автор: Karas

Элизиум

номинация: Азиатские графические каноны 3-15К
тип работы: текст
количество слов: 3045
примечания: AU в каноне. Или нет. Таймлайн — таймскип. Крокодайла местами круто глючит (или нет), отсылки к мифологии, в тексте есть строчка из песни Septem Voices.

 

Элизиум — в античной мифологии часть загробного мира, где царит вечная весна и где избранные герои проводят дни без печали и забот.

 

Кмк, Ван Пис может рассматриваться и как наш постап, и как альтернативный нашему мир, автор осознанно позволил себе смешение имён/мифологий и их частичное искажение в рамках AU.

 

*Согласно древнегреческому мифу была у богини плодородия Деметры дочь Персефона. И похитил юную красавицу повелитель подземного царства – Аид. От горя Деметра перестала выполнять свои обязанности и наступил на Земле неурожай и голод. Люди же в ответ перестали возносить хвалы богам. Не понравилось это Зевсу, и он повелел Аиду вернуть Персефону на Землю. Но перед расставанием с прекрасной Персефоной повелитель царства смерти дал ей несколько зерен граната, которые являлись символом брака. Аид не сказал, что, вкусив этих волшебных зерен, она навечно станет его супругой. С тех пор Персефона была вынуждена проводить две трети года на земле, а на треть года – спускаться к Аиду. Съеденные Персефоной зерна граната стали с тех давних пор символом супружества, и гранатовое дерево стало олицетворять у римлян и древних греков не только плодовитость и изобилие, но любовь и брак.

 

**Аид (др.греческий), он же Плутон (у римлян, у др. греков – Πλούτων (Ploúton), лат. Pluto «богатый»), он же бог Подземного царства мёртвых. Его супруга – богиня Персефона (др.греческий), она же Кора, богиня Подземного царства и возвращения Весны.

 

***Блаженная Смерть — автор смешал два образа, архетип Божественного Дитя с греческой богиней Макарией, также называемой Блаженная Смерть (предположительно дочерью Аида и Персефоны).
предупреждения: Секс с использованием предметов, лёгкий фетиш на протез и курение, элементы мистики
саммари: Росинант заглянул на огонёк
Росинант небрежно присел на подлокотник кресла, загораживая Крокодайлу свет лампы. Конец всегда так наступал: долгое время всё в порядке, и ты почти привык к этому, а через минуту небо заслоняет падающий метеорит, или собственная отрубленная рука, или с радостным воплем летящие на абордаж Мугивары. Наученный горьким опытом, Крокодайл готовился, ни к чему конкретному, но на всякий случай, и всё равно в мыслях сейчас набирали силу хаос и раздражение. Ярость. Желание притянуть Росинанта к себе, уткнуться в китель и дышать — теплом, запахами солёного ветра с дождём и горелых волос. Сентиментальная чушь, ему явно не хватало Робин для поддержания тонуса.

— Ты же букв не видишь, Кроки, — протянул Росинант. Несерьёзно так, слегка обиженно, словно ему не тридцать семь плюс месяц и два дня. Словно ему шестнадцать, шичибукай Крокодайл застукал его, желторотого мичмана, с сигаретой в гальюне, не найдя на посту, и теперь Росинант усиленно делает вид, что ничего не было.

— Я просто жду, когда солнце выползет из пиздеца. Если уберу газету — ты не свалишь из моего кресла, ещё и говорить начнёшь в два раза больше.

Крокодайл вынул сигару изо рта, осмотрел — странно, потухла — и вытянул из нагрудного кармана зажигалку. Договорил чуть рассеянно:

— Заведомо проигрышная тактика, в общем.

И, прикуривая, без особого усилия подавил желание взглянуть на Роси; перелистнул страницу. Бумага ещё пахла типографской краской, пачкала чёрным пальцы, шуршала почти оглушительно в повисшей неестественной тишине. Росинант молчал, не шевелился даже, и пальцы жгло — что они добавляют в сажу и олифу? Свинец? Зря только время тратил на газетёнку. Ничего интересного после Маринфорда не происходило. По-настоящему интересного. Стервятники разделили имущество Белоуса: пути контрабанды, тайники и сокровища, земли под его защитой, всё, что не могли — или не хотели — удержать остатки его команды.

— Так ему и надо, — с привычным удовлетворением — наносным, как пески пустыни поверх руин-досад — заключил Крокодайл. Смерть Белоуса его бесила. Теперь уже вяло, но в череде тех, кого он так и не смог пришибить сам, Эдвард Ньюгейт был далеко не первым. Теперь.

— Эй! Мы же давно не виделись.

Крокодайл едва не вздрогнул. Сажа с пальцев, казалось, расползлась по углам комнаты, затянула потолок и все щели, и зябко колыхалась на периферии зрения.

— Несколько лет, — медленно произнёс он. Смотреть на Росинанта всё ещё не хотелось.

— Больше ста месяцев!

— Сто шестьдесят восемь, — бездумно уточнил Крокодайл. Он не считал, просто запомнил количество коробок с сигарами, которые выкурил без Росинанта. Один.

Ткань вновь зашуршала над ухом: Росинант скинул плащ — под ногами осел белый парус, как эпатажно… или опять выронил? — расстегнул пиджак и жилетку.

— Злишься.

— Соскучился. — Крокодайл не видел смысла врать. Таких, как Росинант, не прошибить ни игнором, ни силой, ни угрозами. Стойкий оловянный солдатик. — И злюсь. Так бы и насадил на крюк.

— Запомни эту мысль. А я привёз твой любимый шартрез. Целый ящик. Знаешь, как трудно было его достать?

Он прикрыл глаза и с усилием усмехнулся. Шрам на лице натянулся и заныл.

— Взятка честному пирату?

— От не очень честного дозорного, ага. А пить мы будем за то, что ты не сгнил в Импел Дауне. И за нашу долгожданную встречу.

Сердце тоже заныло, заворочалось в груди потревоженным в спячке зверем. Песок взметнулся волной, врезался в преграду, заплескался о стены — тени пошли туманными клоками, тревожно задрожали — на пол посыпалось сухое крошево, так и не достигнув цели. Надо же, прокачал фрукт? Или всё-таки сдох, но вернулся и заполучил новый? Или...

После выходки Чёрной Бороды он мог бы поверить и в два фрукта… После могилы коммандера Донкихота, которую он собственноручно раскопал — сгнившее, щербато оскаленное лицо ему потом ещё долго снилось, — чтобы удостовериться в смерти недоумка, безумие казалось неплохим объяснением.

Что за херня, мать твою, Роси? Ящик шартреза он принёс! Крокодайл оскалился, взвинчиваясь из кресла песчаным торнадо, разом теряя спокойствие, хрупкое и поддельное — всё внутри ревело и распирало от желания разрушать, словно логия пожирала его, — и наконец-то взглянул на ублюдка.

Теперь Росинант сидел на столе, массивном, из цветного мрамора — королевский трон для мертвеца-принца, вертел в руках треснувшую статуэтку балерины — старая безделушка от Бентама. Глупые сантименты, ненужные детали, кошмары наяву... Роси, уставший, заматеревший. Живой!

— Зараза ты.

Росинант кивнул, глядя на него испытующе. Жаждуще. Дьявол дери, восхищённо.

— У тебя глаза золотым светятся, как у рептилии. Я уже позабыл, как это красиво.

— Я тебя убью.

— Нет. Нет, ты обещал меня выебать. Это немного другое, чем ёбнуть... Тогда, сто шестьдесят восемь месяцев и тринадцать дней назад.

— Крюком, — ту мысль Крокодайл запомнил. Он отступил и снова упал в кресло.

Взгляд у Росинанта теперь был сумрачный и тяжёлый. Такой был у Робин, такой был у чёртова Мугивары и у маленькой принцессы Арабасты, идущей на смерть — взгляд очень раненого и сильного человека, пережившего многое. И этот взгляд стёк по нему изучающе, словно смотрел впервые, застыл на протезе. Крокодайл принудил себя расслабиться. Росинанта хотелось убить: за многолетнее молчание, за обман — обещал же вернуться, за наглость — вернулся, с ящиком шартреза, надо же. Но поддаваться эмоциям было неосмысленно. Он научился различать желание и поступки, о которых потом будет жалеть.

Если будет. Он мрачно хмыкнул.

Росинант спрыгнул в песок и не поскользнулся, не упал: другой, незнакомый человек. Нет, Росинант падал далеко не всегда, он был хорошим дозорным — такие всегда глупо умирают, он умел драться с умом, умел, хоть и не любил убивать — быстро и безжалостно, умел быть опасным — не чумой, но бурей. Этот был похож, с привычным двойным дном. И чужд. Или нет, Крокодайл не мог сказать: «Споткнись, и я поверю». Неуклюжесть тоже можно подстроить, фальшивки всегда играют на самом привычном, ходят с коня. А Росинант сложнее, чем казался, всегда был. Но... Крокодайл знал его в три раза меньше, чем не знал. «В четыре», — поправил он себя по привычке.

— С ума сошёл? — спросил бесцветно, когда Росинант, устав играть в гляделки, опустился на колени и ухватил крюк. В гладкой поверхности отразилась тёмная размытая фигура, больше похожая на тварь из сказок.

— Да я ещё до нашего расставания поехал кукушечкой. Тебя память подводит или я был настолько неотразим?

В этом насмешливом ироничном весельчаке вновь угадывался тот, почти забытый Росинант. Росинант, который ещё никогда не облизывал его протез.

Неприлично длинный язык — слава Морскому Дьяволу, не настолько, как у его братца, — ласкал изогнутый крюк, полировал, оставляя мокрые дорожки вдоль, от болта до культи, с усердием, достойным раба. И это не вызывало брезгливого отвращения только потому… потому что — Росинант. Гладил длинными разбитыми пальцами протез с боков столь же нежно, сколь жадно — лизал, и тут же словно пытался сомкнуть на нём зубы, и тут же вслепую водил мягкими губами вдоль резьбы, — Крокодайл невольно шире раздвинул ноги, чтобы ослабить напряжение, — и вот уже вёл кончиком носа по изгибу, пока не прихватил ртом острое навершие. От этого зрелища у Крокодайла затвердело в паху окончательно.

Он задышал сквозь стиснутые зубы, всё смотрел, не мигая, на линию крепкой шеи, к которой липли отросшие, вьющиеся на концах пряди — и казалось, что-то гибкое и юркое скользит под кожей. Смотрел на ключицы в распахнутом воротнике, красивые, как у забытых богов на фресках. На покорную позу — и полностью подчинившие его руки. Непонятная, будоражащая сила, спрятанная в Росинанте, — она всегда привлекала Крокодайла, но сейчас… сейчас она приобрела новые, пугающие и манящие очертания. Живот подводило от возбуждения, в яйцах пекло, как в песочной жаровне для джезвы, а Росинант подсунул под них ладонь, сжал, ровно так, как ему всегда нравилось, надавливая основанием ладони, и ещё немного.

Поднял янтарные глаза на него.

— С ума сошёл, — повторил Крокодайл уже хрипло, вынимая из зубов сигару. Ухватил Роси за волосы на затылке, притянул к себе, поцеловал — грубо, безобразно, проталкивая язык в рот, пахнущий дешёвым — всё тем же! — табаком.

Росинант бесстыдно, громко стонал и суетливо пытался расстегнуть свои брюки, не прекращая сминать и прикусывать губы Крокодайла — опять будут саднить наутро. Будут же? Дьявол. Вкус израненной слизистой щёк осел на языке смесью аромата дурь-травы, тлеющих опилок, едва уловимой земляной сырости. В каком аду тебя держали? В каком трюме выдерживали, как лучший ром и самые дрянные самокрутки?

Звякнула, сдаваясь, пряжка ремня, песок потащил форменную ткань вниз, и Крокодайл втянул эту долговязую катастрофу себе на колени. Росинант навис над ним, вновь заслоняя свет — неумолимый, как затмение, — упёрся руками по обе стороны головы. С потемневшим, глухим взглядом, с расслабленной линией рта, готовой вот-вот по-джокерски изогнуться, выглядел он немного безумно.

Немного, ха!

С изнанки бёдра Росинанта на ощупь были твёрдыми и гладкими, как мрамор, но мрамор тёплый, отзывчивый, это всегда удивляло Крокодайла. Он прочертил крюком розовую, тут же набухшую полосу от колена к мошонке, приподнял её и член железной петлёй и вопросительно глянул.

— Уверен?

— Не туда смотришь. Давай я, — Росинант сплюнул на ладонь и начал растягивать себя сам. И, хотя у него ещё не встал, желание, подобное пустынному солнцу, невольно отозвалось и в Крокодайле, стоило почувствовать, как напрягается, дрожит Росинант в его руках.

Крокодайл сдвинулся, устраивая их обоих удобнее и заодно прихватив сигару. Размышлять, нормально ли после стольких лет разлуки первым делом скинуть напряжение и злость хорошей еблей, оставив вопросы и ответы на потом, он будет… вот потом и будем. Со свежей газетой и чашечкой кофе. И Росинантом под боком.

Или в одиночестве.

— Ненормальный. Сраный авантюрист, — Крокодайл выдал диагноз не то себе, не то Роси, и вместе с раздражением выдохнул струю сигарного дыма. Молочные клубы окутали фигуру, почти растворили, как по весне солнце плавит морозный узор на стекле — не поймать. Крокодайл протянул ладонь, и в неё из груди быстро, упруго забилось, следом на коже проступили седые от старости шрамы и тугие рубцы: этот — от первого знакомства с Робин, здесь Росинант разозлил уже Крокодайла, а этот… эти едва заметные шрамы — от пуль Дофламинго. И под ними, в глубоком вырезе рубашки, мерцало далёким алым маяком сердце. Крокодайл ткнулся в него лбом и прикрыл глаза. Обратился весь в слух, в песок, откликающийся на малейшее дуновение ветра.

Росинант тяжело дышал, толкаясь пальцами в себя. Ему всегда нужно было вот так — сильно, ярко, с болью, теряя себя, чтобы преодоления больше, чем удовольствия. Крокодайл никогда не спрашивал — почему. И только сейчас начал смутно догадываться.

Крюк плавно и без усилий вошёл на несколько сантиметров, и Крокодайл остро пожалел, что это всего лишь металл, бесчувственный, неотзывчивый — и, в то же время, он мог насладиться зрелищем чуть дольше. Вошёл неглубоко, но больше и не требовалось — Росинанта било и лихорадило, он цеплялся за его плечи и опускался всё ниже и ниже, мучительно, медленно и неумолимо, — а затем вздёргивал себя вверх, под конец замедляясь, и — снова вниз. Член его набух, напряжённое и отстранённое лицо было и жутким, и красивым. Крокодайлу хотелось прижать Росинанта к себе, забрать, спрятать — и никому не отдавать, не показывать даже. И встанет он по левую руку, и будут они страшнее любого древнего оружия, и мир потонет в бесплодной суши.

Странные слова и желания — дикие, верные, не его, его — тенями шепчущие в голове, ввинтились глубже, и у Крокодайла засвербело в затылке, горячо и жгуче. Голодная рептилия внутри ощерилась всеми зубами, клацнула челюстями и погрузилась в зыбучие пески, недовольно дёргая хвостом. Крокодайл судорожно вдохнул, сжал пальцы, мокрые от липкого сока, — Роси тёк просто неприлично, не было же так раньше? — едва сдерживая свою дрожь.

Под правым глазом бледно просвечивали венки, складываясь в сиреневую звезду, а губы алели, будто накрашенные — или измазанные кровью. Крокодайл не понимал, Роси хорошо, плохо, слишком? Он вымаливает за что-то прощение или просто очень соскучился? Окончательно свихнулся за эти годы или преследует какую-то свою, неясную пока, цель? Но сидеть и не двигаться — здесь не хватило даже его, Крокодайла, выдержки. Поймав ритм и не сильно раскачивая протез, он трахал Роси, скользя взглядом по приоткрытым губам, по кадыку, по стекающим в ключичную ямку каплям пота. Запоминал — и вспоминал заново.

Второй рукой он дрочил Росинанту, и с отвычки получалось неловко, но Крокодайла давно выручал его фрукт. Мельчайшие песчинки потекли по крюку, другие сорвались с кончиков пальцев, едва ощутимой гладкой лентой вливаясь в раскрытую щель на головке и растянутую дырку, и он невольно толкнулся сильнее, сжался весь сам. Песок был второй кожей, его плотью и кровью, и передавал сразу в подкорку, на кончики нервов, как движется он внутри и как тесно сжимается Росинант, как гладко и жарко — и как опасно...

Не то от всплеска Воли, не то от скорпионьего укуса мигрени, Крокодайл вынырнул из миража: из плавных, волнующих и разум и чресла движений, из хриплого дыхания и солоноватого запаха тела, заполняющих его до отказа терпким вином удовольствия, из непристойного влажного звука, от которого хотелось вставить по-настоящему, или чтоб вставили ему, хоть в этом же скрипучем кресле, натянуть до предела — или сжать.

Очнулся — и едва успел ухватить Росинанта за бок, остановить, не позволяя насадиться насквозь.

— Блядь...

По горлу ножом, словно в воду без вздоха: Роси смотрел на него деревянной поломанной куклой, с которой трухой осыпалась краска. Шея его и лицо пошли трещинами, как иссохшая без дождя пашня, глаза провалились и в их глубине ворочались багровые кипящие тени. Мертвец накренился, распахнул челюсти — крепким здоровым зубам позавидовал бы живой, только одного клыка не хватало — и сомкнул их на сигаре Крокодайла. Она переломилась, половинка в зубах вспыхнула: немного травянистый, дерущий горло запах со вкусом кедра, дыма и перца. То, что стало уже частью его самого — и привязало к реальности.

— Курить хочу, — пробормотал Росинант растерянно и трагично.

У Крокодайла аж лицо онемело от судороги, до пульсирующих чёрных мушек перед глазами.

«Курить хочу», — просил-жаловался-требовал Росинант по утрам, стоило Крокодайлу проснуться и сесть в кровати. Не глядя и не меняя позы, Росинант протягивал к нему руку в ожидании. Найти свою пачку и, тем более, нормально прикурить он не мог. Он-то и глаза продрать был не в силах, бери не хочу. Крокодайл мог бы часами смотреть на такого Роси. Но он послушно тянулся за сигаретами, или сигарами, или спичками, прикуривал и, не глядя в сторону катастрофы всей свой жизни, — отсоси, Ньюгейт, — спрашивал:
— И чем будешь расплачиваться?
На ухмылку Росинанта в этот момент даже святым не стоило смотреть.

Крокодайл вслепую нашарил на столике коробку с сигарами, протянул Росинанту — тот снова начал принимать человеческий вид, и, благодарно кивнув, прихватил кончик, уже не перекусывая.

— Ты умер? — вопрос сорвался раньше любой мысли, раньше какой-либо эмоции или чувства. Песок внутри молчал, прибитый горькой морской волной.

— Да. Нет. Прости, разволновался и потерял над собой контроль. Жуть, правда? Со мной иногда бывает... ну ты знаешь. — Росинант с наслаждением затянулся.

«Не знаю», — хотел ответить Крокодайл, но это была неправда. Видимо, Росинант теперь не падал и не поджигал себя. Он просто терял человеческий облик. Всего-то.

А сейчас с наслаждением смаковал дым и, выдохнув, тыкал сигару ему в нос, неуклюжий придурок. Крокодайл попыхивал дымом и слушал-ощущал-смотрел, как что-то, что было и не было Росинантом, дрочит себе, долго и сладко, не убирая ладони с протеза. Острие крюка, приставленное к горлу всё это время, тварь ничуть не смущало.

А потом он соскользнул на пол, ухватился за его колено и согнулся вдвое, цепляя зубами полуопавший член поверх брюк, голодно и требовательно.

— Прекрати, — процедил Крокодайл, — я хочу знать... да б-блядь! — слова рассыпались медяками, он уже только смотрел, как Росинант, высвободив его из белья, с откровенным удовольствием сосёт, опустив выцветшие ресницы, сжимая пальцы на бёдрах и не давая пошевелиться.

Крокодайл бы вырвался — но не хотел.

— Что ты такое?

— Донкихот Росинант, — с неизбывной печалью выдохнул Роси, словно это причиняло ему боль, или он тосковал о себе-живом. Он водил мокрыми губами по уздечке — горячо, мягко, волнующе, и глаза у него вновь были светлые и без потусторонней мути. Крокодайл хотел верить. Отчего-то он знал, что может убить тварь. Росинанта — нет, и тварь это тоже, наверняка, знала. — Живой мертвец, застрявший между здесь и там.

— Заглянул на огонёк? — не удержался от иронии Крокодайл.

— Типа того, — Росинант улыбнулся — и взлетел пружиной, ткнулся губами ему в рот, так отчаянно, что Крокодайла прошило насквозь болезненным, щемящим удовольствием — и он внезапно и бурно кончил.

Солнце падало за край земли, в окнах тлели последние угли закатного пожара. Росинант возился с застёжками и не спешил объясняться. Только сейчас Крокодайл заметил, что рубашка была в мелкое розовое сердечко.

— Останешься?

Замерев, Росинант словно к чему-то прислушивался. К чему-то нездешнему, чему он принадлежал теперь, и тени по углам шептались с ним, внимали его молчаливым словам — лицо у Роси при желании было очень выразительным. Говорящим без слов.

— Вообще-то, не положено, но… — он широко улыбнулся, как последний хулиган и распиздяй. — Если я найду себе в пару Смерть и дитя Смерти! — улыбка тут же потухла. — Не надо, Кроки. Ди скоро найдёт Ван Пис, и этому миру придёт конец. Не зря же он так припрятан. И где! Рафтель не просто последний остров Гранд Лайна, и первый — в нашем. Моём… — Росинант скривился, сигарета в губах раздраженно дёрнулась. — Короче, будет много трупов, а в Мире Мёртвых пропал хозяин, пустует трон, и я лишь ищу… замену.

— Супруга, — поправил Крокодайл, вынимая сигару изо рта и облизывая слишком сухие губы. Пора всё же сменить марку на что-то новое. Интересно, какая приживётся в мире мёртвых?

— И дочь.

— Сын не подойдёт? Знаю по газетам одного паренька, называет себя Хирург Смерти. Эти желторотые новички совсем не видят берегов в прозвищах. Шапка у него ещё совершенно дурацкая, меховая и в пятнах, обхохочешься Смерть, — хмыкнул Крокодайл. За Худшим Поколением он по понятным причинам следил. И где-то даже болел за Мугивару Луффи. А Ло вертелся рядом. Случайно ли?

Лицо Росинанта сделалось таким, что он на секунду испугался — но вряд ли мертвецы могут схватить инфаркт. А если живой мертвец?

— Нет! Я против!

— Роси… — позвал он негромко и раздражённо. — Не дури. С Арабастой я провалился, накаркал ты. В Импел Дауне мне не понравилось. Здесь — хорошо, но скучно. Без тебя, в том числе. Я в курсе некоторых старых преданий, со мной Нико Робин прожила много лет, дитя Охары, не забыл? Не такая уж плохая перспектива — погулять напоследок. Могу даже пообещать увлекаться в рамках допустимого. — Крокодайл накрыл крюк ладонью и растянул губы в неприятной улыбке, чтобы сказанное не выглядело совсем уж безобразным признанием. Металл под рукой всё ещё был тёплым, и это тепло он не хотел вновь потерять.

Росинант долго смотрел в ответ, потом тяжело вздохнул и дёрнул ворот рубашки. В подставленную ладонь из груди посыпались спелые гранатовые зёрна. Он верно помнил, это фрукт венчания?* Как… романтично. Вечный неразрывный союз. С Росинантом. И всеми его катастрофами, улыбками и дурной головой.

Чего ждать от Ло, он понятия не имел, но уже предвкушал. Может, придётся в аду выделить ему специальное полку под шапку? Или даже алтарь. А ещё операционную обустроить — столько мертвецов на опыты! Или чем там можно соблазнить этого мальчишку на такую роль? Не за красивые же глаза Росинанта он станет работать?

Но ведь не зря Роси так отреагировал на его имя. Хм… интересная у них будет семья.

— Ты искал Плутон, так ведь? Так вот, Плутон** — это ты. Блаженная Смерть*** — Ло, надо же... А я от Коры никогда уже не отмоюсь. Ну вот какая из меня богиня Весны и жена бога мёртвых?

— Страшная и дурацкая, — ласково произнёс Крокодайл. — Самая лучшая.
цитировать