Западные сериалы 3-15К;количество слов: 6171
автор: streakyfreak

Под цыганским солнцем

саммари: — Мы кончим этих цыган, — бросает Тончик, у которого уже плывет от выпитого перед глазами. Он хмурит брови и залпом допивает содержимое очередной бутылки. — А я — Лошару лично.

Банда хищно ухмыляется в ответ, поднимая свои бутылки в единогласной поддержке.
примечания: Лошало (Лало) - лидер ОПГ "Серебряные шорты", Анатолий (Тончик) - лидер ОПГ "Алюминиевые штаны", Альберт (Алик) - лидер ОПГ "Позолоченные лампасы", Роман Малиновский (Малина) - лидер безымянного ОПГ (в фантазиях автора - "Свинцовые пиджаки"). Все имена даны лидерам фандомом в едином порыве. К фику рекомендуется прослушивание трека 25/17 - Под цыганским солнцем.
предупреждения: омегаверс; обсценная лексика; кинк; частичный юст; криминальный лексикон; встречаются проявления ненависти и оскорбления по гендерному и национальному признаку
1.

Творение собственных рук кажется шедевром. Твою мать, ну что может радовать глаз больше, чем корячащийся на земле бычара, который ещё пять минут назад кидал тухлые предъявы и грозился выкорчевать гопоту с корнем, "чтоб вам пусто было"? А рядом — целый натюрморт из разъёбанных битами коробок, месиво из которых растекается кровавой кашей по снегу. Вот бы ещё разбить голову этому мудиле… Пальцы даже перехватывают биту поудобнее для размаха, но в последний момент срабатывает стоп-кран: оно того не стоит.

Тончик смачно сплёвывает в сторону торгаша. Не попадает, правда, но это не беда.

— Передай своему папочке, что это теперь наша территория. Пятый район наш, понятно? Всегда был и всегда будет.

Дело сделано. Все должны знать, что настоящего альфу нужно бояться. Что он способен разобраться с любым, кто посмеет раззявить на него беззубую пасть, или ту, что обязательно станет таковой. Тончик всем им ещё покажет, всем, кто считает себя выше него, всем другим кланам. Пусть они и корчат из себя матёрых волков, пусть относятся с пренебрежением, но это только пока. Ставки нужно делать на молодого альфу, а не на старого, но они поймут это слишком поздно и будут сами виноваты.

Скалясь и ухмыляясь под улюлюканье своих пацанов, одобрительно похлопывающих своего лидера по плечам, Тончик удаляется с точки. Это дело стоит отметить, и он уже прокручивает в голове, что Альберто завтра предложит договориться. И теперь условия будет ставить Тончик.

На улице уже появилась первая наледь, и несколько пар ног ускоряют шаг на пути к знакомому падику. Тончик доволен тем, что у одного из парней его банды роскошная квартира по меркам этой вонючей дыры городского типа. Они гордо зовут её «штаб» и откисают там до невменоза, особенно после удачного дела. Под пивасик можно отлично проводить время, и Тончик считает, что это самая лучшая часть вылазки, когда по телу вместе с алкогольным теплом разливается чувство глубочайшего удовлетворения.

— Слышь, Толян, а с Лошарой-то чё делать будем?

Тончик молчит, а затем делает сразу несколько шумных глотков пива прямо из бутылки. От этого вопроса внутри всё неприятно холодеет.

— Нахер ты вот спросил щас? Только настрой портишь.

Лошало — это настоящая заноза во всех мягких местах, которые можно себе представить. Грёбаный цыган подмял под себя уже несколько стратегически важных точек и хороших районов, более того, они угоняли машины так виртуозно, что предъявить было нечего. Наркота, оружие… у них было всё то, чего у банды Тончика не было и вряд ли появится в ближайшее время. Пока что.

Настроение уже потеряно, и теперь Тончик против воли думает о том, что Лошало, стало быть, весь свой табор выебал, что они у него так по струнке ходят. Странно, конечно, судя по тому, что постоянно видит Тончик: закумаренный и ко всему индифферентный Лало, как он вообще смог кого-то под себя подмять?

Здесь надо будет чё-то думать. Надо бы узнать, как там у них в таборе всё устроено, потому что, как известно, лучше всего любая структура разваливается изнутри. Тончика хоть и считают недалёким некоторые конкуренты-долбоёбы, но простые истины он знает. У него и пересидки в клане есть, так что они много мудростей с зоны притараканили. Зря там чалились, что ли? В конце концов, хоть какая-то польза будет.

— Мы кончим этих цыган, — бросает Тончик, у которого уже плывет от выпитого перед глазами. Он хмурит брови и залпом допивает содержимое очередной бутылки. — А я — Лошару лично.

Банда хищно ухмыляется в ответ, поднимая свои бутылки в единогласной поддержке.


***



Он быстро учится. Смотрит на других альф, как они себя ведут, как прессуют, как быкуют, как ставят себя, чтобы тот, на кого наезжают, в идеале обделался от страха уже на моменте словесной разборки. Хотя Тончик не прочь помахать битой, и она, в общем-то, никогда не подводит. А на то, что его клан кличут шайкой щенков-отморозков, ему с высокой колокольни срать.

Надо быть конченым, чтобы полезть прямо в цыганское логово в одиночку или в малом составе — все-таки в таборе может оказаться что угодно. У Железных Рукавов в свое время обнаружился чуть ли не оружейный склад, умело рассортированный по подвалам: гранаты, даже сраная ракетница… Хер знает, что себе успел нахапать Лошало, судя по всему, он и чёрта из табакерки достать может.

С утра Тончик шароёбится по засраной хате мрачнее тучи; голова сильно ноет от похмелья, но ещё сильнее — от пока нереализованных идей. Он зло расталкивает дрыхнущих корешей: нехуй рожи плющить, готовиться надо.

— Чё за нахрен, Тончик, ты чё…

— Завалитесь! Сегодня идём с Лошало на стрелку. Давайте готовиться, ёпта. Шли гонца в табор.

Тончик и сам не знал, как его пацану, ответственному за мобилку, которую им посчастливилось выхватить, удаётся забиваться на сходочки. Тончику было похуй — главное, что он получает желаемое. Он, правда, частенько скрипел зубами от того, как легко и непринуждённо Лошало соглашался на стрелки. «Он ни во что меня не ставит, гниль цыганская», — шипел перед зеркалом сортира Тончик раз за разом. Ничего не менялось.

Но не сегодня.

Сегодня Лошало отказывает в аудиенции.

То есть, мать её, стрелке, которую ему забивает, мать его, Тончик и вся ОПГ Алюминиевые Штаны. Чего, блядь?

Тончик в ярости. Он летает по штабу и крушит вещи, пинает их или бьёт на манер боксёрской груши. Некоторому добру такого не пережить. А парням его приходит в голову самая мудрая мысль — съебаться с глаз долой, пока их лидера не попустит.

А лидера несёт. Он хватает свою олимпийку, свою биту и молча шарахает входной дверью, оставляя недоумевающих ребят в оглушающей тишине.


2.

Тонированная вишнёвая «девяра» визжит на поворотах, и Тончику очень хочется разъебать и её обо что-нибудь, но это уже совсем край. Он и сам уебётся, и на новую тачку бабла нет.

Табор недалеко, даже чересчур близко, что особенно нервирует. Тончик паркуется так, чтобы успеть добежать до машины, если это вдруг понадобится, потому что меры осторожности не повредят. Хотя, какие, к хуям, меры, когда он припёрся на взводе в полном одиночестве? Несмотря на то, что на улице свежо, на висках выступают капельки пота. Тончик говорит себе: успокойся, дебил. Лало мокруха не нужна. Сейчас не нужна.

Вспоминает, кто он такой — крутой пацан, гроза района, не пальцем делан, ёпта. Но всё-таки где-то в грудине ощущается лёгкое поскрёбывание. Биту решил не брать — не стоит совсем тупить, пусть думают, что просто перетереть хотел.

А за что перетереть-то?

Ладно, пиздеть Тончик мастер, в процессе видно станет. Вон, например, предъявить, какого хера такие отказы вдруг летят нисхуя.

Подбодрив себя, лидер Алюминиевых Штанов вышагивает к калитке дома, залегшего в глубине частного сектора. Это уже почти совсем у реки, и через косые заборы Тончик видит, как дальше стоят дорогие тачки, которые, казалось бы, совсем сюда не вписываются. На верёвках бьётся постельное бельё, и Тончику на мгновение кажется, что он стоит перед входом в лабиринт. Заблудишься — не воротишься.

Тьфу, твою мать. Да пошли вы, шарлатаны ебаные.

Тончик подходит к воротам и колотит кулаком в деревянные двери. Из-за того, что в заборе этом давно искривились некоторые доски, да и дверь явно не сидит в петлях идеально, звук получается зачётный, наверное, во всем таборе было слышно. Где-то далеко, кажется, заплакал ребёнок. Тончик усмехается: ай да я. И повторяет.

Ему кажется, что он ждёт целую сраную вечность. Да где они там все? Он нетерпеливо и коротко притопывает ногой и переминается туда-сюда, снова чувствуя, как распаляется внутри. Какого ж хера? Даже несмотря на раннюю дымку сумерек, ещё день божий на дворе.

— Эй! — слышит он свой крик со стороны, — Открывай, Лош… Лошало!

"Вот это, наверное, лишнее", — холодным откатом осознание ударяет в лицо. Ну в жопу, ну его...

Но нет. Не сбегать же как трусливая омежка. Какого тогда хрена, блядь, он сюда тащился?

Шаги за забором кажутся тяжёлыми и гулкими — это у них, наверное, настил на дворе деревянный, — невпопад думает Тончик и почти жалеет, что не взвесил все как следует.

Он щерится, когда распахиваются ворота, и на него в упор смотрят два черноглазых мордоворота. Злые глаза сверлят Тончика насквозь, уже готовые нафаршировать свинцом или прирезать, — он где-то слышал, что цыгане предпочитают холодное оружие, ведь оно более личное.

— Это ещё что такое тут? — цедит один и откровенно фыркает, — Ты, пацан, вообще в курсе, куда забрёл?

— Где Лошало? — вскидывается Тончик и делает шаг навстречу, но быстрая реакция одного из цыган очень явственно ощущается в плече.

— Стой, где стоишь. Ты же из этих ваших "Застиранных Трусов" или как вас там, малолетки борзые? Проваливай, гаджо, пока я твои кишки псам не скормил.

— Да я те щас знаешь чё!..

Тончик уже готов поддаться порыву ослепляющей ярости и вцепиться в грудки цыганской шестёрки, но бархатный голос, прозвучавший из глубины подворья, заставляет его замереть и прислушаться.

Лало.

— Что здесь происходит?

— Ты лучше не подходи, ба'ро. Здесь психопат этот долбаный, нихрена не понимает...

Жест руки, которым Лошало призывает сердитых цыган замолчать, останется перед глазами Тончика навсегда. Столько величественности и грациозности в одном движении он никогда ни у кого не видел. От вида, как те заткнулись, не смея и слова вставить, грудь Тончика простреливает укол самой настоящей болезненной зависти.


3.

Время словно замирает на мгновение, и Тончик краем глаза успевает заметить то, на что так долго, непозволительно долго не обращал внимания: цыгане-шестёрки.

Они совершенно не тянут носами воздух, ни оценивающе, ни любопытно.

Нос Тончика считывает запахи вокруг, и ноздри раздуваются, ходуном ходят, а когда он попадает в новую обстановку — особенно. Его не сильно манеры парят, ну неприлично к людям принюхиваться, и чё? Зато сразу ясно, чего от кого ждать.

А сейчас… У них с обонянием проблемы или чё?

Тончик цепляется взглядом за Лало, который смотрит на него, прямо и тяжело.

— Ба'ро, ты точно не думаешь…?

Рука Лошало делает ещё один жест — короткий, как щелчок, только без звука, и двое цыган, хоть и до сих пор глядя настороженно, исчезают где-то в глубине двора.

— Что тебе нужно, Анатоль?

Тончик шумно дышит, не в силах не изучать фигуру Лало от и до.

Выглядит тот болезненно, вон какие тёмные мешки под глазами залегли, — бабло с целой вечерней кассы засыпать можно. Несмотря на горделивый вид, он все равно слегка сутулится.

"Сдаёшь, падла", — злорадствует Тончик.

— Чё это с тобой? Чё это ты старых знакомых морозишь, а? — гнусная ухмылочка перерастает в неприятную усмешку, и Тончик чувствует, как к нему возвращается чувство превосходства и контроля над ситуацией.

Взглядом он выхватывает движение руки Лошало, который тянется ей куда-то к низу живота. Из-за его одежды, похожей на какой-то вычурный халат, хуй проссышь, может, он из складок сейчас обрез выдернет.

— Э, нееет! — Тончик перехватывает руку — только цацки мелодично бренчат — и с удивлением ощущает, как Лало дёргается всем телом. Дёргается и застывает, пытаясь за мгновения оценить обстановку. Вот уж не такой реакции ожидал Тончик, вот уж не думал, что Лошало вообще себя тронуть позволит.

Вторая рука цыгана инстинктивно прикрывает то же место. Брови Тончика ползут вверх.

— Это ещё чё тут такое? Неужто затычкой в бочину отхватил, а, цыган?

Ехидные смешки обрываются , когда от тела Лошало взгляд Тончика возвращается к его глазам. Помутневшие, блестящие, словно подёрнутые бензиновой плёнкой.

Твою мать.

У Тончика челюсть отваливается. У Тончика, блядь, мозаика, наконец, до последнего элемента в башке собирается — раз! И щелчком на место встаёт осознание.

Шестёрки — беты. Чтобы запахов не чуяли, не реагировали, когда не следует. Лошало же...

— ...блядь! Течная ты сука! Вот ты кто, да?! Вот оно что, вот почему мы носом крутим!

Взгляд Тончика горит зелёным огнём, он не отлавливает момента, когда загривок начинает колоть. Рука жёстко и бесцеремонно прорывается между бёдер цыгана и Тончик торжествующе рычит.

— Я знал, что ты, курва, нихуя не альфа! И все твои вонючие травы — вот оно зачем, мозги пудрить. Вот как ты на трон свой залез, да?! По кругу тебя всем табором пуска....

Чего ещё не ожидает Тончик, так это удара по лицу такой силы. Его аж отшатывает, отбрасывает от Лало, от ворот в сторону дороги, и он, повинуясь болевому рефлексу, хватается за рассеченную губу, из которой теперь течет кровь. Тяжёлые перстни на цыганских пальцах сработали не хуже кастета.

— Тварь... — шипит он, но спеси явно поубавилось, — Тварь! Я тебя уничтожу. Знаешь, где твое место? Под альфой!

Последнее, что слышит Тончик под свой истошный рык — тяжёлый удар закрывающихся ворот.


4.

Кто бы мог подумать, что тишина может быть настолько ужасающей. Потому Тончик и любит, чтобы всегда поблизости грохотал какой-нибудь музон, задающий настрой и разгоняющий тоску. Когда Тончик мчался назад, к себе в район, после случившегося, он судорожно щелкал кнопки на магнитоле, пытаясь подобрать себе что-нибудь, но ни на кассетах, ни на радио не нашлось ничего, что могло бы подойти под его состояние. Он так и слушал тишину, обрывки разных строчек и, опять, — истеричный визг тормозов «девятки».

Теперь он дома, суёт сигарету в рот сразу, как только переступает порог. Тишина разрывает барабанные перепонки. Тончик слышит, как собственное сердце молотит в виски жесткими гулкими ударами. В них смешивается всё: ярость, отвращение, ненависть и ещё целый спектр таких эмоций, в которых Тончик нихера не хочет разбираться. Он выкуривает сразу две сигареты, одну за другой, в надежде успокоиться. Как бы не так.

Может, пацанов позвать? Пустая хата хуже клетки, смыкается вокруг и душит. А ещё лучше — дёрнуть бы куда, выпустить пар, накачаться алкашкой до полной отключки, да только Тончик не может встать со старого дивана. Получается лишь лежать и пустыми глазами неподвижно смотреть перед собой. И рукой дотянуться до следующей сигареты.

Тончик не понимает, когда реальность начинает казаться наваждением — мутным, почти болезненным; перед глазами плывут картины, сменяя друг друга, будто в старом калейдоскопе. Вот Лошало стягивает с себя насквозь влажный балахон, вот мягко отводит пальцами влажную от пота и жара чёлку. Зачерпывает из миски какие-то свои снадобья, водит руками по телу, растирая… Медленно ладонь скользит вниз, ещё ниже, к паху, к промежности, между бёдер… На пальцах блестит смазка, и Лошало тихо, протяжно стонет…

Тончик беззвучно вскрикивает, судорожно хватая ртом воздух. Весь покрытый испариной, он вскидывается на диване так, словно сейчас едва не захлебнулся в воде. У него стоит так крепко, что он едва не кричит снова. На этот раз — когда кончает в собственную руку.


***



Разъярённый Альберто становится наименьшей из проблем. Ещё вчера у Тончика мелькали какие-то позорные мысли из серии "а что, если". Сегодня же, когда Алик собственной персоной брызжет слюной прямо из телефонной трубки, что он-де офонаревших малолеток всех кастрирует к хуям, Тончик просто пропускает половину мимо ушей.

— …Ещё раз к торговым точкам сунетесь, я вас…

Интересно, Альберто в курсе? А Малиновский? Что они будут делать, когда просекут, что на полном серьёзе омеге руку пожимают?

— …Попробуй теперь хоть пальцем тронуть…

— Да всё, всё, не кипятись ты, — Тончик уже хочет отвязаться от этой разборки, в данный момент она уже кажется ему абсолютно бессмысленной. Пацаны смотрят ошарашенно: у них же, блядь, такой красивый план как Алика нагнуть был, а тут такое — сам вожак их шанс проёбывает.

— Потом поговорим, Алик, бывай.

— Ох, Толя, на большой сходке готовься ответить по полной.

— Ага, всё, давай.

Неприятная тишина, походу, начинает преследовать Тончика. От этого нужно решительно избавляться. Как и от навязчивых мыслей.

— Погнали за пивом, братва.

Он всё ещё видит застывшие немые вопросы в глазах парней, чувствует, мать их, даже через тёмные очки, но предпочитает ничего не говорить — он как-нибудь сам разберётся с этой парашей. Надо лишь немного подумать, как это осуществить. Пивасик сейчас реально не повредит, нужно релакснуть сначала.

И пусть так проходит очередной пустой день, зато в голове Тончика ещё никогда не творилось такого хаоса. Ему кажется, что он прикрывает глаза под любимое музло, которое включает их диджик, — так они стебут братана, у которого дома самая большая фонотека и дохреллион кассет, которые он для них таскает и в мафон ставит, — и всё, блядь, начинается свистопляска. Образы течного цыгана, который пытается себя удовлетворить, но у него никак не выходит. Так же, как и не выходит у Тончика избавиться от этой мысли, которая буквально выжигает его мозг изнутри.

— Бля, водки мне дайте, — хрипит он, хотя сам уже с трудом может стоять от бухла.

Тончик не знает, каким ещё средством ебучим вытравить стонущего Лошало у себя из головы.


5.

Он так нихуя и не придумал, как вести себя на большой сходке. Неприятное предчувствие того, что его будут отчитывать, как кутёнка какого, накатывает с новой силой, когда Тончик входит в двери «Белого попугая» — привычного для их слёта ресторана, который держит Малиновский.

Собственно, Малина как-то быстро поставил себя батькой во главе их преступного сообщества, но никто и не был особенно против, если речь не шла о делёжке территории. А вот красиво и чётко стелить Малина умеет, даром он что ли серьезный бизнес ведёт? Мало того, что в его ресторане всегда можно было засесть без проблем, так ещё и не будь его на сходках, они бы давно друг другу глотки перегрызли. Несмотря на свою зависть к богатству, бабкам и бизнесу, Тончик Малину уважает. Настоящий альфа-самец, который уже и семьёй успел обзавестись, и клан его принимает и боится. Да и, по сути, прямой конкурент клана Малины — только ОПГ Железные рукава. Но даже в этом плане они не всегда пересекаются на одном игровом поле. В любом случае, Малина — реальный авторитет, и Тончик уверен, что он будет на его, Тончика, стороне. Что насчёт Альберто… Сейчас не самое выгодное время, ведь Тончик влез в контру, и Алик может быкануть чисто из принципа.

А о Лошало Тончик старается не думать вообще.

Совсем.

Блядь.

И как теперь ему себя с ним вести? Ситуация, ёпта…

Ступеньки на второй этаж «Попугая» кажутся бесконечно длинными. Вообще-то он привык, что их "большие сходки" на деле — камерные и закрытые встречи лидеров ОПГ без других членов банд. Тончика всякий раз не покидало ощущение того, что весь ресторан Малина утыкал своей братвой, чтобы те, в случае чего, завалили вспыхнувшую бучу или перебили всех к херам, но... Никогда не было причины реально кинуть за это предъяву. И на том спасибо, должны же существовать хоть какие-то понятия в этом сраном мире.

Он почти не опаздывает, но Альберт и Роман уже сидят за большим столом и медленно потягивают свои напитки. Лошало в зале нет, и у Тончика сердце заходится снова, и теперь уже от того, что его место пустует. Тончик невольно тянет носом воздух — почти отчаянно, чтобы убедиться, что не зацепит хотя бы лёгкий намёк на едва уловимый шлейф сладковатых травяных отваров.

— Ну, пожаловал, беспредельщик, — фыркает Альберто, откидываясь в своем кресле и складывая руки на животе в замок. Малина помешивает ложечкой свой чай и смотрит исподлобья выжидающе. Нехороший холодок бежит по загривку Тончика, но он берёт себя в руки. Эти танцы с устрашениями ему давно знакомы. Он плюхается в кресло напротив и складывает руки на груди, вскидывая подбородок, мол, ещё чё скажешь?

— Ты зачем такое, Анатолий, вытворяешь? — обманчиво-вкрадчивый голос Малины как-то быстро сбивает всю спесь. Тончик знает, что если они действительно прижмут его, придётся несладко, — Зачем людей Альберто обижаете? Зачем наши договорённости шатаете?

— Ну непонятка вышла, — раскидывает Тончик руки в стороны, только отъебитесь, пожалуйста, — Ну бывает, вывел он меня из себя своим базаром, ну попутал!

Альберт хмурится, оценивая сказанное. По нему видно: верит слабо. Тончик бы тоже не поверил, но сейчас у него мысли вообще о другом. Он не дает им продолжить и выдыхает:

— Цыган где?

Не хотел ведь спрашивать, ну кто за язык тянет.

— А цыган-то что, — снова фыркает Альберто, уже менее сердито, но недовольство в голосе ещё сквозит, — Если ты, Толик, продолжишь в том же духе, то мне придётся Лошало попросить о взаимопомощи. Не нарывайся.

— Да понял я! — орёт вдруг Тончик, вскакивая со своего места и ударяя обеими ладонями по столешнице — как только скатерть не свернул. Одно лишь упоминание о взаимопомощи Лошало заставляет вздыбиться. Оба других лидера поднимаются тоже, глядя настороженно.

— Да что с тобой, мать твою? — Малина хмурится. Тончик смотрит на него, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. В висках пульсирует: сказать или не сказать? Лошало очень удачно не явился сегодня, что бывает редко, и можно поднять тему на обсуждение, можно всё вывернуть очень успешно для себя, но…

Тончик вспоминает взгляд с бензиновыми разводами, и у него внутри всё снова горит огнём.

— Простите, мужики, — он плюхается назад, сдвигая бейсболку, — Бля…

— Ты, Анатолий, давай-ка угомонись, – Малиновский снова садится за свой чай и придвигает на середину стола конфеты с коньяком, — На, вот, малой, сладенького зажуй да попустись. А то, знаешь, как бывает… Кто ведёт себя как бешеная псина, того и пристрелить могут. А у Лошало свои заботы сегодня. Тебе он зачем?

— Ну, он же обычно всегда… — Тончик слышит, что со стороны он натурально мямлит, и ему так противно от этого, что хочется съебаться поскорее, лишь бы никого не видеть больше нахрен, — Ну, приходит всегда.

— Сегодня у него другие приоритеты, — хмыкает Малина, и в его голосе ясно звучит: тема закрыта.

Другие приоритеты…

Впервые в жизни Тончик думает о том, что лучше бы его пристрелили.


6.

Альберто не курит и не остается на сигаретку у входа «Попугая» после сходки. Белая «Волга» шуршит резиной. Тончик щёлкает зажигалкой и смотрит на Малиновского, который курит медленно и с наслаждением, не дергается, сигу не перехватывает пальцами судорожно, не перебивается короткими затяжками, глядя, как пеплом тает бумага с табаком аж до фильтра и жжёт пальцы.

— Ром, слушай, — выдыхает вместе с дымом, наконец, Тончик. Смотрит куда-то вбок, ну так, вроде как между делом всё, — А чё вот ты бы сделал, если… Ну… Помириться хочешь? Подгончик организовать там…

Ну а хули? В абстрактных вопросах ничего такого нет. Хриплый смешок Малины, правда, всё равно задевает.

— Помириться? Это в смысле подкатить что ли? — весело цокает языком, — Ещё где-то накосячил, а, Толик? Эх ты.

Очень, блядь, дельно. Тончик ненавидит себя за то, что собственные кончики ушей полыхают красным пламенем, благо это на мороз можно списать, на дворе всё-таки не май месяц. Вслед за ушами вспыхивает и сам Тончик моментально:

— Да хорош уже гнобить меня! Ну перегнул палку! — Тончик бросает короткий взгляд, и Малина смотрит на него из-за своих очков. Спасибо, что Тончик не может видеть, как смеются его глаза сейчас, а то точно бы не пережил.

— Толя, мы в современном мире живём, — Малина качает головой, выпрямляется и выкидывает бычок в урну. Смотрит куда-то вдаль, где видно кромку неба и кусок дороги, ведущей к пролеску. За ним, Тончик точно знает, стоит проклятый цыганский табор.

— Словами говорить — оно действеннее всего будет. Скажи на своём тет-а-тете, чё ты хочешь, чё тебе надо, без загонов твоих, и выебонов, и оскорблений. И всё красиво будет.

Тончик едва сдерживается, чтобы не огрызнуться "сам знаю!", да только нихуя он уже сам не знает. Малина легко хлопает его ладонью по плечу на прощание. Задерживает взгляд на запекшейся царапине, так, вскользь. Уже у самой двери он оборачивается и кидает вслед:

— «Красный Бархат» купи. Он их чертовски любит.

Тормоза «девятки» визжат от ужаса.


***



Коробка «Красного Бархата» — удивительная вишнёвая пошлость — лежит на заднем сидении вишнёвой «девятки». Это тупость как есть, ебануться можно, но отчего-то Тончик решает советом воспользоваться, хоть и силится убедить себя в том, что ему всё показалось. Ну не может Малина всё знать. Только если Лошало сам ему не распиздел, когда трещал, что не придёт. Тончику кажется, что он одной ногой уже на том свете, мать его. Когда эта грань повернулась к нему самой острой её стороной? Когда его желание прикончить Лошало сменилось желанием кончить в него?

Сколько ещё можно терпеть? Тончик упорно выталкивает из башки мысли о Лошало и всё то, что было раньше. Ведь если начать копаться, становится ясно, что это не с нихуя берётся. И это постоянное грёбаное желание превзойти, и что-то доказать, прижать к стенке…

Хуже всего, что он не может смириться с тем, что Лошало реально достиг таких высот, будучи омегой. Растоптанное самомнение Тончика теперь ноет так, что хоть лети домой и нахуяривайся до беспамятства в попытке склеить эти осколки. Но он лишь стискивает зубы покрепче и давит ногой на педаль газа, дергая рычаг скоростей. Он нихуя не тряпка. И раз уж он так позорно спалился перед Малиной, хуй он теперь отступит.

За окном опять сгущаются сумерки, и от воды поднимается плотный туман. В этот раз Тончик долго сидит в салоне, положа руки на руль и глядя на тусклые окошки частного сектора. Здесь так тихо, что нарушить такое умиротворение кажется преступлением.

Куда теперь-то вся дерзость делась, мать твою?

Уже знакомое расстояние до ворот разверзается под ногами, как бездна, и ноги будто вязнут в этой мёрзлой земле, взрытой покрышками цыганских тачек. К сердцу кто-то будто камень прикрутил, Тончик вот-вот пойдёт на дно, тут даже подталкивать не надо.

В этот раз стук выходит совсем другим. Он снова не знает, слышат ли его там, по другую сторону забора, но не сразу решается постучать снова. Звучит тихая ругань, и Тончик вдыхает полной грудью, стараясь успокоиться.

— Кон дый? Кого сюда несёт опять? — ворота, тем не менее, распахиваются. Оторопелый взгляд цыгана-охранника сменяется неприкрытым гневом, — Ты, гаджо, совсем берега попутал? Жизнь тебе не дорога или что? Эй, Рувик, морэ! Яв дарик!

— Бля, бро, Рувика не надо, — Тончик вовремя опомнился, не хватало ещё, чтобы цыгане его прямо тут и порешали. Он не понимает языка, но отлично осознаёт, что дела его плохи, — Послушай, мне правда нужен Лошало. Мне надо его увидеть.

Цыган сверкает чёрными глазами и сверлит ими Тончика. Рувик, кажется, сильно не торопится, и это позволяет выиграть немного времени.

— С какой стати? Ты кто ему вообще такой? Тебе прошлого раза не хватило?

— Я привёз ему кое-чё. Вот, — прежде, чем охранник успевает что-либо сказать, Тончик суёт ему в руки пакет, — Я, типа, поговорить приехал.

Едкий смех в лицо бьёт едва ли не сильнее пощёчины от Лало.

— Он тебя не простит, гаджо. Мы такое не прощаем. Проваливай, пока цел.

В этот раз закрывающиеся ворота бьют, словно крышка гроба.

Без вариантов.


7.

Столько кругов по городу он никогда ещё не наматывал. Его сто процентов к херам потеряли собственные пацаны, ещё и придётся затирать им что-то. Но это всё потом.

Сейчас только пустые дороги, кривые фонари, которых глаза толком не видят. Опасно, черт побери, но Тончику похуй. Слегка отрезвляет только сигнал такси, вывернувшего из ниоткуда и свернувшего в никуда. Но Тончика словно выбрасывает в реальность: нахера он так гонит-то? А что, если он, или ещё кто, до цели не доедет?

Кто бы мог подумать, что его мир схлопнется до одной-единственной цели: увидеть лицо Лошало и услышать, как тот снова говорит с ним?

Почему, почему, блядь, он не понял этого раньше? Какого хуя он так накосячил, какого хуя не держал себя в руках, себя и гонор свой ебучий?

В пустой и холодной квартире ответа не находится тоже.


***



Время, если не лечит, то все перетирает в пыль, и это последняя тончикова надежда. Как там говорится, с глаз долой — из сердца вон? Растает за горизонтом цыганский табор вместе со всеми его печалями.

Почему его никто не предупредил, что станет только хуже? Братва косится странно, нервы на пределе, Тончик снова срывается, орёт на должников так, что горло чуть наизнанку не выворачивает, оттаскивают его с трудом. А потом он снова и снова говорит себе, что что-то не так. Что-то не так, блядь, Тончик, ты так совсем с катушек слетел, надо нахуй что-то делать. Иначе Лошало никогда больше не видать.

Под ногами хрустит первый снег, и Тончик, похлопывая себя по рукам, идёт разогревать свою верную тачку. Уже прошло несколько дней, Лало нигде не объявляется, а у Малины спрашивать — последнее, блядь, дело. Самому себе неохота признаваться, что он каждый день колесит по городу, выискивая взглядом узнаваемую «семёрку» цыгана. Странный выбор, кстати, учитывая, на чём ездит его клан, да и вообще, с любовью Лошало к дорогим цацкам… Сердцу, видать, не прикажешь.

Вот уж точно, мать его.

Решение приходит само. Не то, чтобы у Тончика есть выбор, но он понимает, что иначе никак. И сам ёбнется окончательно, и ёбнет всех к хуям, кто под руку попадётся. К цыганам с пустыми руками ехать — только в грязь лицом падать, поэтому он чуть ли не последние бабки вытряхивает: на букет цветов, на жрачку дорогую… Ну и хуй с ним, что цыгане сами живут куда лучше, чем он. Подгоны никто не отменял. А Лошало… так ему же полюбас витамины там какие нужны, или чё по телеку трут постоянно об омегах? Тончик с ужасом понимает, что его познания на этот счет абсолютно нулевые. Не в том смысле, что не ебался никогда, а вообще ведь в голову не брал, чё там у них да как. Незнакомый укол совести заставляет его коротко вздрогнуть.

В этот раз он готов к тому, что его не пустят, на все сто. Он уверен в этом, как и в том, что он приедет ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё…

Сегодня от ворот словно веет морозной прохладой. Стук, ожидание — и ноль реакции. Тончик ждёт, и снова стучит, и опять ждёт — ничего.

— Эй! — зовет он, — Эй, откройте! Лало! Открой же, ну! Дай мне шанс! Один чёртов шанс!

Он сам не сразу понимает, что опять барабанит по воротам, а где-то далеко каркают встревоженные шумом вороны. В какое-то мгновение Тончик замирает, и ему кажется, что в таборе никого нет. Что звенящая пустота прокралась из его сердца прямо сюда. Что, если они взяли и снялись за эти дни? Что, если Лошало сделал единственный грациозный жест рукой, и вереница машин ушла к горизонту одним поздним вечером?

— Боже, блядь! — Тончик колошматит по воротам так остервенело, что ему кажется, что он кулаки себе отломит, но ему совершенно насрать, — Лошало, открой, прошу тебя!

В этот раз голос, звучащий из-за ворот, едва не кончает Тончика прямо на месте. Он роняет сумки.

— Почему я должен открыть, Анатоль?


8.

— Хоть одна причина, — глухой строгий голос ждёт ответа. От Тончика не ускользает усталость и даже грусть в интонации, но он не может не думать о том, что голос Лошало всегда звучит мягко и словно обволакивающе. То ли потому, что манера речи такая шипящая, то ли Тончику просто уже нравится, мать его, всё, что делает Лошало. То, что он вышел к воротам сам уже говорит о многом. Тончику хочется верить, что это его спасение. Не удержит удачу — и всё, поминай, как звали. Шанс похож на скользкий обледеневший кусок оборванного каната. Сам же Тончик висит где-то над ёбаной бездной.

— Ло, послушай, — голос его чуть не садится, хоть он и не орёт больше, может быть, сорвал уже себе связки к херам, — Я как мразь последняя повел себя. Слышь, Ло, да мне вообще без тебя никак!

Пауза длится целую вечность, прежде, чем Лошало снова заговаривает.

— Это потому, что я течная блядь?

На такое отвечать стыдно. Тончик прислоняется лбом к шершавому дереву ворот и выдыхает:

— Нет, Лало… Это потому, что я полный кретин.

— Так и есть.

Что, допрыгался, Анатолий, допизделся. Можешь сколько угодно козлить, упираться, вести себя как мразота тупорылая, вот только чего ты хочешь на самом деле?

— Ну прости ты меня, а?! — не выдерживает Тончик, — Слышь, да я бы никогда тебе ничего не сделал! И не сделаю, Ло!

Тончику кажется, что он чувствует запах Лошало даже здесь, по другую сторону, и он буквально готов заскулить, чтобы оказаться рядом.

В этот раз пауза настолько долгая, что Тончик боится, что Лошало ушёл. Кажется, тот умеет ступать совершенно неслышно. Когда щёлкает крупный засов, когда открывается дверь, Тончик готов разрыдаться от облегчения. Образно. Да, конечно, образно.

Лошало смотрит исподлобья, недоверчиво, вся его поза выражает отстранённость. Тончик словно каменеет, шевельнуться боится: а если спугнёт? Так и смотрят друг на друга. Лошало вдруг скалится, и Тончик клянётся — это почти улыбка.

— Ты полный кретин, Анатоль. Но раз уж ты Романэ послушал, то не всё в тебе ещё потеряно.

От Лошало веет теплом и степными травами. Греет солнцем как в жаркий летний вечер. Словно нет на улице изморози, словно и не середина ноября сейчас. Тончик дотронулся бы, да даже руки протянуть не смеет. Нахуй, не хватало ещё, чтобы Лошало его навсегда прогнал.

Он медленно поднимает тяжёлые сумки и суёт Лошало в руки большой букет роз. Тот качает головой, но все-таки берёт. Кивает в сторону входа в дом и закрывает ворота — в этот раз за тончиковой спиной.


***



Никогда ещё Тончик не чувствовал себя настолько отрезанным от остального мира и в то же время — настолько заполненным миром изнутри. В каждом углу подворья словно есть жизнь, хотя ни одной живой души на пути они не встречают. Тончику кажется, что где-то звучит перебор гитары, где-то стучат посудой, где-то воркуют неразборчивые голоса.

В доме Лошало, как в шатре, много тканей и подушек, совершенно непривычные взгляду цвета — точно не для того, кто всю жизнь рос в типичной советской хате. Хотя ковры на стенах тут тоже есть. Запах усиливается настолько, что у Тончика едва не плывёт перед глазами. На кончиках пальцев снова искрит, и он чувствует, что, мать его, никогда его желание не было столь велико. Затылком чувствует, как Лошало сверлит его своими невозможными глазами, и по позвоночнику бежит электрический ток.

Ещё меньше недели назад Тончик удавился бы к хуям, если бы ему сказали, что он перед кем-то извиниться должен. Заявил бы, что стелятся только долбоёбы. Оборачиваясь к Лошало, ловя его взгляд, он знает, что теперь он — на все сто процентов — долбоёб. Вот только не потому, что стелится, а потому что думал и нёс полную хуйню.

Изрядно заебавшие мешки оказываются где-то в районе кухни, и Лошало с любопытством изучает их содержимое. Тончик чувствует себя как тот хуй на именинах, потому что цыган вовсе не торопится вести с ним беседы. Обещая себе стоически вынести все испытания, Тончик делает глубокий вдох и выдох, падает за стол.

— Лало, слышь… А ты долго того… Сердиться будешь?

— Да.

— И чё мне сделать-то, чтобы ты перестал?

Да ты совсем охуел, Тони. А че тут, блядь, поделаешь, не может он больше сидеть и ждать, пока Лошало сам с ним заговорит! Цыган в принципе не болтливый и молчать, кажется, сутки может, если не больше.

А теперь — смотреть, как Лошало поднимается со своего места. Как проходит прямо к Тончику, который за эти черные колдовские глаза любого порешать готов. Да чё там, вот-вот готов с последней точкой расстаться, но, предложи он такое, Лало больше никогда и в сторону-то его не посмотрит.

Когда цыган склоняется над тончиковым лицом, губы его слишком близко, а мысли Тончика бьются в бешеном припадке: «Чё, блядь, делать-то?». Где тут правильный выбор?

Миг — как вспышка перед глазами, и восхитительный головокружительный запах омеги вытесняет все его сомнения, забивая нос и глотку, как густой дым, слишком терпкий и сильный, чтобы это можно было выносить дальше. Наверное, он должен что-то сказать. Но он ловит своими губами жилку над кадыком и пьет этот запах, закрывая глаза.

Лошало низко, утробно урчит.


9.

— Какой быстрый, — глаза Лошало сверкают как яркие звёзды в полумраке кухни. Цепкие пальцы хватают ворот олимпийки.

Губами в губы шепчет. Тончик слышит сбитое дыхание, чувствует грудью, как Лошало дрожит весь, и тело его под тонкой тканью горит огнём… Вот только выдержка такая, что Тончику в жизни не снилась. Голова кругом от того, как цыган умудряется раздразнивать в таком состоянии. Цыганские снадобья, фокусы какие-то, не иначе. Тончик, как пьяный, тела своего не чувствует, от него скоро угли одни останутся.

Под пальцами, наконец, шёлк рубашки на спине и вишнёвый привкус губ на губах.

Когда бейсболка перекочевала на стол, а пальцы в волосы, Тончик больше сам себе не хозяин.

— Лало…

— Даже не думай об этом.

Бёдра Лошало так тесно обхватывают. Ещё немного, и…

— Я никуда не уйду.

— Никогда так больше не делай, Анатоль, шунэса?

— Да я бля никогда…

— Просто — никогда.

Украденное дыхание, украденное сердце.

Только прочитав в глазах Тончика нужный ответ, Лошало смягчается. Тончик это чувствует: руками и всем, мать его, телом, каждой грёбаной клеточкой.

Когда Лошало поднимается с его бёдер, Тончику кажется, что всё, блядь, оборвалась жизнь как была. Но цыган берёт его руку в свою, горячую, и тянет за собой. Куда-то в глубину цветных лоскутов своего интерьера.

Такой огромной кровати Тончик в жизни не видел.


***



Свет из небольшого окна серебрится на смуглой коже, на чёрных завитках кудрей. Тончику опять кажется, что это всё сон, наваждение. Трудно поверить в своё счастье, трудно поверить, что снова не проебёт его по глупости. Пальцы путаются в простой молнии, в то время как Лошало легко выныривает из шёлковых складок.

Температура тела, атмосфера в комнате, мысли, переживания, вздохи — всё сливается в единое целое от единственного прикосновения к раскалённой коже. Тончик склоняется, вылизывая подставленный загривок.

Тончик, блядь, слов таких не знает, и, кажется, никаких вообще слов больше не знает. Шепчет только в мокрые прядки:

— Какой ты… Какой же ты…

Нет больше мира другого — только Лошало, царапающий простыни. Изгиб спины, покрытый испариной. Вязкие капли смазки, стекающие между бёдер и по пальцам. Стоны и мягко хлюпающий ритм в спустившейся, как бархатный занавес, темноте.


10. Эпилог

— Слушай… Роман, дорогой, ты слушаешь?

— На связи я, да.

— Это что же выходит, скоро и Пятый цыганам отойдёт? Это что же получается? Ты зачем вообще малого к Лошало-то повадил, скажи?

— Как говорится, кто под цыганским солнцем из табора что-то берёт, тот в табор и вернуть что-то должен. Секунду… Да… Уже почти, звезда моя! Нет, пусть Шандор Романыч первый идёт, вон, он уже шнурки завязал… Так. Ты, Альберто, не гоношись раньше времени. Ты лучше позиции укрепляй. Слышал, «Бирюза» продаётся? Так вот, мой тебе совет…


***



— Эээ, Рувик, ты чё, ёпта, начинаешь?

— Гаджо, если ты сейчас же не отойдёшь от топора… Ба’ро! Если этот гаджо сейчас же не отойдёт, шашлык будет иметь другой вкус!

— Павлух, неси сюда мафон!

— Миро дэвэл!..

Лошало подставляет солнцу лицо и жмурится от удовольствия. На деревянном нагретом крыльце тепло, а весенний воздух заставляет крылья носа трепетать, делая сильнее и ярче все запахи мира. Он кладёт ладони на живот, думая о том, что раз солнце делает круг, то жизнь и подавно.

И улыбается.


________________________________________
Словарик цыганских слов и выраженийГаджо - (цыг.) - Нейтральное обращение к нецыганам, чаще всего, естественно, белым.

Ба'ро - (цыг.) - Уважаемый, важный. Обращение к самым уважаемым членам цыганского общества. Фанфакт: из-за этого родилось мнение, что у цыган есть титулованные бароны, после оно стало поддерживаться специально для гадже.

Кон дый? (цыг.) - Кто там? (в случае, когда стучат в дверь)

Морэ (цыг.) - Земляк, брат - в общем приятельском значении. Обращение к цыгану.

Яв дарик (цыг.) - Иди сюда.

Шунэса? (цыг.) - Слышишь?

Миро дэвэл! (цыг.) - Мой бог!



Gavry2020.10.11 21:43
Божечки. Не смотрела Лапенко, не люблю омегаверс, проглотила не останавливаясь. У вас, как ни странно, получилась очень гармоничная история, такое сочетание почти не сочетаемого.
streakyfreak2020.10.13 11:45
Божечки. Не смотрела Лапенко, не люблю омегаверс, проглотила не останавливаясь. У вас, как ни странно, получилась очень гармоничная история, такое сочетание почти не сочетаемого.
Ооох, не представляете, как мне приятно это слышать! Очень радостно, что этот фик читается как оридж.
Особенно греет душу и то, что он нравится и нелюбителям омегаверса. Это что-то да значит!
Спасибо большое!
цитировать