автор: Metal Mickey
бета: vera-nic

Мечтают ли отличники о супермоделях?

номинация: Игры 15К+
тип работы: текст
количество слов: 29159
предупреждения: Total AU; какоридж; ненормативная лексика
саммари: У супермодели Маркуса есть все: успех, слава, деньги, секс... Но он ищет настоящую любовь, хоть и не совсем понимает, что это такое. Давайте поможем Маркусу найти счастье! Это будет непросто, учитывая, что влюбиться его угораздило в ходячий учебник по менеджменту с карими глазами и ямочками на щеках.


========== МАРКУС ==========


Из панорамных окон нью-йоркской квартиры Маркуса открывается потрясающий вид на Манхэттен. Площадь у нее крошечная, но дизайнер постарался, и теперь в студии есть спальная зона, пусть и отгороженная от остального помещения всего лишь тонкими раздвижными панелями из матового стекла. Понты того стоили – кровать кингсайз, занимающая почти всю спальню и придвинутая вплотную к окну на высоте трехсот семидесяти метров, производит нужное впечатление на всех его гостей. Не то чтобы Маркусу приходится уговаривать кого-то остаться… Но после посещения спальни гостям уже не сидится в гостиной.

Окна в холле такие же панорамные, и вид из них такой же роскошный – слева зеленой лужицей разливается Центральный Парк, справа щетинится ежом небоскребов Верхний Ист-Сайд, но только маленькая спальня дарит ощущение парения над городом. Кровать начинается в шаге от порога, там же, где и финишная прямая свиданий Маркуса. Сценарий почти всегда одинаковый: за редким исключением все его любовники предпочитают, чтобы он имел их, развернув лицом к ночному городу – такой вот коктейль порочности и эксгибиционизма пополам с волнующим ощущением маленькой грязной тайны. Взболтать, но не смешивать. Никто не увидит, как ты трахаешься в темной спальне на восемьдесят седьмом этаже, зато под тобой лежит весь неспящий город. На то и был расчет.

Ни один из его гостей еще не посещал эту спальню второй раз. Так уж получилось. Покорив мир модельного Нью-Йорка всего за полгода, Маркус Манфред получил все: славу, заоблачные гонорары, признание – но не любовь. Не то чтобы он искал ее, но иногда хотелось чего-то большего, чем трах. Более глубокого? Настоящего? У него не было ответа.

Его огромное фото висело в офисе ведущего нью-йоркского модельного агентства Pictures на самом видном месте, в огромном мраморном лобби, среди белых кожаных диванов и фарфоровых ваз со свежими орхидеями. Стилл из весенней промо-кампании Ziad Ghanem, которую, пожалуй, только ленивые не включили в рейтинг лучших фотосессий высокой моды прошлого года. Этот кадр действительно завораживал. Облака темно-синего шелка, бронзовая кожа, переливающаяся на гранитном рельефе мышц, разноцветные глаза, гипнотизирующие камеру – чего там говорить, Маркус сам себя хотел, глядя на это фото.

С такой внешностью шансов не стать моделью у него почти не было – тем более, что Маркус вырос в Лос-Анджелесе. Отец, режиссер второго голливудского эшелона Карл Манфред, даже не подумал возражать, когда любовница Шайя, обладательница буйной африканской красоты и столь же необузданного нрава, вручила ему трехлетнего Маркуса перед поездкой в родную Кению. «Пусть поживет пока у тебя. Для Найроби у него слишком приметная внешность», – сообщила она Карлу, и это был последний раз, когда он ее видел.

Отец рассказывал, что Шайя Хамо была режиссером-документалистом, ярым борцом за права женщин, бунтаркой от рождения. Слишком гордая, чтобы стать чьей-то женой. Семья отказалась от нее, африканское общество, исполненное традиционных ценностей, не приняло ее. Но и Голливуд был для нее чужим. Фильм о женском обрезании – варварской традиции африканских племен, стал ее лебединой песней. Картина «Тело как лед» увидела свет спустя год после того, как Шайя сгорела от редкой лихорадки в маленькой больнице на западе Кении. Маркусу было пять.

Уже тогда ему вслед оборачивались на улице. В первую очередь, конечно, из-за глаз: маленьких сапфира и изумруда, сверкавших на темно-оливковом лице. На контрасте с отцом и сводным братом Лео – типичными светлокожими англосаксами, Маркус выделялся еще сильнее, хотя при этом был странным образом на них похож. Неуловимыми чертами, манерой держаться он очень напоминал отца, и со временем это сходство усиливалось. Сам же Карл часто говорил, как он похож на мать, и Маркус был склонен верить. По крайней мере, походка, сделавшая его знаменитым, была точно не отцовской. «Черт, Илай, это же воплощенный секс. Кто его научил так ходить? – спросил владелец Pictures скаута, когда Маркус впервые прошелся перед ними по маленькому кэтволку в кастинг-руме агентства. – Звони Донателле. Пусть искупает нас в деньгах».

Спустя два месяца Маркус открывал осенний показ Versace. На следующий за этим день кастинг-директора топовых модных домов открыли на него охоту, предлагая контракты один щедрее другого. Звездные фотографы выли от восхищения, когда он позировал, хотя эти-то уж видели многое. Маркус закрыл сезон в первом десятке рейтинга Models.com, а в следующем сезоне возглавил его. Его инициалы, ММ, хозяин агентства расшифровывал просто и прямо: Money Maker, что абсолютно соответствовало действительности – деньги текли к ним рекой. Благодаря гонорарам Pictures и контракту с Ziad Ghanem Couture Маркус и купил себе эту квартиру: маленький лофт в небоскрёбе «Этажи» с видом на Центральный парк. И просыпаться здесь было так же здорово, как засыпать. Особенно теплым июньским утром.

Маркус глубоко вдохнул и, не открывая глаз, потянулся рукой вправо. Ладонь скользнула по прохладной пустоте простыни – рядом никого не было. Маркус открыл глаза и довольно улыбнулся: вчерашний любовник, начинающая шведская модель (как там его, Эрик?) не стал дожидаться утра и свалил. Умница.

Нет, он был классным: предсказуемо впечатлился видом из окна, а дальше сделал всё сам. Сам опрокинул в себя шот ледяного виски в гостиной, сам встал перед Маркусом на колени и расстегнул ему джинсы, сам поднялся спустя пару минут и, вытирая ладонью распухший рот, потянул Маркуса в спальню. А дальше Маркус привычно ебал его с видом на ночной Манхэттен, пока этот барби-викинг выгибал мускулистую спину и подмахивал накаченной жопой, забыв свою нордическую сдержанность. Маркус трахал Эрика, Эрик трахал Нью-Йорк – ничего нового. Ведь за этим они все сюда приезжали. Покорить главный город мира, поиметь Большое Яблоко. Не всем удавалось. Эрику, с его типажом, светил максимум каталог Томми Хилфигера или реклама Davidoff Cool Water – слишком конвенциональная внешность, слишком правильные черты. Но он, конечно, мечтал о мировой славе. Пока что мировая слава побывала только в его заднице. В первый и последний раз.

Маркус сполз с кровати и голышом поплелся в ванную, на ходу проверяя айфон. Илай скинул в вацап билеты на парижский рейс и пожелал удачного полёта, сопроводив сообщение своим любимым эмодзи – баклажаном. Баклажан на языке Илая обозначал всё, что угодно, в основном, член. Маркус решил считать, что таким образом агент желает ему успехов на Парижской неделе моды.

«Спасибо», – настрочил в ответ Маркус, открывая кран с холодной водой. – «Ты сам летишь?»
«Нет», – ответ Илая прилетел ещё до того, как Маркус начал чистить зубы. – «Но с тобой полетит Кондор».
«Что за птичка?»
«Бля, не кондор, а Коннор», — Илай ответил, добавив к сообщению кучу плачущих от смеха эмодзи. —«Автокоррекция, сорян. Это представитель инвестора. Ничего особенного. Типичный задрот из Гарварда».
«Ясн. Ну до связи. Напишу, как долечу».
«Бывай».

Еще не хватало ему задротов из Гарварда. Этих дельцов со значками доллара вместо глаз. Маркус добрился, ополоснул бритву и зарылся лицом в полотенце. Опять будет таскать его по унылым афтепати, где каждый первый норовит сфоткаться с тобой для инстаграма? Маркус не имел ничего против таких мероприятий, в конце концов, это часть работы и большинство контрактов заключалось именно так. Но на Францию у него были и другие планы, абсолютно не связанные с работой. Оставалось надеяться, что «представитель инвестора» им не помешает.

Он распаковал новую упаковку боксеров Келвин Кляйн, влез в серые джеггинсы Рик Оуэнс и черное худи Off White, натянул на нос Рэйбаны и вытянул с верхней полки шкафа свой походный саквояж. Уже собранный, со сменной одеждой, зарядками, документами и кучей книг. Потому что показы Высокой моды — это не только «вау», но еще и смертельно скучно, если ты по ту сторону подиума.

Нацарапав записку уборщице (они общались вот так, по старинке), Маркус вышел из дома и нажал кнопку подтверждения заказа в Uber. До рейса в Париж оставалось пять часов.

***


Этого красавчика он приметил еще в бизнес-лаунже аэропорта. Маркус развалился в кресле возле холодильника с бутылкой ледяного Перье, а он подошёл и остановился прямо напротив, во всем своем великолепии. Металлизированные джинсы Balmain цвета кофе с молоком сидели на его бёдрах так, что хотелось соорудить вокруг храм и молиться до мозолей на всём теле. Красавчик стрельнул в него быстрым взглядом, от которого Маркус едва не стёк в штаны, и выудил из холодильника открытую бутылку розе. Длинные пальцы скользнули по запотевшему горлышку и уверенно вынули пробку. Маркус готов был поклясться, что в жизни не видел зрелища горячее.

Кто же мог подумать, что этот обжигающе горячий парень не только летел с ним одним рейсом, но и был тем самым представителем инвестора, о котором говорил Илай? Когда стюард проводил Маркуса до его места в бизнес-классе, кресло у окна уже было занято – в нём, изучая свежий номер «Таймс», сидел именно тот красавчик из зала ожидания. А Маркус уже успел погрустить, что мистер сексуальные пальцы исчез из поля зрения быстрее, чем он сообразил к нему подойти.

Вблизи он был еще круче. Примерно раз в сто. Да что там говорить – просто охуенно красив. Украдкой глянув на его профиль, Маркус испытал приступ какой-то удушающей робости, хотя был не из стеснительных. А уж когда сосед повернулся и заговорил с ним, вообще едва не потерял дар речи.

– Я Коннор Харт. Можно Коннор. А вы, значит, Маркус? – протянул он руку.

– Я… да… — проблеял Маркус, пожимая его ладонь.

Голос совершенно позорно охрип. Он проморгался, как полный имбецил, не выпуская руку соседа из своей. Ладно хоть челюсть не отвесил, а то был бы вообще пиздец. Коннор мягко высвободил пальцы и с легким кивком снова отвернулся к газете. Маркус откинулся в кресле. Стюард принес бокал шампанского, и он осушил его в секунду.

Мистер Коннор Харт, значит. Хорош, как именинный пирог, не хватало только свечек. Весь целиком, начиная с высоких скул и точеного подбородка с ямочкой и заканчивая изящными кистями в манжетах шёлковой рубашки цвета шампанского. И ведь не помялась даже.

Сам Маркус классику носить не умел и не любил, да и не шли ему костюмы. А вот на «задроте из Гарварда» сорочка суперслим сидела как надо, подчеркивая сильные плечи и перехватывая узкую талию. Маленький воротничок-виндзор мягко обхватывал шею, выпуская посередине узкий язык золотистого галстука, запонки из матового металла деликатно бликовали в манжетах. Маркус спохватился, поняв, что отчаянно пялится на соседа и почти отвел взгляд, но тут Коннор сам повернулся к нему и небрежно сложил номер «Таймс» на кожаный подлокотник:

– Какие планы на вечер? У меня ужин с кастинг-директором Диор, присоединитесь? У нас, кажется, намечается хороший контракт…

Да, контракт намечался и был, мягко говоря, проблемным. Но работа сейчас волновала Маркуса меньше всего.

– Нет. – Маркус покачал головой и тут же кивнул. – В смысле, да! То есть, я хотел сказать… Конечно… Эм-м… Намечается.

Он прокашлялся. Карие глаза внимательно смотрели на него. «Как жаль, такой красивый, и такой безнадежный дурачок», – как бы говорило выражение лица Коннора. Маркус попытался улыбнуться, но вышло не очень. От взгляда этих внимательных умных глаз у него земля уходила из-под ног. В смысле, они и так были на высоте шести тысяч миль над землёй, но тут другое. Как будто… Маркус забуксовал мозгами, пытаясь понять, что же с ним происходит, и тут случилось ужасное. Коннор улыбнулся ему.

От этой улыбки из Маркуса как будто разом выкачали весь воздух. По телу, покалывая пальцы, прошла теплая волна и огромным комком собралась где-то в груди, мешая вдохнуть.

– Я… Простите… – выдавил он очередную высокоинтеллектуальную реплику, нашел в себе силы подняться на ноги и удалился в туалет.

Если бы в самолете была связь, Маркус сейчас набрал бы Илая и спросил, с каких это пор «задроты из Гарварда» стали такими, сука, горячими?

Над раковиной загорелся значок «пристегните ремни» – борт «Нью-Йорк – Париж» вошел в очередную зону турбулентности где-то над Атлантикой. Маркусу было плевать на сраную турбулентность. Он торчал в туалете уже бог знает сколько времени: стянул с себя худи, облил голову холодной водой и даже зубы почистил. Надо было вернуться в кресло и продолжить разговор, но он просто не мог этого сделать. Впервые в жизни Маркус боялся, и сам не понимал чего. И это он-то? Magnificent, Mesmerizing, Magic, Marvelous Маркус – или как там еще называли его журналисты.

Мычащий Мудак – вот так еще неплохо.

Мямлящий Минтай – тоже зашибись. Что ты предпочитаешь, а, Маркус?

«Блядь, соберись уже!!!» – свирепо приказал он своему изображению.

Малоинтересный Манекенщик.

«Ну, это мы еще посмотрим».

Мамкин Миллионер.

«А это тут причем вообще?..» – Он посмотрел в зеркало со смесью гнева и отчаяния. «Он и сам, вроде как, не из бедных».

Маркус сел на закрытый унитаз и со стоном уронил лицо в ладони. Он понятия не имел, что с ним происходит. Эта была ебаная сраная хрень.
Он хотел ему понравиться. Хотел понравиться этому мистеру, мать его, Харту.

Почему, с чего вдруг? Нравиться кому-то никогда не входило в его планы. Было… второстепенным. Неважным. Его хотели по дефолту. Ну, или не его. Неважно.

Почему тогда? Вопрос царапался в голове куском острой проволоки.

Почему? Почему? Почему, блядь, Маркус, ответь хоть самому себе?

Потому. Что.

Потому что Коннор Харт понравился ему.

Окей. Маркус выровнял дыхание, закрыл и снова открыл глаза. Вот так просто. Он ему понравился.

И что с этим делать?

Ответа не было. Точнее, был – самый очевидный. Трахнуть и успокоиться. М?

Старый проверенный способ. И такой понятный, что важно.

План был хорош. И даже реален, при условии, что хорошенький инвестор перестанет считать его идиотом, а сам Маркус перестанет вести себя, как идиот.

План был осуществим, ведь впереди у них была неделя в Париже – самом располагающем к сексу городе мира.

План безнадёжно провалился, потому что как только Маркус (предельно собран, вооружён самой чарующей из улыбок и арсеналом из сотни поражающих насмерть остроумных фраз) вернулся в кресло и посмотрел на Коннора, его мозги снова превратились в забавно булькающий радужный кисель.

Маркус Манфред, пожиратель сердец всего Восточного побережья, впервые в жизни влюбился по уши.

***


В «Шарль-Де-Голль» их встречала лично Аманда Стерн – директор европейского филиала Pictures. Вежливо улыбнувшись Маркусу и перекинувшись с ним парой фраз, она тут же начисто о нем забыла, всецело сосредоточившись на Конноре. А Маркус и не возражал. Воткнув в уши эйрподсы и снова натянув рэйбаны, он и сам сосредоточился на Конноре, который очень удобно расположился прямо напротив него в тонированном наглухо Mercedes Transporter.

Маркус уже успел еще раз оценить, как на мистере инвесторе сидят штаны. Хорошо – не то слово. Безупречно – то слово. Пока ждали багаж, Коннор неподвижно замер у ленты конвейера, проверяя почту в телефоне, и Маркус просто сожрал глазами его задницу.

На белого воротничка Коннор точно не походил. Потому что – где же это вы видели банкиров и менеджеров без носков? А мистер Харт вот прекрасно обходился без них: замшевые лоуферы Гуччи он надел прямо на босу ногу. Маркус представил, как голые пятки Коннора выскальзывают из этих тапок, и его едва не бросило в жар. Ну, то есть как «едва» – вполне себе бросило. Пришлось даже худи снять.

Сейчас один из этих лоуферов болтался перед Маркусом на расстоянии вытянутой руки: беседуя с Амандой, Коннор закинул ногу на ногу в типично американском стиле и нервно подергивал носком бежевой туфли, видимо, в такт музыке. Маркус снял наушники.

В салоне Мерседеса звучала «Crazy in love» Beyonce. От иронии происходящего Маркус едва не заржал в голос.

«Uh oh uh oh no no»

Он прикрыл глаза и задвигал головой под знакомый рваный бит.

«Such a funny thing for me to try to explain»

Ох, мисс Бейонс, так вот о чем ваша песня…

«Cause I know I don't understand»

О, да, как я тебя понимаю, детка…

Маркус растворился в музыке и не сразу сообразил, что разговор в салоне затих. Он снял очки и открыл глаза, продолжая неслышно подпевать — Аманда и Коннор, перестав обсуждать свежие котировки акций (или что там они обсуждали) молча смотрели на него.

«Got me looking so crazy right now, your love…» – беззвучно пропел Маркус одними губами, глядя прямо в глаза Коннора, и в ответ кареглазый красавчик опустил взгляд и улыбнулся куда-то в пол.

Аманда же продолжала изучать его своим стальным взглядом.

– Всё таки вы – настоящий бриллиант нашего бизнеса, мистер Манфред, – в ее низком голосе прозвучали редкие для нее нотки искреннего восхищения. — Я почти уверена, что Dior даст нам за вас всё, что мы попросим.

Маркус кивнул с вежливой улыбкой и отвернулся к окну. Не сказать, что слова мадам Стерн оскорбили его – будучи моделью, быстро привыкаешь, что к тебе относятся как к товару. Но что-то всё же задело: может, присутствие Коннора, а может то, что, присылая за ним личный трансфер, агентство выражало не уважение, а всего лишь заботу о своем имуществе.

Лучше было об этом не думать. За окном автомобиля просыпался июньский Париж, обгоняя на шесть часов полуночный Нью-Йорк. Уже хотелось спать. Впереди был джетлаг, суета показов, контракты, съемки и весь этот джаз.

И да, Коннор. Впереди был Коннор.

========== Часть 2 ==========


Работа всегда была для Маркуса лучшим способом отвлечься. На подъезде к городу в мессенджеры начали валиться сообщения, и он погрузился в телефон, пытаясь не упустить ничего важного – день предстоял насыщенный.

Официально Неделя мужской моды открывалась завтра, но работа кипела уже накануне: подгонка, примерка обуви, раскадровка, репетиция прохода и еще куча того, из чего в конце концов и складывалось шоу. Маркус участвовал в двух показах первого дня, в одном из которых, дебютной коллекции молодого парижского дизайнера родом из Ганы – бесплатно.

Эту идею Маркуса руководство Pictures поначалу восприняло в штыки. Аманда, например, вообще назвала подобную «благотворительность» полным бредом. «Нелогично выкатывать Готье или Унгаро прайс в сорок тысяч евро за проход, если какой-то там Анри получает это совершенно бесплатно», – обозначила она свою позицию во время конференс-колла с европейским офисом.

Вообще-то, не Анри, а Абри.

С ганским самородком Маркус познакомился прошлой весной на фестивале Коачелла. Джошуа колбасился под электроклэш и выглядел абсолютно инопланетно, даже учитывая то, что вокруг и так было полно фриков. Расшитый жемчугом и перьями лунный бомбер, кружевные штаны цвета асфальта и поверх них – прозрачная пластиковая юбка, широкая, как у турецких дервишей. «Классный прикид!» – проорал ему Маркус, пытаясь перекричать хрипящие басы «Losing My Age» LCD Soundsystem. Джош улыбнулся в ответ и вскинул руки: из прорезей в рукавах бомбера метнулись вниз два складных «крыла» из пестрой ткани, на мгновение превратив его в огромную темнокожую птицу. «Я сам это сделал! Нравится?» – крикнул он Маркусу, и тот вместо ответа приставил два пальца к виску, изобразив выстрел. Какой там нравится. Это просто пуля нахуй. Он на миг почувствовал себя Индианой Джонсом, обнаружившим сраную золотую пещеру.

Джошуа Абри делал шмотки, за которые нью-йоркские модники продали бы душу. Ну или почку, если душа уже продана. Джош мастерски играл с кроем, нарушая правила так, как может нарушать только тот, кто знает их безупречно. В его творениях сквозило бунтарство Вивьен Вествуд и чопорность Hermes, буйная роскошь Кавалли и хищная сексуальность раннего Версаче. И все это помножено на самобытность его родной Африки, принты и узоры которой Джош инсталлировал в свои вещи с точностью аптекаря. Никакой пошлости, никакой чрезмерной этники или экзотики. Всё как надо. Байеры по обе стороны океана выли бы от восторга.

И будут выть, потому что завтра Маркус откроет показ дебютной коллекции Джоша в центре Помпиду.

Без гонорара.

Да, Аманде пришлось уступить, потому что Маркус был настойчив. И убедителен. Pro bono ведущей мужской модели мира в показе дебютанта Парижской Недели было важно не только с точки зрения пиара. Это показывало всей индустрии, что Pictures – пионер отрасли во всём, включая социальную ответственность бизнеса.

Потому что мир моды менялся. Новое информационное пространство стало плавильным котлом для разных слоёв общества, и как результат, элитного потребления моды больше не осталось. Аристократы, нувориши и бедняки теперь ели моду из одной условной тарелки всемирного инстаграма. Способностью понимать и принимать эти изменения и было «благотворительное» участие Маркуса в показе Джоша.

Маркус решил даже не заезжать в гостиницу – из багажа у него был только саквояж, и он предупредил Аманду, чтобы она закинула его в отель – она знала адрес. Он всегда останавливался в одном и том же месте, крошечном Pratic на задворках Риволи. Да, без лифта и ванны, зато в трех шагах от центра Помпиду и Марэ.

На Марэ у него и были планы на завтрашний вечер – в клубе Amnesia играли The BJM, а их живого выступления он ждал года два, если не больше. Пропускать этот концерт он не собирался, даже если тысяча горячих как ад выпускников Гарварда окажутся в его постели, обещая ему все земные наслаждения. Хотя… Он кинул быстрый взгляд на Коннора – тот уже минут десять болтал по телефону, то и дело переходя на французский, и от звука его голоса Маркусу было жесть как тесно в собственных штанах. Он уже несколько раз пытался поймать его взгляд – безуспешно: мсье был полностью погружен в работу. Слушая собеседника, он хмурился и прикусывал нижнюю губу, и выглядел при этом так очаровательно, что Маркусу хотелось дать леща самому себе, чтобы не начать дрыгать ногами от восторга. Одно расстраивало: самому Коннору, похоже, вообще не было дела до Маркуса. Нет, он не смотрел на него как на пустое место, конечно, нет. Как на… строчку в финансовой отчётности, вот как.

«Транспортер» нырнул в кармашек автобусной остановки на Рамбюто и резко затормозил. Маркус кивнул Аманде, перевёл взгляд на Коннора – тот продолжал болтать по телефону, и выпрыгнул на улицу.
Водитель высадил его прямо на углу у Центра Помпиду, оставалось повернуть за угол и дойти до входа. Маркус снова натянул очки и капюшон – несмотря на ранний час, к зданию уже начинали подтягиваться фанаты моды, а он предпочел бы остаться неузнанным.

Воскресный Париж в семь утра действовал на него самым противоречивым образом: хотелось есть, спать и трахаться. Спать – понятно почему: на том берегу Атлантики время как раз перевалило за полночь. Маркус не был ранней пташкой, но привык к режиму, и ложился не раньше двух ночи. Золотым правилом борьбы с джетлагом было не спать днём, и он честно собирался продержаться хотя бы до семи вечера. Всего-то двенадцать часов… Ну, в крайнем случае вздремнет на репетиции показа. Джош наверняка оборудовал там хоть какое-то лежбище. С «есть» и «трахаться» было сложнее, но тут уж придётся потерпеть. В парижских кафешках до обеда подадут разве что бриошь или круассан, в котором больше воздуха, чем еды. А насчёт секса…

Маркус уже почти подошел ко входу, но все же запустил на айфоне приложение Facebook и вбил в строке поиска имя и фамилию. Сервис выдал ему больше сотни Конноров Хартов, но только с одним из них у Маркуса было десять общих друзей. Он нажал на имя и открыл профайл, замирая от восторга, как малолетняя фанатка.

Информации было мало. Ну, Гарвард, ясно, MBA, бла-бла. Личная информация закрыта, друзья закрыты, фотоальбом закрыт… Он пролистнул стену, надеясь найти фотографии хотя бы там…

– Маркус!! – знакомый голос выдернул его из поискового транса, и он оторвался от экрана.

Джошуа стоял возле входа в Центр Искусств и пил кофе из картонного стакана. Вид у него, прямо скажем, был не очень. По крайней мене, в последний раз, когда они виделись, Джош был не настолько помятым. И не таким заросшим. Маркус сунул телефон в карман и подошел.

– Джош… – Он дружески похлопал дизайнера по плечу. – Ну как ты тут?

– Да так… – Джошуа пожал плечами и нервно засмеялся. – Я уже двое суток не сплю, Маркус. Скорей бы все это закончилось… И зачем я вообще ввязался в это?..

Он горестно вздохнул и уткнулся в свой кофе. Творческая натура, что сказать. Маркус давно заметил, что все дизайнеры накануне показа вели себя по-разному. Кто-то ходил хмурый и молчаливый, играя роль злого гения, кто-то не переставая шутил и лез обниматься, а кто-то деприл и грозился уйти из профессии. Джошуа Абри, видимо, относился к последним.

– Понятно… – Маркус озадаченно нахмурился, но тут же расплылся в улыбке. – Ох, уж этот жестокий мир haute couture, мсье Абри! Сожрет он вас с потрохами, останутся только косточки!

Он шутливо ткнул дизайнера кулаком в плечо. Джош не отреагировал, продолжая что-то трагически шептать в свой стакан. Его отчаяние выглядело таким искренним, что Маркус даже усомнился, тот ли это человек, с которым он провел полночи в баре Элиассона на Коачелле, рассматривая на айпаде эскизы будущей коллекции.

Маркус тоже вздохнул, оглядываясь по сторонам. Площадь перед Центром Искусств постепенно заполнялась зеваками и туристами. День разгорался, и Париж стремительно оживал. А вот время уже поджимало.

– Ну всё. Пошли работать. Что там модели? Пришли? Фотограф? Тоже тут? Таонга приехала? – он похлопал Джоша по спине, приводя в чувство.

Услышав имя жены, Абри нервно скомкал стакан и швырнул его в урну:

– Да, все тут. А вы, американцы, всё же такие…

– Да-да… Мы, американцы… – прервал его Маркус, беря под руку и заводя в стеклянные двери. – Невозможные дельцы, люди с калькулятором вместо сердца, бездушные машины бизнеса… Слышал много раз.

***


Спустя четыре часа подготовка они были почти готовы к показу. Маркус три раза переоделся для раскадровки, примерно час провел на ногах, пока Джош с ассистентом подгоняли под него каждый из луков, выпил литра два воды, раз десять прошелся по подиуму под разную музыку и заебался просто фатально. Рубило уже невероятно, и хотелось только одного: доползти до отеля, принять душ и отключиться.

Зато Джош немного пришел в себя и даже начал улыбаться. Он заказал всем моделям какой-то ужасно здоровой веганской еды, Маркус попробовал это только из вежливости. Хотелось хорошего стейка. Или хотя бы пасты. Он сел на пол с бутылкой минералки и прислонился к стене, наблюдая за женой Джоша, которая крепила к раскадровке последние фото завтрашних образов. Фотки Маркуса были в начале и в конце листа – он открывал и закрывал шоу. Таонга листала кадры на своем Nikon, сверяла по ним распечатки и крепила их к огромному листу на двустронний скотч. Это действо было настолько монотонным, а вокруг было так темно и уютно, что глаза Маркуса стали слипаться сами собой. Но тут кто-то коснулся его плеча.

– Хэй, не хочешь выпить?

Он поднял взгляд. Рядом стоял один из моделей, молодой блондинчик, и держал в руках два бумажных стакана. Маркус потер глаза, прогоняя сон, и неопределенно пожал плечами:

– Даже не знаю… Еще ведь даже не вечер. А ты – …?

– Саймон.

Он поставил бокалы на пол и присел рядом.

– Привет, Саймон. А я Маркус.

– Я знаю.

Ну конечно. Маркус усмехнулся и отвел взгляд. Что ж, давай выпьем, окей. Он потянулся к одному из стаканов, и Саймон сделал то же самое – их пальцы на миг переплелись. Блондинчик даже не подумал убирать руку. Вино немного пролилось ему на пальцы, и он облизал костяшки, нарочито медленно, глядя Маркусу в глаза. Да уж, времени паренек зря не терял.

Вино было неплохим, но пить на голодный желудок не хотелось. Маркус сделал глоток и поставил стакан у стены. Нехорошо мусорить, конечно, но завтра здесь будет такой бедлам, что стаканчиком меньше, стаканчиком больше… Да и клининг пройдется, наверно.

Надо было двигать домой. Таонга доделала раскадровку и ушла, модели тоже разошлись. Где-то по ту сторону кулис Джош ругался со световиками, то и дело переходя на гортанный африканский мат. Ну, скорее всего, мат, потому что таким тоном можно только материться. Маркус улыбнулся своим мыслям и собрался уже подниматься с пола, но в этот момент Саймон потянул его к себе и прижался губами к его губам.

От неожиданности Маркус даже ответил на поцелуй, и шустрый блондинчик мгновенно этим воспользовался: сунул ему в рот язык и положил ладонь на его затылок, притягивая к себе еще ближе, а вторую руку запустил под майку, поглаживая спину. Маркус запротестовал, отклоняясь, и Саймон оторвался от его губ, но не отодвинулся, а остался близко, прижимаясь лбом к его лбу и тяжело дыша сквозь улыбку.

И вся эта ситуация была бы совершенно обычным и проходным эпизодом – да блядь, сколько их было, начинающих, которые выпрыгивали из штанов, едва успев сообщить свое имя… Если бы в следующее мгновение Маркус не увидел перед собой Коннора.

– Я вам не помешаю?

Его голос прозвучал над головой так внезапно, что Маркус едва не опрокинул на себя рейл со шмотками.

– Коннор?!.. Ты что тут делаешь?

Он резко вскочил на ноги, стряхивая с себя чужие руки.

– Вы закончили?

Коннор смотрел на них с безупречной вежливостью, как если бы они находились на светском приеме, и он подошел узнать, который час. Сколько он тут простоял, интересно? Черт, черт, черт…

– Мы?.. – Он что, думает, что он с этим… с Саймоном?.. – Да мы и не начинали.

Господи, да заткнись ты уже – Маркус мысленно прописал самому себе здоровенного леща. «Не начинали». Просто финиш. Сделать ситуацию хуже он уже точно не смог бы.

– Я вам кое-что принес. – Коннор подошел и протянул ему брелок с парой болтающихся на нем ключей. – В вашем Пратике не было мест. Вы разве не бронировали?

– Нет. Но они обещали зарезервировать…

– Неважно. Во всем Париже нет мест. Неделя моды, слышали о такой? Все отели забиты под завязку.

Он еще и шутит. Мило.

– А ключи откуда?

– От моей квартиры. Вам повезло – у меня есть свободная спальня. Адрес я вам скинул в смс, не получили?

– Нет…

Маркус вытащил из кармана айфон и разблокировал. Экран загорелся, и на дисплее высветился профиль Коннора в фейсбуке – последнее, что он смотрел в телефоне.

– Ух ты, – деланно удивился Коннор, склонившись над экраном, – это же я. Да вы могли мне сразу в фейсбук написать. Очень предусмотрительно. Очень.

Он выпрямился и посмотрел на Маркуса – убийственно серьезный, но в глазах так и плясали чертики. Прижать бы его к стене прямо здесь и целовать, пока не начнет задыхаться, вот что. Но ситуация, конечно, не совсем располагала.

– Ладно, девочки. Продолжайте. – Коннор смерил его взглядом и скользнул глазами по все еще сидящему на полу Саймону. – И да, Маркус. Напоминаю про ужин с Dior. Если, конечно, у вас нет других планов.

– Нет! – поспешно выпалил Маркус, чувствуя себя ребенком, которого застукали возле разбитой вазы.

– Вот и прекрасно. Тогда напишите мне… в Фейсбук, например, – ответил Коннор и нырнул за кулисы.

Маркус смотрел ему вслед, сжимая в руке брелок с ключами. Сердце прыгало в груди как канарейка.

– Эй? – откуда-то из-за спины спросил голос Саймона, – всё в порядке?

Нет. Всё было вообще не в порядке.

========== Часть 3 ==========


Про «нет других планов» Маркус слегка приврал: еще ведь была вторая репетиция — прогон показа Berluti. Здесь же, в Помпиду, но в другом павильоне. На этом прогоне все было гораздо быстрее и профессиональнее, никакого стресса и паники. Маркуса отпустили через полчаса. Еще бы, бюджеты-то несравнимы. Это у Джоша, дебютанта, был единственный ассистент, фотограф (она же жена родная, а ей платить не надо), три швеи и приглашенные визажист с парикмахером. А на показе акул модного рынка тусил целый штат MUAH (плюс сессионные звезды), больше десятка швей, а еще стажеры и ассистенты, фотографы и пиарщики, журналисты, блоггеры, wannabe, фашионистас и прочий сброд. За кулисами показа, на первый взгляд, творился настоящий хаос. Но это только на первый взгляд. На самом деле процессы были логичными и строго упорядоченными: модели двигались от примерки к мейкапу и волосам, зависали там на целую вечность, а дальше как повезет. На показах haute couture приходилось иногда и по три часа стоять на месте, пока швеи трудолюбивыми пчелками вились вокруг, собирая прямо на тебе костюм, больше напоминающий взорванного изнутри таракана.

Но это показ. Это завтра. А сегодня прогон – быстро влезть в костюм, убедиться, что сидит как надо, сфоткаться на раскадровку, раздеться, повторить. Сразу понимаешь разницу между начинающими дизайнерами и крупными игроками. У Джоша коллекция маленькая, всего двадцать луков. У Berluti семьдесят. Цель показа Джоша – заявить о себе и попасть в обзоры сайтов и журналов о моде. Цель показа Berluti – продать коллекцию. В First Row показа Berluti две трети мест занято байерами универмагов и бутиков, именно они здесь самые желанные гости. Для Джоша важно выразить себя через творчество, донести до мира что-то важное и новое. Для Berluti важно презентовать товар покупателю в наилучшем виде – живьем, в движении, на самых красивых телах планеты.

Таких, например, как у Маркуса Манфреда. Да, нескромно, а что? У него в этом показе три прохода. Каждую из показанных им вещей, включая перчатки и галстуки, Модный Дом Berluti планирует продать как минимум двадцать раз во всех престижных универмагах планеты. Они бы продали больше, будь лицо Маркуса еще и на обложке их лукбука. Но на это у них нет рекламного бюджета. Первый номер мужского рейтинга стоит очень дорого.

Да и не нужен он им. Не их типаж. Не отражает в полной мере ценности их целевой аудитории. Лица Berluti – манекенщики с безупречно модельными параметрами ходячей вешалки: худое тело, скульптурное лицо, отсутствующий взгляд. А этот отсутствующий взгляд, который и создавал дистанцию между зрителями и моделями – когда можно было откровенно разглядывать других людей, будто они и не люди вовсе, а заводные куклы, – этот взгляд Маркусу не удавался. Как ни старался, он все равно оставался «живым» – и именно это, в конце концов, и вознесло его на вершину, поставив в один ряд с теми, кто тоже не остался «всего лишь куклой» - Давидом Ганди, Чадом Уокером, Шоном О’Праем. Подиум был для него сценой, а не витриной. Он добавлял огня даже в самые унылые показы – а именно такими и были шоу Berluti, с их бесконечными строгими плащами, безумно дорогими ботинками и кашемировыми пальто. Он заставлял взбодриться даже самых матерых редакторов, которые сканировали подиум своими беспощадными взглядами верховных судей Мира Моды.

Маркус выполз из Центра Помпиду ближе к трем и вытянул из кармана айфон. Посмотрел на сообщение от Коннора, ответил коротким «скоро буду» («Господи, у нас с ним переписка!» – заорал внутренний голос. «Успокойся уже, дебил», – отвечал ему здравый смысл) и вбил адрес его дома в Uber. Такси подъехало почти сразу же.

Поездка заняла всего пару кварталов, можно было и пешком добежать. Маркус вылез из машины на узкой улочке в Маре и остановился перед входной дверью типичного дома застройки времен барона Османа. «RA9» – значилась надпись на золоченом брелке Hermes с петличкой из оранжевой кожи. Но никаких табличек с такой надписью рядом со входной дверью не было. Маркус заметил кнопку звонка и вдавил в нее палец. Спустя пару секунд пискнул звук электронного замка, он потянул дверь на себя и вошел внутрь.

– Bonjour monsieur.

В непривычной после улицы темноте помещения Маркус не сразу увидел, кто к нему обращается.

– Bonjour…

Он оглянулся и увидел за низкой деревянной конторкой пожилого мужчину в красном бархатном пиджаке. Маркус показал ему брелок.

– Est-ce que monsieur Connor Heart habite ici?

– Oui. Et vous…?

– Je suis Markus Manfred. Son invité, – представился Маркус. – Des États-Unis,* – зачем-то уточнил он. И, как выяснилось, не зря.

– Ah bon! Я Пьер, – расплылся в улыбке мужчина. – Мсье Харт предупредил о вашем приходе. Пойдемте, я открою лифт. Или поднимитесь по лестнице. Третий этаж, квартира 9.

– Да, я по лестнице. Appartement 9, ясно, а что такое R? – спросил Маркус, указав на букву на брелке.

– А, это значит запасной ключ, – улыбнулся Пьер. – Clé de rechange. Обычно он хранится у меня.

– Понятно.

– Всего доброго, monsieur.
__
*Господин Коннор Харт живет здесь?
Да. А вы…?
Я Маркус Манфред. Его гость. Из Соединенных Штатов.


На бежевых стенах коридора третьего этажа висели маленькие репродукции художников авангарда. Звуки шагов приглушал толстый ковер насыщенного винного цвета. Очень стильно.

Дома ли Коннор? Маркус решил не звонить, а открыть дверь ключом. Мало ли, вдруг спит. Встреча с Dior назначена на десять вечера, есть время отдохнуть. Ну, или как вариант, не спать вообще. Потерпеть до полуночи по местному времени, потом подремать пару часов, а на завтрашних показах выглядеть, наконец, так, как у него никогда не получалось: сонным торчком без единой мысли в голове. Oh wait, может в этом все дело?

Он провернул ключ в замке и вошел. Квартира, вернее, еще только прихожая, была огромная – высоченные потолки, ореховый паркет, светлая мебель. Чувствовалось, что тут жили наездами, слишком мало вещей, слишком стильная, дизайнерская обстановка. Маркус решил даже не думать, сколько может стоит такое жилье – гора-аздо дороже его нью-йоркской квартиры, гораздо.

Слева от входной двери стояло две пары обуви. Лоуферы Gucci Маркус сразу узнал – они ровненько расположились вдоль стены. Рядом с ними была небрежно кинута пара мятных сникерсов New Balance – заметно поношенных, мятный цвет местами выцвел до грязно-серого. И явно на пару размеров больше бежевых лоуферов.

Маркус двинулся по коридору. Возле одной из дверей, распахнутой настежь, стоял его саквояж, а дверь напротив была чуть приоткрыта, оставалась лишь узкая щель. Там, в этой маленькой полоске света, он увидел движение. В комнате кто-то был.

– Расслабься… еще расслабься, – услышал он низкий, властный голос, и вслед за этим тихий и робкий стон.

– А-а-а-ах…

Это был голос Коннора.

– Вот так малыш, давай еще. Вот так…

Маркус отшатнулся от двери. В виски ему словно со всего размаху врезали чугунными шарами. Земля остановилась и рассыпалась в труху, а легкие залило расплавленной лавой – все в один момент. Коннор был там, и он был… не один. Это было невыносимо.

Хотелось бежать, орать, распахнуть настежь эту сраную дверь, убить всех, кто за ней, растерзать, выгрызть горло. Какая же срань, господи, как же больно.

Но владеть собой Маркус тоже умел.

Он опустился на пол, притянул к себе сумку и вытащил из нее молескин. Внутри так горело, что эту боль нужно было выплеснуть на бумагу, чтобы отпустило. Нарисовать страдания, выпустить, освободиться. Всегда помогало, и ему, и отцу.

Но в этот раз он знал – не поможет. Слишком сильно, слишком больно, слишком всё.

Он поднялся с пола и зашел в комнату. Что ж, Маркус, это твоя жизнь, с горечью подумал он. Ты хотел любви – вот она.

Кровать – уже расстеленная, стояла посреди комнаты, как приглашение в гребаный рай без снов, мыслей и боли. Все равно не усну, бросил себе вызов Маркус, скидывая с себя одежду. Но на всякий случай выставил будильник на айфоне на восемь вечера. Спустя пять минут его вырубило, как пулей.

========== Часть 4 ==========

Маркусу едва исполнилось восемнадцать, когда он свалил из дома. У них с отцом был такой уговор. Не потому, что дома ему было плохо, нет. Наоборот, они прекрасно ладили. В детстве Карл часто брал его с собой на работу. Студия отца снимала телевизионные фильмы и сериалы, продакшн шел нескончаемым потоком, и, как ни странно, в этом творческом процессе было очень мало творчества. И еще меньше души. «Жвачка для мозгов» – называл это Карл. Творческую самореализацию он искал в другом – в живописи. Одна из комнат в их доме была отдана под мастерскую. Отец часто проводил там по два или три часа, а когда Маркус уезжал на уик-энд в дом сводного брата Лео, не вылезал из мастерской в течение всех выходных.

У него был узнаваемый стиль, и его картины были в цене. Знакомый галерист организовал ему пару выставок и пристроил несколько полотен в хорошие коллекции. Этого было достаточно, чтобы Карл стал не только талантливым, но и продающимся художником, и мог самостоятельно определять стоимость своих работ. Разумеется, будучи ребёнком Маркус не вникал в особенности рынка современного искусства. Он просто любил сидеть рядом с отцом и смотреть, как на полотне рождаются его странные и порой пугающие образы.

В шестнадцать он признался отцу, что, пропадая по три часа у бассейна во дворе их таунхауса, залипает вовсе не на выдающиеся сиськи соседки Энджи, а на узкие бедра её бойфренда. «Ты уже решил, как с этим быть?» – спросил Карл, и Маркус в ответ лишь покачал головой. В тот день отец впервые предложил ему порисовать. Нет, он и до этого возился с красками в мастерской, но это было так… ерунда, детские забавы. На этот раз всё было иначе. Папа поставил его перед пустым холстом и рассказал о том, что для него самого значила живопись. Почему и зачем он сам рисует, и от каких внутренних демонов бежит. Что творчество стало его лекарством от тоски, боли и разочарований. Сублимация фрустраций. Так это называют психологи. Ну, и ради бога. Маркус начал рисовать. А в восемнадцать поступил в CalArts и уехал из дома.

На прошлогодней Coachella, где они познакомились с Джошем, Маркус представлял три свои картины. Фестиваль с каждым годом становился всё более мультижанровым, включая в себя массу направлений: от музыки и артхауса до живых скульптур и инсталляций размером с пятиэтажный дом. Маркус выставлялся в холле для дебютантов, пройдя какой-то сумасшедший конкурс, но слишком поздно узнал, что для участия в экспозиции требуется минимум три работы. У него было две, и когда он сообщил об этом организатору выставки, голос на том конце трубки расстроенно, но категорично ответил: «Что ж. Очень жаль. Тогда – до следующего года?»

Нарисовать еще одну картину он не успевал физически – до фестиваля оставалось три дня. Нет, можно было, конечно, вообразить себя новым Поллоком и размазать по холсту пару ведер цветного акрила, но это был не его стиль. Поэтому он скрепя сердце снял со стены самую ценную свою работу и заявил ее в качестве третьего экспоната, искренне надеясь, что ее не купят. В конце концов, ценной она была лишь для него.

Разумеется, ее купили. Маркус был так рад участию в выставке, что даже забыл предупредить оргов, что третья картина не продается. Ее купили где-то в том промежутке времени, когда он слэмился под электроклэш с Джошуа, а потом всю ночь обсуждал с ним его будущую коллекцию. Когда на следующий день он вернулся в холл, место его картины уже занимала какая-то убер-концептуальная инсталляция из пластиковых бутылок. Организатор с улыбкой шла ему навстречу, спеша сообщить о продаже экспоната. Больше он свою картину не видел.

До сегодняшнего дня. Открыв глаза в гостевой спальне Коннора за три секунды до будильника (была у него такая суперсила), Маркус первым делом увидел ее. Свою картину. Она висела напротив кровати, вся освещенная закатным солнцем, и была единственным пестрым пятном на гладкой стене цвета шафрана. Маркус, не веря глазам, вылез из-под одеяла, подошел к ней и зачарованно провел пальцами по холсту. Это действительно была она. Знакомые мазки словно оживали под пальцами, и все те чувства, которые он когда-то отпускал от себя, перенося на холст, нахлынули разом, рискуя перелиться через край. Он невесомо прошелся пальцами по холсту и коснулся своего автографа в нижнем правом углу. «Mother» by Jericho, 2016.

В тот год Лео попал в аварию. Ничего серьёзного, как потом выяснилось. Его мать Рэйчел позвонила Маркусу и, прорыдав эту новость в трубку, попросила отвезти ее в госпиталь. Он согласился. Рэйч всегда была добра к нему, хотя со сводным братом он уже тогда почти не общался. Лео связался с нехорошей компанией, редко появлялся дома и вроде как подсел на что-то тяжёлое – Маркус в это не лез. С матерью и отцом брат был в постоянных контрах.

Всю дорогу до госпиталя Рэйчел плакала, молилась и шептала что-то бессвязное в скомканный носовой платок. Она ставила самой себе какие-то условия и ограничения, загоняя себя в абсолютно нереальные рамки, и со стороны это выглядело как сущий бред, пока Маркус не понял, что так она торгуется за жизнь сына. Все эти жертвы она готова была принести в обмен на то, чтобы Лео жил. «Пусть лучше я… пусть лучше я умру», – проскулила Рэйч в свой платок, и у Маркуса от потрясения замерло всё внутри. А потом сердце затопило горькой-горькой сиротской тоской. Никто на свете не предложил бы вот так за него свою жизнь. Осознавать это было больно. Вернувшись домой в тот вечер, он взялся за кисти впервые после долгого перерыва.

«Мама» была не про его мать. Он почти не помнил Шайю и не помнил своих чувств к ней, а знал ее только по фотографиям и видеохронике, которую показывал отец. Его картина стала для него воплощённой идеей абстрактной, идеальной матери и тех чувств, с которыми он, будучи лишён их, всё же был знаком. В странных формах и переплетении цветовых блоков он выплеснул свой страх и отчаяние, надежду и тоску по несбывшемуся. Критик отнес бы это полотно к неоэкспрессионизму и сравнил бы фигуративность и гротеск мазков с творчеством Базелица или Филипа Гастона. Маркус бы выразился проще: это была его вывернутая наизнанку душа.

Он не отдал бы эту картину никому. Он чудовищно по ней скучал. И надо же, чтобы именно сегодня… К горлу подкатил ком, и в глазах защипало. Пиздец, ну что за длинный и выматывающий день, сколько еще нервов он ему сожрет? Маркус уже почти готов был поплакаться на жизнь собственной картине, раз уж рядом не было более подходящего собеседника, но услышал звук открываемой двери и обернулся.

– Маркус! – Коннор вошел в комнату, неся чашку с чем-то дымящимся. – Вы встали? А я уже собирался вас будить.

А Маркус бы и не возражал. При других обстоятельствах, конечно.
Коннор подошел и тоже уставился на картину. Он был одет в слегка помятую серую футболку и мягкие штаны, похожие на форму для йоги, и выглядел в этом виде ужасающе по-домашнему. Влажные волосы уложены, но пара непослушных прядей выбилась и дерзко свешивалась на лоб упругими завитками. От него почти неуловимо пахло чем-то травяным: то ли ментолом, то ли эвкалиптом, а в руках он держал, помимо чашки кофе, ещё и два сухарика-бискотти. Всех этих деталей оказалось так неожиданно много и близко, что Маркус даже не сразу осознал, что сам стоит перед хозяином квартиры в одних лишь обтягивающих боксерах.

– Нравится? – спросил Коннор, переводя взгляд с картины на Маркуса и обратно. – Я ее так люблю. Купил в прошлом году, причем совершенно случайно. Увидел и пропал. Есть в ней что-то… очень глубокое. Личное… Ой, а это вам, – он протянул Маркусу кофе и печенье. – Извините, но больше ничего нет.

Нежность с такой силой сдавила Маркусу горло, что он не смог выдавить ни слова, а просто кивнул в знак благодарности. Коннору нравилась его картина. И он принес ему еды. Боже, ну почему, почему, ради всех святых, именно этот человек был несвободен?

«Вот так, малыш, давай…» Блядь, а вот это вспомнилось вообще не кстати. Коннор стоял напротив, серьёзный и внимательный, но Маркус уже представлял его другим: стонущим от похоти, там, в комнате напротив… с поплывшим от желания взглядом, горячечно раскрытыми губами, зовущим, изнывающим… и не по нему, господи, совсем не по нему…

Какая же пытка.

А вот кофе оказался чудесным. Маркус сделал глоток и отставил чашку на столик – нужно было накинуть хотя бы штаны. Он направился к вороху своей одежды, и Коннор тактично отвернулся.

– Вы знаете, Маркус, я ведь так и не смог пообщаться с автором картины, – сообщил он, продолжая разглядывать полотно. – На выставке прождал часа два, но так и не дождался его.

– Вот как?

Маркус вернулся, на ходу затягивая веревочный пояс джоггеров, и снова схватил в руки чашку. За ней было так удобно спрятаться.

– А о чем вы хотели пообщаться с ним?

– Я и сам не знаю. – Коннор пожал плечами. – Просто… я вообще не особо ценитель искусства. Конечно, моя семья рассматривает предметы искусства как предмет долгосрочных инвестиций с высокой доходностью, но здесь… Здесь другое. – Он сокрушенно вздохнул и покачал головой. – А потом я еще и название прочитал. И самое обидное, знаете что?

– Что?

Маркус одним глотком влил в себя обжигающий кофе и замер в ожидании ответа.

Коннор ответил после паузы, и его голос был уже совсем другим. Подчеркнуто холодным, без капли эмоций.

– Ничего. Не важно.

Маркус растерялся, не зная, как на это реагировать.

– Вы согласились на ужин, – продолжил Коннор все тем же тоном. – Полагаю, вы путешествуете налегке? Я позвонил Dior, они пришлют костюмы. Три варианта, плюс сорочки, все подогнаны по вашим меркам. Вам нужен будет стилист?

Переход от темы к теме был слишком внезапным, но Маркус уже взял себя в руки.

– Не нужен. Если есть душ и масло для тела, этого достаточно.

– Масло для тела? – Коннор вопросительно изогнул бровь.

– У меня с собой.

– C'est bon. Тогда собирайтесь. Через час нам выходить.

Коннор вежливо кивнул и вышел из комнаты. Маркус покачал головой. Он понятия не имел, были ли в Гарварде спецкурсы по эффектному выходу из комнаты, но знал одно: умению покидать здание у Коннора мог бы поучиться и сам Элвис.

«Я не люблю, когда ты уходишь, но мне нравится смотреть на тебя сзади» – улыбнулся он старой шутке.

Этот день и не думал заканчиваться.

========== Часть 5 ==========


Показ летней мужской коллекции Dior был основным событием, ради которого Маркус приехал на Парижскую неделю. Шоу должно было состояться в среду, то есть через два дня, в саду Исторических казарм на бульваре Георга IV. На следующий день после показа трем ведущим моделям предстояла фотосъемка в поддержку новой коллекции. Условия и содержание контракта на эту съемку неоднократно обговаривались, но сторонам так и не удалось прийти к соглашению. Pictures видели Маркуса Манфреда – свой основной актив – в качестве главного лица сезона, в то время как Dior настаивали на том, чтобы ведущим лицом кампании стал молодой датский манекенщик Николай.

Этот факт не особо беспокоил «основной актив», зато, похоже, сильно беспокоил Коннора.

– Как же вы достали, блин, со своим Николаем, – зло прошептал он телефону, завершив разговор.

– Вообще-то он принц, – ответил Маркус, поворачиваясь к зеркалу боком и оценивая, как на нем сидят брюки.

– И что с того? – устало выдохнул Коннор, и Маркус лишь пожал плечами, соглашаясь.

Николай Монпеза был, пожалуй, самым неоднозначным явлением мира моды последних двух лет. В свои восемнадцать он подписывал контракты с нереальными для начинающей модели суммами, светился в ведущих показах и успел украсить своим лицом обложки всех модных журналов. Все дело в том, что Николай был принцем. Настоящим принцем, наследником датского престола, как какой-нибудь, мать его, Гамлет. И ничего, что седьмым или восьмым в очереди – всё равно принц. Титул открывал ему все двери, возводя его привилегии почти что в статус законных прав. В прошлом году Николай открывал летнее шоу Dior, будучи дебютантом, но его право делать это выглядело практически неоспоримым.

Разумеется, это раздражало рынок. Игрокам, которые годами инвестировали в поиск и продвижение новых лиц, выращивание талантов и планомерное создание новых икон стиля из вчерашних backstreet boys, эти привилегии стояли поперек горла. Pictures вкладывались в карьеру Маркуса, защищая его статус супермодели и право быть полноценной планетой, а не её спутником, – и преследовали этим, разумеется, свои интересы. Маркус вникал в это очень смутно. В любом случае, он собирался качественно сделать свою работу. А уж то, в каком виде и на каких условиях его лицо будет висеть в витрине Sax или Dubai Mall, его и вовсе не заботило.

А вот Коннора, видимо, да. Он сидел в кресле у окна гостиной, которая сейчас больше напоминала кулисы модного показа, и печатал на экране телефона текст со скоростью, явно превышающей возможности человека.
Пока Маркус принимал душ, он переоделся, и сложно сказать, в каком виде нравился Маркусу больше: в прежнем домашнем или таком, как сейчас: в тонкой льняной рубашке с закатанными рукавами, сидящих низко на бёдрах чиносах цвета хаки и замшевых топсайдерах на босу ногу. Маркус даже не пытался определить лейблы – Коннор демонстрировал безупречный preppy-style, лишённую каких-либо опознавательных знаков роскошь Лиги Плюща.

Сам Маркус перемерил все шмотки, которые доставил Dior и остановил выбор на знаковом для марки комплекте голубиного цвета в тонкую полоску. Брюки и рубашка с эффектом «двойной ткани» – силуэт, наделавший немало шума в первой коллекции Кима Джонса на посту креативного директора мужской моды Диор. Кто-то счел творения Джонса не вполне мужественными, кто-то, наоборот, восторгался духом унисекса, пронизывающим каждую его вещь. Одно было ясно: модный дом Dior всеми силами старается уйти от излишней кутюрности и ориентироваться на ценности нового мира, при этом не переписывая полностью своей ДНК. Комплект, который выбрал Маркус, был именно таким: пиково актуальным, но, в то же время, хранящим все важные исторические коды бренда.

Ходить по улице, как по подиуму – в этом было что-то новенькое. Непривычное. Но идти на встречу с топовым клиентом в футболке и джинсах тоже не стоило. Ребята из Диор доставили ему не только костюмы, а целый гардероб – видимо, собрали все подходящее, что нашли в ателье. Нет, Маркус мог бы не выделываться и надеть что-то менее модное: геометрический блейзер в стиле Криса ван Аша или джемпер-кольчугу из позапрошлогодней коллекции. Но потом решил играть в свою игру. В конце концов, как и Ким Джонс, он был для Dior надеждой на выход из творческого кризиса, и это стоило подчеркнуть.

Когда Маркус с Коннором вылезли из такси у двери ресторанчика где-то в Латинском квартале, смотрелись они довольно странно. Если бы кто-то вдруг задался вопросом, кто из них кого решил снять, ответ был бы точно не в пользу Маркуса. Мальчик-миллионер и его дорогая кукла. Впрочем, кого этим удивишь в Париже?

– Добрый вечер. Вас ожидают?

Метрдотель выплыл на них из полумрака лобби и вопросительно изогнул бровь. Он был до ужаса похож на рокера Джека Уайта, и даже выглядел так же: весь в коже, патлатый, с подведенными глазами. Видимо, парень и сам знал о сходстве и старательно это использовал. Хотя его английский был настолько плох, что петь «Seven Nation Army» ему не стоило и пытаться.

– Oui, – кивнул Коннор. – Mademoiselle Mellow.

– Идите за мной, – с достоинством кивнул «Джек Уайт» в сторону коридора и развернулся к ним спиной. Ужасный позер.

Меллоу. Маркус покрутил имя в голове, как маленький кубик Рубика. Слишком много совпадений для одного дня? Коннор обернулся в конце коридора, ловя его взгляд, и едва заметно улыбнулся, поймав. Ох, эта улыбка… Маркус слабо улыбнулся в ответ. Мисс Меллоу… Не может же этого…

Может. Похоже, этот день решил вычерпать весь годовой лимит совпадений.

Мисс Меллоу сидела у окна в камерном зале на пару столов и выглядела почти так же, как в день их последней встречи в Лос-Анджелесе.
Маркус покачал головой, не веря своим глазам, и мягко улыбнулся:

– Привет, Норт. Отлично выглядишь.

– Здравствуй, Маркус. Ты тоже.

Они пожали руки.

– Вы… знакомы? – Коннор проследил их взгляды и кивнул. – Да. Вы знакомы.
– Вскормлены одной матерью. – Норт пожала плечами и рассмеялась. – Калифорнийским институтом искусств. Мистер Харт?

Она протянула руку Коннору.

– Забавно, – ответил тот, пожимая ее руку. – И каким же искусствам вы обучались?

– О, нет. Я – никаким. Это Маркус у нас творец. А я всего лишь управленец. Менеджмент в творческой сфере.

– Понятно. – Коннор сел и небрежно откинулся на стуле. – Творческая сфера, безусловно, нуждается в грамотном управлении.

Официант принес меню, написанное от руки на маленьком листе серой бумаги, и они углубились в изучение блюд. Маркус невидяще скользил по бумаге глазами.

Норт и Dior. Что же, эта девочка всегда умела идти к цели. Каких-то три года назад они, выпускники CalArts, обсуждали планы на будущее, распивая шампанское из бутылок, сидя на берегу океана в Малибу, и у Маркуса вообще не было планов. А у Норт были – и вполне конкретные. Она всегда шла к своим целям, как ищейка на дичь – не сбиваясь с пути и не отвлекаясь. Они учились на разных факультетах, ходили на разные курсы, и даже между их общагами было минут пятнадцать неспешной ходьбы. Общим у них был только спецкурс по французскому. Ах да, еще он пару раз рисовал её. Ей нравилось позировать. Сначала она использовала это, чтобы соблазнить его, но когда он расставил точки над i, продолжила уже из любви к искусству. Отсутствие сексуального подтекста сделало их сессии даже более откровенными – Норт открывалась ему с новой, уязвимой стороны, которую она особо никому не показывала. Жёсткая, самоуверенная – такой её знали преподаватели и друзья. Позируя Маркусу, она становилась более мягкой. Он подарил ей один из портретов: сотканное из сотни разноцветных призм лицо, красивое и опасное.

Так вот, французский. Маркус ходил туда для галочки (и, будем честными, чтобы затащить в койку сокурсника Дидье), а Норт учила язык основательно: вгрызалась в грамматику, наращивала словарный запас, практиковала речь. К концу учебы она уже вполне сносно на нём говорила. Уезжая в Европу, она не скрывала, что планирует сделать карьеру в одном из ведущих модных домов, и сразу устроилась ассистентом в какое-то ателье на улице Фабург. Они потеряли связь – Маркус год побыл «свободным художником», а потом, на одном из рейвов в Сан-Франциско его встретил Илай, положив начало его стремительной модельной карьере. Маркус покорял показы, а Норт в это время покоряла Париж. И как видно, у нее получилось. Диор, ну надо же. Могла бы, впрочем, и предупредить. Тогда бы Маркус не вырядился в этот идиотский комплект и не проторчал бы полчаса в ванной, полируя кожу маслом до пластикового блеска. Пришел бы в джинсах. Всего лишь один звонок, Норт. Это было сложно?

Он швырнул листок на стол – злость накатила внезапно, и аппетит пропал. Коннор настороженно перехватил его взгляд и тоже оторвался от меню.

– Мисс Меллоу… – он повернулся к Норт.

– Просто Норт.

– Хорошо. Норт, – кивнул Коннор. – Раз уж у нас тут такая… дружеская обстановка… Может, стоит быстро обсудить контракт, а потом уже приступить к еде?

Норт помедлила с ответом, внимательно изучая Коннора, и кивнула, отложив меню в сторону.

– D’accord, – ответила она, и Маркус услышал знакомый металл в ее голосе. – Давайте поговорим о делах.


========== Часть 6 ==========


– Вообще-то, это должен был быть ужин, – сообщил Маркус Коннору после десяти минут быстрого марша в полном молчании.

Они проскочили оживленный перекресток, повернув с Бюси на улицу Дофина и взяли курс на Новый Мост. Коннор мчался вперед, как гоночный болид, и Маркус едва успевал за ним, попутно вдыхая ароматы, несущиеся из окрестных ресторанчиков.

– Да. Я в курсе. Тоже умираю от голода. Еще пять минут потерпи, прямо за мостом есть классное местечко. Поедим там.

– Тут полно классных местечек! – Маркус схватил его за руку, останавливая посреди моста. – Вон, смотри, Кафе Пон Неф…

– Ох, не надо вот этого. – Коннор закатил глаза и презрительно фыркнул. – Там никого, кроме туристов, да и качество среднее…

Он замолк и посмотрел на свою ладонь в руке Маркуса, но руку не отнял.

– Да какая разница. – Маркус улыбнулся и сжал его пальцы крепче. – Я готов уже и лё бигмак проглотить. Что за местечко-то вообще?

Коннор отвел взгляд, медленно высвободил пальцы и сунул руку в карман, доставая телефон.

– У меня… был номер… – сообщил он внезапно хриплым голосом. – Я позвоню. Попробую забронировать столик.

– Да. Хорошо.

Маркус кивнул, воздуха в груди стало ужасно мало. Он отвернулся к реке – черная Сена струилась внизу, отражая ночные огни и обдавая лицо прохладой. В воздухе едва уловимо тянуло гарью – от Собора, точно – Маркус прищурился, силясь разглядеть в темноте над островом Сите обугленные башни Нотр-Дама.

С Норт, конечно, вышло не очень.

Коннор начал переговоры жёстко, и она ответила тем же, но быстро сдулась. Выпускник Гарварда, грубо говоря, раскатал эту калифорнийскую пташку в блинчик. Маркус никогда бы не подумал, что можно так основательно разгромить аргументацию второй стороны, при этом ни на секунды не теряя учтивости.

Больше всего это походило на рэп-баттл, хотя никто, разумеется, не махал руками и не матерился. Коннор выслушал Норт, следом четко обозначил свою позицию и сформулировал требования, а потом случилось внезапное. Не дожидаясь реакции на свои слова, он встал на сторону оппонента и начал гасить едкими панчами самого себя. Норт растерялась, Маркус так вообще охренел, а Коннор, все больше вживаясь в роль, стал поливать грязью всю модельную индустрию мира и Pictures в частности, призывал к сохранению элит, ностальгически вздыхал по старым ценностям и старчески брюзжал о новых. Он притворялся слепым, отрицая прогресс и новые рынки сбыта, яростно критиковал тенденции и презирал инновации. «Посмотри, Кристиан, что они хотят сделать с нашей культурой!» – воззвал он, наконец, к основателю Дома Dior, и тут же дал себе ответ устами самого маэстро: «Да, я вижу. Давайте продолжать делать искусство ради искусства и поддерживать нашу элитарность и французский шарм. Это ведь именно то, чем я занимался в свое время, не так ли? Нет революциям, нет новым идеям, нет сотрудничеству с кумирами. Давайте продолжать в том же духе, и скоро нашу одежду будут покупать разве что каннские пенсионерки для прогулок по Круазетт».

Закончив говорить, он перевел дыхание, скрестил руки и дернул подбородком в сторону Норт, передавая ей слово. Он тяжело дышал, его глаза сверкали негодованием, а щеки раскраснелись – и в этот момент он был так хорош, что Маркус, говоря поэтически, едва не стек в собственные ботинки. Своим выступлением Коннор не оставил Норт ни единого шанса на успешный флип, и она это понимала. С минуту за столом царила тишина, Коннор и Норт сверлили друг друга взглядами, а потом Норт вдруг закрыла лицо ладонями и издала какой-то странный звук. Маркус оторвался от изучения узора на скатерти и перевел на нее удивленный взгляд. Господи, да не реветь же она тут собралась? Коннор тоже выглядел сконфуженным.

– Мисс Меллоу… Норт… – позвал он и, не найдя слов, молча посмотрел на Маркуса – его взгляд был совершенно потерянным. Маркус пожал плечами.

Но Норт быстро овладела собой. Тряхнула головой, резким жестом заправила за ухо выбившуюся из причёски медную прядь и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки.

– Браво, мистер Харт, – с насмешкой сказала она. – Блестящие переговоры. Вы действовали наверняка. Это отец вас научил так вести дела?

Коннор резко побледнел.

– Мисс Меллоу, я бы предпочёл не переходить…

– Пришлите контракт, мы подпишем ваши условия, – перебила его Норт. – Мои поздравления Pictures. Маркус, – она кивнула ему и поднялась из-за стола. – И да, мистер Харт. Этот ужин за счёт Dior. Можете заказывать всё, что пожелаете. Петух в вине им особенно удается.

Разумеется, они не стали там задерживаться. Коннор вскочил из-за стола сразу, как ушла Норт, едва не опрокинув свой стул.

– Пойдем отсюда, – сказал он, и Маркус даже не подумал возражать.

Теперь, сделав марш-бросок через два квартала, они стояли на узенькой улице Бурдоне, изучая меню в витрине греческого ресторана «Meteora», к которому, наконец, привел их Коннор. Маркус оглянулся вокруг в попытке найти поблизости еще хоть какую-нибудь вывеску, и все же не смог сдержать иронии:

– Сувлаки? Гирос? Есть греческий фастфуд посреди Парижа? А мсье знает толк в…

– Маркус, – почти прошипел Коннор, подталкивая его к двери, – ты голодный или нет?

– О да, я голодный. Такой голодный, – он ответил нарочито двусмысленно, дурачась и опуская по-киношному тяжелый взгляд на губы Коннора. Тот прыснул со смеху, и Маркус заржал следом.

– Вот и славно. Кстати, зря ты так. Пару лет назад это место было отмечено звездой Мишлен. Но владелец сам лично отказался от неё. И знаешь, почему? Вопрос на три балла!

Коннор вздёрнул бровь и сунул ему под нос воображаемый микрофон.

– Дайте подумать. – Маркус с серьёзным видом уставился в «микрофон». – Чтобы богатые американские мальчики, думающие, что разбираются в хорошей кухне, могли без проблем забронировать здесь столик?

– C'est comme ça! – кивнул Коннор. – И не только забронировать, но еще и пригласить на ужин знакомых топ-моделей. Кстати, не силён в рационе икон стиля. Листочек салата и пара ложек сарказма – это уже слишком калорийно или можно что-то добавить?

Он подмигнул и улыбнулся – в его глазах плясали веселые чертики. И Маркусу вдруг стало ужасно хорошо. Стоять посреди ночного Парижа и обмениваться шутками с человеком, который очаровывал его всё сильнее и сильнее с каждой минутой, было невероятно прекрасно. Прек-рас-но, слышите? Он бурлил изнутри, хотелось кричать, смеяться и обнять всех людей вокруг. А больше всего хотелось обнять самого Коннора. Обнять и не отпускать никогда. О большем даже не мечталось.

И конечно, в этот момент у Коннора зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана, глянул на экран, и улыбка пропала с его лица, как будто ее выключили кнопкой.

– Дай мне минуту, – сказал он, собираясь ответить, но в последний миг передумал и сунул все еще звонящий телефон в карман. – Хотя нет. Пойдем.

Маркус не стал задавать вопросов.

Еда в «Метеоре» была действительно превосходной. Даже в полночь ресторан был набит битком, официанты носились туда-сюда со скоростью пули, а из кухни то и дело доносились крики поваров и звенел колокольчик, оповещая о готовности заказов. Коннор посоветовал заказать салат из осьминога, и теперь Маркус едва ли не мычал от восторга вслед каждому кусочку, который отправлял в рот. Сочетание нежного мяса, соуса и масла было просто фантастическим. Он доел, собирая кусочком хлеба остатки вкуснейшего соуса, и отпил вина из запотевшего бокала. Осьминог и ледяное белое – о да, вечер определенно был спасен. Коннор с улыбкой следил за ним – он расправлялся со своим салатом медленнее.

– Ну как? Вкусно?

– Еще как. – Маркус кивнул. – Спасибо. Реально, спасибо большое. Слушай, Коннор… А ты не хочешь?..

Эта мысль пришла в голову так внезапно, что Маркус даже испугался. И в то же время – как же он раньше не додумался? Это же было… так логично, так правильно. Так, как должно было быть.

– М-м? – Коннор вопросительно вздернул бровь, не отрываясь от бокала.

– Не хотел бы ты?.. В общем. Завтра. Сходить со мной…

«Не хотел бы ты сходить со мной завтра на концерт» – вот что он хотел сказать, разумеется. Но уже привычно превратился в размазню, стоило только подумать слово «мы» в отношении человека, сидевшего напротив. У него было два билета на завтра. Он купил не один, а два билета в каком-то слепом отчаянии, в надежде, что пойдет на концерт не один. Ведь эту музыку, этот кайф, который она дарила ему, ему так хотелось разделить с кем-то. И вот же он, этот кто-то.

– Завтра? – Коннор покачал головой. – Завтра вечером я занят.

– Совсем?

– Боюсь, что да.

Сердце Маркуса оторвалось и упало на каменный пол таверны. Он даже услышал этот звук – шлеп, и вот оно лежит, поблескивая в луже крови, а он сидит и смотрит на него, больше не счастливый и живой, а пустой и мертвый. Да, Коннор не выглядел человеком, вырывающим сердца одним лишь словом. Но как же обманчива, вероломна внешность… Как же жестока, коварна… Блядь, Маркус, ну соберись уже – приказал он себе и натянул самую скучающую и равнодушную из своих масок прямо поверх растерзанной в лохмотья надежды.

– Жаль, – сказал он, пожав плечами, и залпом допил вино.

Коннор посмотрел на него странно.

– Мне тоже жаль, – сказал он, и выглядел при этом так, будто ему действительно было жаль. – Может, в следующий раз? – неуверенно спросил он.

– Может, – ответил Маркус. – Слушай, завтра рано вставать, показы же. Пойдем?

Он встал из-за стола и махнул официанту, прося счет. Из-за соседнего стола тут же подбежали три девчонки, на ходу включая камеры в телефонах. Селфи? Конечно. Он привычно улыбнулся, ослепленный вспышкой – один, два, три, четыре – хватит? Еще?

– Assez! Достаточно, девушки, – услышал он голос Коннора и почувствовал руку на плече. – Merci.

Девчонки расступились, и они прошли к бару.

– Я вызову такси, – сказал Маркус.

Коннор кивнул в ответ.


========== Часть 7 ==========


Они возвращались домой в полном молчании. Поездка в такси была недолгой, всего-то три или четыре квартала, и за это время они не обменялись ни единым словом. Пару раз Коннор поворачивался к нему лицом, и взгляд у него становился странным, просительным, но он так ничего и не сказал. Маркус молча смотрел вперёд, барабаня пальцами по колену.

Войдя в квартиру, они лишь перебросились взаимным «Доброй ночи» и разошлись по спальням.

Маркус отключил будильник и уснул без снов, едва голова коснулась подушки.

Проснулся он, когда за окном уже вовсю шумел город. Свесился рукой под кровать, достал айфон и зажал кнопку питания. Телефон не реагировал, видимо, окончательно сдох. Зарядка была где-то в сумке. Он потянулся вниз еще раз и отыскал свои часы. Одиннадцать утра. Старый друг джетлаг приветливо похлопал его по плечу. Ну, ничего. Могло быть и хуже. Он вылез из кровати, натянул джинсы и потащился в ванную, не забыв по пути кивнуть своей картине.

Было бы забавно, кстати, отправить Коннору открытку с репродукцией «Мамы». У Маркуса была их целая пачка. Ассистент отца, пожилая китаянка Ив, педантичность которой была столь же суровой, как морщины в уголках ее рта, как-то отщелкала все его картины для каталога современной живописи. Карл потом заказал по этим кадрам почтовые карточки, какой-то невероятный тираж, тысяч пять. Он любил старомодно разослать сразу по сотне штук всем друзьям и знакомым: на Рождество, День Благодарения или даже на День Колумба.

Творения Маркуса плохо сочетались с поздравлениями. Например, по случаю 4 июля отец разослал всем депрессивный «Чернильный завтрак» – сложно было найти что-то общее у этой картины и Дня независимости.

Карлу было наплевать. Он делал это, исходя из отцовской гордости и желания показать картины сына как можно более широкой аудитории. Он бомбил эту аудиторию, как штурмовик «Скайхок» окрестности Северного Вьетнама, беспощадно и методично. Он присылал их даже самому Маркусу.

Когда Маркус так глупо потерял «Маму», он забрал у отца почти весь оставшийся тираж с её репродукцией. Штук пятьсот точно. Но отправить эти открытки случая так и не предоставилось. Они так и лежали аккуратным бумажным кирпичиком на верхней полке шкафа, дожидаясь своего часа. Наступит ли когда-нибудь этот час?

Он даже не помнил, когда писал что-то от руки, разве что ставил подпись на банковских чеках. А в интернете, например, слова вообще были не нужны. Мессенджеры услужливо предлагали в качестве поздравлений готовые открытки, гифки, стикеры и наборы эмодзи. Сделал пару тапов – исполнил долг. Можешь еще год не париться.

Так что можно, да, распаковать, наконец, пачку с открытками и отправить одну в Париж. Но вообще, что ему помешало сразу сказать Коннору, что это его картина? Да хрен его знает, на самом деле.

В квартире было пусто и тихо. Дверь в спальню Коннора была распахнута, Маркус постоял на пороге пару минут. Комната чуть больше, чем его спальня, но такая же аскетичная: кровать, комод, шкаф, кресло – и всё. На стене более спокойное, по сравнению с «Мамой», полотно в стиле Синьяка – морской пейзаж из миллиона разноцветных точек. Минимализм не вредил этому помещению, напротив – отсутствие лишнего подчеркивало роскошь паркетного пола, делало акцент на высоте потолков и огромном окне с ажурной решеткой французского балкона. Постель была не убрана, и этот маленький беспорядок вносил в общую строгость обстановки какую-то живую нотку. Сходить что ли за скетчбуком и сделать пару набросков? Было бы неплохо.

Маркус обошёл оставшиеся комнаты и маленькую кухню и даже заглянул на балкон, выходящий во внутренний двор. Внизу под окнами отцветало кудрявое облако жасмина, а на газоне сидела и лениво вылизывалась большая чёрно-белая кошка. Пожилой мужчина в белой рубашке с короткими рукавами подстригал кусты живой изгороди – Маркус узнал консьержа Пьера. Тот тоже заметил его и заулыбался, прикрывая лицо от солнца козырьком ладони.

– Мсье Манфред! – крикнул он, на французский манер ставя ударение на последний слог. – Чудесный денёк, не находите?

– Доброе утро! – ответил Маркус, помахав ему рукой. – Прекрасная погода!

День и правда был хороший: ясное небо, солнце, свежий ветерок. До показа Джоша оставалось несколько часов – можно было позавтракать неспешно на террасе уличного кафе где-нибудь в Сите. Потом второй показ, а вечером долгожданный концерт.

Между этими двумя событиями Маркус решил сгонять на ближайший вокзал и кинуть в камеру хранения саквояж. Оставаться в квартире Коннора он не хотел. Злоупотреблять гостеприимством почти незнакомого человека, даже если это был самый горячий парень на планете, было, откровенно говоря, невежливо. К тому же Коннор ясно дал понять, что переводить отношения в другой формат он не собирается. Да – и еще этот парень был занят, напомнил себе Маркус, тщательно избегая деталей в этом конкретном воспоминании.

А уж где переночевать он найдёт. У Джоша, например. Где-то ведь Джош остановился? Или впишется в квартиру к начинающим моделям – они, конечно, снимали одну хату вдесятером, но Маркусу было не привыкать, он мог спать и на полу, бросив под голову пару шмоток.

Вот так, да. Собранный, деловой, уверенный в себе. Просто красавчик. Никаких лишних мыслей. Всё под контролем. Он быстро принял душ, влез в чистую футболку и джинсы и побросал вещи в саквояж.

А Коннор… Ну подумаешь, смазливый мажорчик. Подумаешь, красивое личико. Подумаешь, глаза его эти… и взгляд, который смотрит прямо, мать его, в душу. Подумаешь, острый как бритва язык. Подумаешь, родинки на щеках, каждую из которых хотелось целовать долго и медленно, а потом…

Так. Стоп. Прекратить.

В холле первого этажа было пусто, на спинке стула одиноко висел бархатный пиджак. Дверь во внутренний двор была открыта, и оттуда слышалось негромкое пение. Маркус положил ключи от квартиры на стол и вышел попрощаться с Пьером.

– Надоело ждать? – Консьерж перестал петь и кивнул ему, а потом вдруг улыбнулся и подмигнул, чем слегка озадачил Маркуса. – Или решили в кафе? Так даже романтичнее, понимаю!

– Э-э… да, – решил не вдаваться в подробности Маркус. – Я оставил ключи на вашем столе. Спасибо. И… au revoir.

– Х-м… – Мужчина вернул ему озадаченный взгляд, его глаза внимательно посмотрели на Маркуса, потом скользнули вниз. Пьер заметил саквояж, и его бровь на мгновение удивлённо метнулась вверх. Но лишь на мгновение. Спустя секунду его лицо снова стало безупречно вежливым. – Конечно, мсье Манфред. Я всё понял. Всего доброго.

Маркус хотел было уточнить, что именно все он понял, но передумал. Какая разница, в общем-то. Скорее всего, они больше никогда не встретятся. Он энергично кивнул Пьеру и вышел.

Черт, так и не зарядил телефон. Значит, такси отменяется. Поблизости была станция метро, он заметил фирменную жёлтую вывеску, ещё когда ехал сюда в первый раз.

Время обеда в рандомной брассеррии, куда он не заглядывал даже, а просто уронил себя за один из столиков на террасе, ещё не наступило. А вот время завтрака уже прошло. Приветливый официант принёс ему чашку кофе и поднос с оставшейся с утра выпечкой – Маркус ткнул наугад в какую-то симпатичную булочку с корицей. Никогда их не ел, но тут вот что-то захотелось. К тому же остальные были слишком густо политы кремом или глазурью. Слишком сладко для такого грустного дня.

А день был грустный, что и говорить. Солнышко светило вовсю, Париж цвел и кипел вокруг, но ему почему-то хотелось вздыхать и слушать грустные песенки, которые просто одна за другой всплывали в памяти. Как там? Love hurts, but sometimes it’s a good hurt… Ох, надо срочно послушать.

Вот только чертов айфон был не заряжен. Ладно, и черт бы с ним. Маркус быстро проглотил свой завтрак, сунул под пустую чашку банкноту и неспешно побрел на работу.

***


Зрителей на показе Джоша, как и на большинстве дебютных показов, планировалось немного. Во-первых, конечно, журналисты – они ходят на все шоу. Во-вторых, представители бизнеса и их консультанты. Если повезет, то один из них отыщет дизайнера после показа и сделает ему предложение, от которого нельзя отказаться. В третьих, друзья, приятели и просто зеваки, которым не светит попасть на более престижные дефиле. Итого человек сто, не больше.

Но, видимо, что-то пошло не так, потому что за два часа до показа Джоша у входа в Центр Искусств уже тусовалась целая толпа. Маркус, благодаря привычным уже рэйбанам и капюшону, быстро проскочил мимо, но размеры толпы заценить успел. Показ был открытым, а приглашений разослано всего сорок, и это число явно не соответствовало количеству человек, которые собирались его посетить. Больше раз в пять, как минимум.

В павильоне Joshua Abree творился полный хаос. Ассистенты и волонтеры сновали туда-сюда, подтаскивая раскладные стулья. Удлинять подиум было уже поздно, поэтому стулья ставили вторым и третьим рядом. В один ряд сиденья стояли только в конце подиума – прямо за ними разместились треноги видеокамер и фотоаппаратов. За одной из камер Маркус заметил Таонгу Абри и помахал ей рукой. Жена Джоша, не отрывая взгляд от видоискателя, махнула ему в ответ.

– Джош тебя искал! – крикнула она своим гортанным голосом с сильным французским акцентом. – Он за кулисами, поищи там.

Джош, действительно, нашелся за кулисами. Когда Маркус обнаружил его, он стоял на коленях и поливал золотистой краской из баллончика лежащие на полу металлические буквы. Сам Джош весь – руки, джинсы, ботинки – тоже был перепачкан краской.

– Ты ж мой золотой, – скаламбурил Маркус и присел рядом на корточки. – Что тут стряслось?

– У тебя телефон недоступен, – сообщил Джош вместо приветствия. – Сраные буквы блестят, прикинь? Вот же дерьмо.

– Дерьмо, – согласился Маркус. – Много еще осталось?

– Да вот последние, – Джош махнул рукой в сторону.

Возле черной кулисы стопочкой лежали две золотые буквы «е» – последние в логотипе. Ну да, они блестели. Глянцевое золото, гламур, вау. Вчера логотипа еще не было, и проверить его в свете софитов (да ещё и на заднике из чёрного атласа) никто не успел, а глянцевый металл, ясное дело, адово бликовал. Теперь Джош покрывал буквы слоем матового золота, что, конечно, шло им на пользу – бликов почти не было. Вот только успеет ли высохнуть? До показа два часа.

– Блин, можно же было слоем матового лака… – Маркус потыкал в одну из окрашенных букв пальцем. – Проще и дешевле, да и сохнет в разы…

– Мне тебе въебать будет в разы проще и дешевле, Маркус, – свирепо прошипел в ответ Джош. – Художник ты сраный, блядь. В жопу иди со своими советами, и туда же, кстати, засунь свой ебучий айфон, раз уж не отвечаешь на звонки, когда ты нужен.

– Эй, Джош, полегче. Успокойся. – Маркус встал и уперся ладонями в колени. – Высохнут, куда денутся. Кстати, видел тот моб у входа? Ты что, Бейонсе позвал выступать? Там дохера людей.

Джош тоже выпрямился, растирая свои золотистые ладони, и недоверчиво прищурился.

– Я вот иногда не понимаю, Марки, ты намеренно дурачка из себя строишь или правда не догоняешь?

– Х-м. Ну, допустим, второе.

– Да на тебя они все пришли посмотреть. Кто-то из моделек заинстаграмил тебя вчера, и набежали фанаты. Ясно же, как божье утречко, а?

– Да кому я нужен? – спросил в ответ Маркус, сам от себя не ожидая этих слов. Но когда произнёс, они показались какими-то странно правдивыми, и изнутри вдруг незнакомо кольнуло тупой иглой. Что за херня вообще?

– Что за херня вообще? – Джош спросил это вслух, хмурясь уже не раздражённо, а с беспокойством. – Блин, Маркус. Ты что-то сам не свой. Случилось что-то? Отец? В порядке?

– Нет-нет, всё нормально! Джетлаг, наверно.

Маркус замотал головой и попытался похлопать друга по плечу, но тот отпрянул, жестами указывая на свою вымазанную краской одежду, мол, перепачкаешься, осторожнее.

– Ладно тогда. Давай работать, – кивнул он, возвращаясь к буквам. – Времени мало.


========== Часть 8 ==========


Они всё успели. И высушить буквы, и снова закрепить их на заднике, и убедиться, что обувь не скользит по подиуму, и прослушать музыку, и проверить свет.

Вымыть Джоша, конечно же, тоже успели. Но это уже без Маркуса. За час до шоу он все же убежал на грим, а потом, тоже бегом, влезать в первый силуэт. За кулисами уже толпились модели, и обе швеи крутились вокруг, подгоняя одежду точно по фигурам.

– Хэй, Маркус.

Кто-то взял его за локоть, и он обернулся.

– О, привет.

Вчерашний знакомый, Саймон. Уже в образе: с выбеленным лицом и гладко зачесанными назад платиновыми волосами. Швея заканчивала с его силуэтом – винного цвета штанами-карго и пёстрой рубашкой сложного кроя, и он терпеливо стоял в одной позе. Маркус кивнул ему и собрался идти дальше, но Саймон не отпустил, притягивая к себе за локоть.

– Ты красивый просто пиздец как, – шепнул он ему на ухо. – Что делаешь после показа?

Маркус прикрыл глаза. От жаркого шепота дрожь пробежала от шеи до копчика, и тело отреагировало мгновенным возбуждением. Еще бы, блондинчик флиртовал безыскусно и прямо, открывая разом все свои карты. Это было, в какой-то мере, даже привлекательно. Так почему бы и нет, собственно? Он ведь никому ничего не должен.

– Посмотрим, – шепнул он в ответ.

Саймон улыбнулся и потянулся к нему губами. Швея грозно шикнула на него, дергая за рукав, и он нехотя отпрянул. Маркус тоже улыбнулся и пошел к рейлу забирать свой первый наряд.

Для показа своей коллекции Джош выбрал необычный стиль. Образов было немного, поэтому их стоило представить детально. Они с Маркусом долго обсуждали, как именно это сделать, и в итоге выбрали максимальную естественность. Моделям предстояло не просто пройтись по подиуму вперед и назад, а неспешно прогуливаться по нему, то и дело останавливаясь и выполняя какие-то экшены. Кто-то доставал из кармана телефон и делал селфи, кто-то скидывал с плеча рюкзак и копался внутри, кто-то снимал солнечные очки и принимался их протирать. Одежда Джоша была довольно смелой, и точно не в стиле casual, и этим решением они как будто сразу помещали ее на улицы, делали частью привычной и повседневной жизни. Это было не то чтобы революционно – что-то подобное уже делал Луи Вюиттон в своей последней весенней коллекции – но все равно необычно. Зритель не привык к такому.

Когда Маркус, открывая шоу, вышел на подиум, он в первый момент едва не охренел. Людей было точно раз в десять больше, чем ожидалось: они сидели в три ряда на стульях, стояли за ними, толпились в проходе. Сотни пар глаз, десятки телефонных камер.

Он привычно заскользил по подиуму, улыбаясь всем и никому. Его первый силуэт был в меру дерзким: накинутый на голое тело шелковый блейзер с принтом из цветных спиралей и гладкими черными лацканами, укороченные лиловые чиносы и красные замшевые мокасины. Дойдя до края подиума, он вытащил из кармана айфон и сделал вид, что отвечает на звонок – постоял пару секунд на месте, переминаясь с ноги на ногу, посмотрел сверху вниз на зрителей – на лицах многих застыло крайне охуевшее выражение, хоть картину пиши – и неторопливо пошел обратно. Саундтрек показа был очень секси – приправленный легким битом джаз, самое то, чтобы дурачиться. Навстречу уже шел следующий манекенщик, на ходу открывая бутылку воды и отпивая глоток, а следом за ним дефилировал Саймон, пританцовывая с закрытыми глазами.

Они заводили публику постепенно, играли с ней, соблазняли, и зрители ответили им взаимностью. Модели в показе Джошуа Абри перестали быть для них ходячими вешалками и стали живыми людьми. Когда, закрывая показ, Маркус вышел в тотал-луке из сливочного шёлкового бомбера и штанов, едва державшихся на бедренных косточках, зрители уже не скрывали эмоций. Он широко улыбнулся – и толпа взревела в ответ. Рядом возник счастливо улыбающийся Джош, они взялись за руки и поклонились. Следом вышли остальные ребята и продефилировали как положено – стройным рядом, еще раз презентуя коллекцию.

Это был успех. Маркуса переполняли эмоции. Они всё же сделали это.
Год подготовки, творческих поисков, сомнений, скайп-сессий через океан, тревог и ожиданий. Год общего дела, скрепившего их дружбу. Это то, ради чего стоило жить.

Гости показа неспешно расходились. За кулисами Джош открывал одну за другой бутылки шампанского и кричал слова благодарности всем присутствующим. Маркус пригубил бокал, пообнимался со всеми и пошел в гримерку переодеться. Впереди был еще один показ.

На выходе из гримерки его перехватили. Он только повесил на место свой сливочный «наряд невесты», как кто-то очень резкий и быстрый обхватил его за плечи, развернул и впечатал в стену между рейлами с одеждой.

– Попался?

Саймон. Ну, конечно. Тоже успел переодеться и даже смыл с себя грим и укладку: волосы легли по бокам лица мокрыми платиновыми прядями, а щеки так и пылают, даже в полутьме бэкстейджа видно.

– Ну привет…

Маркус даже не закончил здороваться – блондинчик буквально прилип к нему губами и жадно заскользил ладонью вниз от груди к животу.

– Ш-ш-ш, тихо ты!.. – Маркус уперся ладонью в его грудь. – Куда разогнался-то?

Саймон улыбнулся, тяжело дыша, и попытался сдуть с лица налипшую влажную прядь. У него не вышло, и он убрал ее быстрым движением пальцев.

– А чего ждать?

Его рука скользнула еще южнее и остановилась, вцепившись в пуговицу на джинсах.

– Да мы даже не знакомы толком…

– Так познакомимся… – жарко выдохнул Саймон и впился зубами в его нижнюю губу.

Маркус рефлекторно дернулся, и Саймон тут же прижался к нему полностью, обхватил его руками, тихо постанывая и двигая бедрами. Блин, он был горяч, определённо… Маркус скользнул ладонями по его бёдрам и остановился на заднице, дёрнул на себя, прижимая ещё крепче – Саймон выгнулся, подставляя ему шею, и застонал уже в голос.

– М-м-м, да-а-а… Бля-я, я не могу… – Он ткнулся лбом в лоб Маркуса и быстро зашептал. – Давай уйдём куда-нибудь. Прямо сейчас. Трахаться хочу, умираю…

– Прямо сейчас не могу. У меня еще один показ, – улыбнулся в ответ Маркус, поглаживая его спину.

– Черт-черт-че-е-ерт, – заныл Саймон, – а после?

– А после… После у меня были планы.

– Какие?

Рука Саймона пробралась под футболку и остановилась на груди, поглаживая.

– На концерт иду.

Маркус замолчал и после секундной паузы продолжил:

– Играет моя любимая группа. Психоделика, экспериментальный рок, шугейз. Если хочешь, то…

– Господи, какая скукота… – Саймон остановил его быстрым поцелуем, его пальцы продолжали танцевать у Маркуса на груди. – Да я сам тебе концерт устрою… Могу хоть два часа в твой микрофон петь… А ты в мой, м-м?

Он прижался вплотную, втёрся пахом в пах, так что Маркус почувствовал его стояк бедром через два слоя джинсов. Горячий и страстный красавчик, готовый на всё. Настойчивый, предлагающий себя на грани приличия. О, раньше Маркуса заводило, когда его хотели вот так, без лишних вопросов и условий. Так стоп, почему «раньше»? Всегда заводило, и тогда, и теперь. Ведь так? Ничего же не изменилось?

Он сгрёб ладонями саймоновский зад, притянул к себе и по-хозяйски ощупал, грубо сминая пальцами, и не сдержался – отвесил шлепка, жёстко, прямой ладонью. Блондинчик ахнул и задрожал, уткнувшись ему в шею, и Маркус шлёпнул ещё, с оттяжкой, и зашептал ему в ухо – сильно, почти до крови, прикусывая мочку:

– Нравится так?

– Да… – кивнул Саймон, задыхаясь.

Ясно.

Маркус погладил его взмокший затылок и плавно убрал с себя чужие руки.

– Мне пора бежать. – Он одёрнул вниз футболку и растер ладонями лицо. – А про концерт… Можешь пойти со мной.

– Приглашаешь? Типа… свидание?

Саймон отступил на шаг и скрестил руки на груди.

– Типа у меня два билета.

– Хм-м, правда? А второй чей?

– Да твой же.

– Да кроме шуток.

– Твой, твой. – Маркус засмеялся и похлопал его по плечу. – В общем, в девять вечера в «Амнезии». Встретимся рядом с…

– В «Амнезии»?! – ахнул Саймон. – Да с этого надо было начинать! Это же… Да ведь это же!.. Гони сюда свой билет!

Маркус усмехнулся. «Амнезия» была главной точкой на гей-карте Парижа, местом самых отвязных тусовок и рейвов. Конечно, в понедельник вечером там будет спокойнее, чем в пятницу, но всё же…

– Да будет тебе билет.

Саймон кивнул.

– Ну, тогда до встречи. – Он улыбнулся и поцеловал Маркуса в щёку долгим обещающим поцелуем.

– Ага.

Саймон свалил, а Маркус прикрыл глаза и так и остался стоять, привалившись к стене между вешалками. В душе творилось что-то странное, и он всё не мог понять, что именно. Отвязный блондинчик Саймон вызывал в нём совершенно определённую и знакомую реакцию – тело наполнялось физическим желанием, требовало разрядки. Быстрой, долгой – неважно, был бы результат.

Но сейчас в этой знакомой реакции как будто отсутствовало что-то. Но что, блин?

Хотеть секса всегда было классно. Мир играл красками, кровь бурлила, в голове пусто, в штанах тесно, ходишь весь как сжатая пружина, предвкушаешь.

А теперь в этом предвкушении не было кайфа, как будто из бутылки с газировкой убрали весь газ.

Хотелось чего-то еще. Чего-то большего.

Он знал, чего. Он запретил себе это. И он так хотел разрешить себе это снова.

Разбитое сердце в луже крови на полу. Родинки на скулах. Тихие стоны за прикрытой дверью. «Маркус, ты голодный или нет?» Ямочка на подбородке. Короткое смс с адресом. Мятая серая футболка. «Мне так нравится эта картина». Запах ментола. Два хрустящих печенья. «Я завтра занят, мне жаль».

Огненный цветок распускался в груди, прожигая его насквозь.

О, господи, да.

Как же больно. Хватит.

Ещё, пожалуйста.

Образ Коннора всплывал в его памяти в мельчайших деталях, погружая в облако пронзительного счастья и грызущей тоски. Это было так томительно сладко и так опустошающе больно, что остальной мир на фоне этих чувств стал абсолютно бесцветным, серым.

Маркус понятия не имел, что ему с этим делать.


========== Часть 9 ==========



Показ Berluti прошел ожидаемо хорошо. Бренд делал вещи вне времени, классику, которую трудно испортить. Все эти роскошные портфели, безумно дорогие ботинки и невероятно скучные шмотки, пошитые из золотого для люкса стандарта «шёлк, шерсть, кашемир». Они разлетались моментально, стоило коллекции зайти в бутики. Мужчины, которые одевались в Berluti, не следили за модой. Это мода следила за ними.

На показе Маркусу перепала пара шмоток. Точнее, весь его последний силуэт: темно-синие шерстяные чиносы, рубашка с принтом «тай дай» и кожаные черные сникерсы. Дизайнер сам предложил это забрать. Маркус не стал отказываться. Да, одежда Berluti была скучной, но их брюки, например, сидели так идеально, что в них было страшно присесть. Даже Dior не давали такого эффекта. Маркус позалипал на собственное отражение в раздевалке и решил вообще не снимать с себя это великолепие, а идти на концерт прямо так.

Хотя для этого вечера у него была припасена другая вещь, но она сейчас лежала в камере хранения на Гар-дю-Нор. Белая тишотка с надписью «Eat shit» – знаковая штука для фанатов The BJM.

Лидер группы, Антон Ньюкомб, любил выступать в майке с этой надписью, цитируя сам себя. «Ешьте дерьмо, моя задница не вытирает себя сама!» – заявил он в одном из своих скандальных интервью. Так себе призыв, конечно. Но он вполне отражал ценности группы. И Маркус даже разделял их. Ведь творчество в любом виде – это «shit» артиста, которым он кормит публику. Неважно, музыка это или живопись, стихи или суп из мишленовского ресторана. Всё это – дерьмо из головы творца, плоды его переваренных фрустраций.

Будучи меломаном и ребенком западного побережья, Маркус не мог пропустить такие жанры, как психоделика и саншайн-поп. Довольно быстро он понял, что музыку, пронимавшую его до нутра, вживую послушать уже не получится. Если только не изобрести машину времени. Он заслушивался винилами «Simon & Garfunkel» и ездил на джем-сессии в Сан-Франциско, чтобы упороться саундом 60-х по самую крышу. Эта музыка волновала, кипятила кровь, вводила в экстаз. Куча молодых и не очень фанатов объединялись в группы-однодневки и играли хиты прошлых лет на открытых сценах, вымучивая из своей аппаратуры знаменитый frisco-sound в стиле Jefferson Airplane или Grateful Dead. Первый бойфренд Маркуса, Фредди, был солистом одной из таких групп. За их короткий, но бурный роман Маркус так и не понял, что Фредди любил больше: травку, секс или свой Fender Telecaster. Каждой из своих страстей он отдавался по полной. Как-то раз Маркус забрал его из клуба, угашенного просто в слюни и похотливого до одури. Фредди врубил на магнитоле джефферсоновский «Plastic Fantastic Lover» и прямо на парковке клуба отсосал Маркусу так, что у него отнялись пальцы на ногах. Полный, мать его, рок-н-ролл.

А потом в его жизни появилась главная группа и заменила Маркусу всё разом. The Brian Jonestown Massacre. Узаконенный кайф, мечта меломана, легальные аудиодрагз. И главное достоинство этой группы, помимо, разумеется, саунда, дарившего почти физическое наслаждение, заключалось в том, что на их концерт можно было попасть. Сегодня.

Концерт в парижском клубе Amnesia был полузакрытым. «Полу» – это значит, что билеты нельзя было купить открыто, а сам концерт не значился в турне. Слухи появились еще год назад, а потом, через какую-то хитрую схему инвайтов, ребусов и верификаций Маркус оказался на сайте, предлагавшем купить билет. Он одним аккордом ввел в окошко номер кредитки и почти уже тапнул клавишу ввода, но в последний момент передумал и исправил единицу на двойку. Через секунду ему на почту свалилось письмо с двумя билетами. Божественно.
Закрытый концерт вечером в понедельник – могло ли это мероприятие быть еще более фанатским? Маркус ожидал увидеть на входе человек двадцать.

Он ошибся. У входа в «Амнезию» стояла целая толпа. Маркус отругал себя за круг по кварталу: после показа он забежал на вокзал забросить в ячейку пакет с вещами, а оттуда пошел пешком. А мог бы на такси. Теперь придется поторчать на входе. Но кто же знал?

Саймона он обнаружил сразу – тот сидел на тротуаре поодаль от толпы и слушал музыку. Уже стемнело, и в свете фонаря его платиновая макушка сияла как мотылёк. Заметив Маркуса, он вскочил и подбежал, на ходу сматывая наушники и убирая их в карман.

– Привет, – он быстро ткнулся губами в его губы и отодвинулся, оглядывая Маркуса оценивающим взглядом. – Выглядишь потрясно.

– Ага, – улыбнулся Маркус. – Это Berluti.

– Бля, ты врё-ёшь, – выдохнул Саймон и осторожно провел пальцем по ткани его брюк. – Охуенно. Просто, блядь, охуенно.

Толпа прибывала. До начала концерта еще была уйма времени, но Маркус рассчитывал попасть внутрь заранее, чтобы занять классные места ближе к сцене, а может и выпить пару коктейлей. Он подтянул Саймона ближе, вписался в толпу и с помощью пары стратегических маневров оказался на пару метров ближе к дверям. Жизнь определенно налаживалась.

– Смотри-ка, там не тот парень, который тебе ключи приносил? – Саймон вытянул шею, указывая подбородком куда-то вперед. – Вроде он.

Маркус проследил направление взгляда и увидел в толпе у входа знакомый профиль. Коннор! Что он тут делает?!

Коннор словно почувствовал на себе его взгляд и обернулся. Их взгляды встретились, и земля окончательно остановилась. Сердце Маркуса, пару раз бешено долбанувшись об грудную клетку, затаилось где-то внутри.

– О, он нас заметил! – Саймон дернул его за рукав. – Пошли туда?

– Не-а, – Маркус мотнул головой.

Встреча с Коннором после того, как он совершенно уебански, не простившись и не поблагодарив, свалил из его квартиры, совсем не входила в планы Маркуса. Да, конечно, он планировал потом (когда зарядит уже, наконец, айфон!) отправить ему суперстильное, небрежное и убийственное вежливое сообщение со всеми нужными словами. Но пока что… блядь… НЕТ! Он был не готов! Но Коннор уже сам пробирался к ним сквозь толпу.

– Excuse moi… Pardon… Merci… – Он кивал по сторонам, на ходу рассыпаясь в извинениях. – Привет, Маркус. Привет …?

– Саймон!

– Очень приятно, Коннор. – Он пожал протянутую руку и перевел взгляд на Маркуса. – Вот это встреча! Не знал, что вы тоже любите The BJM…

– Я – нет! Вообще ничего о них не знаю! – воскликнул Саймон, игнорируя тот факт, что вопрос, в общем-то, был задан не ему. – Но у Маркуса нашелся лишний билет! А я ведь даже не надеялся попасть в «Амнезию»! Вот удача, правда?!

Коннор улыбнулся ему примерно с тем же ласковым вниманием, которое дарят трёхлетним детям.

– Конечно. Это просто чудесно, – кивнул он. – Маркус?..

– Да… – ответил он. – Честно говоря, это моя любимая группа. Я чуть не свихнулся от радости, когда узнал, что Антон решил дать концерт в Париже, и именно в эти даты. И ведь сколько раз переносил!

– Три! – перебил Коннор, закатывая глаза. – Я устал проверять их турне! «Нет гастролей, нет гастролей, нет гастролей»! Ужасная пытка! И вот, наконец-то, сегодня! Такой подарок! Вы бы знали, как я доставал билет! Даже не верю, что буду слушать их…

– Вживую, – закончил одновременно с ним Маркус.

Коннор кивнул. Его глаза как-то странно заблестели.

– Я бы не пропустил этот концерт, даже если бы мне предложили что-то очень заманчивое взамен, – сказал он, внимательно глядя ему в глаза.

– Я тоже, – ответил Маркус, встречая его взгляд. – Но я был бы рад пойти сюда не один.

«А ты?» – мысленно продолжил он, но этот вопрос не понадобился.

– Коннор! Вот ты где? А я уж тебя потерял…

Плечистый здоровяк в кожаной куртке вырос за спиной Коннора и приобнял его за плечо.

– Да я тут знакомого встретил… – ответил Коннор. – Маркус, это Гэвин. Гэвин, это Маркус. И… Саймон.

Маркус вежливо улыбнулся, поборов желание сбросить клешню этого… Гэвина с плеча Коннора. Что это тип себе позволяет вообще? Лапы распускает посреди улицы. Он смерил его взглядом с головы до ног: щетина на щеках, рубашка-поло, затертая куртка, старые джинсы и… кроссовки New Balance. Поношенные. Мятные, выцветшие до серого. Те самые.

Значит, это он? Вот этот? Невидимая рука схватила его за горло и сжала, мешая вдохнуть.

Это с ним ты, Коннор? Маркус дёрнул подбородком, через силу втягивая в себя загустевший неподатливый воздух. Реальность поплыла перед глазами в красном тумане, тело напряглось, а кулаки вдруг сами собой сжались до боли в суставах. Что это? Что такое происходит-то, блядь?!

«Это ревность, Маркус, – ответил Лорд Здравый Смысл, с интересом наблюдающийся за этим представлением, сидя в первом ряду. – Примитивный животный триггер на страх потерять сексуального партнера. Но! Позвольте ещё раз напомнить. Этот миловидный кареглазый юноша – не ваш половой партнёр. Он сделал свой выбор, и вы этот выбор приняли, не так ли? Так поступают зрелые цивилизованные люди. Это правильно. А теперь, пожалуйста, опустите ваш топор».

Маркус сделал глубокий вдох. Три пары глаз с интересом изучали его. Он заставил себя улыбнуться.

– Привет. Рад познакомиться. Тоже любите «Резню»? – протянул он руку Гэвину.

– Да нет… – Тот хохотнул. – Коннор позвал. Вечер в «Амнезии» – как не пойти? Славное же местечко.

— Да тебе понравится концерт… – неловко улыбнулся Коннор.

Вместо ответа Гэвин лишь помотал головой и вдруг стрельнул глазами в сторону Саймона, да так откровенно, что Маркус охренел. Одной рукой здоровяк всё еще обнимал Коннора за плечи, будто оберегая его от толпы, сжимающейся вокруг, а взглядом жадно шарил по блондинчику – качественно, разве что не раздевая. И самое удивительное – Саймон отвечал тем же: посмотрел дерзко, а потом улыбнулся и прикусил губу – Гэвин тут же отвел взгляд. Маркус прикрыл усмешку ладонью, чтобы не спалиться. Ну и дела…

Двери «Амнезии» распахнулись, и на порог вылезли два здоровенных секьюрити. Толпа вокруг загудела и начала продвигаться ко входу.


========== Часть 10 ==========


По ощущениям Маркуса здесь было человек двести. Да, на входе в клуб это казалось толпой, но в огромном пространстве «Амнезии» все рассредоточились вполне комфортно. Даже танцпол, от которого атриумом уходили вверх балкончики баров, был пока сравнительно свободен. Маркус планировал пробраться к сцене и всё крутил головой в поисках Коннора, которого потерял из виду на входе. Но его нигде не было видно. Зато вот Саймона было даже больше, чем нужно. Едва войдя в клуб, он потащил Маркуса к бару, шлепнул по стойке мятой двадцаткой, получил взамен пару шотов с чем-то ядовито-зеленым и немедленно влил один в себя натренированным движением кисти. Второй протянул Маркусу.

– Что это? – спросил он, недоверчиво нюхая жидкость, больше похожую на дикий огонь из «Игры престолов».

– Яд! – пожал плечами Саймон и хохотнул. – Да в душе не ебу. Просто бухло.

Ну ок. Маркус выпил. Шот был ледяным и очень сладким, в нос ударило запахом миндаля и мяты.

– Норм?

Саймон взобрался на барный табурет и смотрел по сторонам, дрыгая ногой в такт гремящей вокруг попсе.

– Пойдет. – Маркус сел рядом и катнул пустую рюмку в сторону бармена. – Но сам бы я такое пить не стал.

Народ все прибывал, у бара уже была куча людей. Если не идти к сцене сейчас, то потом не пробьешься.

Он вытянул шею, пытаясь разглядеть в толпе Коннора. Зачем вот, казалось бы? А, Маркус? Ты что, сраный мазохист?

– Ищешь кого-то?

– Ммм?.. Что?..

Саймон следил за ним, скучающе подперев подбородок кулаком.

— Ищешь, говорю, кого-то?

– Нет… Никого.

– Ага…

Саймон неожиданно потянулся к нему, но Маркус в последний момент отвернулся, и губы влажно мазнули по его уху.

– Слушай…

– Ой, да ладно тебе… – Саймон хитро улыбнулся и откинул со лба волосы. – Боишься, что он увидит?

– Кто?..

– Да Коннор твой. Ты же чуть дыру в нем не прожег, я что, слепой, по-твоему?

– Так заметно?

– Угу.

– Блядь… – Маркус уронил руки в ладони и покачал головой. – Блядь, блядь, бля-я-ядь. Какой же я идиот, а…

– Что ты там бормочешь, не слышу!

Саймон подергал его за запястье, пытаясь открыть лицо.

– Ничего…

Маркус убрал руки и невидяще посмотрел перед собой.

Почему это происходит с ним? Здесь, сейчас? Даже представить стремно, каким он сейчас был жалким. Если даже Саймон всё понял, что уж говорить о…

– Маркус, знаешь… – Саймон на миг свел к переносице свои светлые брови, но тут же расслабился и снова заулыбался. – Мне, если честно, поебать. Я просто хочу хорошо провести вечер. Мы в лучшем клубе Парижа, эй! На концерте твоих любимых, как их там!

– The Brian Jo…

– Именно! – перебил Саймон. – Именно этих ребят. А кстати, вон и они, смотри.

На сцене, действительно, зажглись огни и на заднике высветилось огромное лого – портрет навсегда молодого основателя The Rolling Stones и идущая по кругу надпись. Клуб погрузился в тишину, и сердце Маркуса сладко сжалось в предвкушении. Один за другим на сцену вышли многочисленные участники группы и последним — лидер и солист the Brian Jonestown Massacre, один из лучших рок-музыкантов последних десятилетий, великий и ужасный Антон Ньюкомб. Он вскинул руку в приветствии, и клуб взорвался восторженными криками.

«Массакры», как и следовало ожидать от этого бунтарского по своей сути коллектива, обошлись без разогрева. Едва рассевшись по местам и поприветствовав зал, они с разбегу заиграли «My Mind Is Filled With Stuff» – лиричную инструменталку с последнего релиза. Неторопливый и мелодичный, этот трек обладал, как и все треки Ньюкомба, гипнотичным, вводящим в транс ритмом, а сложный рисунок четырёх гитар, ударных и перкуссии обволакивал мозг и поглаживал каждую нервную клеточку по отдельности. Настоящая психоделическая магия.

– Слушай, а неплохо…

Саймон оторвался от сцены и перевёл на Маркуса совершенно обалдевший взгляд.

«Неплохо». Маркус лишь хмыкнул и похлопал Саймона по плечу. Самым популярным комментом к видосам этой группы на ютубе был: «Эта музыка спасла меня от смерти». Но Саймон об этом не знал, конечно. А так да, действительно неплохо.

Интро закончилось, группа сразу заиграла следующий трек, «Resist Much, Obey Little», и танцпол уже запрыгал. Саймон вскочил и приглашающе мотнул головой, пойдём, мол. Ох, Маркус бы с радостью. Но надежда еще раз увидеть Коннора держала его вдали от танцпола, как невидимая, но очень прочная ниточка. Саймон улыбнулся, пожал плечами и свалил к сцене.

Маркус снова оглянулся вокруг, сканируя толпу. Коннора нигде не было. Зато на противоположном конце барной стойки в одиночестве сидел Мистер New Balance. Как там его. Гэвин, угу. Маркус сполз с табурета и поплелся туда, стараясь не думать о том, как же он сейчас пиздецки жалок. Главное, не спрашивай, где Коннор, ладно? Слышишь меня, Маркус?

– Привет. А где Коннор? – улыбнулся он, усаживаясь рядом.

Внутренний голос разбил себе ладонью лицо, но Маркусу было похуй.

– Салют. – Гэвин оторвался от своего коктейля и покрутил в воздухе указательным пальцем. – Шатается где-то… Что я, пасти его должен?

– Нет! Просто…

– Да работает уж! – Гэвин выразительно закатил глаза. – В Нью-Йорке же рабочий день. Забился в какое-нибудь тихое местечко и скачет по своим фьючерсам и опционам.

– Оу…

– Да забей, я и сам не особо в этом шарю. Жалко только, что он рвался на этот концерт, будто ему больше всех надо, а в итоге пропустит всё.

– Ясно…

Бармен поставил перед Маркусом коктейль, который он не заказывал, и вопросительно посмотрел. Маркус кивнул и полез за кредиткой.

– Классно разводят, да? – усмехнулся Гэвин. – Сел за стойку – плати. Но коктейли тут в полном поряде, не сомневайся. Хотя и дорого, пиздец.

Со сцены между тем донеслись вступительные аккорды «Duck and Cover» – одной из самых любимых композиций Маркуса. Вообще, сетлист был что надо, треки все огонь. Сейчас бы попрыгать под них, как планировалось, а? Ведь полгода жил ожиданием этого вечера. Но нет же. Все поменялось. Теперь нам в кайф сидеть и помирать от безответной любви, да? Как же ебано быть тобой, Маркус.

– Симпатичный у тебя дружок. – Гэвин отпил коктейль и кивнул головой в сторону сцены. Маркус проследил его взгляд. Саймон скакал на танцполе под рваный бит «Duck and Cover», улыбаясь во весь рот. Выглядел он так, что хоть сейчас снимай для каталога Levis: платиновый хайр стянут на затылке в пучок, рваные джинсы болтаются на бедрах, тонкая белая тишотка сползла с плеча, обнажая идеально модельные ключицы. Да, он смотрелся горячо. Наверно, в таком виде его и захантил модельный скаут.

– Твой тоже ничего. – Он покосился на Гэвина и пригубил коктейль. Базилик и грейпфрут. Горькое с горьким. Неплохо. Еще бы полыни сюда, и будет просто идеальный вкус его настроения.

– Ага, – кивнул Гэвин, продолжая наблюдать за танцполом. – Только Коннор мне не дружок.

Маркус промолчал.

Нет, а что он должен был сказать? «Я слышал, как вы вчера трахались»? Глупо же, ну. К тому же, кому как не ему знать, что перепихон, собственно, не делает никого «дружком»? Потрахались — разбежались. Маркус сжал зубы, внезапно закипая от злости. Блядь, да ты, Гэвин, просто охуел. Коннор-то хоть знает, что ты мне тут пиздишь? «Не дружок». Охуеть. Да чтобы мой «не дружок» так подо мной… Память услужливо (спасибо, дорогая) подкинула ему приглушенный, будто сдерживаемый стон Коннора, это тихое «а-а-ах…», – и Маркуса уже привычно повело: кинуло в жар, потом в холод, а потом с размаху швырнуло на самое дно отчаяния при мысли о том, какой же он всё-таки жалкий неудачник.

– А кто? – он всё же задал вопрос, который огненной пулей носился в его голове, и тут же почувствовал себя ещё большим идиотом.

Гэвин прищурился, глядя на него, как будто оценивая, стоит ли отвечать. Он сделал медленный глоток, задумчиво пожевал нижнюю губу, а потом уставился на экран телевизора за барной стойкой, беззвучно транслировавший какой-то музыкальный канал. Маркус уже и ждать перестал, когда он все же ответил:

– Я его массажист…

Маркус тоже вытаращился в экран, пытаясь осознать эти слова, но все же не выдержал и переспросил:

– Массажист? Блин… Какого хрена?..

– Слушай, ну я и так уже тебе лишнего треплюсь. Эти чертовы коктейли… Пьешь как водичку, а по мозгам-то шибает. – Гэвин поморщился и перевел на него взгляд. – Ну да, массажист. Правда, я типа в отпуске сейчас. Но раз уж в одной стране оказались… А что такого-то?!

Да ничего. Массажист и массажист. Вот только Маркус еще не видел, чтоб с массажистами таскались по концертам. И чтоб стонали за закрытой дверью, тоже. Хотя, погоди-ка…

– Ты вчера массаж ему делал? Я пришел после трех…

– А, так это ты был. Я слышал, как дверь хлопнула. – Гэвин кивнул. – Ага. Перелет же. У него каждый раз после трансатлантики шея так застывает, что приходится часа два разминать. И ведь может же летать на частном самолёте, с кроватью, как нормальный миллионер. – Он засмеялся своей шутке, отпил коктейль и вытер ладонью рот. – Но нет, Коннор птичка гордая. Короче, я даже не удивился, когда он мне вчера позвонил. Годы задротства даром не проходят, знаешь ли.

– Не знаю…

Маркус ответил, даже не понимая, что говорит. Мысли в голове гудели, как пчелиный рой.

Массаж, блядь, сраный массаж…

– Да что тут знать! – Гэвин зло махнул рукой, явно не радуясь затронутой теме. – Всё папашке своему пытается что-то доказать. Лучший в школе, лучший на курсе, лучший там, лучший здесь. Гарвард этот ебучий…

– Да вы с ним, похоже, давно знакомы, – перебил Маркус.

– Ну… – он усмехнулся невесело, – как проблемы начались, так и знакомы.

– Какие проблемы? – нахмурился Маркус.

Гэвин нахмурился в ответ:

– Блин, а Коннор говорил, что ты неплохо соображаешь. Что-то не похоже. Говорю же, сидел много, учился… Ничего серьезного, но если не заниматься, то…

Но Маркус его уже не слушал.

– Коннор обо мне говорил?

– Ага. – Гэвин допил коктейль и помахал пустым бокалом, подзывая бармена. – Так, погоди. – Он снова нахмурился. – Это же ты – Маркус из самолёта?

Маркус обалдело кивнул.

– Ну, правильно. Маркус, да, – продолжил Гэвин. – «Мне нужно его увидеть!» Побежал вчера к тебе в Помпиду с ключиками. А вернулся мрачнее тучи. Увидел, ага. Небось обжимался там со своим блондинчиком.

– Да не мой он! – горячо выпалил Маркус.

Слова Гэвина сдетонировали в голове такой адовой ударной волной, что он на какой-то миг даже перестал соображать.

– Да-а? – недоверчиво протянул Гэвин. – А чей?

– Ничей… – Маркус помотал головой.

Коннор… Коннор хотел его увидеть?

– Ничей?

Гэвин всё продолжал задавать вопросы.

– Ну может и чей-то. Но точно не мой. Да я с ним два дня как знаком.

Маркус пытался говорить спокойно, но счастливая улыбка растянула рот от уха до уха, и в сочетании с этим его ответ прозвучал довольно странно.

– Хмм, ясно… – На секунду Гэвин удивленно вытаращился на эту улыбку, а потом вдруг смущенно пригладил волосы. – Так значит, я могу?..

– Что можешь? – теперь уже удивился Маркус.

– Ну… – Гэвин изогнул бровь и кивнул в сторону танцола. – Если он не занят?.. Блондинчик твой. Который не твой.

Маркус округлил глаза. Ну пиздец. Хотя, чему он удивлялся. Он же сам видел, как эти двое смотрели друг на друга у входа.

– Конечно, можешь! – Он заржал в голос и хлопнул Гэвина по спине. – Меня-то зачем спрашивать?

И снова рассмеялся. Просто не мог перестать.

Гэвин был прекрасен. Бармен был прекрасен. Клуб был прекрасен. Все вокруг, весь Париж, весь мир был невероятно, просто удивительно прекрасным. И как это он раньше этого не замечал? В голове запела музыка – тоже прекрасная, удивительная, а в груди миллионом воздушных пузырей бурлило, взрывалось и рвалось наружу какое-то нестерпимое, прекрасное… счастье? Ему нужно было срочно найти Коннора. Срочно сказать ему…

– Эй, Маркус.

Музыка в голове на миг стихла, и он посмотрел на Гэвина. Тот слез с барного стула и стянул со спинки свою потрепанную куртку.

– Что?

Маркус не переставал улыбаться, как полный кретин.

А вот Гэвин не улыбался.

– Разобьешь ему сердце, и я разобью тебе ебало. И мне, веришь, абсолютно похуй, сколько оно стоит.

– О чем ты вообще?..

– Ты меня понял. Понял же?

– Да.

Маркус кивнул. Задавать еще вопросы было глупо.

– Вот и славно. – Гэвин похлопал его по плечу. – Потому что, дружище, в цифры малыш Коннор умеет здорово, а вот с людьми общаться в этих ваших гарвардах не учат…

– Знаешь, дружище. – Маркус дернул плечом, сбрасывая его руку. – Я с этим сам как-нибудь разберусь. А у тебя вроде дела были.

Они пару секунд помолчали, глядя друг другу в глаза, потом Гэвин набросил куртку на плечо и двинулся к танцполу. Толпа, затихшая в перерыве между песнями, вскинула руки и взревела: клуб наполнили первые аккорды Pish. Маркус полгода мечтал, как он будет стоять перед сценой и петь ее хором с толпой.

You know my soul
I pay no mind
No mind at all

Голос и гитара Антона привычно вгрызались прямо в спинной мозг, отключая от реальности. Но сейчас Маркус не хотел отключаться. Реальность слишком манила, была слишком… реальной? Реальность с внимательными карими глазами, улыбкой, от которой хочется летать, голосом, который сводит с ума?

I'm on a high
Don't bring me down
Don't want to fall

Эта реальность была великолепна.


========== Часть 11 ==========


Попасть на концерт любимой группы и совершенно на него забить – это был совершенно новый для Маркуса сорт дна. Он исходил «Амнезию» вдоль и поперек – Коннора не нашел. Его не было ни в одном из баров, ни в чилл-зоне (да, Маркус совершенно отбито побродил и там, приглядываясь к обжимающимся в темноте парочкам), ни на танцполе. Конечно, была вероятность, что он тупо проморгал его в толпе или не узнал со спины за стойкой бара, но Маркус категорически отрицал эту вероятность. Нет, ни в коем случае. Если бы Коннор был в клубе, то его неземное сияние выделило бы его среди толпы, как факел, нахуй, в ночной пустыне. Заглавными буквами, подчеркнутым курсивом – выделило бы, господи, Маркус, что ты вообще несешь. Как же тебя так угораздило?

Как же тебя угораздило влюбиться так, что все остальное стало вообще неважным?

Во времена учебы его как-то занесло в лабораторию студентов-киношников. Был там у них один… Огаст Мэдден, выебистый и самодовольный хлыщ, два метра ростом, худющий, глаза на выкате и вечно презрительный взгляд, но неважно. Короче, этот Мэдден делал курсовую документалку, короткий метр про чуваков с биполярным расстройством. Он позвал всех на предпоказ, дело было вечером в среду, Маркус пошел за компанию.

Понятно, что подача и видение работы были очень в духе, так сказать, автора. Ну, то есть выебистыми и претенциозными. Огаст даже распечатал афишки и приготовил угощение, которое должно было доносить всю концепцию. Шоколадные пончики, с начинкой, мать их, из огурцов! Весьма биполярно, блядь.

Но это Огаста не спасло. Он пригласил на предпоказ двух знакомых режиссеров – и один из них, матерый документалист Эд Кински, разнес работу в прах и пепел. Было очень неловко наблюдать за Огастом, как он мялся и искал оправдания, и все затирал про какое-то особое, сука, видение. Но нет, маэстро Эд методично и по пунктам отмел все его аргументы и попутно объяснил на пальцах, что же, собственно, такое, биполярное расстройство и почему о сложных вещах надо снимать максимально просто. Нет, Маркус и сам так-то знал про биполярку, про все эти фазы, циклы и интермиссии. Но Кински рассказал об этом так образно, ярко и понятно, что Маркус будто сам побывал в том болоте. Без всяких там запеченных огурцов.

Сейчас, думая о Конноре, Маркус почему-то вспомнил о том случае. Биполярные фазы, объяснял Кински, могли длиться месяцами. Маркуса сейчас швыряло с неба на дно и обратно по сто раз в минуту. Безответная любовь, конечно, была полным отчаянием. Но получив каплю надежды, он сел на такие эмоциональные качели, что биполярщики, пожалуй, могли и прикурить.

И все это на фоне саундтрека обожаемых BJM. Ну хоть кино снимай, да.

В конце концов он нашел Коннора. Когда, вконец заебавшись и выжрав до дна все свои эмоции, забрался на самый верхний ярус атриума и обнаружил там дверь на пожарную лестницу. Толкнул – поддалась, и Маркус вышел в парижскую ночь. Железные ступени заскрипели под белоснежными подошвами его дорогущих тапок, а звуки клуба, едва за ним хлопнула дверь, стали тихими и далекими, как будто в другой галактике.

Коннор сидел внизу, на уровне второго этажа, уместившись в заложенной кирпичами узкой оконной нише, и лицо его – говорил же! – мягко светилось голубоватым светом. Впрочем, это был всего лишь отсвет экрана его телефона. Ну и что?

Маркус в два шага преодолел лестничный пролет и очутился рядом.

– Компания не помешает?

– О, привет. Конечно, нет.

Коннор оторвался от телефона и улыбнулся. Сердце Маркуса запрыгало где-то в горле.

– Ты что тут делаешь? Пропустишь весь концерт.

– Работаю. Нужно отправить пару писем.

– А подождать твоя работа не может?

– Подождать? – Коннор прищурился. – А ты знаешь, что это такое?

– В смысле?

– В смысле.

Пару секунд Маркус пялился на него в удивлении, а потом в голове словно что-то щелкнуло, и лицо залило горячей волной стыда. Бл-я-я-ядь, бля-я-я-ядь.

– Я… Блин… – Он отвел взгляд и чуть не зажмурился. – Я хотел написать тебе, что… Но у меня… В общем, я не зарядил телефон.

Так себе отмазка, конечно. Мисс Робинсон, щенок погрыз все мои тетради!

– Понятно. – Коннор покачал головой. – Это многое объясняет. Значит, мои сообщения ты тоже не получил?

О, господи, нет. Только не это. Он писал ему. Сраный айфон. Сколько времени он уже разряжен? С утра? И до сих пор! Твою ж мать!

– Ты… писал мне?!

– Ага.

– Что?

– Уже неважно.

– Важно! Блин, Коннор!

Коннор улыбнулся и смахнул с колена невидимый мусор.

– Пьер передал, что ты очень торопился. Полагаю, нашел отель? Повезло…

– Нет, не нашёл.

– Но где же ты собираешься ночевать?.. — Коннор нахмурился, но тут же округлил глаза и смущенно продолжил: — Ах, боже мой… Я такой бестактный… Все же и так понятно. Прости меня, пожалуйста.

Эй-эй, нет! Маркус встрепенулся. Что там «понятно» ему?!

– Да не за что извиняться! – быстро возразил он, и продолжил уже спокойнее: – Ни хрена я не нашёл. И не искал. Бросил вещи в камеру хранения на вокзале.

– В камеру хранения на вокзале?.. – переспросил Коннор.

– Угу.

– Но почему? Я же сказал, что у меня свободная комната. Ты можешь жить там, сколько нужно. Что-то пошло не так? Тебе было некомфортно? Я был слишком навязчив?

Ну что началось-то. Навязчив?! Маркус зажмурился и прижался затылком к стене. Какая же срань, просто лютая срань.

– Нет, конечно. Всё было прекрасно.

– Так в чём дело?

– Просто. Показалось, что…

– Что?

Маркус молчал. Его очередь уходить от ответа. Потому что любой ответ на этот вопрос был неправдой. Вся эта ситуация строилась на недопонимании, неуверенности и страхе. И самое ужасное, что это продолжалось. Ему было до чёртиков страшно сказать Коннору правду. Но и врать он не хотел. Только и оставалось – молчать.

Коннор с досадой хлопнул себя по колену, снова включил телефон и начал бездумно листать экраны меню, быстро свайпая влево и вправо.

– Маркус, я не знаю, какие у тебя были причины уйти. Возможно, серьёзные, – нервно сообщил он, – но… я обещал Аманде, что ты поживешь у меня. Послезавтра показ Диор. Ты что, придёшь туда с улицы, как какой-нибудь clochard? C'est impensable.

Вот оно что. Маркус горько усмехнулся. Аманда, конечно же. Мистер Харт беспокоился об инвестициях агентства. Кто бы сомневался.

Коннор терпеливо ждал от него хоть какой-то реакции, но Маркус молча сидел и смотрел на него, ловя какой-то извращённый кайф от их физической близости и такой явной дистанции. Они сидели рядом, их бёдра почти касались, плечом он чувствовал тепло его плеча, лицо Коннора было в каких-то сантиметрах от его лица: совсем рядом – и так безумно далеко. Боже, какой же он красивый, с ума сойти можно. Тело молило о контакте: прижаться, обнять, быть рядом, быть хоть как-нибудь. Но этот страх… Он так боялся, что Коннор отвергнет его.

Вот что парализовало его до паники.

Но, в конце концов, что он терял?

Маркус медленно поднял руку и осторожно дотронулся до лица Коннора. Кончиками пальцев коснулся россыпи родинок на его щеке – легко, почти невесомо.

– Да, конечно, – ответил он. – Аманда не должна беспокоиться. Это самое главное, правда?

Маркус прочертил пальцем аккуратную дорожку от скулы к виску, замер там, а потом двинулся выше – Коннор никак не реагировал, только на мгновение вздрогнул и потянулся навстречу его пальцам. Или, может быть, это ему только показалось.

Коннор смотрел на него во все глаза.

– Маркус, – прошептал он, наконец, когда пальцы, осмелев, спустились на его подбородок. – Почему ты это делаешь?

– Не знаю, – хрипло ответил Маркус. – Но у меня другой вопрос. Почему ты меня не останавливаешь?

Сердце колотилось как сумасшедшее. Он обвёл пальцем линию подбородка, осторожно погладил нижнюю губу. Коннор опустил взгляд на его губы и медленно, глубоко вдохнул. Они были в последнем шаге. Маркус наклонился еще ближе и…

В этот момент где-то над ними лязгнула дверь и по лестнице загрохотали шаги. Они вскинули головы: по ступеням быстро спускались двое, совершенно неразличимые во тьме. Пройдя еще пару ступеней, они остановились, а потом начали целоваться, да так страстно, что лестница под ними заходила ходуном.

– Хочу тебя… – сообщил один из них второму, прерывая поцелуй и тяжело дыша.

Голос был знакомый. Еще бы, Маркус только что с ним разговаривал. Сколько времени прошло, полчаса? Да этот массажист просто мачо! Маркус перевел обалдевший взгляд на Коннора: тот закрыл лицо ладонями, его плечи тряслись от беззвучного смеха. Да уж, блин, ситуация…

Парочка наверху снова принялась жадно целоваться, и Маркус убрал ноги с вибрирующей лестницы, вжавшись подошвами в кирпичную стену. Конечно, просто сидеть рядом с Коннором тоже было неплохо. Но целоваться теперь точно поздно, момент был упущен. Его и бесили эти двое, так «удачно» ворвавшиеся в их момент, и одновременно с этим он бешено завидовал им.

– Ох-х, Саймон, какая же ты горячая штучка… – голос Гэвина снова раздался сверху. – Поедем ко мне?

Коннор убрал ладони от лица и озадаченно поднял брови.

Маркус едва не заржал в голос. Да-да, сюрприз!

«Саймон?» – прочитал он беззвучный вопрос на его губах.

Он покивал. Саймон, ага. И Гэвин твой. Ну, то есть не твой, а…

– Похоже, они нашли друг друга, – прошептал он.

Можно было и не шептать. Эти двое так распалились, что не услышали бы и набат.

– Но ведь Саймон… с тобой? – медленно начал Коннор.

Маркус взял его за руку и покачал головой.

– Не-а. А… Гэвин?

Коннор вытаращился на него:

– Нет! – выдохнул он. – Откуда вообще такие мысли? Он меня с детства знает, ты чего?

– Неважно.

Маркус мотнул головой и крепче сжал его пальцы. Это действительно было неважно. И Коннор, видимо, подумал о том же.

– Пойдём! – Он спрыгнул с подоконника и потянул Маркуса вниз. – Концерт еще не кончился.


========== Часть 12 ==========


Они быстро спустились по лестнице, бегом обошли здание и вошли в клуб очень вовремя. Очень-очень вовремя. Потому что еще на ступенях холла зазвучали вступительные аккорды «Операции на открытом сердце». Вступление, которое сложно с чем-либо спутать. Начало лучшей в мире песни.

Коннор шел впереди и обернулся. Лицо у него было такое, будто ему прямо сейчас без наркоза вырезали печень, причем ему это нравилось. Маркус даже не удивился. Скорее всего, его лицо было точно таким же.

– Ты это слышишь?

– А то.

Господи, эта песня. Настоящий катарсис. С первого раза и навсегда. Как-то, шарясь на одном из фанатских сайтов, Маркус прочитал комментарий под ней. «Open Heart Surgery – это вместилище всех твоих страхов, разочарований и боли, – говорилось там. – Выдохни, нажми play, и эмоции, которые ты пытаешься сдержать, разорвут тебя в клочья».

Ударные, бас, предельно простая гитарная партия. И вокал с признанием в любви, по-детски наивным, но зато забирающим едва ли не до слез. И это Маркус тогда еще не знал, о чем песня. Теперь же, поняв, хотел расписаться кровью и слезами под каждой строчкой. Вы же сущий дьявол, мистер Антон Ньюкомб, вдруг подумал он. Или пророк? Как можно жить, постоянно пропуская через себя всё это и не умирать от боли?

– Знаешь, что я почувствовал, когда впервые услышал эту песню? – спросил Коннор, снова оборачиваясь к нему. – Будто тысяча бабочек разодрали мне грудь своими маленькими лапками, а потом медленно пили мою кровь своими тоненькими хоботками. Понимаешь, о чем я?

Маркус кивнул. Он прекрасно понимал.

– И махали крылышками? – уточнил он.

– Разумеется.

Коннор протащил его к танцполу, но дальше пройти не смог, и они остановились у стены. Толпа стояла впереди, подпевая и покачиваясь в унисон, с поднятыми вверх телефонами – десятки включенных камер дублировали сцену. Коннор тоже вытащил телефон – на экране высветилось уведомление почты, он тапнул по нему и тут же застрочил ответ. А вот у Маркуса руки были свободны и он обнял Коннора. Просто обхватил сзади и сложил руки в замок на его животе. Сам не ожидал от себя. Прижал к себе и зарылся носом в затылок, как будто привык так делать. А Коннор и не отреагировал никак, как будто привык, что Маркус так делает. Весьма условно это можно было считать танцем, тем более что под звуки медленной Open Heart Surgery многие так и танцевали: покачивались на месте, обнявшись, или просто стояли, взявшись за руки, то и дело переходя к неторопливым, обещающим поцелуям. Счастливые люди…

– Маркус, мы обнимаемся прямо посреди клуба! – сообщил Коннор, пытаясь перекричать музыку и не переставая при этом писать письмо.

– Да тут все обнимаются! – прокричал в ответ Маркус, еще плотнее прижимая его к себе. – Это же чертова «Амнезия»!

Близость Коннора пьянила, наполняя голову сладким туманом. Хотелось ткнуться губами за ухом, в висок, шептать на ухо всякие глупости.

– А ты, значит, как все? – Коннор вывернулся из кольца рук и повернулся к Маркусу лицом. – В Риме веди себя как римляне? А в Париже как…

Он быстрым движением сунул телефон в задний карман и прищурился. А потом вдруг подался вперед и коснулся губ Маркуса своими, невесомо, будто на пробу. Сердце Маркуса прыгнуло в горло и тут же сорвалось куда-то вниз, он со стоном подался навстречу, и Коннор поцеловал ещё раз, уже всерьёз. И тут же углубил поцелуй, жёстко, требовательно раздвигая языком губы – и у Маркуса в голове стало абсолютно пусто, и господи, это было так хорошо. Всего лишь поцелуй, всего лишь – но почему вдруг так ослабли колени, и сердце запрыгало в груди, как мячик? Всего лишь губы на губах, почему же это так хорошо? Ладонь легла на его затылок, фиксируя – Коннор задавал этому танцу свой ритм, и Маркус открылся ему, расслабился, позволяя исследовать себя, его ладони скользнули вверх, обнимая… и тут Коннор отстранился, мягко убрал от себя руки Маркуса и сделал шаг назад.

– Амнезия, значит?.. – Он усмехнулся, тяжело дыша, взгляд у него был совсем шальной, поплывший. – Как удобно, правда? Захотел и забыл…

Что? О чем он говорит? Маркус сглотнул и перевел дыхание. Расстояние между ним и Коннором причиняло почти физический дискомфорт, тело молило о близости. Будь здесь, пожалуйста, вернись, Коннор, я не могу так, мне же пусто…

– Я хочу выпить, – сообщил Коннор. Он отвернулся, собираясь уйти, и в этот момент Маркус, совершенно не осознавая, что делает, протянул вперед руку, схватил его за пряжку ремня и рванул на себя.

На этот раз он сам повёл, с ходу жадно накрывая его рот своим, выпивая дыхание, требовательно проникая внутрь и моля об ответе – и когда Коннор ответил, едва не заорал от восторга. Они переплелись руками и ногами, прижавшись друг к другу, и целовались как безумные. Музыка гремела вокруг, и Коннор плавился в его руках, а он в его, но и этого было мало, ничтожно мало… Маркус оторвался от губ, провел пальцами по щеке, любуясь – красивый же до боли просто – быстрыми поцелуями покрыл всё лицо: глаза, щеки, подбородок, потёрся носом о нос, и снова нашел губами мягкие, ждущие губы, закрыл глаза, отдаваясь поцелую… и всё равно было мало… что-то внутри него металось и болело, непостижимое, огромное и горячее, как вулкан. И он боялся дать этому чувству имя.

– Коннор… – прошептал он, оторвавшись, наконец, от его губ и переводя дыхание. – Ты меня с ума сводишь.

Коннор слабо улыбнулся, покачал головой и уткнулся лицом ему в шею.

– Это всё чертова «Амнезия», Маркус… Ведь так?

Он отстранился от него, склонил голову набок, изучая его насмешливым взглядом. И вдруг толкнул ладонью в грудь, и потом ещё раз – Маркус сделал два шага назад и вжался спиной в стену. Ладонь Коннора – горячая, сильная – продолжала лежать на его сердце, и оно, несчастное, колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

– Коннор какой ты же ты красивый я сдохну сейчас поцелуй меня пожалуйста еще раз умоляю…

Вслух сказал или нет?

Коннор широко распахнул глаза и посмотрел на него совершенно потрясённым взглядом.

Значит, всё же вслух.

– А уж ты-то какой… Красивый… – ответил, наконец, Коннор и осторожно потерся носом об его щеку.

Маркус едва не разрыдался. Ощущение было такое, будто разом сбылись все его самые смелые мечты. Ну, или почти все. Но теперь-то куда спешить?

Он снял со своей груди ладонь Коннора и вжался в нее лицом, замер, вдыхая. Потом, глядя в глаза, медленно поцеловал каждый палец, начиная с мизинца – и не удержался: скользнул по фаланге указательного ртом, пропуская внутрь, обвёл подушечку пальца языком. Какой-то апогей, мать его, откровенности. И плевать, что вокруг была целая, вообще-то, толпа. Или не было никого, только они одни.

Коннор убрал руку и снова поцеловал его, мягко кусая за нижнюю губу. Маркус закрыл глаза. Это точно был лучший момент в его жизни.

Потом они (Маркус и не помнил как) очутились в баре, и перед ним вырос запотевший лонг айленд, очень кстати – в горле совсем пересохло. Коннор устроился рядом и смотрел на сцену – концерт закончился, но музыканты не ушли: Антон сидел на высоком стуле и перебирал струны гитары, временами прикладываясь к банке пива, Колин и Джоэл устроились на краю сцены и болтали с оставшимися на танцполе фанатами. Такая уютная, расслабленная атмосфера афтепати. Колонки уже переключились на привычный клубный саунд, пока что фоном, но бармен то и дело прибавлял громкость.

Маркус отпил коктейль и повернулся к Коннору, чтобы спросить о чем-то, безусловно, важном (на самом деле, чтобы еще раз поцеловать его), но тут между ними нагло влез кто-то третий.

– Привет, мальчики!

– Э-э… привет, – отозвался Маркус, с удивлением узнавая в наглеце Илая. – А ты… что здесь делаешь?

Илай похлопал Маркуса по плечу, да так и не убрал руку, продолжая поглаживать – медленно, как-то успокаивающе даже.

– Как тебе концерт, Марки? Хорошо проводишь время?

– Ага… – Маркус дернул плечом, но цепкие пальцы сидели на нем, как приклеенные. – Как ты меня нашел вообще?

– Не тебя, а вас. – Илай кивнул и посмотрел налево: – Коннор?

– Bon soir, – кивнул Коннор, не поворачивая головы.

– Суар, конечно же. Как концерт?

– Замечательно.

– Прекрасно, прекрасно…

Илай улыбнулся, но как-то странно: губы растянулись, а глаза так и остались беспокойными. Он окинул своим сканирующим взглядом танцпол, прищурился каким-то своим мыслям, а потом тяжело вздохнул и обернулся к Коннору.

– Коннор… можно тебя на пару слов?

– Подождать не может?

– Если бы могло, я бы не просил.

– А здесь поговорить нельзя?

– Коннор…

– Да черт бы тебя побрал, Илай…

Коннор нехотя вылез из-за стола.

– Я недолго, – шепнул он Маркусу и невесомо коснулся губами его виска. – Подожди пять минут.

Эти три слова прозвучали настолько обещающе, что у Маркуса сжалось горло. О том, каким мистер Харт умеет быть страстным, до сих пор напоминали саднящие от поцелуев губы.

– Да хоть всю жизнь, – хрипло ответил он, нисколько не парясь о том, как прозвучали эти слова.

Но ждать пришлось долго. Маркус уже и счет времени потерял, когда за стойкой вновь нарисовался Илай. Один.

– О, ты еще здесь? – фальшиво удивился он и поднял вверх два пальца, подзывая бармена.

– Да как бы… где мне еще быть? – тоже удивился Маркус. – А Коннор где?

– Да я думал, ты домой пошел. Концерт же кончился.

– Да я Коннора жду. Где он, ты не знаешь?

– Ой, ну что ты заладил одно и то же.

Маркус от такого заявления чуть не охуел, но никак его не прокомментировал. Илай вел себя странно. Может, принял чего? В смысле, таблеточек. Алкоголь-то он не употреблял. И кстати, что он тут забыл? Вроде ясно дал понять, что в Париж не собирается. А вообще, не похуй ли? Он сам по себе, Маркус сам по себе. И на конец вечера у него, кстати, были очень даже конкретные планы. Вот только нужно дождаться второго участника этих «планов».

Но Илай, кажется, и не думал его покидать. Бармен поставил перед ним стакан воды, и он топил в нем кубики льда, раздраженно тыкая в них соломинкой.

– Слушай, ну какого хуя, а? – вдруг зло спросил он и посмотрел на Маркуса. – Ты же в сраном Париже, а. Вокруг сотни, даже нет – тысячи красавчиков, которые с радостью запрыгнут на твой член. Нет, ты вздумал клеить сына Хэнка Андерсона.

Вот теперь Маркус точно охуел.

– Какого еще… Андерсона…

Он непонимающе уставился на Илая.

Илай покачал головой.

– И ведь он даже не в твоем вкусе. Не загорелый жопастый скандинав с белыми патлами до плеч. Не латинос с телячьими глазками. А я-то думал, что хорошо изучил твои пристрастия. Да и второй хорош! Поддался чарам! Кто ж знал, что отличники мечтают о супермоделях? Я-то, болван, решил, здесь точно не вариант. Штиль! Спокойствие! Но нет! Для ебаря Маркуса не существует штиля. Мы трахаем всё, что видим, так?

Бля, что он несёт. Похоже, точно обкурился. Или нанюхался. Или закинулся. Вариантов масса. Но Маркус был хорошо воспитан. Если с тобой разговаривают, нужно ответить.

– Ну… Не то чтобы всё.

– Ахахах, не то чтобы? – Илай ебнул стаканом по стойке и зашелся в каркающем смехе, но тут же замолчал и заговорил абсолютно спокойно, и вот это уже был полный трэш. – Я, блядь, летел сюда через сраный Лиссабон, чтобы успеть на этот концерт. И успел! Потому что, знаешь что? Потому что у Илая Камски есть четкие цели, дорогой. Есть далеко идущие планы. А у тебя, Маркус, есть планы?

Как в воду глядел. Конечно, есть.

– Да, – улыбнулся Маркус. – И думаю, ты уже догадался, какие именно.

То, как они с Коннором смотрели друг на друга, вряд ли можно было понять двояко.

– Вот что, детка. – Илай прищурился. – Есть у меня одна хитрая задача. Я называю это «Тест Камски». Не для тупых, но ведь ты у нас всегда умненьким был, да?

– К делу можно?

– Ахах. Можно. Так вот, я тебе опишу ситуацию. Абсолютно вымышленную. А ты сделаешь выбор. Это дилемма, понимаешь, да? Есть только два варианта…

– Илай…

– Не торопись. Слушай. Вот ситуация. Прямо вот только что придумал. Итак, представь: молодой и успешный американский бизнесмен летит в деловую поездку в Европу. В самолете он знакомится с невероятно привлекательным мужчиной, топ-моделью и известным на весь Нью-Йорк секс-гигантом. Между ними пробегает искра…

– Блядь, ты издеваешься?

– А ты дослушай. Пробегает искра. Буря, блядь. Безумие, нахуй. Такое, что молодой бизнесмен напрочь забывает о своих обязательствах. О том, что в Нью-Йорке его ждет невеста…

– Что?.. Ты… У Коннора есть невеста?!

– Ты. Блядь. Можешь. Меня. ДОСЛУШАТЬ?!!!

Илай заорал так, что на них начали оборачиваться даже среди грохочущих басов клуба. Маркус стиснул зубы и медленно кивнул. В висках бешено запульсировала кровь.

– Маркус, здесь не ты задаешь вопросы, – продолжил Илай уже спокойнее. – Или ты забыл, с кем разговариваешь? Я зажигаю звезды на этом небосклоне. И я же их выключаю. Один мой звонок, и тебя не возьмут даже в каталог «Одежда почтой». Это понятно? Я не хочу переживать за судьбу агентства, Маркус, ясно тебе? А когда мне звонит помощник кастинг-директора Dior и выражает озабоченность тем, что сын моего инвестора, по-видимому, находится в непростых отношениях с нашей ведущей моделью, я переживаю, Маркус. Очень переживаю.

Маркус невидяще уставился перед собой. Вот оно что. Норт, значит. Какая же сучка, а. Что она там наплела ему, интересно?

– Я тебя слушаю, Илай, – сказал он вслух.

– Умница, мальчик. Вернемся к нашей ситуации. Помнишь, да? Молодой бизнесмен, известный манекенщик. Чувства, как можно представить, просто кипят. Они проводят пару ночей в квартире бизнесмена, и – о, я уверен! – эти ночи наполнены такой страстью, что о ней можно слагать песни.

– Мы не…

– Не перебивай! Но вот маски сброшены, и тайное становится явным. Делец помолвлен, дома его ждет невеста. А теперь представь себя на месте второго. Чувства чувствами, но… В общем, как ты поступишь?

Илай уставился на него с лёгкой улыбкой. Маркус не улыбнулся в ответ.

– Ты сказал, будут варианты.

– А что, они не очевидны?

– Нет.

– Почему?

– Да как-то сложно ты все придумал. Ни разу не был в такой ситуации.

– Разве?

– Разве.

Илай резко перестал улыбаться. Лицо стало абсолютно непроницаемым и только в прищуренных глазах заплясали злые огоньки.

– Шутить со мной решил? – спокойно поинтересовался он.

– Что ты сказал Коннору?

– Не твое дело.

– Моё. Это моё, блядь, дело!

– Марки, ты просто очарователен! — улыбнулся Илай. — Видел бы ты себя! Ромео! Нет! Отелло!

– Отелло? Да ты расист. – Маркус улыбнулся в ответ, но, видимо, улыбка вышла такой, что Илай моментально проглотил свою.

– Я не имел в виду… Бля, Маркус, я хотел сказать, что Ромео это страдающий мальчик, а Отелло зрелый, опытный мужик, только и всего. Провел параллели. Ты же не будешь искать в этом… что-то?..

– Ой, заебал, расслабься, – хохотнул Маркус и похлопал его по плечу. – Конечно, не буду. Мы же с тобой…

Он повесил фразу в воздухе, предлагая Илаю самому завершить ее. Тот покусал губу и нервно повел подбородком, не сводя с него глаз. Если бы не орущая вокруг музыка, между ними зависла бы та самая звенящая драматическая тишина, как в кино, подумал Маркус. Так странно – молчание это не всегда тишина. Молчать можно и посреди шума. И посреди шума молчание может быть таким же невыносимым.

Илай отвел взгляд.

– Я сказал ему правду, Маркус. – Он вздернул брови и неопределенно развел руками. – О тебе, о твоих похождениях, о твоих, мягко говоря, многочисленных дружках. О том, что отношения не для тебя. О том, что ты ищешь только секс на одну ночь.

– Блядь. Зачем? Зачем ты это сделал?

Маркус закрыл руками лицо. Комок холодного отчаяния взорвался у него в груди и расползался, превращая тело в кусок камня. Больно было даже вдохнуть.

– Он сын моего друга, Марки, – ответил Илай. – Более того, сын нашего инвестора. Подумай сам, чем это грозит ему. Харрасмент, то-сё, сам же понимаешь, не маленький. К тому же, я не хочу, чтобы Коннор страдал…

– Да вы заебали! – вскипел Маркус. – Он что, сам не может решить? И вообще? Почему ты обо мне не подумал?

– Я подумал. Тот блондинчик. Он разве не в твоем вкусе? Я дал ему понять, что ты свободен.

Ну охуеть, сука. Ну просто охуеть!!! Маркус стиснул зубы и зажмурился до черных кругов перед глазами. Виски сдавило отчаянием.

– Что еще ты сказал Коннору? – с трудом выдавил он.

– Напомнил об обязательствах.

– Каких?

– Разных.

Илай пожал плечами.

– Так у него что, реально… есть невеста?

Илай потер пальцами лоб и не ответил. Между ними опять повисло молчание, которое не тишина. Танцевальная музыка вокруг сменилась каким-то тягучим женским вокалом, и Маркус узнал в этой музыке довольно своеобразный кавер рэдиохэдовского Lucky.
Kill me again, with love… It's gonna be a glorious day. Да уж, денек действительно обещал стать glorious.

– Знаешь, я ведь давно знаком с их семьей, Маркус, – сказал Илай. – Коннор совсем мальчишкой был, когда погибли его мать и младший брат. Ужасная трагедия. Летели домой из Майами, частный самолет, личный шофер – Хэнк ведь чудовищный контрол-фрик, предусмотрел все. Но как, скажи на милость, ты можешь предусмотреть обдолбанного в сопли подростка, который угнал соседский пикап и на полной скорости выехал на красный? Лимузин отбросило на грузовик. Мередит и Коула просто смяло в тачке. Водителя даже достать не смогли из машины.

– Какой кошмар…

– Мг-м… И вот после этого, понимаешь… Хэнк изменился. Коннор у него один остался, казалось бы, прикипеть к сынишке надо с двойной силой, а он нет. Наоборот. Отдалился, закрылся. Как будто, знаешь, готовился и его тоже потерять. Чтобы, если вдруг – а я готов, а мне не больно. И причем ведь и любит его, и гордится им – Коннор же, знаешь он какой? – Илай встрепенулся, посмотрел на Маркуса, но поймав его взгляд, смутился и отвел глаза. – Умница он, вот. Но до отца достучаться не смог. Что только не делал, чтобы тот на него внимание обратил, разве что на голове не стоял. Но нет. Ни улыбки, ни даже простого доброго взгляда. Хэнк как в коробку залез. Ну, и Коннор… Закрылся в итоге тоже. Ушел в учебу, потом в работу, как робот. Весь такой правильный. Ни друзей, ни компании. А потом…

Илай замолчал, задумался и Маркус тихонько ткнул его локтем в бок.

– Что потом?

– Потом… – Илай тяжело вздохнул. – Потом вообще херня началась. Коннор сменил фамилию, взял материнскую.

– Ничего себе, – присвистнул Маркус.

– Ага. Представь, как это взбесило Хэнка. Причем, ежу понятно, что Коннор это сделал, чтобы добиться от отца хоть каких-то эмоций. Всем понятно, только не Хэнку, ага. Но сработало же.

– Еще бы.

– Короче, к чему я это, – Илай хлопнул по столу ладонями. – Не лезь ты туда, Маркус. Ты наиграешься, как всегда, а Коннору сделаешь больно.

– Ты знаешь, что он купил мою картину? – спросил Маркус.

– Кто, Коннор? Какую картину? – нахмурился Илай и вдруг охнул: – «Маму»? Да не может быть?!

– Может, – грустно усмехнулся Маркус. – Висит в его квартире.

– Блин, ну что тут сказать, – Илай озадаченно почесал затылок и нахмурился. – Он занимается инвестициями в искусство. Покупает, в том числе, живопись. Это совпадение.

– И пришел на концерт моей любимой группы. Ты знаешь, как трудно было купить билеты. Настоящий квест. Тоже совпадение?

– Да.

– Нихуя. Это судьба.

– Судьба? Не смеши меня.

– Это судьба, Илай. И Коннор мне нужен.

– На одну ночь.

– Нет, блядь, не на одну.

– На три, уговорил. Две у вас уже было. Не хватило?

– Я сейчас тебе въебу.

– Ну, попробуй.

Они уставились друг на друга и молча смотрели так, пока Илай не скривил губы в снисходительной усмешке и не похлопал Маркуса по плечу.

– Это все пройдет. Верь мне. А пока вот, держи. Коннор передал.

Он взял его за руку и вложил в ладонь что-то маленькое. Маркус разжал пальцы. Ключ на оранжевом брелке. RA9. Он непонимающе уставился на Илая.

– Ты можешь жить там до конца Недели Моды, – кивнул тот. – Как вы и договаривались.

– А Коннор? Где он?

– Думаю, сейчас на пути в Шарль-де-Голль. Утром вылетит в Нью-Йорк.

– Но… Как?

– Я могу быть убедительным, Маркус. А Коннор – очень понятливым. Что насчет тебя? Завтра показ Dior, ты помнишь?

Маркус сжал кулаки так, что ключ впился в ладонь. Он бы не возражал, чтобы металл вспорол кожу до крови. Так было бы, может, легче. По крайней мере, это отвлекло бы от чувства собственной беспомощности. И от ловушки, в которую поймал его Илай и контракт с агентством. Сраный контракт, сраные условия. В пизду бы, блядь, их. Почему бы и нет, кстати? Наплевать на все, поставить жирнющий крест на собственной карьере, потом десять лет выплачивать агентству штраф, продать квартиру, попросить у отца в долг. Разыскать Коннора, упасть перед ним на колени и предложить себя целиком: без работы и карьеры, зато с кучей случайных связей и хером, который не держится в штанах.
Конечно, «умница» Коннор от такого варианта откажется. Уже, блядь, отказался. Поэтому и сорвался в аэропорт быстрее пули.
– Да, помню, – ответил Маркус.
– Чудесно! – Илай улыбнулся и хлопнул ладонями. – Тогда работаем.

Маркус натянул на лицо улыбку и кивнул. Он опустил ключ в карман и пристроил его рядом с не подающим признаков жизни айфоном.
Работаем.



========== КОННОР ==========


Отец очень хотел, чтобы я учился в Уортоне. Именно поэтому я отправил документы в Гарвард. Я сделал это не с целью его позлить… хотя, к чему врать – я сделал это именно с такой целью. Злость — хорошая, яркая эмоция. Да, это довольно своеобразный заменитель любви, но со временем привыкаешь и к такой диете. По крайней мере тогда, в мои семнадцать, это ещё было мне нужно.

Я не жил с отцом с десяти лет, с тех пор, как отправился в частную школу. Но на самом деле я потерял его двумя годами раньше, когда мне было восемь. Я не сразу это понял, но отца в моей жизни не стало примерно спустя месяц после гибели мамы и брата. Мы продолжали жить в одном доме, встречаться за столом и даже выбирались пару раз на бейсбол, но он почти не говорил со мной. Не улыбался. Даже не смотрел в мою сторону.

Это было… непросто. В первую очередь из-за контраста. Я помнил его другим: веселым, полным жизни, внимательным и добродушным. Да, смерть мамы и Коула стала для него ужасным ударом, но ведь и для меня тоже. Я ужасно тосковал — не мог осознать, что их нет. Казалось, что они просто уехали, как обычно, в одну из маминых «экспедиций» – так отец называл ее поездки по миру. Мама была журналистом, писала о местах и людях. Так они и познакомились с отцом.

История в духе Джеки Кеннеди, но не совсем. Мередит Харт не пришлось ослеплять Хэнка Андерсона вспышкой объектива. Она всего лишь поделилась с ним парой шерстяных носков в горах Боливии, на обратном пути от солончака Уюни, когда жаркий горный день сменился ледяным холодом. Не очень удобно об этом размышлять, но мне кажется, что я и сам-то был зачат в ту самую ночь в туристической палатке посреди хребта Кордильера Реаль. Если сопоставлять все даты и факты… Конечно, я не раз слышал рассказ отца о незнакомке, которая – единственная из всей группы – подошла к нему, замерзавшему у еле тлеющего костра (не спасали даже пончо и виски), натянула на него нелепо яркие шерстяные носки и вручила термос с чаем. Думаю, он в своем рассказе не раскрывал всех деталей. Но ведь надо быть круглым дураком, чтобы сразу же не утащить такое сокровище в свою нору. А Хэнк Андерсон дураком не был.

Люди, близкие к семье, не переставали твердить, что отец меня любит. Даже если так, я не чувствовал этой любви. Он огородился от меня невидимой стеной, через которую я пытался пробиться лет до двадцати, а потом перестал. Я так старался быть хорошим сыном. Лучшим, идеальным. Так старался, что это вошло в привычку. Всё ради того, чтобы он обратил на меня внимание, похвалил, заметил мои успехи. Ради едва заметной улыбки и сдержанного кивка, которые тут же сменялись поджатыми губами и отсутствующим взглядом.

Впрочем, то, что отец держал меня на жесткой эмоциональной диете, вовсе не мешало ему контролировать мою жизнь. Но зато это здорово мешало мне. Именно поэтому Уортонская школа бизнеса пошла лесом. Не то чтобы я не признавал заслуги alma mater Илона Маска и Дональда Трампа в деле обучения бизнесу — вовсе нет, Уортон, разумеется, прекрасный университет, один из лучших в мире. Но, как я уже признался, мне хотелось позлить Хэнка.

И это он еще не знал, что перед подачей документов я сменил фамилию. На девичью фамилию матери. А когда узнал, тогда я наконец отхватил его внимания за все предыдущие десять лет. Отец прилетел в Бостон лично, переговорил с деканом, а потом полчаса орал на меня в комнате общаги. Это было прекрасно, да. Но, как сейчас понимаю, слишком поздно для нас обоих.

«Может, с этой фамилией ты начнешь замечать меня?» — спросил я, когда он, наконец, замолчал. Я имел в виду «любить», конечно же. Но не сказал этого. Потому что за эти годы и сам успел отрастить себе здоровенный ледяной панцирь. Любовь? Пфф, нет, не слышал. Я научился контролировать свою потребность быть любимым лет в двенадцать.

Отец не ответил на мой вопрос. По крайней мере, словами. Его реакция выразилась в другом: он перестал меня контролировать. Я не боялся того, что он лишит меня финансирования: учеба была оплачена трастовым фондом моей матери, а по поводу карманных расходов… Много ли надо задроту? Власть над миром и что-нибудь покушать, ахаха. Но если серьёзно: книги, еда, одежда. Иногда кино, музеи, театр. Так что, да — дело было не в деньгах. А вот то, что он перестал принимать за меня решения, было очень кстати.

У нас даже улучшились отношения. Он начал дольше говорить со мной по телефону, интересовался жизнью нашего ярда, даже пытался шутить. Но больше всего его интересовали мои отношения с Кэролайн. Точнее, Каролиной. Мисс Каролиной Ковальски, если уж на то пошло, хотя друзья зовут ее Карой. Мы познакомились во время бостонского марафона, на втором курсе. Кара волонтерила в отряде студентов-медиков, а я пытался преодолеть «Холм разбитого сердца» – самый сложный участок дистанции, идущий в бесконечную, выматывающую гору. Мне это даже удалось, но все равно хорошо, что Кара оказалась рядом, сунула в руку стакан воды, а потом, уже на финише, нашла меня и накрыла пледом. Рассказывая эту историю отцу, я пожалел об этом практически сразу: уж слишком сильно это напоминало историю их знакомства с мамой. На деле же – ничего общего. Кара не бежала за мной специально, у нее просто кончилась волонтерская смена, и она отправилась к финишу. Так она сказала. Но отец все равно задавал вопросы о наших с ней отношениях.

А отношений было немного, да и те чисто дружеские. Учитывая тот факт, что между нашими университетами лежал целый город, разделенный рекой, мы встречались от силы пять раз в месяц. Больше чатились, да и на это не хватало времени. Но зато, благодаря Каре у меня появилась компания. Вообще, мне кажется, она меня пожалела. Еще тогда, на марафоне. Она же просто мать Тереза для миллениалов – каждому улыбнется, поможет, даст совет. Во мне вот увидела потеряшку, которого срочно нужно окружить заботой. А я и не против был. В общагах медицинской школы Гарварда всегда весело, а уж в доме Кары и ее соседок была вечная вечеринка. И вот там уже, да – заводились другие знакомства, даже у таких, как я. Ничего серьезного – отношения на пару недель. Мне кажется, никто из тех, с кем я оказался в итоге в одной постели, даже не пересек реку. В смысле, не побывал в моем кампусе.

Парни, девчонки – я не особо заморачивался, мне нравилось по-разному. Первым был очень юный, очень стройный парень. Ларри, кажется, не помню точно. Потом смешливая китаянка Шу, за ней – крепыш Остин, который получил стипендию за заслуги в академической гребле. Кудрявая Джоан из Дублина. Плечистый милаха Бобби, в постели с которым было тесно. Мне нравилось, как без одежды люди становились другими: открытыми, жадными, зовущими. Не нужно было притворятся, и я тоже переставал: убирал защиту, снимал свой ледяной панцирь, и голодный зверь тут же выбирался наружу. «Коннор, господи, твои глаза…» – прошептал мне как-то Остин, когда мы остались наедине в его комнате и я молча наблюдал, как он расстегивает мою рубашку. «Что с ними?» – «Ничего, – он лишь помотал головой и продолжил раздевать меня. – Просто у меня от твоего взгляда ноги слабеют… А ведь ноги у меня совсем не слабые».

А у меня вот ничего не слабело. Расставаться было легко – я просто переставал приходить в гости к Каре. Проходила пара недель, и меня ждало новое приключение. Но чаще я был занят учебой. А после окончания университета по уши зарылся в работу, спасая один из барахтающихся на грани банкротства хэдж-фондов, входящих в отцовскую HGA Group. И так прошло несколько лет, в которых максимально не было никаких чувств, за исключением адреналиновой тряски во время биржевых торгов. Абсолютная собранность, полный бизнес-дзен.

Пока в соседнее со мной кресло рейса Нью-Йорк – Париж не сел человек с улыбкой, от которой можно заряжать солнце.

========== Часть 14 ==========

Маркус.
Прошло почти полгода с той ночи в парижском клубе «Амнезия», а это имя до сих пор заставляет мое сердце биться чаще. Что совсем нелогично, нерационально, неправильно. Если учитывать все имеющиеся данные. И тем не менее. Тем не менее.

Я и сам не понял, как это случилось. Пара фраз в самолёте, привет-привет – а мурашки по спине уже пробежали. Эти глаза и улыбка, нет, ну какая улыбка, подумать только… Потом он ушел, а когда вернулся, весь борт уже спал. Я услышал, как он тихо сел в своё кресло и кивнул ему, уже засыпая.

Мы почти не общались и по дороге из аэропорта, но мне хватило и того долгого взгляда, чтобы в сердце опять начало твориться странное. А когда он выскочил из машины (я, как обычно, болтал по телефону и прощелкал этот момент), было ощущение, что в Париже вдруг выключили солнце. А ведь солнце светило. Еще не тот голодный огненный фонарь, который потом высушит весь Париж к черту, а обычное ласковое июньское солнышко. Но когда Маркус вышел, мир вокруг потускнел.

– Ох уж эти американцы, – с досадой проскрипела вслед ему Аманда. – Просто ставят всех перед фактом, даже не интересуясь планами других людей.

– Я тоже американец, Аманда, – пришлось напомнить ей.

– Ох, Коннор, ты совсем другой. – Аманда махнула рукой. – К тому же ты долго жил в Париже. Это накладывает свой отпечаток.

– Вот как…

– Да! – Она с досадой повела плечами и посмотрела на часы. – У меня деловой завтрак через полчаса. А помощница как назло взяла отгул. «Забросьте чемодан!» Я ему что, носильщик?.. Знаю я этот его отель. На машине не подъедешь, идти пешком через весь двор. Да и ступеньки высокие, а у меня, между прочим, колени…

– Давайте я отнесу.

– Коннор, я не имела в виду…

– Нет-нет, никаких проблем.

– Абсолютно исключено.

– Аманда, я настаиваю.

Она удивленно вскинула бровь – видимо, заинтересованность в моем голосе была слишком явной. Я поспешил сгладить углы.

– У вас сегодня много работы. К чему эти мелкие хлопоты? А я свободен до вечера. К тому же, мне надо прогуляться. Размять мышцы.

– Ох, Коннор… – теперь она встревожилась. – Ты… в порядке? Как перенес перелет?

– Все в порядке. Спал как сурок.

– Может, записать тебя в спа? У меня новый любимый салон. Рисовая ванна, стоун-терапия.
Будешь как новенький к вечеру.

– Да я и так не старенький, мадам. Спасибо. К тому же, Гэвин сейчас в Париже. На курсах, как их там… кинозо.. казино…?

– Кинезиотерапии?

– Точно. Он обещал заскочить и помять меня после обеда.

– Ох, magnifique! Спроси, может, и ко мне заглянет?

– Спрошу. Так что насчет Маркуса?

– Маркуса?

– Его вещи…

– Ах, это. Ну… Если тебе действительно не сложно, Коннор, то ты меня очень выручишь.

– Не сложно.

«Транспортер» высадил меня на площади Сен-Катрин. Аманда неопределенно махнула рукой куда-то в сторону дворов и благодарно прижала ладонь к губам. Оба моих чемодана укатили с ней — в них не было ничего личного, только рабочие материалы. А кожаный саквояж Маркуса, как выяснилось, обладал маленькими колесиками. Очень удобно.

Маркус обещал сходить со мной на ужин с представителем Dior — и эта мысль грела, как чашка какао. Это не свидание, это не свидание, твердил я себе. Абсолютно бесполезно. Очень хотелось увидеть эту улыбку еще раз. Вживую, непременно. Фотографий-то я и так насмотрелся. В кабинете Илая, например, сразу три. И на одной он почти без одежды. И улыбка эта его. Черт…

В «Пратике» не было мест. Круглолицый парнишка на ресепшн огорченно поцокал языком, дважды перепроверил брони и лишь пожал плечами. Потом полистал ежедневник и на одной из страниц всё же нашёл упоминание «мсье Манфреда». Но свободных комнат все равно не нашлось.

— И, боюсь, что сейчас такая ситуация во всем городе, мсье Манфред, — с сожалением сообщил он. — Неделя моды. Все отели под завязку.

— Я… не мсье Манфред, — быстро ответил я, почему-то смутившись. — Комнату бронировал мой… эээ… мой коллега. Простите, я смотрю, у вас там номер телефона записан?

– Ммм, ну да.

Портье развернул ежедневник ко мне, и я забил в телефонную книжку номер Маркуса, ощущая себе где-то посередине между шпионом и сталкером. Ага, а еще у меня были его вещи.

И свободная комната в квартире.
Я набрал сообщение и нажал «отправить» – быстро, чтобы не передумать. Поселить в своем доме едва знакомого человека, навязать свое общество – господи, да я просто отжигал. И едва не прожег взглядом экран телефона, пока ждал ответа. Но его не было.

Прошло часа четыре, я успел добраться до дома, переодеться, доползти до любимой кафешки и выпить там кофе с Гэвином – телефон молчал. Ну, то есть, как молчал. Он разрывался, на самом деле. Звонки, почта, мессенджеры – по ту сторону океана начинался рабочий день. Но я ждал ответа от вполне конкретного человека. Гэвин, разумеется, сразу заметил, что я нервничаю – слишком давно и слишком хорошо он меня знает. Одно время я думал, что у меня нет человека ближе. Это к слову о том, как у меня вообще дела обстоят с социальными контактами. Дружить с массажистом, нормальная практика, м? Но Гэвин на самом деле просто душка. Не все с этим согласятся, но я лично очень ценю то, что он всегда говорит то, что думает. Лицемерия в нем ноль, в отличие от моих гарвардских приятелей.

– Да подумаешь, не отвечает. Работает же, — попытался он успокоить меня, когда я снова дёрнулся на сигнал входящего смс.

Но эти слова мало помогали. Меня почти колотило от напряжения.

– Я так хочу его увидеть…
– Ух, Коннор… – Гэвин даже жевать перестал. – Это точно ты?

Я и сам себя не узнавал, если честно. И это было только начало. Что случилось потом – сколько времени прошло… а если вспомнить, сердце все еще щемит тоской, так сладко и одновременно больно, сущий кошмар. Каких-то три дня, а меня просто раскатало по эмоциям: от отчаяния и ревности до разрывающего счастья.

И все это кончилось, разлетелось на крошечные осколки в тот момент, когда чертов Илай Камски вывел меня в холл «Амнезии», где народ, ошалевший от концертных эмоций и бухла, расходился по домам. Мы остановились друг напротив друга, я все гадал, что это за разговор такой, что подождать не может…

Илай внимательно смотрел мне в глаза и покачивался вперед-назад на каблуках, сунув руки в карманы. Я уже собрался задать вопрос, как он опередил меня.

– Коннор, ты ведь не спал с ним?

– Что, прости?

Я, конечно, знал Илая тысячу лет, к тому же он был другом отца. Но таких вопросов от него не ожидал. Да я вообще ни от кого не ожидал таких вопросов! Должно быть, я просто ослышался.

– Ты не спал с Маркусом?

Нет. Не ослышался. Лицу мгновенно стало жарко.

– Какое твое де…

– Да или нет?

Жесть.

– Нет! – вырвалось быстрее, чем я решил игнорировать этот вопрос.

– Так я и думал.

Илай потер ладони и улыбнулся, довольный, как сытый кот.

– Прости?

– Да что прощать? Маркус ни с кем не спит дважды. И если он до сих пор водит вокруг тебя хороводы, значит, еще не затащил тебя в постель. Доходчиво излагаю?

Излагал Илай очень доходчиво. Ему бы остановиться прямо в этот момент, потому что у меня в голове стало темно и холодно, как на дне самого глубокого дна. Но он продолжил.

– Маркус у нас ходо-ок. Ни одна симпатичная задница в Нью-Йорке от него не ушла. Иногда просто охуеваешь от того, какой он изобретательный сукин сын. Трудно ему противостоять, да? – Илай подмигнул и покачал головой. – Хорош, засранец, чертовски хорош! Но я рад, что ты смог!

Так себе комплимент это был. Я и не пытался «смочь». Единственным моим желанием на тот момент было уехать с Маркусом, запереть двери на все замки, отключить на пару суток телефон и изучить этого парня всеми доступными способами.

«Хоть всю жизнь» ответил он на просьбу подождать пять минут. И он ждал меня, прямо сейчас. И все это… ради одного раза? Все эти улыбки, слова, которые казались такими искренними, такими настоящими. И тот парень с белыми волосами… Саймон… Которого он целовал тогда. Или Саймон его? Да важно ли? Этот Саймон тоже из тех, с кем «не дважды»? И был ли уже тот один раз? И если был, то когда? Святые небеса, да почему же так больно думать об этом?

Гэвин всё пытался научить меня материться. Говорил, что крепкое словцо иногда лучше таблетки: ругнешься и отпустит. «Да что ты терпишь, ори, легче будет!» – бесился он, когда я весь зажимался от боли под его пальцами, пока он пытался размять мои несчастные мышцы и позвонки. Но я, привыкший скрывать все свои чувства, считал недостойным «орать». Тем более матом. Мат — он для особенных, исключительных ситуаций. Моментов, когда чувства просто рискуют разорвать тебя изнутри.

Таких моментов, как этот.

– Блядь… – выдохнул я в лицо Илаю.

– О, да еще какая! – кивнул он. – Но ты ведь умница. Никаких фатальных ошибок, м? Пойми, я не лезу в твою личную жизнь, пока это не касается моих интересов. Но когда на кону репутация агентства… Когда вся повестка вокруг расшита харрасментом, как жопа стриптизера стразами… Вот тогда меня это волнует. А уж если мой акционер на виду у всей тусовки обжимается с топовой моделью моего агенства…

– Замолчи.

Илай дернул подбородком и умолк, продолжая сверлить меня взглядом.

– Рейс в Нью-Йорк через четыре часа. Я купил тебе билет, – сообщил он, когда пауза совсем уж затянулась.

– Мило. Но я предпочту остаться.

– Боишься, что это будет выглядеть как побег? Я все утрясу с Маркусом. Мы с ним старые приятели.

Я промолчал. На душе было так хреново, что слова скользили мимо, как пустые звуки. Как я мог так ошибиться? Допустить, что кто-то может любить меня? Одна улыбка, и поплыл, потерял голову, снял с себя всю броню. Есть ли что-то хуже, чем чувствовать себя идиотом? О да. Знать, что все вокруг понимают, какой же ты идиот.

По пути в аэропорт я удалил из телефонной книги его номер.

========== Часть 15 ==========


Сразу после получения диплома отец предложил мне попробовать себя в инвестициях. Звучало амбициозно, а я – свеженький выпускник – был полон амбиций. Но Хэнк не был бы собой, если бы его предложение было совсем уж прозрачным. Фонд «Кларидж и Стоун», управление которым он мне доверил, тащился где-то на задах отцовского концерна HAG, обладая общей стоимостью около пятидесяти миллионов и балансируя на грани убыточности. Инвесторы, чьи портфели были такими осторожными, что прибыль не превышала порой и пяти процентов – были сплошь люди пожилые и консервативные. По возможности они исключали любые риски. Синица в руках, вот это все. Надежная капитализация, минимальная зависимость от колебаний рынка, никаких спекулятивных схем.

Одним словом, отец думал, что выбрал идеальную возможность преподать мне пару уроков. Из Гарварда я вышел сторонником агрессивных инвестиций и атакующих портфелей, готовый к дерзким кейсам. Пенсионерская умеренность «Клариджа» была для меня, как маленькое душное болото. Думаю, Хэнк планировал помариновать в этом подыхающем фонде мой максимализм, а через пару-тройку лет забрать меня оттуда помудревшим и не склонным безрассудно рисковать. Но я просек этот план сразу. И задушил его еще в зародыше. Точнее, мне в этом помогли два человека.

Основной специализацией фонда «Кларидж и Стоун» были предметы искусства. Мистер Ричард Перкинс, управлявший фондом больше десяти лет, не особо стремился к доходности. Мониторя настроения рынка, он выставлял на аукционах по нескольку десятков лотов в год, обеспечивая клиентам пусть небольшую, но прибыль. Удивительно, но при всем своем огромном опыте и связях он не стремился покорить рынок арт-инвестиций и интересовался только продажами. Пообщавшись с ним в первый день моей работы в фонде, я сразу понял, почему. Перкинс был влюбленным в искусство интровертом, обожал цифры и ненавидел тусовки. Прямо как я. За исключением искусства. В нём я на тот момент вообще не шарил.

Наша с Ричардом первая (и единственная) стратегическая сессия была до неприличия короткой, но удивительно содержательной.

— Мистер Харт, это для вас, — сообщил он и положил на стол плоскую коробку из черного картона. — Я буду рад ответить на все ваши вопросы касательно того, что вы найдёте внутри. Ещё больше я обрадуюсь, если вопросов не будет.

Произнеся это, он посмотрел на меня, ожидая ответа. Я понятия не имел, как на это реагировать и также молча уставился на него. Отец рекомендовал Перкинса, как блестящего специалиста в своей сфере, опытного инвестора и «немного странного» человека. Ожидал ли я от него наставничества? Не думаю. Хотел ли он этого? Уверен, что нет. Всем своим видом: безупречно сидящим на худощавом теле твидовым костюмом, сжатым в нитку суровым ртом и – особенно – прямым, но совершенно отрешенным взглядом, он будто бы сообщал миру: не подходите ко мне. «Немного странный», пожалуй, было как раз про него. Я не решился открыть коробку при нём, на что Ричард, подождав пару секунд, молча кивнул и вышел из кабинета. Едва за ним закрылась дверь, я поспешно взялся за крышку.

Внутри не оказалось ничего криминального. Записная книжка, старинного вида ключ на брелке и мобильный телефон в комплекте с зарядным устройством. На тот момент я не особо разбирался в лакшери, а если бы разбирался, то один вид этого мобильника сжал бы мое сердце в горошину. Это потом я уже все понял и оценил. Vertu Signature с серийным номером в первой сотне. Телефон, стоимость которого могла с лихвой покрыть обучение в том же Гарварде. Корпус из розового золота, бриллиантовые кнопки – даже на мой неискушенный взгляд он производил впечатление. Господь, откуда вообще у этого сухаря Перкинса были такие претенциозные побрякушки? Он сказал, что я могу задавать ему любые вопросы. Пожалуй, в тот момент я как раз созрел для первого.

Но этот вопрос растворился, как облачко дыма, едва я взял в руки второй предмет – записную книжку в черной кожаной обложке. Застежка на клапане, плотные страницы цвета сливок, золоченый срез. Тоже своего рода произведение искусства, но я сразу понял, что экстерьер в данном случае совершенно не важен. Важно, что внутри. Страницы, исписанные мелким почерком, были сплошь в именах, адресах и телефонах. Контактные лица в аукционных домах и галереях, крупнейшие частные коллекционеры, банкиры, журналисты, руководители музеев, арт-дилеры. Эта записная книжка была настоящим сокровищем. Особенно, конечно, впечатляли заметки, которые Перкинс (я и не сомневался, что это его рук дело) оставил почти к каждому контакту. «Аллергия на морепродукты» – сообщал комментарий к Монике Уайт, инвестиционному банкиру из Ливерпуля. «Бесплоден» – кратко и емко под Лукасом Перейра, галеристом из Барселоны. «Ненавидит джинсы» – про Сюзанну Аткинс, коллекционера полотен импрессионистов из Беверли Хиллс.

Мне хватило ума, чтобы понять: телефон и записная книжка представляют собой единое целое. Одно не работало без другого: все бесценные номера, записанные карандашом на кремовых страницах, были просто набором цифр без ключа, который превращал эти цифры в конкретных людей. Этим ключом, несомненно, была сим-карта, вставленная в Vertu. Я включил телефон и заглянул в журнал звонков. Там, предсказуемо, был всего один контакт. Я нажал кнопку вызова.

– Появились вопросы? – ответил скучающий голос Перкинса.

– Всего один. От какой двери ключ?

– На брелке есть адрес.

– Это мало что объясняет.

– Sapienti sat, – сообщил Ричард и отключился.

Немыслимо. Первой мыслью было перезвонить и поставить его на место, в конце концов, именно я здесь был представителем владельца. Именно я теперь управлял фондом. Именно я задавал вопросы. Именно я должен был…

И это было смешно. Сплошные «я». А ведь я поменял фамилию именно потому, что хотел быть важен сам по себе, а не как… «представитель». Ценность подарка, сделанного Ричардом, и без того превосходила все мои ожидания. Ну, то есть, их вообще не было, ожиданий. Легко превзойти то, чего нет, ха-ха. В общем, я хочу сказать, этот подарок был просто невероятно ценный, сам по себе.

Вбив адрес с брелка в поисковую строку гугла, я перешел в карты и позумил локацию. Париж, третий округ. Понятнее не стало. Никогда не был в Париже. Что мне делать с этим ключом? Поехать туда? Найти дверь с надписью «открой меня»? Съесть пирожок и уменьшиться?

И в этот момент телефон на столе переливчато зазвонил. От неожиданности я едва не перевернул ноутбук. Мой-то смартфон почти всегда на беззвучке – ненавижу, если честно, звук телефонного звонка, вибрации достаточно. Я схватил орущий кусок золота и наугад ткнул в бриллиантовую кнопку.

– Ришар, душа моя… – пропел женский голос в трубке. – Как поживаешь, дорогой? Какие планы на этот уик-энд?

У меня даже в затылке похолодело. Первой реакцией было, конечно, отшвырнуть телефон куда подальше. Ришар?! Дорогой?! Я убрал мобильник от уха и посмотрел на дисплей. "Роза Чепмен" – сообщила надпись. Я прокашлялся и постарался придать голосу максимальное "не-Перкинс" звучание.

– Здравствуйте, Роза. Это Коннор Харт.

– Ах, привет, Коннор. Рада тебя слышать. – Она, казалось, вообще не удивилась. – Теперь этот номер у тебя?

– Типа того…

– Tres bien. Так какие планы на этот уик-энд?

Я хотел было сказать, что никаких, но побоялся об этом сообщить.

– Если честно, ммм… эээ…

– Коннор, я понимаю, насколько вы там все заняты, правда. Но аукцион поместья «Лилис»уже в эту субботу. Все имущество уходит в молотка. Полторы тысячи лотов. И уверена, что по меньшей мере тридцать из них тебя заинтересуют. Очень заинтересуют. Понимаешь?

– Понимаю… – соврал я.

– Личные вещи Элен Кюи, ее переписка с принцем Робером и те самые портреты… Те самые, Коннор.

– Ага.

– Ты в Европе?

– Почти. В Нью-Йорке.

– На твоем месте я бы уже ехала в аэропорт. Я в тебя верю, Коннор. На Ричарда я почти махнула рукой, но ты-то ведь должен понимать, что такое нельзя пропускать?

Понятия не имею, почему она так решила, но переубеждать ее я не стал. Мы попрощались, и я немедленно открыл записную книжку.

«Роза Чепмен. Аукционный дом Droute, аукционист, оценщик. 9 Рю Друо, Париж, Франция. Телефоны (рабочий и мобильный), имейл, домашний адрес. Примечание: "Вдова. Сын Адам.»

Записная книжка, телефон, ключ. Пазл сложился. Я почувствовал себя едва ли не Гарри Поттером, собравшим все дары Смерти (тем более, что Перкинс, ну, без обид, вполне на эту роль подходил). Знал ли я тогда, что звонок Розы изменит мою жизнь? Разумеется, нет. Но через тридцать часов я уже был в Париже, а через тридцать три – сидел в ее офисе. Всё это время мною как будто двигала невидимая рука – назовите это интуицией, предчувствием, неважно. Любой толковый психоаналитик заявил бы, что я подсознательно искал в Розе мать, и был бы, черт его дери, прав. Все началось с ее слов «я в тебя верю», которые триггернули меня так, что я сорвался в аэропорт пулей, и продолжалось три года, за которые она успела мне стать другом, наставником и… пусть не матерью, но почти старшей сестрой. Никто до нее не говорил мне «я в тебя верю». Мне так хотелось узнать, сказала ли она это искренне или просто… манипулировала мной? И знаете что? Ее вера, ее вдохновение и сама манера жить были именно тем, что я искал в людях. Все это было настоящим. Роза поверила в меня без оснований и ожиданий, и я почему-то захотел все это оправдать.

Она, конечно, сразу поняла, что я полный ноль в искусстве. Как ни странно, это не стало для нас помехой. Меня спасла привычка впитывать знания ведрами и просить добавки, а Розу, кажется, забавлял сам факт того, что кто-то может быть настолько «чайником» в арт-бизнесе. Рафаэля от Моне я, конечно, отличал, но делать прогнозы по стоимости полотен постмодернистов – простите.

Плюс – у меня за плечами была Гарвардская школа бизнеса. И если, пока мадам Чепмен рассказывала о провенансах* и эстимейтах**, я благоразумно молчал и запоминал, то когда она переходила к колебаниям рынка и гарантированным транзакциям, уже я мог дать ей пару дельных советов.

На поверку в арт-инвестициях не оказалось ничего сложного. Заведи связи на рынке, заручись поддержкой банкиров и дилеров, вращайся в кругах и сколоти себе репутацию – вот и весь секрет успеха. Ах, и конечно – умей инвестировать. Но это уже сущие пустяки. Успех инвестиций в искусство зависит от моды. Никто не стал бы платить сотни миллионов за мазню Поллока, больше похожую на блевотину, если бы это не было модным. Мнение авторитетного критика может добавить к стоимости полотна пару-тройку нулей, и тут уж успей его купить. А потом, конечно, продать. Выяснилось, что у меня к этому талант. За три года я умудрился так успешно инвестировать в современное искусство, что поднял капитализацию «Кларидж и Стоун» на пару десятков строчек в списке отцовских активов. И это при том условии, что доходность в сфере искусства – медленная. Хочешь заработать, жди лет десять. А я умудрился за три. Сказать, что Хэнк удивился – ничего не сказать. Удивился настолько, что даже не стал возражать, когда Илай Камски, его старый друг и коллега, предложил мне сделать аудит его модельного агенства. Искусство и модельный бизнес – что может быть дальше друг от друга? Видимо, Илай решил, что я что-то вроде волшебной таблетки для любого бизнеса. Я согласился, при условии, что контрольный пакет The Pictures перейдет в HAG. Илай почему-то не возражал.

Через три года я вернул Перкинсу телефон и записную книжку, приложив к ним бутылку коллекционного Шато Ротшильд и гравюру Герарда Дау с таким провенансом, что, читая его, хотелось глотнуть водички и присесть. Теперь у меня была собственная записная книжка и собственные контакты. Впрочем, третий его подарок, ключ от квартиры в Марэ, я оставил себе. Да, за эти три года я в ней скорее не жил, а ночевал – ведь большую часть времени я проводил в Отеле Друо.

Этот аукционный дом стал моим вторым домом, второй alma mater и настоящей школой жизни. В моей прежней, скажем так, биографии, я, разумеется, знал о таких аукционных домах, как Кристис и Сотбис – а кто не знает, ну? Но только погрузившись в мир арт-бизнеса, я понял, кто здесь истинный воротила. Друо давал прикурить всем аукционным домам. На фоне его оборотов транзакции того же Сотбис выглядели хлебной крошкой рядом с колоссальным рождественским Bûche de Noël***. С молотка Друо уходили целые семейные состояния, от домов и ретро-автомобилей до набора шелковых галстуков и автографов королей. Здесь разворачивались настоящие драмы и сражения, были свои победы и проигрыши. Через этот особняк за вечер проходило столько эмоций, сколько я не испытывал и за пять лет в университете. Идеальное место, чтобы почувствовать себя живым.

И все равно я оставил ключ себе. Квартира в старинном османовском доме была, скорее, служебной, но за три года я успел притащить в нее кучу всего и подружился со старичком Пьером. Убрал лишнее, перекрасил стены, заменил мебель и сантехнику. Повесил картины, в конце концов. Морской пейзаж и еще одну: странную, дергающую струны где-то в самом глубине сердца. Настолько сильно, что я даже не смог больше ночевать в комнате, где повесил ее, и переехал в другую, шумную, с окном на проезжую часть. Без разницы – ничего не пришлось перетаскивать, обе спальни были полупустые.

И в одной из них каких-то несколько месяцев назад ночевал Маркус. Почему, ради всего святого, я не мог перестать думать об этом?


-----
* Провенанс (фр. provenance — происхождение, источник) — история владения художественным произведением, предметом антиквариата, его происхождение.
** Эстимейт (от англ. estimate, дословно «ожидание») – средняя рыночная стоимость той или иной работы.
***Bûche de Noël (Бюш дё Ноэль - «рождественское полено») — традиционный рождественский торт в виде полена, распространённый во Франции.


========== Часть 16 ==========


Всё это должно было быть совсем не так. Сейчас-то я понимаю, что Маркус пригласил меня на концерт любимой группы, оказал мне доверие, которого я и не заслуживал вовсе. Почему, а главное — зачем он это сделал, если собирался всего лишь добавить меня плюсиком в свой донжуанский список? Уж точно не из-за салата с осьминогом. Согласен, в «Метеоре» его готовят божественно, но не настолько, чтобы открывать душу кому-то чужому.

Черт возьми, если бы он сразу сказал, что приглашает меня на концерт «массакров», разве я стал раздумывать хоть полсекунды? Я же сам ужасно ждал его.
И концерт, выходит, был важнее, чем свидание с человеком, от улыбки которого мое сердце ныряло в горячий мед – сладко, жарко и безумно страшно?

И насчёт его предложения я передумал, разумеется, моментально, но было уже поздно. Маркус закрылся. Потом, когда мы молча ехали в такси и также молча разбрелись по спальням, я едва не орал от острой тоски. Эти миллионы игл в сердце. Так непривычно. Ново.


Тот день я вспоминал по минутам много-много раз.

Я с трудом пережил ночь, сомкнув глаза едва ли на пару часов, а с утра помчался за завтраком. В Париже, конечно, тысячи булочных, но я прикипел душой к одной маленькой еврейской пекарне на улице Роз, в которой пекут лучшие в мире (да, это субъективное мнение) улитки с фисташковым кремом. Я планировал купить их целую дюжину к нашему завтраку с Маркусом. Если уж салат из греческой таверны смог растопить сердце этого парня, то слоеное тесто мамаши Рахиль точно вознесло бы его к небесам. А ведь мне нужен был всего лишь еще один маленький шанс.

От Пьера, который меня знал гораздо лучше, чем я хотел бы, не укрылся мой взволнованный вид.

«Я в «Мурсиано» за выпечкой, захватить тебе что-нибудь?» – спросил я, пробегая мимо.

Он лишь улыбнулся и ответил: «Разве что капельку твоей страсти?»

Всё-то он понимал, старый жук.

В «Мурсиано» меня поджидал страшный облом – огромная очередь и стремительно пустеющие витрины. Туристы – господи, кто же еще – просто грабили мою любимую пекарню, сметая все подряд. Круассаны, бриоши, шоколатины, улитки, тартины и багеты – все это исчезало быстрее, чем в чёрной дыре. Бежать в другую буланжерию? Остаться тут и надеяться на чудо? И тогда я совершил совершенно безумный поступок. Я схватился за телефон и отправил Маркусу пять подряд отчаянных сообщений. Просто чтобы он не потерял меня. Чтобы дождался.

Он не дождался.

Да, в тот день я был слишком на взводе, чтобы понять, что эти сообщения были не прочитаны. Более того — даже не доставлены. Маркус, этот невозможный человек, провел сутки с отключенным мобильником. Как такое возможно вообще?!

Как же стыдно сейчас вспоминать эти позорные смски, полные раскаяния и надежды. Прочитал ли он их? Вряд ли я узнаю об этом. По дороге в аэропорт после разговора с Илаем я удалил его номер и всю переписку. Кстати, если верить Илаю, такие сообщения Маркус получал пачками. Наверняка не читал.

Но это потом. А в то утро, когда я все же вернулся домой с горячими улитками (и сердцем), меня встретил только грустный Пьер и пустая квартира. Никогда не думал, что фисташковый крем может так горчить.

И вот, спустя полгода, я все еще думал о Маркусе.

Не то чтобы я не искал с ним встречи, кстати. Было желание пересечься на какой-нибудь модной тусовке на Манхэттене, ну чтобы так, невзначай. Скользнуть по нему скучающим взглядом (я репетировал перед зеркалом), потом, словно с трудом узнавая, приподнять одну бровь (тоже репетировал). Едва заметно кивнуть и пойти дальше. И сказать себе: да ничего особенного.

И кому бы я соврал? Себе, разве что. Ничего особенного, ага, как же. Даже рекламные баннеры Dior, висевшие вдоль всей Пятой авеню, выводили мой пульс за пределы рекомендованной кардиологом нормы. А ведь на этих баннерах были всего лишь фотографии Маркуса – отрешенный взгляд, студийный свет, ретушь, ретушь, ещё ретушь. Ничего общего с тем Маркусом, который улыбался как солнце и целовался как зверь. В руках которого хотелось оплавиться и стечь на пол без единой мысли в башке, а там будь что будет…

Втайне от всех (и даже от самого себя) я называл кампанию Dior «нашей», потому что это была первая съемка Маркуса, когда мы с ним уже были знакомы. Все остальные фотографии были «до». И я искал на этих постерах послание для себя: может быть, что-то во взгляде Маркуса, какой-то едва уловимый след, который оставил там именно я. Что-то, что могло изменить его после нашей встречи. Как будто в этих отглаженных фотошопом слайдах могло сохраниться что-то настоящее. Но я тешил себя надеждой. Так глупо, господи.

Чертов Илай, какого же, сука, хрена, кто тебя просил-то вообще…

Так о чем это я… Да, в общем, я искал Маркуса. Вот только его нигде не было. Потратив с десяток летних вечеров на лишённые смысла богемные тусовки и не добившись никакого результата, я связался с Амандой. Она-то и сообщила, что договор с Маркусом был расторгнут на взаимовыгодных условиях еще в июне, сразу после той съёмки для Dior. Других подробностей у нее не было, а с Камски я по понятным причинам это не обсуждал.

Еще в июне. А на дворе уже был ноябрь. Нью-Йорк оплетала пока еще вялая, но с каждым днем все более активная рождественская суета, в Старбаксе тыквенные стаканчики сменились ярко-красными. Пару раз даже шел снег.

Кара пригласила меня на вечеринку в честь Дня Благодарения. Она волонтерила от организации «Врачи без границ» в маленькой польской общине на окраине Джерси, но, как всегда, не могла ограничиться только этой миссией. В ее сердце было слишком много места, она впускала в себя боль тысячи людей. Так что "вечеринка", как она это называла, на самом деле была благотворительным ужином для одиноких стариков общины, который она организовала в местной церквушке. Причем здесь я, спросите? Все просто: я спонсировал этот ужин.

В конце концов, почему бы не выделить немного денег на благие начинания своей будущей жены?

Сюрприз, ага. Нет, официального предложения я еще не делал. Да и помолвочного кольца не купил. Но все логически шло к этому. Почему нет, собственно? Кара прекрасно подходила для того, чтобы создать с ней семью. Мы проводили вместе время, она не раздражала меня, была доброй, тактичной, милой, внимательной. Если мне было нечего делать, я покупал ужин и ехал к ней. У нее, как всегда, было людно, но это не раздражало, даже наоборот. Можно было молча сидеть в углу дивана, как в старые добрые времена Гарварда. Слушать сплетни и жалобы, наблюдать, как вокруг возникают и распадаются пары. Мы даже переспали с ней однажды. Без просьб, без флирта – я просто остался на ночь и мы легли в одной кровати. Проснувшись среди ночи, я ткнулся ладонью в теплое бедро и осторожно забрался пальцами под резинку ее пижамных брюк. Она разделась сама, и молча обнимала меня за шею, пока я двигался в ней, медленно стремясь к развязке. По ощущениям этот секс был, как рисовые хлопья на завтрак. Голода вроде нет, но разве вспомнишь этот завтрак через неделю? Да даже через пару дней?

А вот один поцелуй я помнил даже спустя полгода. Поцелуй в гремящем вокруг хаосе танцпола. Горячие ладони на спине, жадные требовательные губы, безумное желание только одного.

Еще. Пожалуйста. Больше.

Маркус. Вот кто делал меня живым.

«Будь что будет», – в конце концов решил я одним особо невыносимым декабрьским вечером.

Заказал в Водафоне детализацию своего счета за полгода. Нашел июнь. И пять подряд смс, отправленных ранним утром на один номер.
Снова добавил его в контакты. Задал поиск по соцсетям.

Фейсбук, как ни странно, ничего не дал. Да и Инстаграм тоже.

Но когда я, кусая от досады губы, третий раз скользил пальцем вниз по списку предлагаемых страниц, взгляд выхватил среди никнеймов что-то смутно знакомое.

Jericho.

Не задумываясь, я нажал на аватарку и перешел на страницу. Всего пара сотен подписчиков. Виды моря. Берег. Мастерская. Я прокрутил страницу.

И увидел его. Моего Маркуса.

Простая серая футболка, испачканная на животе. Линялые джинсовые шорты. Стоя на берегу, он улыбался в камеру, держа в каждой руке по здоровенной рыбине.
При виде этой улыбки я едва не разрыдался в голос.

Фотография была сделана две недели назад. «Андернос-ле-Бен, Франция» – значилось в локации.

Будь что будет. Терять все равно нечего.

«Хороший улов» – написал я комментарий под фото.

И принялся ждать.

Моя страница в инстаграме была совершенно не приватной и совершенно же скучной. Никакой private life, никаких тусовок – сплошь работа и пара-тройка моих фото с мероприятий. Опознать в авторе комментария меня было плевым делом. На месте Маркуса я бы, разумеется, сразу же меня забанил.

Но спустя три минуты на экране телефона высветилось уведомление.

«Улов неплохой. Жаль, что рыба иногда срывается с крючка».

Я едва не выронил телефон из рук. Он ответил, господи…

Этот ответ был с явным намеком. Рыбка на крючке, значит. Вот кем я был для него.

Продолжать общение в комментариях не хотелось. Я наудачу отправил Маркусу личное сообщение, совершенно точно понимая, что потом об этом пожалею.

«Не знаю, что лучше для рыбки: попасть на крючок или плавать в воде, хоть и довольно мутной?»

Мой ответ был явно не таким изящным, как у Маркуса, да и намеки оставляли желать лучшего. Но написать что-то более конкретное у меня просто не хватило духу.

Он не ответил.

Я подождал еще минут десять, поскроллил вверх-вниз его страницу. Фотографий было мало, самая старая датирована октябрем. На ней был изображен пожилой мужчина, который, сидя за столом, держал в руках раскрытый альбом. Точнее, галерейный каталог «МакДугалл» – я его сразу опознал по специфической верстке. На странице каталога, обращенной к зрителю, была фотография картины, которую год назад я купил на Коачелле. Той самой, которая висела в моей парижской квартире. Мужчина бережно придерживал каталог за края, чтобы не закрывать полотно. Его глаза светились нежностью.

Папа и «Мама» – так подписал Маркус эту фотографию.

«Мама». Mother by Jericho.

В полном оцепенении я дважды тапнул по экрану, и под фотографией зажглось красное сердечко. От досады я едва не застонал в голос. После дурацкого сообщения про рыбку у меня вряд ли получилось бы выглядеть большим идиотом. Но я продолжал бить рекорды.

И в этот момент в директ инстаграма пришло сообщение.

«Илай сказал, что у тебя есть невеста» – написал Маркус.

В глазах у меня потемнело. Илай… Ну что за человек. Невеста? Да, мы с ним обсуждали мою вероятную помолвку с Карой, но все это на уровне предположений и планов. Господи…
Отрицать бессмысленно, оправдываться глупо. И ответить нечего.

Телефон пискнул еще раз.

«Поэтому я не искал тебя».

У меня задрожали руки. Я попытался написать что-то в ответ, но только набирал и стирал буквы, совершенно не понимая, что же именно я хочу сообщить.

«Я продал квартиру и выплатил агентству неустойку за разрыв контракта» – продолжал Маркус.

«Почему?» – я наконец нашел что написать в ответ.

«Долго объяснять».

Я завис над экраном, перечитывая эти два слова и пытаясь понять, что же они значат. А потом закрыл переписку и набрал номер Маркуса на телефоне.

Он ответил после первого же гудка.

– Маркус… Это Коннор.

– Я знаю.

– О, вот как… Привет.

– Привет.

– Маркус… – Я набрал в легкие побольше воздуха и решил высказать разом все, что мучило меня эти полгода. – Маркус, я просто хочу сказать тебе, что я улетел тогда не потому, что у меня есть невеста. Нет у меня никакой невесты. Просто Илай сказал мне…

– Я знаю, что тебе сказал Илай.

– Что, прости?

– Я знаю, что он сказал тебе. Что я выдающийся ёбарь всего восточного побережья, не пропускаю не одной задницы и трахаю все, что вижу. К сожалению, это правда, Коннор.

– Оу…

– Я искал человека, которого не захочу отпускать. Долго, безуспешно. Но когда нашел, не смог удержать его.

– Маркус…

– …И я понимаю, Коннор, что это так себе оправдание. Я пытался бороться. Бороться за нас. Но Илай выставил мне такие условия, что я предпочел потерять все, лишь бы не соглашаться на них.

– И ты разорвал контракт…

– Да.

Сердце у меня колотилось так, что удары отдавались в ребра. Я до боли сжал в руке телефон, не зная, что ответить. Молчание тянулось между нами на десятки тысяч километров, и секунды тягуче вязли в нем, как в паутине.

– Помнишь, ту картину в моей гостевой спальне… – наконец смог сказать я. – Мы так и не поговорили о ней.

– Помню, – ответил Маркус, и в его голосе прозвучала тихая усмешка. – Ты, вроде как, хотел пообщаться с ее автором?

– Да… – сказал я, еще сильнее сжимая телефон. – Как думаешь, если бы я пригласил его выпить вина, он бы согласился? Скажем, где-нибудь на побережье Андернос-ле-Бен? Например, в эту пятницу?

– Думаю, он бы ответил, что в Андернос-ле-Бен особо негде выпить. Зато дома у него есть отличный выбор вина. И свежие устрицы. И гостевая спальня. Если она, конечно, понадобится.


Спустя полчаса я уже мчался в аэропорт.



sophalie2020.10.08 14:07
да как же вы вкусно пишете, слов у меня на вас нет. ну серьёзно. ну вы с земли вообще? и как погружаете в мир, который описываете. начала читать и думаю, ну о, вот бы уже до горяченького дочитать, интересно, как у них всё сложится в постели-то.

потом проглотила фик за один присест, легла спать, всё ещё думая о нём, и мозг внезапно вспомнил, что вообще-то они так и не переспали. а я так зачиталась, совершенно увлеклась миром моды, искусства, и тонкой изящной романтикой чувств, что даже и не заметила, и вообще забыла, чего ждала изначально.

прожила как будто вот взаправду с ними вместе дни в париже, хохотала, вздыхала, и умилённо мурлыкала, совершенно как идиотка. что вы со мной сделали. поверила всему, каждому слову и жесту. великолепно.

хайп трейн давно ушёл, а я вот только отыскиваю такие прекрасные бриллианты. опять скажу, бесконечно бы вас читала. ну правда. жаль, что фандомы по большей части - дело временное, и уже вряд ли вдохновляют так, как раньше.

но вдруг :)

спасибо вам огромное. я за больше десятка лет в фанфикшене поглотила кучу материала в совершенно разнообразных фандомах и думаю, имею право сказать, что вы совершенно исключительны в своём роде.

творите ещё! по совершенно любому фандому, который вас вдохновляет. главное творите.
Книззл2020.10.16 13:32
Какая чудесная история! Читала не отрываясь, с начала и до самого конца, не могла дождаться, когда же всё разрешится между героями и одновременно наслаждалась ими. Столько эмоций и такие яркие описания их чувств, мыслей, будней модели. Метеоритный Маркус, всё и сразу, жизнь как фонтан из шампанского. и любовь. полностью перекроившая его. Холодный, чопорный Коннор, оказавшийся мягким и податливым и - неожиданно - нерешительным (ну, где его агрессивный гарвардский подход?!). Спасибо за неё, и за те подробности, которыми Вы так ярко раскрасили текст, сделали его объёмным, читала и верила.
Книззл2020.10.16 13:34
Эх, ещё бы сцену, когда они встретились )) Даже поцелуи были расплавленным, жидким огнём, а уж остальное. Вот бы подглядеть! ))
Metal Mickey2020.10.16 19:50
sophalie прожила как будто вот взаправду с ними вместе дни в париже, хохотала, вздыхала, и умилённо мурлыкала, совершенно как идиотка.

Читаю и тоже улыбаюсь. Так здорово))) Я так люблю этих парней и их историю. Спасибо, что прочитали. И что прожили эти дни с ними.

Книззл Метеоритный Маркус, всё и сразу, жизнь как фонтан из шампанского. и любовь. полностью перекроившая его. Холодный, чопорный Коннор, оказавшийся мягким и податливым и - неожиданно - нерешительным

Любовь все меняет, это правда. Делает беззащитным, уязвимым, нерешительным. Так круто, что вы увидели это. Давайте обнимемся!!!!

Эх, ещё бы сцену, когда они встретились )) Даже поцелуи были расплавленным, жидким огнём, а уж остальное. Вот бы подглядеть! ))

Настало время сказать правду, хах. Эта история лежала недописанной, потому что ее начало – весна 2019 (сгоревший Нотр-Дам и неделя моды), потом полгода перерыв, а дальше случилось все то, что мы имеем в 2020, и я понятия не имела, как мне это отражать в истории. Я, конечно, тоже хотела бы их встречи и ... (омг, можно мне стакан водички?)... и всего остального. Но вот не сложилось... Потом пришла бета (и соавтор. Минутка рекламы: читайте нашу космооперу "В Поясе Дрейка не бывает снега" с тем же пейрингом!) и пнула меня дописать чтобы спасти номинацию игр от слияния. И вот я хоба – и дописала. И принесла. И ведь не зря же, ну? Давайте еще раз обнимемся! XDDD
Metal Mickey2020.11.09 17:18
Achenne, дорогая-прекрасная, спасибо за отзыв.

Таки да, шаблоны. Спасибо, что увидели их.
Весь наш канон – шаблоны, причем такие махровые, сиропные, обведенные и подчеркнутые. Возьми любую историю или арку героя, и узнаешь в ней мотив, который угадывается с трех нот. И каждая из трех сюжетных линий базируется на архетипе (герой, опекун, искатель). Именно эта предсказуемость и понятность, с одной стороны, и засасывает в фандом, как картошка-фри из мака, которая всегда предсказуема на вкус, но при этом ешь ее до последней крошки...

А с другой, все это служит источником рефлексий и вдохновения.

Этот фик – своего рода этюд, попытка разыграть такую же шаблонную историю в декорациях любовного романа, с классическими же героями-архетипами (уставший от жизни Казанова и мальчик-Кай с льдинкой в сердце) и стандартными сценическими ситуациями: quiproquo, тритагонист, еврипидовская интрига, катарсис. И эта песнь-исповедь Коннора туда же. И как бы... вроде и здорово, что вы это заметили)) Но при такой подаче риск встать в позу и сказать, что хоспаде, эти жюришки ничего не понимают!!! – невероятно высок. :D

Разумеется, я этого делать не буду.))) Фик местами хорош, местами именно такой, как в отзыве. Это не высокая проза, это подрочилла. Спасибо за вашу критику, и в целом за то, что вы делаете на этом событии. Это круто, это очень ценно. Правда. Обнимашки, ну )
Achenne2020.11.09 17:39
Cпасибо за фик, тем более, что он в целом хороший и вы действительно разбираетесь вот в этом всем (мода, тренды). Это прям круто, когда автор умеет в матчасть :)

(Прошу учесть, что любой отзыв есть ИМХО и субъективное мнение, не претендующее на истину в последней инстанции))

(Но да, я согласна, что канон Детройта намного худшее "все это уже было сто раз", лол х))) как-будто-это-что-то-плохое)))
цитировать