были просчитать все варианты и предотвратить их гибель любым способом. Они были не только разыскиваемыми преступниками, но и очень ценными свидетелями по множеству других дел. Думаю, если бы они согласились сотрудничать со следствием, прокуратура пошла бы на уступки и значительно сократила сроки заключения.


— Тогда я тем более не понимаю, зачем они это сделали, — упрямо заявил Накаджима. Его нижняя губа подрагивала, будто бы от обиды. — Они ведь тоже это всё знали, верно? Зачем тогда они друг друга убили? Они ведь могли выжить и выйти из тюрьмы. Я… я не понимаю, чёрт!


Последние слова он почти выкрикнул, но сразу же, опомнившись, закрыл лицо рукой.


Ода пожал плечами, задумчиво глядя в окно. Эта история будила в нём какие-то неясные чувства — не то сожаление, не то тоску, не то что-то совершенно иное. Болезненную надежду, что и ему когда-нибудь повезёт испытать то, чего никогда не испытывал, но всегда хотел. То, чего все люди ждут и боятся, на что надеются, о чём мечтают, чего выпрашивают украдкой по ночам у небес.


У Накахары и Дазая это было, но они ни с кем не пожелали делиться секретом.


Хотя, какой уж тут секрет. В смерти нет никакого секрета.


Как и в любви.


Обычно Ода заканчивает работу в шесть, но в этот раз задержался почти до восьми. Перебирал архивные записи, пересматривал фотоотчёты, перечитывал протоколы с мест преступлений, к которым приложил свою руку легендарный «Двойной чёрный». Одну фотографию — ту самую, где Накахара Чуя смотрит в небо остекленевшим взглядом — разглядывал особенно долго, но в конце концов тоже убрал обратно в досье.


— Всё ещё думаешь об этом деле? — негромко спросил Анго, застыв на пороге. Надо же, Ода и не заметил, как он вошёл. — Не надоело ещё? Шесть лет почти прошло.


Ода неопределённо пожал плечами. Не то чтобы он думал… Просто любопытство Накаджимы разбередило старую рану, от которой, как он считал, давно и шрама не осталось.


Может быть, это и не рана вовсе. Просто…


Чувства?


— Как ты думаешь, почему они это сделали? — спросил Анго, помолчав.


Ода вновь пожал плечами. Он много раз задавался этим вопросом — и всегда приходил к одному и тому же выводу. Он никогда не понимал чужую тягу к смерти, но допускал, что для некоторых людей смерть лучше жизни в неволе.


Или друг без друга.


— Думаю, они решили, что лучше так, чем до конца дней гнить в тюрьме, — сказал он наконец.


— Их бы и так приговорили к смертной казни, — заметил Анго. — Какая разница?


— Может быть, приговорили бы, а может быть, и нет. Может быть, они стали бы сотрудничать со следствием, а может быть и нет. Кто знает? — Ода встал из-за стола, собрал в сумку документы и сунул в рот очередную сигарету. Третья пачка за день, охренеть можно. — Просто некоторые люди между несвободой и смертью выбирают смерть. Единственное, что для меня до сих пор загадка — как эти двое вообще друг друга нашли.


— Судьба? — с насмешливым скепсисом предположил Анго, но взгляд его остался серьёзным.


— Судьба, — эхом отозвался Ода и вышел из кабинета, бросив через плечо: — До завтра, Анго.


— До завтра, Одасаку.


Домой Ода не торопился — слишком много мыслей крутилось в голове, да и не к кому было. Ноги сами принесли его на Койдарское кладбище. Он не был здесь почти три года, и за это время надгробия слегка покосились, но цифры на них всё ещё были видны чётко.


Две простых каменных плиты рядом — вот и всё, что осталось от знаменитого «Двойного чёрного», когда-то державшего в ужасе весь криминальный мир Японии. На каждой — только дата смерти, потому что даты рождения Дазая и Накахары установить так и не удалось.


Дазай Осаму. Одиннадцатое апреля две тысячи четырнадцатого года.


Накахара Чуя. Одиннадцатое апреля две тысячи четырнадцатого года.


Пятнадцать часов двадцать четыре минуты — точное время смерти из отчёта въелось в память, и ничем его оттуда было не вытравить.


Постояв рядом, Ода положил ладонь на надгробие с именем Дазая Осаму — и застыл, не понимая, что следует говорить. Как и всегда, как и каждый раз до этого. Сказать человеку, которого не знал, Оде было нечего, и потому он, запахнув плащ плотнее, отправился восвояси, дав себе обещание никогда больше сюда не приходить.


Усевшись на лавочку в парке, он долго курил, перебирая в памяти детали этой истории. Почему-то, несмотря на все прошедшие годы он никак не мог забыть — ничего. Ни единого слова, ни единой фотографии. И никак не мог он забыть того, с какой силой Накахара Чуя в последний миг своей жизни сжимал в руке руку Дазая Осаму…


И лицо Накахары — бледное и прекрасное, в обрамлении рыжих кудрей — с тех пор часто мерещилось ему в толпе. И тогда Ода, куда бы ни шёл, останавливался, оглядывался, искал его, искал, искал, нелогично надеясь, что, возможно…


Но нет. Конечно, нет. Он видел отчёты экспертов и лично подписывал документы о том, чтобы Накахару и Дазая кремировали за счёт государства, потому что никаких родственников ни у того, ни у другого не нашлось.


Возможно, именно поэтому они друг друга и встретили — одинокие и свободные, слишком красивые и жестокие, чтобы быть с кем-то другим. Возможно, их связывало нечто гораздо более глубокое, чем одно безумие на двоих.


Возможно, в своей странной обречённой философии они были правы.


Возможно…


Но этого он уже никогда не узнает.


Ода выбросил окурок в урну и, поднявшись на ноги, покинул опустевший парк.


Конец
zzz2020.09.11 18:06
Святые ёжики, ну какое все таки стёклище. Второй раз не смогла дочитать до конца, остановилась на девятом апреле. Как же вы пишите 🥺 вывернули меня на изнанку, разобрали на части и соберусь я не скоро.
Спасибо за столь искреннюю, настоящую и пробирающую до дрожи историю 🤗
Ебаный придурок2020.09.22 21:45
Это прекрасно, восхительно и безусловно красиво написано.
TlokeNauake2020.09.24 05:04
Святые ёжики, ну какое все таки стёклище. Второй раз не смогла дочитать до конца, остановилась на девятом апреле. Как же вы пишите 🥺 вывернули меня на изнанку, разобрали на части и соберусь я не скоро.
Спасибо за столь искреннюю, настоящую и пробирающую до дрожи историю 🤗

спасибо вам за прекрасный отзыв! эта работа и из меня всю душу вынула...

Это прекрасно, восхительно и безусловно красиво написано.
благодарю!
Elhen2020.10.28 16:16
Очень понравилось!
Невероятно красивая и эмоциональная история, от которой невозможно оторваться, даже догадываясь, чем она закончится.

Арты замечательные, особенно второй - совсем как фотография; хорошо, что я частично читала здесь, а то в скачанном файле их нет, так бы и не заметила.

опечаткиОн знает, что Чуя не лжёт — для Дазай чужая ложь так же очевидна, как смерть.
Откры ежедневник, Ода приступает к делу.
Не зря, пожалу, считает.
TlokeNauake2020.11.05 07:48
Elhen спасибо огромное за отзыв и за блошек!))
очень люблю этот фик и рада, что мое мнение о нем совпадает с мнением читателей))
цитировать