автор: Lim_sorgo

Шаг ввысь

номинация: Игры 3-15К
тип работы: текст
количество слов: 3100
примечания: написано по ремейку. есть небольшие отклонения от сюжета и элементы сюжета первой игры. внезапная крипота во время секса. безобоснуйность
предупреждения: ООС
саммари: Линии приводят Бураха к его человеку — и этим человеком оказывается Виктор Каин
Многогранник нависает над ним, как над жуком пропитанный гноем кусок тряпки, скомканный и отброшенный, засохший и затвердевший, воткнувшийся в землю острым концом и нелепо застывший так в воздухе. Падающие на лицо листья кажутся отслоившимися кусочками сухого гноя, и Бурах в омерзении стряхивает их со лба и со щек и смотрит вверх, в серое осеннее небо.

Шаг ввысь, как говорил ему Судья, — это преодоление невозможного, попытка добраться до недосягаемых вершин. Именно это он собирается сделать.

Еще недавно он радовался, что нашел наконец свое место в родном городе, верил, что его признали, приняли к себе. Он готовился стать частью улья, пускай и самой сознательной среди прочих, одним из лидеров, но все же — отринуть многое свое, часть личности. И вот все летит к Суок из-за глупого, нелепого, больного и безумного чувства. Постепенное осознание чуть не свело его с ума — нельзя было выбрать более неподходящего ему человека. Впрочем, он и не выбирал — сердце выбрало. Инстинкты решили за него, привели его кривым путем, пересекающим линии, разрывающим линии, — сюда, к Горнам.

«Ты же не понимаешь Каиных, презираешь Каиных, — повторяет насмешливый голос у него в голове, почему-то похожий на голос Сабы, хотя от нее он никогда не слышал таких интонаций, так она могла бы говорить разве что с заезжим бакалавром. — Они чужие тебе, чужие Укладу. Этот гнойный сгусток — их детище, неужели они не противны тебе так же, как и он?»

Высокомерная Мария, беседующая с домами и с голосами в голове, старый Судья, вечно философствующий и такой далекий от реальной жизни, от земли. Они жалкие, пустые. Их идеи взбалмошны и сумасбродны, дики и фантасмагоричны. Их время вышло, их власть в городе подходит к концу. Каины скоро уедут отсюда. Или их увезут — Укладу все равно. И Бураху все равно — было все равно. Но теперь отбытие Каиных означает исчезновение Виктора, невозможность снова увидеть его сухую, болезненно острую фигуру, услышать голос, заглянуть в кажущиеся жесткими, решительные глаза. Посмотришь в них — и голова кружится, словно перегнулся за борт воздушного шара, а ветер вдруг рванул за шиворот и почти выбросил наружу. Восторг от осознания не случившейся смерти и неожиданного спасения, острое чувство полноты жизни, необходимости держаться обеими руками за то надежное, что есть рядом, — странная, но будоражащая смесь эмоций.

Он стоит на пороге Горнов в последний раз, чтобы попросить Виктора о невозможном. Он знает, что тот откажет ему, непременно откажет, что Виктора, может быть, уже нет. Но не может сдаться.

/////

Все они собрались в Управе — важные правители города, единственная надежда его на спасение, наделенные властью и абсолютно ничего не способные сделать. Отдает распоряжения своим караульным Сабуров, считает деньги Толстый Влад. Виктор, как всегда, берет на себя роль карающей длани, обрушивается на него с обвинениями.

— В городе не хватает врачей, а вы пренебрегаете своими обязанностями, Бурах. Когда вы нужны, вас не доискаться. Мастер Рубин круглыми сутками работает в лазарете, не ест и не спит, где же помощь, которую вы обещали?

Он не повышает голос, не позволяет себе чересчур резких интонаций, но все вокруг замирают со значительными лицами — от тупомордых приставов до улыбающегося с тонкой издевкой бакалавра — ни от кого не ускользает смысл, самая суть происходящего. Чтобы прилюдно выпороть негодного докторишку, не нужны розги, чтобы поставить его на место — не нужны оскорбления. Спокойный уверенный голос Виктора любого пригвоздит к позорной доске.

— Я заходил в вашу мертвецкую — там от меня не будет никакого толку. Мастер Рубин не может сделать ничего, чтобы облегчить страдания умирающих, ему тоже стоит позаботиться о себе, но он слишком упрям, чтобы это понять. С морфием любой справится — тут не нужен непременно врач. Впрочем, морфий закончился еще вчера. Вот чем займитесь.

Правители переглядываются. Не знали? Стах увлекся игрой в героя или так устал, что забыл послать им весточку?

— Если вы не работаете в лазарете, то и на оплату из фонда больше не рассчитывайте, Ворах, — раздраженно заявляет бакалавр.

«Сам-то ты здесь», — думает Бурах, но спорить с этим умником — только время переводить.

— Вы отказываетесь помогать? — тихо спрашивает Виктор.

— Делаю все, что могу, но дежурства в Театре — увольте, там я бесполезен.

— Что же вы делаете?

— Ищу причину болезни, ищу лекарство. Не это ли сейчас важнее всего?

— И для этого водите детей по зараженным домам?

Детей не нужно никуда водить, дети сами пойдут, куда захотят, хоть и в зараженный дом, полный мертвых тел, и проще пойти с ними, чтобы защитить, чем отговорить от опасной игры. Но как это объяснишь твердолобым взрослым?

Виктор перечисляет все накопившиеся претензии, сыпет обвинениями — вот его работа, он рупор новообразовавшегося городского совета. Бурах равнодушно слушает и отвечает, когда считает нужным. Все довольны — нерадивый врач наказан, посрамлен на глазах многих людей, впредь будет ему наука, глядишь, и начнет делать, что велят. А ему не нужны их деньги, их лекарства — в доме отца был приличный запас, — их одобрение — ничего ему не нужно, он заходит в Управу каждый день с одной только целью — повидать Виктора. Разве важно, что именно тот говорит, когда можно просто слушать голос и смотреть, смотреть, как Виктор ходит из стороны в сторону, заложив руки за спину, иногда трет устало висок — такой привычный жест. Когда обвинения заканчиваются — Бурах почти жалеет. Он хочет еще.

«Ругай меня, продолжай!» — умоляет про себя.

Виктор молчит.

Их небольшое представление окончено, Бурах откланивается и напоследок подает Виктору условный знак: «Жди, как обычно». Пусть это «обычно» на самом деле длится всего лишь несколько дней, так мало и быстротечно, но оно уже стало частью их жизни. Никто ничего не понимает, словно они одни среди чужих безликих людей.

Ночью он приходит в «Горны» как хозяин к себе домой, открывает оставленную незапертой — для него — дверь и запирает ее за собой на все замки и засовы.

Виктор ждет его в спальне — у кровати с тяжелым пыльным пологом, выцветшим от степного солнца, — как всегда, полностью одетый.

— Раздевайся, — негромко велит Бурах, не здороваясь и не говоря ничего лишнего — к чему? — и сам первым начинает скидывать одежду.

Всегда холодные, стальные глаза смотрящего на него в упор Виктора сейчас горят, как будто в них отражаются охранные костры на границах города, отгоняющие зверей и злых духов. Он медлит пару мгновений, но все же сдается — и раздевается. Бурах замирает, любуясь, давая время. Если бы его спросили, что в Викторе красивого — он не знал бы, что ответить. Болезненно худой, с большой головой над узкими плечами — многие бы назвали его нескладным, но для Бураха он прекраснее всех твириновых невест вместе взятых, и даже на их изящные танцы он смотрит не так, как сейчас на неловко раздевающегося Виктора, — затаив дыхание в опьяняющем предвкушении, еле сдерживаясь.

Виктор — один из тех редких людей, что даже полностью обнаженными не выглядят беззащитными. Он отступает к кровати, как бы приглашая за собой, — так естественно и буднично, словно они делают это много лет подряд. Бурах поднимает с вороха сброшенной на пол одежды свою куртку и решительно надевает на Виктора — тот удивленно моргает, но позволяет. Как и всегда — позволяет делать с собой что угодно, исполняет любую прихоть. Есть в его отношении оттенок снисходительности, так старший относится к младшему, разрешая иной раз капризничать, словно ребенку. Но даже позволяя, Виктор продолжает тянуть его за собой.

«Нет, не на этой кровати, где ты спал со своей женой, где угодно, но не здесь», — думает Бурах, а сам резко разворачивает Виктора за плечи, толкает к стене и подхватывает за бедра.

Тот охает, упирается ему в грудь, разводит ноги — широко, так, чтобы можно было прижаться к нему — членом к члену.

Это неудобная поза, удерживать его тяжело, он может натереть спину — если задерется подол куртки, — у них не получится двигаться достаточно быстро и все превратится в мучительную медленную пытку для обоих, но Бураху это нужно — держать его. Он уже понимает, что может не удержать, и все равно отчаянно пытается — изо всех сил.

Он трется об Виктора, целуя его в висок, шепча на ухо дурацкие нежности на степном языке, и тот не выдерживает:

— Если не хочешь на кровати, давай на полу. Я ждал тебя, я… Можешь сразу.

Это — слишком, это — чересчур. Бурах осторожно укладывает его на ковер, уже не думая, лежали ли они тут с Кровавой Ниной, позволила бы Красная Хозяйка такое, — и ласкает, словно у них первый раз.

У него нет времени на это, у него нет права на это — город умирает, вокруг бушует чума, отец проклял бы его, если бы узнал, Стах проклинает, даже не зная, любой плюнул бы ему вслед — вместо того чтобы спасать умирающих, он целует мужчину, который сводит его с ума, и не собирается останавливаться. Берет у него в рот, играет с членом языком, гладит мошонку. У Виктора такое лицо, словно он вот-вот заплачет — это странно, дико и неожиданно вдохновляюще.

— Я больше не выдержу, сделай уже! — просит он.

Бурах послушно возвращается к нему, снова целует и наконец-то проникает в его тело — и это так прекрасно, что в горле стоит комок — больно, до спазма, — и кажется, что пришла его очередь плакать, непрошеные слезы на миг подступают и почти душат, но он справляется с ними.

Смотреть, как Виктор кончает, лучше, чем гулять по степи, слушая ее голоса, нашептывающие разное, лучше, чем собирать травы, разминая их в пальцах. Ничего лучшего с ним не случалось.

Они лежат рядом, соприкасаясь потными плечами, и смотрят в потолок.

— Мне сообщили, что ты затащил моего сына в зараженный дом, — легко, без претензий сообщает Виктор.

— И ты поверил? — удивляется Бурах. Он не может сказать правду: «Я пошел туда защитить его, без меня он бы погиб».

— Нет. Каспар — не тот человек, которого можно повести куда-то против его воли. Скорее, он сам…

— Да, так и было. Они с другом собрались прогнать из того дома чуму. Мне стало любопытно поглядеть, как это у них получится, и я составил им компанию. Конец истории.

— Другом? Ты называешь Ноткина его другом?

— Возможно, я вижу дальше, чем Каспар. Может, даже «друг» — не совсем верное слово.

Виктор некоторое время неловко молчит и наконец спрашивает, будто хочет поменять тему:

— Кстати, о друзьях. Твой друг долго не протянет, поговори с ним.

— Он убивается по отцу, его не остановишь, пока сам не захочет.

— Или пока не убьется.

— Или так. Я тут бессилен. И потом — неужели ты думаешь, что мы не пытались? Все трое говорили с ним по очереди и все разом — с самой Шабнак-адыр было бы легче договориться. Что я в некотором смысле и пытаюсь сделать, ведь как только она уберется из города — Стах сможет остановиться.

— Ты веришь, что болезнь вызвало существо из степных сказаний? — Виктор слегка поднимает брови — Бурах чуть поворачивает голову и смотрит на него. — Глиняная людоедка?

Его мимика — одна из причин, по которым Бурах теряет голову.

— В ваш Многогранник никто не верил — но вот же он, виден из твоего окна. Какая разница, во что верить, хоть во все сразу — что-нибудь да сработает.

— А сколько сил будет потрачено зря?

— Пора мне идти — тратить силы впустую, — говорит Бурах и хочет подняться с пола, но Виктор хватает его за руку.

— Нет, не спеши так. Побудь еще.

Все обрывается у него внутри, и он молча ложится обратно, чувствуя прикосновение Виктора на коже так ярко и остро, как будто ее лижут языки пламени.

И хотя только что казалось, что ничего волшебнее с ним уже не случится, когда Виктор берет его, он понимает, как ошибался.

/////

Умение читать линии — дар и проклятье одновременно. Не будь он менху, долго бы они с Виктором ходили вокруг да около. Но он менху, знающий линии, и получается иначе — уже во вторую их встречу после его возвращения в город все становится понятно. Виктор протягивает ему кусок белого мела — помечать чумные дома, как в темные века прошлого, — Бурах берет, и они соприкасаются пальцами. Его бьет, как током, и между ними не остается ничего скрытого. Этот мужчина предназначен ему, а он — этому мужчине. Вот так просто и ясно.

Виктор говорит как главный, но Бурах сразу, с первых же мгновений их общения, чувствует, что в нужный момент Виктор поддастся ему, потому что сам хочет того же. Можно проявить инициативу в любой момент — Виктор не станет противиться. Взять за плечи, толкнуть на стол и нависнуть, глядя сверху вниз, — чего проще.

Остается только разобраться в себе, решить, чего он хочет. Это похоже на попытку отговорить себя от своей судьбы — бесполезную, обреченную на провал с самого начала попытку. День он держится — и день этот длится как вечность в адском пекле.

На утро следующего дня он приходит в Горны без приглашения, врывается в кабинет Виктора — тот еще не принимает, такая рань! — и ничего не говорит, просто смотрит. Виктор отчитывает его за непрошеный визит, вышагивая перед столом вперед-назад с руками, заложенными за спину. Он слишком мягок, он не может по-другому — резко, грубо. За его словами угадывается радость, словно он тоже ждал их следующей встречи.

Бурах останавливает Виктора, взяв за плечи, толкает к столу и усаживает на него, а сам нависает сверху, глядя прямо в глаза, изучая, ожидая реакции. И реакция именно такая, какую Бурах предвидел: недоумение, смятение, желание вырваться и гневно высказаться — и под всем этим — надежда. Яркая, перекрывающая все остальное, безумная надежда, что Бурах не остановится. Удовлетворенный, он опрокидывает Виктора на столешницу, и тот покорно позволяет уложить себя.

«Да, вот так, — сыто думает Бурах. — Ты всегда был таким послушным, таким сговорчивым? Представляю, как тебя любила Нина. А теперь ты мой!»

Он боится, что Виктор назовет его Ниной, пока они раздеваются, рвано дыша друг на друга. Он еще не знает, что все будет гораздо, гораздо страшнее.

/////

Кошмар начинается, когда он не ожидает, когда между ними все так хорошо, что это похоже на чудо.

— У тебя дети? — с искренним удивлением спрашивает Виктор, стоя у входа в его подвал.

Бурах не думал, что он придет, когда звал в гости и объяснял, как найти нужное здание.

— Да, мальчик и девочка. Видишь, у нас есть что-то общее.

Здесь живут машины, здесь бьются их механические сердца, скрипят клапаны и ржавеют детали, а все вокруг пропитано машинным маслом. Виктору здесь не место, но он пришел и не собирается уходить — осознание этого опьянеет похлеще самого крепкого твирина.

«У нас нет ничего общего», — легко читается в глазах Виктора. Но он ничего не говорит, не спорит. Общее — есть, и он знает это. Спичка отправляется гулять с Мишкой к ее вагончику, в степи всегда чисто и безопасно, а взрослые остаются наедине — и Виктор прекрасно смотрится на старом топчане, словно бы создан, чтобы его любили среди пожелтевших плакатов и чертежей, на рваной дерюге, в остро пахнущем карболкой воздухе. Впрочем, он будет так же хорош на чистых белых шелковых простынях, на сене, на сырой свежеразрытой земле — да где угодно — Бурах уверен. Он переплетает их пальцы, входит осторожно и медленно, ловит каждую дрожь Виктора, каждое искажение черт лица, каждый вздох — и читает их четче, чем линии. Поэтому знает, когда можно двигаться быстрее и резче, когда сменить темп, ритм, когда чуть передвинуться в сторону — и когда пора кусать мочки ушей, вылизывать шею, тереться носом о висок. Все это сводит Виктора с ума, срывает с катушек, выбивает из реальности — взгляд у него становится пьяный, отсутствующий, полубезумный. Бурах любит доводить его до исступления — и еле держится на грани сам, потому что срываться первым нельзя. Больше всего он любит доводить Виктора до пика и наслаждаться его оргазмом, наплевав на себя.

Виктор вдруг отталкивает его, заставляет лечь на спину, нависает сверху. Глаза его горят кроваво-красными сполохами.

— И этот юнец пытается забрать моего мужа? — спрашивает он чужим голосом.

Все вокруг заливает бурой, пенящейся грязью, жирно блестящие потоки бегут по стенам, сочится из щелей в потолке. Из водоворотов быстро поднимающейся к краю топчана грязи показываются части тел — руки с посиневшими пальцами и обломанными ногтями, ноги с трупными пятнами, кости и черепа. Плавают вздувшимися брюхами кверху дохлые крысы. Бурах не может дышать, его сковывает ужасом. Глаза режет, словно их закапали кислотой. Он пытается вывернуться из рук Виктора, но тот держит с неожиданной силой. Тогда Бурах кричит — и потолок каморки обрушивается на них.

/////

Он приходит в себя — и вокруг все так же, как и было. Он встречает Виктора в Управе на следующий день — и тот ведет себя, как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло.

/////

Они стоят на ступенях лестницы — гордые непреклонные Каины, изгнанная семья. Люди с неразличимыми лицами выносят из дома сундуки и тюки с вещами. На площадке перед мастерской расставлена мебель.

Виктор видит его — и лицо на миг искажается, как от боли, но он быстро берет себя в руки.

Бурах идет к нему, не обращая внимания на остальных, но Судья заграждает дорогу:

— Перестаньте, мастер Бурах, не унижайтесь. Мой брат не может быть с вами, ему нечего с вами разделить!..

— Он уже разделил со мной — все.

Ему плевать, как отреагируют на эти слова Мария и Георгий, они и так, похоже, все знают, он просто обходит их стороной, встает перед Виктором и просит:

— Останься со мной!

— Это невозможно, — тихо отвечает тот.

Именно такого ответа он ждал, что еще Виктор мог сказать? Но теперь поздно идти на попятную.

— А как же хваленая идеология Каиных — достигать невозможного?! Разве не об этом ты толковал все эти дни, разве я неправильно тебя понял? Стремиться выйти за пределы разумного, плевать на земные законы, на мнение неверящих — разве нельзя сказать этого и о нас с тобой? Кому бы в голову пришло, что человек Уклада — такой, как я, — будет когда-нибудь с адептом Утопии, да не по зову долга, как младшая Виктория с твоим сыном, а по собственной воле?

— Ты сам не понимаешь, что говоришь, хватит! — в смятении просит Виктор.

В глазах его вспыхивают то отблески стали, то кровавые искры, взгляд меняется от искаженного болью к злому, непреклонному. Он сомневается в принятом решении. Шанс победить еще есть.

— Что же получается, вы, Каины, презрели и закон тяготения, и неизбежность смерти — совершили все эти невероятные вещи, а остаться с тем, кого любишь, ты не можешь? Зачем тебе тогда эта обманчивая свобода? И разве то, что ты делаешь сейчас, — не рабство?

— Это служение! — страстно возражает Виктор. — Но даже если бы мне не нужно было отдать тело на благо семьи — неужели ты думал, что я смогу быть с тобой? Войти в дом твоего отца и жить там? Что все будет так просто?

— Я не собираюсь возвращаться в дом отца. Мы построим новый дом. А хочешь — будем жить в юрте в степи.

— Виктор не для вас, мастер Бурах, он — сосуд, — глухо говорит Судья у него за спиной.

«Нет, я не допущу этого!»

— Он предлагает жить в юрте Виктору Каину! — возмущается Мария. Голос ее звенит от презрения и негодования. Она опасна, она может швырнуть его на другой конец города — подальше от отца — как тюк с тряпьем, без всякого сожаления и без рефлексий. Сейчас она так и сделает — он чувствует кожей.

Опустившись на колени — прямо на холодный неровный камень плитки — он берет Виктора за руку и просит снова и снова:

— Останься со мной. Я люблю тебя. Останься со мной.

«Прогони ее. Пусть живет в Марии. Пусть живет, в ком хочет, но не в тебе. Тебе это не нужно».

Многогранник, который он сохранил ради Виктора, по его просьбе, нависает над Горнами, над всем городом, с неба сыплет сухими листьями — они падают на лицо, на плечи и устилают все вокруг мертвым ковром. И если не получится достучаться до Виктора, уговорить его не поддаваться, то останется только лечь на этот ковер и лежать вечно, глядя ввысь с мучительным пониманием, что шагнуть туда не удалось.
Levitati0n2020.10.05 19:19
внезапная крипота во время секса
Заинтриговала фраза в шапке, поэтому решила открыть текст)

О каноне имею смутное представление — видела арты и очень поверхности помню завязку про чуму, от которой нужно найти лекарство или персонаж умрет в процессе игры. Поэтому чтобы хоть примерно понять, что происходит, пришлось гуглить героев (Бурах выглядит интересно).

Без знания канона трудно понять суть конфликта персонажей, множество имен и терминов немного сбивает с толку, но одержимость Бураха Виктором прослеживается. Мне так и не стала понятна мотивация Виктора, он здесь лишь пассивный объект желания. Жаль, что обещанной крипоты и рейтинга всего пара строк — я ждала большего(

Но в целом атмосфера чего-то мрачного и неотвратимого ощущается.
Lim_sorgo2020.10.05 23:35
Levitati0n, неловко у меня получилось, я просто хотела предупредить читателей, чтобы на них не вывалилось вот это все внезапно, выкладывала за 5 минут до дедлайна, не подумала, как такое предупреждение будет смотреться в шапке(

Спасибо большое за отзыв! ♥
Замечание про мотивацию Виктора прямо в цель, я прохлопала ушами, что она есть только у меня в голове. *автор-лопух*
Фики по «Мору» читать «как оридж» — это не простое дело, мне кажется, спасибо и еще раз спасибо!

Жаль, что обещанной крипоты и рейтинга всего пара строк — я ждала большего(
Очень вас понимаю, сама бы хотела написать побольше. Извините, что так мало всего.
СоветиАрхивар2020.10.07 20:47
Я не знаю канона, но зацепило. Описания, у вас очень яркие описания! Чувствуется надрыв и притяжение между ними. Но для меня тут открытый финал.
Что в итоге то, Виктор уйдет всё-таки?

Внешность не гуглил, надо посмотреть и сравнить, совпала ли с представлением из текста. Спасибо)
Lim_sorgo2020.10.19 00:39
СоветиАрхивар, спасибо большое! ♥

Но для меня тут открытый финал.
Что в итоге то, Виктор уйдет всё-таки?

По канону у них слишком разные мировоззрения – вплоть до критических противоречий, так что конец здесь с вероятностью 99% может быть только один: Виктор останется со своей семьей и Бураха пошлет. Но мне хотелось оставить хоть немного надежды, дать им пусть даже исчезающе малый шанс, что все может сложиться и по-другому, поэтому последнее слово в кадре не сказано.
СоветиАрхивар2020.10.19 15:04
Lim_sorgo, спасибо за пояснения)
цитировать