РПС 3-15К;количество слов: 6664
автор: katushshka

lovesick

саммари: Когда Юнги в первый раз слышит диагноз, он не верит:
- ВИЧ? Им же только гомики болеют.
примечания: Гомофобная и эйблистская лексика в данном тексте использованы для создания художественного образа и не являются личным мнением автора. Пара полезных материалов про ВИЧ: www.youtube.com/watch?v=GTRAEpllGZo&t=232s livehiv.ru/vse-o-vich/ www.who.int/ru/news-room/fact-sheets/detail/hiv... spid.center/ru/hiv/24
предупреждения: Нецензурная лексика, гомофобная лексика, эйблистская лексика
Когда Юнги в первый раз слышит диагноз, он не верит:

— ВИЧ? Им же только гомики болеют.

Он хорошо запомнил тогдашнее выражение лица врача: усталость, раздражение, даже немного отвращения. Длительные объяснения про то, что нет, не только гомики, мозг запоминать попросту отказался.

— Но результаты…

— Вероятность ошибки очень маленькая. Мы проводили тест дважды. Сожалею, но вам придётся с этим смириться.

Из СПИД-центра Юнги выходит с бумажкой, на которой было указано время следующего приёма, и раздробленным на тысячи осколков сознанием. Хотелось сесть на асфальт и зареветь. Даже несмотря на то, что типа взрослый.

Вот и сходил, что называется, чисто на спор.

В самом деле, когда тебе говорят эти три весёлые буквы, мир рушится, даже если ты до этого толком не в курсе, что такое ВИЧ и с чем его едят. Юнги знал, что от него он рано или поздно умрёт. Он имеет право не то, что разреветься, а наплакать ещё один океан как минимум.

После постановки на учёт Юнги днями лежит и плюёт в потолок.

Двигаться не хочется.

Жить не хочется.

Юнги мерещатся грустные больничные палаты и последний кадр фильма «Джиа», в конце которого у героини отпадает кожа со спины. Грустный финал. Юнги было жалко героиню Анджелины Джоли, а себя — ещё жальче.

Ему, блин, только двадцать два. У него планы, у него вся жизнь впереди. Перед ним будто вырастает огромная, безграничная пропасть, на дне которой еле шевелится его в будущем бездыханное тело. Ему выписывают кучу таблеток, которые надо принимать по часам и называют адреса, где их можно получить бесплатно. Юнги только грустно улыбается в ответ.

Ему без надобности все эти таблетки.

Юнги нужна его прошлая жизнь, со всеми неудачами и проёбами, лишь бы без перспективы умереть где-нибудь в канаве от того, что твой организм — такая вот сука и решил предать тебя.

Первый месяц после объявления диагноза он проводит, грустно смотря в стенку, в голове перебирая варианты: от какой же мрази он мог заразиться. Он прикидывает в голове имена словно карточки в картотеке. Минджи? Минён? Минхи? Честно, без понятия. Последние два года напоминали один адский бэдтрип: родители разрешили ему съехать на свою квартиру, и он только начал вливаться в эту крутую, взрослую жизнь, когда можно вдохнуть свободы полной грудью и заниматься чем хочется. Так получилось, что заниматься хотелось исключительно хождением по клубам и караоке, обнимаясь, целуясь и трахаясь с такими же молодыми и свободными. Передать ему вирус могла любая.

Когда врач спрашивает, сколько сексуальных партнёров у него было за последний год, Юнги честно отвечает: «Не считал». Когда интересуется о методе контрацепции, он разводит плечами:

— Ну….э-э-э-э…. я как бы…. высовывал вовремя….

Врач, кажется, мысленно пробивает ладонью лицо. Взрослым Юнги быть разрешили, но не очень объяснили, как это.

Вообще, доктор ему попался классный и видя, что ещё чуть-чуть и Юнги бухнется на пороге СПИД-центра и откажется вставать, он суёт ему в руку красивую, заламинированную карточку:

— Если Вам нужна психологическая поддержка, то вы можете обратиться сюда. Рекомендую: туда ходят многие пациенты нашего центра.

Класс. Теперь врач кроме всего прочего считает его психом. Который сначала член свой сунул не туда, а теперь ему нужен мозгоправ, ибо с последствиями он справится неспособен. Стыдно, противно, как будто ему снова десять, и его строгий отец в снова ткнул его в первую двойку в дневнике.

Первый порыв — выбросить карточку и забыть о ней, как о страшном сне. Юнги и без этого ненавидит подобные штуки, честно.

Но тем не менее идёт, идёт через «не хочу», всё равно Тэхён насядет на него, если он будет саморазрушаться дома. Тэхён, вообще, последняя ниточка, которая связывает его с внешним миром, миром здоровых, нормальных людей. Он долго выслушивает нытьё Юнги, в том числе про «Джиа» и отваливающуюся со спины кожу, а после — больно тычет указательным пальцем ему в грудь.

— Если так пойдёт и дальше, то ты скинешься из окна. И я тебя отскребать не буду.

— Прям совсем не будешь?

— Не-а. И никто не будет, потому что все тебя возненавидят.

— За что?

— За непроходимый эгоизм. Твоя болезнь — это не приговор и не разрешение к биоразложению. Ты не такой, это не в твоём характере.

В этом есть рациональное зерно. Юнги со скрипом тащится по нужному адресу.

Группа психологической поддержки собирается в каком-то красивом светлом кабинете в стеклянной высотке в одном из деловых центров города.

Кроме Юнги их в группе четверо: какой-то разукрашенный пидорас, девочка с цветными волосами и тоннелями в ушах, парень, которого явно только вчера выписали из наркологии, и ещё один. Он сидит слева и даже выделяется стрижкой, костюмом и адекватным цветом волос. Ни одного признака шизанутости. Юнги, не раздумывая, подсаживается к нему.

Психотерапевт, который ведёт эту группу выглядит не сильно старше, так что Юнги прям захотелось съехидничать и спросить диплом.

— Здравствуйте, меня зовут Ким Намджун, и я ваш коуч. Сегодня мы начинаем наше первое занятие и делимся своими историями.

Как назло, первым он показал на Юнги. Ну, почему, ну, как всегда, ему больше всех не везёт.

— Не хотите начать? Представьтесь, пожалуйста.

Юнги неловко встаёт, мнётся на месте. Пять пар глаз пялятся на него, и он волей-неволей чувствует себя голым.

— Ну-у-у-у…. Э-э-э-э-э…. — Он задумчиво чешет голову, пытаясь подобрать слова. — Меня зовут Мин Юнги, мне двадцать два.

— Здравствуйте, Юнги, — грохают они хором в ответ так, что Юнги вздрагивает от неожиданности. Он коротко пересказывает свою автобиографию: родился в Дэгу, есть старший брат, учится в университете на связях с общественностью. Следующие полтора часа приходят в пересказывании биографий остальных участников (Юнги эту часть благополучно прослушивает) и в разучивании какого-то странного упражнения по управлению гневом. Удивительно, кроме этого, их не заставляют вытворять ничего странного. Намджун называет это «постепенным привыканием» и что типа в дальнейшем они будут больше раскрывать себя и свои эмоции. Внезапно Юнги не против сходить ещё раз. Даже без тычков от Тэхёна.

Он же не такой, это не в его характере. ВИЧ, конечно, мразь ещё та, но не настолько, чтобы переломать его окончательно.

Тот «самый нормальный парень» чуть задерживается, и Юнги догоняет его на остановке. Опа, им оказывается на один автобус. Юнги впервые со всего занятия всматривается в его лицо: оно кажется ему смутно знакомым.

— Привет, — он подсаживается к нему рядом; вообще Юнги парень компанейский, и, если уж так сложились обстоятельства — он совершенно не против нового знакомства. Парень смотрит на него немного устало, вытаскивая из уха эйрподс.

— Привет?

— Мы с тобой ходим в одну группу поддержки. Ты… — он перебирает в памяти то, что всё-таки успел выцепить краем уха, — Чон Хосок, точно! Верно запомнил?

— Допустим, верно.

— Я где-то тебя видел, — Хосок удивлённо вздёргивает бровью.

— Я вообще-то в параллельной группе с тобой учусь. Я даже удивился, когда тебя увидел.

Упс. Вот это совпадение. Ну, что Юнги сделает, если у него такая плохая память на лица. И на людей. Зато вот Хосок его помнит. Уже оставил о себе приятное впечатление.

— Значит, можно не тратиться на лишние формальности.

— Ну, да, ты в нашем университете личность известная. Можно даже сказать легендарная.

— В каком смысле?

— Ян-сонсенним говорила, что ты единственный смог сдать её предмет, появившись на паре всего три раза.

— Ну, я просто вцепился в неё за неделю до зачёта, и не отцеплялся, пока она не поставила мне оценку. Возьми на заметку, может понадобится.

На лице Хосока впервые за весь разговор появляется улыбка. Юнги прямо чувствует, как на его виртуальном счету прибавляются очки дружелюбия. В итоге до конца маршрута они обмениваются номерами.

Юнги сам не до конца понимает, для чего он решил подружиться с Хосоком (а с ним они точно дружить будут). Возможно ему всё-таки нужен кто-то, чтобы поплакаться. Конечно, крутые пацаны не плачут, не признают свою слабость. Юнги, оказывается, не такой крутой пацан, как думал.

Если уж так говорить, Тэхён — единственный, кому он решился рассказать про свой статус. Они дружат со школы, и честно, кроме него ему некому пожаловаться на жизнь. И в последнее время… он как будто сел ему на шею. Да, Тэхён — супер-друг и готов выслушивать нытьё Юнги хоть двадцать четыре часа в сутки, но. Всегда есть какое-то мерзкое противное «но», которое сидит в твоей голове, до тех пор, пока не прогрызает дырку, как червь яблоко. Юнги казалось, что как будто Тэхён устал от него. Слушать бесконечные жалобы на одно и то — кому не надоест, а у Юнги всё же остались последние капли стеснения. Ему срочно нужно было расширить свой круг общения. Хосок казался неплохим вариантом для этого.

В следующий раз он с Хосоком встречаются в университетской столовой (Юнги решает нарушить своё обычное расписание и появится в университете чуть чаще, чем два раза в месяц). До этого они переписывались без перерыва целых две недели в перерывах между занятиями: оказывается, у них дофига больше общего, кроме учебного заведения и специальности, да и вообще Хосок — в целом приятный чувак. Они завалились за стол в центре, собираясь обсудить последний релиз Канье (Хосоку он не зашёл, и Юнги хотел доказать ему, что он не прав), но тут Юнги заметил кое-что странное. Он огляделся по сторонам: в столовке обычно было дофига народа, а сейчас все как будто разбежались. Вернее, не так: все расселись за дальние столы и смотрели на них с удивлёнными лицами. Как будто все вокруг узнали о диагнозе… тьфу, нет, откуда. Нужно гнать от себя эти мысли подальше.

— Почему они так пялятся на нас? — Хосок только безразлично пожал плечами.

— Не обращай внимания. Удивились, наверно, что ты пришёл и сел ко мне, мы ж не общались вообще раньше.

И тогда Юнги не придал этому значения. Ну, пялятся и пялятся. Он вообще в универе кто-то вроде местной звезды: богатые родители, скандалы с преподами, репутация человека, который трахнул чуть ли не всех девчонок потока. Мало ли, что они себе там напридумывают. Юнги привык не обращать внимания.

Потом он всё-таки рассказал Тэхёну:

— Я познакомился с парнем. Его зовут Чон Хосок Он тоже болеет. И учится с нами в параллельной группе — пиздец совпадения, конечно, Сеул — одна большая деревня.

Тэхён смотрел на него как обычно спокойно-понимающе, а потом его глаза округлились как две монеты:

— Стоп, что?

— Что? Я что-то не так сказал?

— Странно как-то. Ты говоришь про парня, про гея, который, к тому же заразился ВИЧ.

— И как же?

— Без отвращения. Я ж тебя еле заставил Бесстыжих со мной досмотреть, а тут вы с ним ходите чуть ли не за ручки держитесь. Это на тебя не похоже.

Сначала Юнги не заметил ничего такого. Он в последнее время дико тупил, ибо все его мысли крутились по стандартной цепочке: ВИЧ-пиздец-ВИЧ-пиздец, с периодическим отвлеканием на общение с Хосоком. Все прочие мысли обрабатывались как на старой винде — с максимально раздражающей скоростью. Прошло где-то минут пять, прежде чем до него дошла несостыковочка.

— Фу-у-у, нет. С чего ты взял, что Хосок пидор? Он нормальный пацан, прикольный.

— Ща, погоди секунду. Ты ж тогда прогулял, чего я удивляюсь.

Тэхён открывает групповой чат студентов их потока и листает сообщения до одного видео: кто-то слил фотку, как Хосок целуется в каком-то университетском закоулке с молодым аспирантом, преподававшим им философию. Подождите-ка…. Тэхён же показывал ему эту фотку два месяца назад, типа, «посмотри какой пиздец». Проклятая плохая память на лица, чтоб тебя.

— Ебать, — говорит Юнги, и понимает, что ему не на кого злиться, кроме как на себя.

— Я ещё очень удивился, когда вас увидел вместе. Ты же вот таких ненавидишь.

Внезапно Юнги вдруг становится дико неприятно от себя самого.

Почему-то до этого он считал, что он классный, а классные люди не ненавидят никого. Ненавистью занимаются мудаки, а Юнги хер там признает, что мудак. Он просто…ээээ… просто нормальный. Но геев ненавидит.

Ну, как ненавидит.

Нет, он не будет крушить чужие дома и показывать пальцем на улице, нет. Он цивилизованный человек, а не обезьяна, и пиздить кого-то — это фу, зачем руки марать. Просто… это неправильно. Когда одна из его подружек затащила его на сеанс «Лунного света», он пытался сохранять лицо. Но в душе хотелось плеваться. Или откопать ту штуку из «Людей в чёрном» и стереть себе нахуй память — может, он и готов смириться с тем фактом, что где-то на этом свете существуют пидоры. Но видеть их?! Нет, спасибо.

С Хосоком надо объясниться. Срочно.

Юнги вылавливает его в университете из шумного ручья студентов и затаскивает в первый попавшийся угол.

— Ты что, гей? — Вообще он не хотел орать, но регулятор громкости как будто отключило. Лицо Хосока как будто окаменело.

— Да. А тебя это волнует?

— ДА! — Юнги захлёстывает негодование да так, что лицо начинает пылать до кончиков ушей. Хосок только смеётся над ним, и смех этот как будто затрагивает какие-то глубинные струны души Юнги, тыкает его в самую больную, неприятную часть:

— А меня не волнует то, что тебя волнует. Я гей, и мы с тобой вроде как друзья. Живи теперь с этим: я от тебя теперь не отстану.

Юнги как будто сам присаживается в лужу.

Каким же Хосок оказался противным. Что он думает, урыл? Уничтожил? Ага, ща. Юнги не какой-то там сопляк, которого просто испугать парой слов.

Ещё одна вещь, которой Юнги успел отличиться в университете: через месяц после поступления посраться с тем самым аспирантом, которого так удачно засосал Хосок.

Это была пара по философии, они обсуждали творчество Фуко (иронично, не правда, он ведь от СПИДа как раз и помер). И конечно, не обошлось без обсуждения его ориентации и болезни, преподаватель спросил у студентов, что они об этом думают. Юнги не привык отлынивать от ответа и тогда сказал всё тоже предельно честно:

— Меня от них всех тошнит. Все они спидозники заднеприводные, пусть держатся от нормальных людей подальше.

Тогда почти половина его группы месяц сторонилась его, потому что «в двадцать первом веке быть гомофобом — это такое себе». Ему было посрать.

Знал бы Юнги, что когда-то он будет тем самым «спидозником», а человеком, помогшим ему выбраться из глубокой эмоциональной ямы, будет «заднеприводный». Судьба будто сама решила отыграться на нём за все грехи.

— Мне кажется, или твоя жизнь напоминает какой-то ебанутый ситком, — говорил Тэхён, — если через неделю на тебя ёбнется метеорит или вы с Хосоком начнёте мутить — я не удивлюсь.

Мутить? С ним? Юнги ещё в своём уме. Он даже терапию хотел бросить (как не прискорбно, но эти занятия с Намджуном реально ему помогали), лишь бы с Хосоком не пересекаться. Как бы не так. Хосок теперь решил, что раз они общались пару недель, значит они теперь подружки навек, не разлей вода. Каждый вечер они ехали в одном транспорте: каким-то непостижимым образом Хосок угадывал, на каком автобусе он поедет и не менее непостижимым образом каждый раз в салоне оказывалось два свободных места, как раз для них. Слишком близко. Юнги казалось, что каждый раз Хосок, сидя рядом с ним в автобусе, уменьшает расстояние между ними на миллиметр

— Смени ты уже свой одеколон, — жаль нельзя отгородиться невидимой стеной: они с Хосоком ездили так часто, и каждый раз этот дурацкий одеколон (Диор? Хуго босс?) забивал ему все ноздри.

— А что с ним не так?

— Воняешь! — Ругался Юнги и сердито отворачивался к окну. Хосок смеялся. Ему все страдания Юнги до фени, можно хоть плакаты вывешивать — он прицепился к ноге как пиявка и не отстанет, пока не выпьет всю кровь.

Все они такие. Исключительно все, а Хосок — худший представитель этого вашего подвида человечества «гомик сапиенс».

— Ты же в курсе, что я не гей? — Спросил Юнги как-то в столовке (Хосок упрямо продолжал подсаживаться к нему, несмотря на все протесты). Ну, а вдруг он не только педик, но и тупой в придачу.

— Я в курсе. Ты уже раз пять это сказал. И мне абсолютно похер. Ещё вопросы?

Кстати. Юнги и не заметил, что он уже это спрашивал. Зачем? Это он, правда, для Хосока? Или для себя? Да что ж ты будешь делать, он совершенно запутался.

Его жизнь и так пошла по одному месту, и Хосок в ней совершенно без надобности. Надо прекращать эту странную недо-дружбу. Найдёт себе ещё кого-нибудь, чтобы изливать душу. Кого-нибудь абсолютно точно нормального.

В жизни так всегда: желания обычно расходятся с действиями Юнги, конечно, решил прекратить с Хосоком, но Хосок с ним — нет.

— Пойдём в субботу, повеселимся, — вылавливает его он за руку в универе. Юнги аж дёрнулся: сохранять спокойное похуистическое выражение лица рядом с ним было трудно.

Хосоку было как будто по барабану. Юнги уже миллион раз сказал, что его от него тошнит, но это как будто только подзадоривало.

— Надеюсь, ты не потащишь меня в какой-нибудь разврат.

— А даже если и потащу, то тебе что. Напомнить: я знаю где ты учишься, где ты живёшь и на каком транспорте ездишь. От меня не спрячешься.

Чёрт, он и правда всё это знает, и ему не пришлось для этого какую-то специальную информацию рыть. Просто Юнги — доверчивый долбаёб, когда грустит, а когда грустит где-то у края депрессии, то может вылить всю свою подноготную на первого попавшегося человека и даже не заметить это. Прискорбно, но от Хосока и правда хуй спрячешься.

Окей, допустим, он пойдёт. Чего можно ожидать от того, что Хосок говорит «повеселимся». Какую-нибудь ЛГБТАБВГД-пати, где все подряд долбят кокаин и долбятся в жопы. Юнги эти всратые аббревиатуры ну вообще не интересны. Если бы не вся эта ситуация с ВИЧ, когда все его жизненные ориентиры полетели в пизду, он бы даже на километр к Хосоку не подошёл (особенно, если бы помнил ту ситуацию с универа). Юнги решил, если Хосок потащит его «повеселиться» за шкирку, то будет специально портить всем настроение. О, это он умеет. Приплюсовать сюда фирменный сарказм — и всё веселье на АБВГД-пати обломается. Юнги даже стал потирать ручки в предвкушении субботы.

В назначенное время Хосок притаскивает его в какой-то странный ночной клуб, с говорящим названием «Амстердам». Название ничего хорошего не обещает, весёленькая розовая вывеска и неоновые огни внутри. Как только они заходят в зал, Юнги вихрем мчится через танцпол к барной стойке и сразу бухает рюмку соджу. Пытается оглядеться: вместо гоу-гоу танцовщиц здесь голые мужики в неоновых трусах, и каждый второй на танцполе пытается залезть другому в штаны. Юнги отводит взгляд в пол и бухает вторую сверху. Господи, зачем он на это согласился.

— И это ты называешь весельем? — Хосок спокойно сел за стойку рядом с ним и дружелюбно поздоровался с барменом.

— А что это по-твоему?

— Разврат!

— Не пизди, в обычных клубах всё тоже самое. Будто ты там ни разу не был.

Как же, все самые весёлые моменты жизни Юнги проходили в клубах. И да, неоновые трусы (на девушках) и попытки трахнуть друг друга на всех поверхностях были и там. Блять. Почему Хосок оказался прав, когда он должен быть не прав. Судьба снова элегантно подставила Юнги подножку и ускакала в закат, зловредно смеясь.

Внезапно рядом с ними приземлилось неопределённое нечто. Хосок не менее дружелюбно улыбнулся:

— Черри-нуна, как жизнь!

Черри-нуной Хосок назвал огромного разукрашенного транса, ростом под два метра, одетого в пышный белоснежный парик, здоровенные каблучищи и обтягивающее розовое платье. Паучье чутьё Юнги сказало ему срочно спасаться бегством.

— Здрасте, — попытался поднять Юнги свою челюсть с пола. Хосоку было на него откровенно насрать и они с Черри-нуной явно отлично проводили время. Юнги хотелось провалиться под пол.

— Хосок-и, привет, почему тебя давно не было?

— Завалы с учёбой. Это, кстати, Юнги.

— Тот самый? — Черри-нуна кокетливо изогнула идеально прорисованную бровь. — А он красивее, чем ты говорил. Что ж, мальчики, удачного вечера. Я закажу напитки для вас.

Юнги весь вечер планомерно закидывает в себя алкоголь, стараясь не думать, что он сейчас в гей-клубе. Тэхён узнает — до конца жизни будет стебать.

— На самом деле, я тебя только за тем туда и потащил, чтобы с Черри-нуной познакомить. Это её клуб. — Говорит Хосок, когда они через три часа вместе плетутся до дома, пропустив последний нужный автобус. — Она, кстати, тоже положительная.

Сердце Юнги начинает биться быстрее.

— Правда? Он?

— Она, — мягко, но настойчиво поправляет Хосок.

— Окей, хорошо, она…как давно болеет?

— С девяносто восьмого года.

Юнги даже присвистнул от уважения. Смог бы он болеть настолько долгий срок? С объявления диагноза прошло всего ничего, а он уже затрахался пить таблетки по расписанию, и надоедливый звук напоминалки на телефоне уже изрядно бил по мозгам. Всё-таки пиздят эти товарищи из социальной рекламы, которые говорят, что эта жизнь ничем не отличается от обычной. Всё равно создаётся ощущение, будто ВИЧ контролирует твою жизнь, а не ты.

Наверно, Юнги достаточно пьян и расслаблен, но после минуты размышлений он заявляет:

— Передай Черри-нуне мой огромный респект. Он. Она смелые.

Хосок улыбается, держит спотыкающегося на ровном месте Юнги под руку, позволяет положить потяжелевшую голову себе на плечо. Окей, сейчас, именно в данный момент Юнги не против. Сейчас Юнги пьян и его шатает, и если Хосок так любезен, что держит его разболтанное тело в своих крепких руках — то кто Юнги такой, чтобы возражать. Ему не жалко, пусть Хосок наслаждается. Тем более, пока их никто не видит: на ночных, отдалённых от центра улочках редко встречаются прохожие.

— Юнги такой милашка, — говорит сквозь улыбку Хосок, мягко гладя его по волосам. Юнги обижается. Он не милашка, он взрослый мужик.

— Я не милашка.

— Не-е-е-е, милашка.

— Щас в глаз получишь.

— Получу, куда я денусь. Знаешь, я с гомофобами обычно не вожусь, но тогда, после терапии ты выглядел таким убитым. Словно погас, по сравнению с тем, как ты ведёшь себя в универе.

— Тебе типа меня жалко стало?

— Ага. Ты хороший. Просто без тормозов. Ну, ничего, это поправимо.

— Ты чо, перевоспитанием моим будешь заниматься? — Юнги больше сарказмирует, но Хосок отвечает вполне серьёзно.

— Возможно. Я пока ещё не решил.

С одной стороны Юнги возмутился: а хер ли там Хосок что-то насчёт него решает, а? Он сам себе господин, между прочим, как хочет, так и действует, и всякие Хосоки ему не указ. С другой — забота всегда приятно. Хоть и от Хосока. О Юнги редко кто-то заботился, кроме мамы и Тэхёна. Целый Хосок и весь ему. Классно же.

Проходит неделя — и у Хосока снова настроение тащить Юнги куда-то в субботу.

— Можно я тебя с кем-нибудь познакомлю, — на них пялится весь универ, но Юнги воспринимает это как карму за все совершённые грехи.

— Надеюсь, это не кто-то типа Черри-нуны?

— Нет.

— И на том спасибо. Тот поход был, конечно, весьма поучительный, но больше я в это проклятое место ни ногой.

Хосок смеётся, кажется, смеяться конкретно над Юнги уже вошло у него в привычку. Тот вечер он, слава Зевсу, не припоминает ему, но Юнги ждёт момента: как только он ослабит оборону — удар, и Хосок напоминает ему, как он мило лежал на его плече и позволял себя гладить. Сам же Юнги предпочёл особо не фокусироваться на этом. Было и было. Мало ли кто не творил глупостей пьяным, не смертельно.

— Знаешь, ты делаешь определённые успехи, — говорит ему Хосок.

— В чем?

— В принятии геев как людей. Ты спокойно дышишь рядом со мной и даже! Познакомился с Черри-нуной. Это я считаю, успех. Вообще, ты не такой уж и гомофоб, каким пытаешься казаться.

— Я не гомофоб! Просто…

— Да-да-да, я помню. Так пойдём?

У Юнги закончились для него аргументы.

В следующую субботу он оказывается на пороге одной из квартир в многоэтажке в центре Сеула. Дверь ему открывают две девушки: та, которая с рыжими волосами Сыльги и Джухён, тёмненькая. Юнги сразу понимает, что они лесбухи. С другими Хосок бы его не познакомил.

Разговор как-то не клеится: они приносят ему дико вкусный чай и сладости, в основном говорит Хосок, расспрашивает о каких-то совместных делах, Юнги больше занимается тем, что рассматривает интерьер, дорогущий, кстати. В какой-то момент где-то слева слышится стук двери: к ним в гостиную выбегает маленький мальчик. Юнги сразу замечает, что он чем-то похож на них обеих.

— Мама!

— Что? — хором отвечают Сыльги и Джухён, и Юнги становится дико неловко. В воздухе повисает миллион вопросов, которые Юнги так и не решается задать: после вкусного чая и тёплого приёма это было бы диким свинством. Прощание, как и вся эта встреча тоже получаются неловкими.

После этого они с Хосоком заваливаются в какую-то ну, очень уютную кофейню, заказывают рандомные позиции из меню. Юнги до сих пор пытается переварить поступившую за последние дни информацию. Не получается. Он явно упускает во всём том какую-то важную деталь, но не может понять какую.

— Правда их семья такая милая? — Интересуется Хосок, потягивая кофе из трубочки. У Юнги очень большие сомнения насчёт того, какое слово использовать.

— Однополая семья? В Корее?

— А почему нет? Они платят налоги, водят своего ребёнка в детский сад. Как их назвать по-другому, если не семья?

У Юнги нет ответа на вопрос.

У него в последнее время вообще с ответами очень тяжко. Как раз с того момента, когда Хосок ворвался в его жизнь и разворошил в ней всё, Юнги напоминает себе слепого котёнка, который идёт в темноте, тыкаясь носом о препятствия. С детства отец ему талдычил, что пидарасы развращают наших детей. Юнги своими глазами видел, как Джухён обнимала своего сына и чувствовал небольшую не состыковку.

Поправочка, какую небольшую, несостыковка была ПИЗДЕЦ какая.

Сказать честно, он в последние дни проникся некоторым уважением ко всем этим…людям. Наверняка, тем же Сыльги и Джухён стоило огромного количества нервных клеток растить сына в этой стране и не обращать внимание, если в спину тыкают пальцем. Юнги попробовал представить. Кроме того факта, что быть геем противно, уворачиваться от рандомных плевков в лицо ещё противнее.

Тут в голове у Юнги всплыл один эпизод.

Два месяца назад он выходил из клиники, и случайно услышал диалог двух медсестёр, одна, совсем молоденькая бросила:

— Смотри: такой молодой, а уже положительный.

Другая медсестра, постарше ответила:

— Педик, наверно. Они все такие. Спят с кем попало, а потом ходят и лечатся.

Юнги не особо придал этому значения: ну, говорят и говорят, сам он произносил слово «педик» миллион раз подряд. Но тут до него дошло: в тот день в клинике не было других пациентов, и медсёстры говорили о нём.

Карма ис бич, как когда-то любезно напомнила Вероника Лодж.

По большому счёту эти медсёстры ни в чём не виноваты. Никто не виноват, кроме него, что в своё время не догадался не прогуливать уроки полового воспитания. Да и стыдно было бы возмущаться, что назвали педиком — Юнги бы в той ситуации это слово первым пришло бы на ум. Но всё же… больно. Больно осознавать, что ты больше не человек, а ярлык. Он считал вроде как смирился (не без помощи Хосока, кстати), но после этого случая понял: не смирился, а просто задвинул в дальний угол памяти, предпочитая существовать где-то в параллельной вселенной. Один раз его спросили, что за таблетки он теперь постоянно жрёт — пришлось соврать, что это витамины. В какой-то момент он сам поверил, что это витамины. Пока его снова не ткнули башкой в песок.

Так вот, возможно, Юнги был не прав, разбрасываясь словами, типа «пидарас» и «гомик». Спасибо, ВИЧ за поучительный урок. Да сейчас он уже другой и не уверен, что в его личном рейтинге вселенского зла геи занимают первое место. И окей, возможно, он готов в своей жизни выделить место для одного конкретного Хосока, потому что он классный. Все остальные пусть идут лесом. Если найдётся ещё какой-нибудь классный, добрый и понимающий гей, то Юнги подумает. Но не факт, процентов на девяносто эти его всё ещё бесят.

Проходит ещё немного времени. После того, как Юнги для себя решает, что он с Хосоком дружит, сам Хосок теряет всякий стыд и начинает этим пользоваться.

Юнги, конечно, уже привык, что Хосок таскается за ним постоянно. Ему даже нравится, что в его жизни есть кто-то близкий, кроме Тэхёна и в час ночи он может отправить смешной мем теперь двум людям сразу. Но это уже ни в какие рамки.

Хосок садится к нему СЛИШКОМ близко, так, что где-то в подсознании Юнги мигает тот самый маячок, сообщающий, что нужно спасаться бегством.

— Ты в курсе, что такое личные границы? — Пытается он намекнуть, даже слишком жирно. Хосок улыбается своей фирменной невозможной улыбкой, будто ему нипочём даже гипотетический кулак Юнги, который может прилететь в лицо.

— Нет, не в курсе.

Он, блять, издевается.

Юнги знает, что не сможет ударить.

Во-первых — такое симпатичное лицо жалко портить. Во-вторых, конкретно Хосока не сможет. Слишком благодарен, слишком много разных странных и непонятных для него чувств. Но не ненависть. Она теперь гуляет где-то вместе с болью от осознания своей болезни, и иногда выныривает на поверхность

— Хосок, даже не надейся, что, если ты познакомил меня с парочкой своих друзей, я полюблю всех геев в мире.

— Я не надеюсь.

— А зачем тогда продолжаешь? — Юнги даже не говорит, что именно, за проведённые вместе эти недели Хосок научился понимать его почти без слов.

— Потому что ты хороший. Всё равно хороший. Я это чувствую. Ты заслуживаешь того, чтобы защищать тебя.

Юнги краснеет, как варёный краб, то ли от стыда, то ли от чего-то большего.

Однажды эти их отношения перерастают в какой-то внеплановый вечер психотерапии. Хосок рассказывает про того аспиранта, с которым он мутил.

— Поначалу, всё было супер, даже несмотря на то, что я студент. А потом…. — Юнги чувствует, как Хосок рядом с ним весь сжимается. — Короче, он сказал мне, что вроде как был пьян. И что типа было всё без защиты. Я сходил провериться. Бам. Вы в танцах. Я в тот же день его бросил.

Юнги внимательно слушает и понимает, что несмотря на все эти нотки сарказма всё ещё болит. Вроде бы в таких ситуациях нужны объятия. Юнги не умеет в объятия, поэтому решительно говорит.

— Надо было всё-таки набить ему морду.

— Зачем?

— В смысле, блять, зачем?! Тебе изменили. Заразили этой гадостью. Прости, но, если вы с человеком договорились не ебаться на стороне, значит вы не ебётесь на стороне. Простая мысль. Чего не ясного?!

Хосок улыбается, гладит его по плечу, называет хорошим (господи, он уже почти убедил его в этой своей хорошести). Юнги весь вечер полыхает от негодования.

Да, он оказывается, не такой засранец. Или это действительно так, или Хосок обладает каким-то потрясающим талантом вытаскивать в людях самое лучшее. Кажется, благодаря Хосоку у Юнги все его установки рушатся, летят в пропасть, туда же, к остаткам его разрушенной вирусом жизни. Он переосмысливает почти всё, чем когда-то жил и в чём варился.

Юнги в один день вспоминает: младший брат его отца, кажется, живёт в Америке вместе со своим мужем.

Да, да, тогда Юнги было то ли шесть, то ли восемь, но помнит он всё отлично.

Был большой скандал: тогда они жили все вместе, и бабушка очень долго плакала, пока перепуганная мама с тётей искали лекарство от сердца для деда. Юнги не уверен точно признался ли дядя сам или вышла какая-то чудовищная случайность, но закончилось всё сущим кошмаром. Кажется, папа дал дяде Юнхо по роже. Тогда у дома стояла белая машина скорой, Юнги не уверен, для кого.

Юнги как ребёнка к этому всему, конечно, не допускали, но крик стоял такой, что было слышно на всех этажах их огромного семейного дома. Одним глазом ему удалось взглянуть: на полу гостиной валялось куча осколков посуды и чьё-то скрюченное тело, взрослые орали друг на друга как сумасшедшие. Он убежал к себе в комнату, забился под кровать от страха. В первый раз в жизни он молился, чтобы это всё поскорее закончилось. Оглохнуть, ослепнуть: ужасающие крики всё-таки доносились до него, а избитое тело всё ещё стояло перед глазами.

В дальнейшем, дедушка выписал дядю Юнхо из завещания. Папа запретил даже вскользь упоминать о дяде Юнхо, и детская память Юнги сама вытеснила травмирующие воспоминания. Вернее, нет — затолкала их в самый дальний угол, но стоит только стряхнуть пыль…

Несмотря на все свои убеждения (убеждения ли?), Юнги считает, что это просто нечестно.

Он ведь хорошо помнит дядю Юнхо: как тот ходил с ним в зоопарк и водил за ручку в музыкалку, особенно врезалось в память, как они вместе ходили есть мороженое в кафе неподалёку после занятий. Он играл с ним, пока взрослые были заняты большой работой. Он был клёвым дядей, а его просто вычеркнули из истории из семьи. Несмотря на все свои загоны, Юнги не мог не признать — это невероятно несправедливо.

Надо собраться с силами и позвонить ему в США. Что сказать не знал, но чувствовал, что сделать это нужно — напомнить когда-то близкому и родному человеку, что несмотря на всю чудовищную несправедливость, здесь его ещё любят и ждут.

Юнги постепенно осознавал — та ситуация была для него спусковым крючком. Если бы даже в детстве ему нравились мальчики, его подсознание запретило ему думать об этом. А может, мальчики ему и правда нравились с детства, но этот факт был настолько травмирующим, что его мозг предпочёл это стереть. Наверно, с того момента папа начал эту свою ежедневную пропаганду «пидарасы разрушат нацию». Глава компании, отвернувшийся от собственного брата, слишком боялся, что единственный сын тоже может сделаться тем, кого он ненавидит больше всего.

Или погодите-ка…

В какой-то очередной дождливый вечер самосознания Юнги снова проваливается во вьетнамский флэшбек: а мальчик-то в детстве ему реально нравился.

Он не помнил ни его лица, ни имени, только светлое чувство первой серьёзной влюблённости, когда бабочки в животе, а от вида объекта твоих воздыханий начинают дрожать коленки и хочется сообщить каждому человеку в мире, что из всех семи миллиардов конкретно вот этот для тебя особенный. Что было невероятно глупо, кстати. Юнги с детства был прямолинейным аки поезд и рассказал обо всём родителям — тогда он ещё не совсем понимал, в чём проблема.

Нет, ситуации с дядей Юнхо не повторилось. Его просто заперли в комнате на сутки, перевели в другую школу и заставили три месяца ходить на ежедневные проповеди. Тот ещё ад. Юнги ещё с детства иррационально ненавидел церковь, но обычно он шутил, что вампир и боится святой воды. А вот оно оказывается, в чём было дело. Он даже не представлял, даже подумать не мог…

Юнги не знал, что со всем этим прозрением делать. У него, конечно, плохая память, но, чтобы вычеркнуть из головы несколько лет детства — это надо умудриться.

Вся его жизнь была сплошным наебаловом. Всё, на чём держались его прежние убеждения рухнуло как карточный домик — не больно прочное было основание. Юнги научили думать определённым образом, ткнули пальцем, что вот это плохо, так нельзя, и вообще хорошие мальчики так не поступают. Их голоса в его голове не замолкали с самого детства.

Но кто сказал, что эти противные, наставительные голоса не могут ошибаться?

Юнги рассказывает Хосоку про дядю Юнхо. Хосок слушает внимательно, как Юнги ещё никто не слушал, ловя каждое слово, это чувствуется даже через телефон. В какой-то момент с Юнги случается истерика, словно с героем Арни из фильма «Вспомнить всё». Хосок приезжает. Сидит с ним чуть ли не до рассвета и болтает обо всякой ерунде: о том же релизе Канье, злющих преподах и экзаменах. Обещает, что они обязательно съездят в Америку после выпуска. Юнги засыпает, пытаясь не грызть себя, но вина, как мерзкий червяк, пробирается сквозь уха до самых полушарий. Он так виноват перед дядей Юнхо, очень, очень виноват. Это невыносимо больно.

Хосок шепчет ему что-то очень приятное: ты был ребёнком и всё равно ничего не смог бы сделать. Ты не виноват. Ты молодец, ты хороший, я знаю, что в глубине души самый добрый и думающий человек, из всех, что я знаю. Юнги толком не улавливает смысла, но где-то на подкорке понимает, что в его уши льётся что-то приятное.

Если в его жизни есть такие люди, как Хосок, значит она не совсем проёбана. Даже с ВИЧ. Даже если его отца сегодня бы назвали ебаным абьюзером.

После этого они с Хосоком становятся невероятно близки друг другу. Расстояние, которое Юнги так пытался сохранить, сокращается само собой. Юнги скользит к нему точно на санках.

Юнги думает о Хосоке каждый день: засыпает и просыпается с мыслями о нём. Это становится настолько привычным, как и приём таблеток по часам. Хосок в каком-то смысле заменяет ему таблетки, каждой клеточкой тела проникает. Вместо езды по автобусам и сидения в столовке, они начинают ходить друг другу в гости, причём чуть ли не каждый день (и Юнги это не смущает ничуть). Дома у Хосока очень светло и идеально чисто, на квартиру Юнги, дорого обставленную, но тотально засранную, совсем не похоже. Он живёт со своей старшей сестрой, и знаете, есть такие семьи, в которые даже не надо сильно вдаваться, чтобы понять, насколько сильно все друг друга любят. Юнги становится даже некомфортно и обидно. Его ведь с детства тотально муштровали. Порой он даже думал, не живи он как в казарме, у него бы не отказали в своё время все тормоза, и он бы не заразился этой дурацкой болячкой.

— Во всём есть свои плюсы, — говорит Хосок, когда Юнги делится с ним этой мыслью (как уже это всё стало привычно!)

— В смысле?

— Если бы не ВИЧ, мы с тобой бы никогда вот так не разговаривали.

Юнги не мог не согласится.

В каком-то смысле он даже рад, что вот так получилось. Хосок — уже больше, чем просто соломинка, которая позволяет держатся на плаву, но… А собственно, кто он ему? И почему Юнги додумался спросить себя только сейчас (и да, наверно, лучше даже и не знать ответ на этот вопрос). Так проще.

Юнги позволяет себе положить голову Хосоку на плечо, сначала осторожно, будто понемногу отпуская свою внутренние ограничения, затем уже привычно, по-хозяйски. Он наконец-то полюбил запах дурацкого одеколона Хосока, который теперь преследовал его круглосуточно. Даже выяснил название аромата и в итоге купил себе такой же.

Как-то это всё становится…

Все эти вещи сильно смахивают на дурацкое слово на «в», в которое Юнги обязался не ввязываться. Только необязательный, ничего не значащий секс. И то, к чему он в итоге привёл- Юнги решил для себя, что лучше уж вообще никаких отношений с другими людьми не иметь.

Но…

Хосок зовёт его погулять в субботу, ещё раз, и ещё раз, и ещё раз. Это уже входит в привычку. Они гуляют между столпов небоскрёбов Сеула, заходят в рандомные в кафе, кинотеатры, тц, болтая обо всякой милой, ничего не значащей ерунде и не замечая никого вокруг. Тэхён охреневает, когда видит их вдвоём, держащихся за ручки (Юнги и не заметил, как так получилось) и говорит, что все крутые пацаны Юнги засмеют.

Пусть засмеют. Юнги панк, ему похуй — он разрешает крутым пацанам завидовать ему.

Всё это напоминало радостный прыжок куда-то в объятья бездны.

Юнги понимал, что он влюблён, и влюблён взаимно: в то время, как его накрывает очередной экзистенциальный кризис, Хосок смотрит на него глазами преданного щенка или человека, который готов подарить «весь мир и кольцо в придачу»; и это не просто «я хочу помогать тебе, просто потому что». Нужно быть абсолютно тупым, чтобы не замечать этого.

Но знаете, что ещё тупее. Что в голове Юнги было то же самое. Это сладкое, вязкое болото, которое затягивает тебя, всё больше и больше. Ты думаешь об этом человеке, растворяешься в нём без остатка. Мысли о нём дают тебе мотивацию вставать с кровати. А если ты думаешь о чём-то кроме, то всё равно через лабиринты подсознания так или иначе приходишь к нему.

Осторожно, Мин Юнги, сам того не ведая, разблокировал клоунский костюм. Сказал бы ему кто-нибудь про это год назад, он бы врезал, не раздумывая.

Хосок, правда, ни за что не хотел признаваться ему первым, и вместе с Юнги в их ежедневных беседах обычно впадал в какую-то всратую философию:

— Не только мы больны, наше общество тоже больное, — господи, в каких пабликах с цитатами он это берёт.

— Ебать, ты, конечно, Конфуций нашего времени.

— А что, я не прав?

— Прав. Но я хотел сказать по-другому.

— Как?

— Что мы с тобой плывём в одной лодке. Лодка полна говна и вообще скоро пойдёт ко дну, и мы все захлебнёмся в одной большой говняной луже.

Другими словами «давай с тобой плыть в этой лодке вместе как долго, как это будет возможно, я отвезу тебя туда, куда бы ты хотел». Хосок смеётся, почти беззвучно, и Юнги бы соврал, что не обожает его смех.

Хосок обнимает его, оглаживает изгибы тела. Юнги чувствует себя дома. Кажется, каким-то третьим чувством понимает, что вот так оно и должно быть: он, Хосок и где-то там, далеко-далеко это злой и мерзкий мир, который всегда будет их ненавидеть. Юнги бы раньше злился. Пока Хосок обнимает его, это не важно.

— Ты такой противный, — шепчет Хосок ему куда-то в шею.

— Пиздец какой противный, — соглашается Юнги и сам тянется к нему за поцелуем. Зачем, для чего, почему — не ясно, ой, как не ясно. Наверно, ему следует в их паре (господи, и в самом деле паре) быть смелее. Всё выходит как-то смазано, неловко, Юнги в первый раз целуется так, что внутри его всего затапливает из-за чувств. Хосок отзывается на каждое его движение, и Юнги знает, потом будет целовать его снова, и снова, и снова.

Мысленно Юнги оглядывается назад и понимает, что до этого поцелуя всё его существование было невероятно серым.

Сначала ВИЧ разрушил его жизнь, потом по остаткам протанцевал Хосок. Или же собрал его заново? Юнги уже насрать. Он чувствует себя всесильным. Он знает наверняка, что Тэхён и те самые «крутые пацаны» его засмеют. Отец откажется от него тоже, а если он хоть слово заикнётся про ВИЧ, то никогда его не увидит больше. Насрать.

Он сказал абсолютно верно: лодка полна говна и скоро, в этом больном, неправильном обществе пойдёт ко дну.

Но пойдут ко дну они вместе.

И это очень приятно.
цитировать