Комиксы и экранизации 3-15К;количество слов: 3055
автор: Nyctalus

Wenn die Soldaten

саммари: Стив вернулся в прошлое, но Пегги всё равно вышла замуж за другого.
примечания: Wenn die Soldaten ― немецкая солдатская песня. Текст.
предупреждения: post-canon

― Пегги тогда пригласила меня на свидание, представь, ― говорит Стив с расстановкой. Гладко, складно, будто рассказывал эту историю уже сотню раз. Как любимую байку внукам. У Стива есть внуки? Могут быть.


― После войны в шесть вечера?


― В восемь. Ты помнишь, да? ― он оживляется, качает головой: ― Теперь никто почти не помнит Швейка. Я опоздал. Думал, Пегги меня таки пристрелит.


Баки помнит Гашека. И не только Гашека, но это неважно.


― Надо было сразу сказать, чтоб приходила полдевятого. ― Он говорит подходящие слова ровным голосом. Не теряет нить разговора, вовремя кивает или поддакивает. Он в порядке, ничего не чувствует.


Полчаса назад он думал, что они со Стивом единое целое.


Двадцать девять минут назад он потерял Стива навсегда.


Двадцать семь минут назад он встретил Стива, который прекрасно обходился без него почти восемьдесят лет.


Баки не знает, что чувствовать.


― Нет, Бак, чёрт. ― Морщинистая рука сжимается в кулак. Кольцо вросло в кожу: наверное, уже не снять. ― Я опоздал почти на полгода. Торчал в госпитале и…


― В госпитале? Как ты умудрился туда попасть?


― Не я, Бак. ― Стив трёт запястьем переносицу. Пауза тянется. ― Я вернулся в Альпы, Бак. В тот день. Я нашёл тебя раньше Золы.


Баки кивает, потому что сейчас самое время кивнуть. Ветер шелестит в ветвях, доски скамейки нагреты солнцем. За спиной звякают железки, щёлкают разъёмы: Брюс собирает оборудование. Баки не уверен, что дышит. Он может не дышать долго, работать на глубине, где толща воды давит со всех сторон.


― Небула.


― Что, прости? ― Стив улыбается нерешительно, немного виновато. Совсем немного.


― Как две Небулы, ― китайским болванчиком кивает Баки. Стив Роджерс всегда был Очень Правильным Парнем. Такие не бросают друзей, конечно. ― И… насколько всё было плохо?


― Два позвонка почти раскрошились, спинной мозг чудом без разрывов, переломы бедра и таза, внутреннее кровотечение. Рука пострадала сильно, плечо не собрать.


― Ампутировали? ― Баки тошнит, как если бы его саданули с размаху под дых. Но извращённое любопытство сильней.


― Нет! Говард душу вынул из хирургов, пока они вместе придумывали, как восстановить плечо. Не знаю, чего в итоге получилось больше ― костей или вибраниума. Ограниченная подвижность, но…


― Но своя рука, ― соглашается Баки. Он чувствует себя таким же старым, как седой, морщинистый Стив. Ноют кости, боль отдаёт в лопатку слева ― туда, где крепится протез.


У соседнего дерева ворона ворошит клювом траву, что-то выискивая. Переступает с лапы на лапу, хлопает крыльями.


Баки Барнсу, сохранившему покалеченную руку, было двадцать восемь, когда он вернулся с войны. Гулял, болтал, смеялся, ходил на танцы, читал книги. Они со Стивом Роджерсом с детства были не разлей вода.


Баки Барнсу, под чьими металлическими пальцами трещит край скамейки, сто шесть, и вся его жизнь ― война. Его память дырявая, как решето, и ветхая, как старые письма. «Я знал его», ― вот и всё, что он может сказать о Стиве Роджерсе. Знал когда-то. Очень давно.


В груди стынет и жжёт, как от сухого льда. И дышать всё-таки трудно. Он не назначал свиданий после войны, он опоздал бы лет на семьдесят. Столько не ждут.


― Ты устроился инструктором, ― улыбается Стив светло и печально, ― стрелял со штатива.


Он улыбается всё время. Он был счастлив, и кто такой Баки, чтобы ему мешать?


Был. Прошедшее время.


― Стив, когда? ― он не уверен, как спросить, слова першат в горле. ― Когда…


Внутри что-то ворочается, скребётся, царапает. Узнавать подробности ― как ковырять незажившую рану или шатать больной зуб. Как медлить после приказа. Как собирать обрывки воспоминаний после обнуления. Баки мутит.


― В позапрошлом году, ― отвечает Стив. Раньше они понимали друг друга с полуслова. Должно быть, что-то ещё осталось. ― Никогда не думал, что ты раньше меня. То есть… прости, ― он прячет смущение за смешком. ― Это всё так сложно.


― Понимаю, ― невпопад соглашается Баки, потому что правда понимает.


Баки Барнс вернулся с войны в двадцать восемь с покалеченной рукой, нашёл работу, прожил жизнь и умер в позапрошлом году. Настоящий Баки Барнс, к которому ушёл правильный парень Стив Роджерс.


На скамейке у озера, кроша в пальцах доску, сидит самозванец. Вор, присвоивший юность настоящего Барнса и немного любви Стива Роджерса в двадцать первом веке. Ошибка, случайный артефакт.


― Расскажи, ― просит Баки. Он не уверен зачем.


Чтобы убедиться, что тот, другой, всё сделал правильно? Был для Стива тем, кем не стал Баки?


Чтобы узнать, чего никогда не было и не будет у него самого?


Чтобы поверить, наконец поверить, что отныне Стив не для него? Придушить болезненную надежду, не искать несуществующий выход.


Стив молчит. По-стариковски шамкает губами. Ветер гонит мелкую рябь по глади озера, волочёт по траве оборванный лист. Доносит обрывки разговора: Брюс что-то втолковывает Сэму. Стив достаёт потёртый алюминиевый термос, разливает в два стаканчика перестоявший травяной настой. Верно, Стиву в его возрасте не стоит пить кофе.


Баки всё равно, обо что греть пальцы. Вибраниум отвратительно проводит тепло, хуже титана. Это значит, что теперь Баки может лежать зимой на снегу, глядя в прицел, и мороз больше не проберётся по руке внутрь тела. Это значит, что сейчас пальцам горячо, а под лопаткой по-прежнему холодно и больно.


А потом Стив рассказывает. Он словоохотлив, как многие старики, он любит свои воспоминания. Он ими живёт, понимает Баки, и мысль эта неожиданна. Стив Роджерс всегда был человеком настоящего, быть может ― даже будущего.


Но не теперь, когда он похоронил своего Баки Барнса. Теперь он кутается в прошлое, как в плед: колючий, но тёплый. Теперь ему проще смотреть на траву, качающуюся над водой, а не в глаза Баки, сидящего напротив. Ненужного, лишнего, не того.


― Мы устроили вечеринку, ― говорит Стив, ― когда ты пошёл на поправку. Мы с тобой, Говард, Пегги, её жених. Он ревновал к тебе, хотя Пегги перетанцевала со всеми, кроме тебя. Ты прихрамывал, и руку ещё надо было беречь. Сказал, не хочешь выглядеть инвалидом. Весь вечер просидел в кресле и флиртовал с Пегги напропалую, пил с Говардом и поддевал меня.


А когда все разошлись, сказал, что больше не хочешь ждать. Что гори всё синим пламенем, от пары лишних движений не переломишься. И мы целовались так, что кресло едва уцелело. И… не только целовались, не только на кресле.


Я боялся, что ты устанешь, а ты отвечал, что можешь так всю ночь и что справишься со мной одной правой, раз уж левая толком не работает.


Баки не знает, как могло случиться, что, пока сам он хрипел на лабораторном столе, кто-то по имени Баки Барнс пил с парнями и заигрывал с девушками, занимался любовью со Стивом. Стрэндж наверняка знает. Или Брюс.


― Тогда всё уже было не то чтоб проще, ― говорит Стив, ― но были Дин, и Гилмор, и Ламбрерт, и много кто ещё. Друзья знали, остальные ― «не спрашивай, не говори». СНР больше интересовало, как быстро можно вернуть меня в строй после очередного ранения, чем с кем я сплю. Думаю, они попытались бы надавить, если б я отказался на них работать. Но в нас обоих ещё хватало дури рваться бить морды плохим парням. Так что нас не трогали.


Баки не знает, кто такой Дин и… как там остальных. Но он умеет понимать контекст. В пятидесятых вопрос ориентации интересовал его меньше всего. Он попал в Союз как трофей, диковинная разработка, и относились к нему соответственно: чередовались лаборатории и полигоны, тесты, исследования, испытания. К тому времени он уже не помнил собственное имя, а наличие яиц осознавал только тогда, когда по ним прилетал удар в полную силу.


― Был джаз, и рок-н-ролл, ― говорит Стив, ― и кино с Мэрилин. Ты носил твидовую тройку и шикарную шляпу, и владельцы тиров считали тебя пижоном, решившим покрасоваться с винтовкой или револьвером. Ты безбожно мазал, когда стрелял с левой ― она восстанавливалась медленно, только благодаря сыворотке, что вкололи тебе в Аццано. Ну а потом ты брал винтовку нормально… ― он усмехается, не заканчивает фразу.


Баки не помнит пятидесятые, их помнит Солдат. Неблагонадёжных людей в брюках-дудочках. Оружие, лежащее в левой руке, как на ложементе. Затяжную борьбу за власть после смерти Сталина. Менялись базы, командиры, подразделения. Солдат оставался в боевой готовности, но на чьей бы оказался стороне ― не предсказал бы и Мессинг.


Стив отхлёбывает из своего стаканчика, морщится, доливает из термоса горячего, жестом предлагает Баки, и тот понимает, что так и не сделал ни глотка.


Слушать Стива ― как подглядывать в замочную скважину: неловко, тревожно, любопытно. Порой больно, порой ― унизительно.


Стив говорит о красотке Бетти Пейдж и о том, как его Баки Барнс купил свои первые Ray-Ban. О гавайской революции и космической гонке. О том, как СНР превратился в ЩИТ. О том, что они с Баки снимали квартиру на втором этаже, из спальни был выход на балкон, а под окнами росли старая яблоня и чахлый кизил.


Солдат помнит Эдиту Пьеху и тактические очки советской разработки. Кубинскую революцию и запуск спутника, чей сигнал поймал на явочной квартире в Матансасе. Образование и реорганизацию КГБ.


Они пробираются через шестидесятые: первый человек в космосе, Карибский кризис и твист. Катание на лодках в Проспект-парке и верфи Северодвинска. Марш на Вашингтон и расстрел в Новочеркасске. Убийство Кеннеди и смещение Хрущёва.


Ладонь потная, и стаканчик едва не выскальзывает из рук, Баки ловит его машинально.


― Кеннеди убили? ― переспрашивает он. ― Кто?


― Ли Харви Освальд. ― Стив делает неопределённый жест. ― Тёмная история.


В горле пересыхает, Баки выпивает настой в два глотка. Солдат помнит о покушении на Кеннеди гораздо больше, чем хотел бы. Он знать не знает никакого Ли Харви Освальда.


― Ты ходил на антивоенные митинги, ― говорит Стив. ― Не то чтоб ты был публичным человеком, но тебя узнавали в толпе. ЩИТ пытался тебе запретить, я сказал, что тогда пойду вместо тебя. Сошлись на том, что ты будешь носить маску. Ты всегда делал вид, что она сползла случайно.


Маска Солдата, сменившая очки, не сползала. Она была подогнана идеально, прирастала к лицу, как вторая кожа. Иногда Баки её не хватает.


Стив поглаживает кольцо. Прищурившись, смотрит на блестящую на солнце воду.


― Я купил их во время Стоунволлских бунтов, ― говорит он. Уточняет: ― Наши с тобой кольца. Не мог же я пойти в гей-бар драться с полицией! У меня были связаны руки. Я хотел сделать хоть что-то. ЩИТ закрывал на нас с тобой глаза, а пресса обычно видела меня в перчатках. «Не спрашивай, не говори», это работало. ― Он пожимает плечами, словно оправдывается.


Словно Баки есть дело до того, афишировал ли полвека назад Капитан Америка свои отношения с мужчиной. Должно быть, на это было плевать даже тому самому мужчине. Даже полвека назад.


Между боевыми операциями, лабораториями и криокамерой у Солдата не было времени не то что на отношения ― на короткий перепих не хватало. Его привлекали девушки, привлекали парни, и это не было тайной. Он был слишком ценен как агент, чтобы пытаться исправить такую мелочь с риском пошатнуть и без того нестабильную психику.


Солдат был не единственным агентом, предпочитавшим порой другую сторону кровати. Ему было проще: изуродованное шрамами тело и бионическая рука делали его абсолютно непригодным для медовых ловушек. Не спрашивать, не говорить работало в его случае не хуже, чем с Капитаном Америкой. Вместо кольца у него был свинцовый кастет.


― Не могу поверить, что тебе правда нравились Манкис, ― говорит Стив. ― По-моему, ты слушал их в пику Пегги. Она нам все уши прожужжала Битлами. Мне кажется, ты ревновал к ней и через двадцать лет, но ты бы ни за что не признался. Нет, серьёзно, Манкис?


На белорусской базе играла затёртая пластинка Песняров, в Ленинграде по ночам кто-то из техников гонял на лабораторной аппаратуре бобину Аквариума. Солдат умел игнорировать посторонние шумы и сосредотачиваться на поставленных перед ним задачах. Но что-то осталось, прицепилось, как репей к штанам. Баки на пробу выстукивает «Савку да Гришку» на скамейке. Стив смотрит вопросительно. У Баки нет желания объяснять.


Он не ревнует к Пегги, он ей завидует. Никто не пришёл в её сорок пятый, чтобы похерить всю её жизнь.


― Гремел Уотергейт, ― говорит Стив, ― и половина ЩИТа ходила под подозрением в шпионаже. Я давал интервью каждую неделю, спасал ошмётки имиджа спецслужб. Как-то журналист спросил, что я думаю о деле Мэтловича. Я снял перчатки и сказал, что любовь лучше войны. Но потом это вырезали, конечно. Говард психанул, он терпеть не мог цензуру. Предложил нарисовать вместо звезды на щите розовый треугольник. Может, надо было согласиться.


Уотергейт застал Солдата в Никарагуа. Обстановка была неспокойной, вмешательство могло потребоваться в любой момент. Смазливые метисы не стоили сорванной операции под прикрытием, Солдат на них не отвлекался.


― Что случилось с Говардом? ― спрашивает Баки, вдруг понимая, что это важно. Может быть, чтобы знать, убил ли тот, другой Баки Барнс их со Стивом общего друга. Может быть, чтобы выяснить, как получилось, что Ли Харви Освальд застрелил Джона Кеннеди.


Стив мрачнеет.


― Его самолёт разбился. ЩИТ подозревал диверсию, хотя расследование результатов не дало, но…


Но хорошую диверсию так просто не обнаружишь, особенно если следствие случайно или намеренно не заметит пару мелких нестыковок. Разумеется.


― Но Говард бы не уронил самолёт, ― договаривает Баки. Он даже не сомневается.


― Это Гидра, Бак, ― говорит Стив. ― Отруби одну голову ― вырастут две. Я забрал тебя, но другие остались.


Баки сминает стаканчик. Осознание поднимается, как солнце по утрам ― буднично, неизбежно. Сейчас ему не нужен Стрэндж, чтобы ясно видеть картину. Сейчас он сам может прочесть неплохую лекцию о линейности времени.


Это больно, и безысходно, и зло.


― Не меня, Стиви, ― качает головой Баки. Он имеет право звать Стива так. Всегда, чёрт возьми, имел. ― Мне сто шесть, я семьдесят лет был кулаком Гидры, и я ждал тебя здесь. А ты нашёл кое-кого получше: та же рожа, но обе руки и крыша на месте.


Баки знает, как выглядит Стив Роджерс, когда пропускает удар. Когда его достают по-настоящему. Насмотрелся ещё в тридцатых. Стив сгибается, дышит с присвистом, у него морщится лицо и дрожат губы. Прежде Баки никогда не бил его всерьёз.


Так его не бил даже Солдат.


Прежде Стив никогда не бросал Баки. Не искал ему замену.


Стаканчик превращается в плотный шарик. Баки находит глазами ворону и швыряет шариком в неё. Попадает, и ворона вскрикивает от боли по-своему, по-птичьи. Мотает головой, хлопает крыльями. Тяжело взлетает и прячется в кроне дуба.


Баки видит её среди веток. Ворона настороженно следит за ним.


― Господи, Бак, откуда мне было знать? ― Стив мог бы кричать, но он шепчет. ― Я думал, я всё исправлю.


Баки пожимает плечами. Ему слишком больно, чтобы жалеть Стива. Безнадёжно, непоправимо.


― Мог бы спросить Говарда. Для того и существуют друзья ― чтоб не давать тебе делать глупости.


У Стива было три четверит века хорошей жизни и, может быть, даже хорошей любви.


У Баки было три минуты на то, чтобы отпустить, потерять ― и потерять снова.


Чертовски несправедливо, и ничего уже не вернуть.


Старик с кольцом на пальце и термосом в сумке не сможет дать Баки то, что отнял Стив Роджерс чуть больше получаса назад.


И, быть может, сейчас Баки платит той же монетой: не способен принять Стива, прожившего собственную жизнь, как Стив не смог принять его самого. Но именно так всё и заканчивается, верно? Люди причиняют друг другу боль, а потом садятся и разговаривают. Понимают, что общего между ними куда меньше, чем кажется. Именно так люди расстаются.


Теряют друг друга.


Баки сто шесть, и у него отличный вибраниумный протез, лёгкий и удобный. Он практически не чувствуется. А под левой лопаткой отдаётся болью сердце. Множество обнулений не пошли ему на пользу, да и возраст берёт своё.


― Что я могу сделать, Бак? ― спрашивает Стив. Он правильный парень, он всегда хочет всё исправить.


― Не оборачивайся назад, ― отвечает Баки, потому что тот, другой Баки Барнс тоже не заслуживает такого. ― Ты прожил с ним всю жизнь. Не предавай его теперь. Живи как жил.


Стив кивает. Неуверенно протягивает руку, кажется, стесняясь кольца, и Баки подставляет металлическую ладонь. Гладит тронутые артритом пальцы.


А потом обнимает чёртова придурка Стива Роджерса. Сжимает так, что хрустят кости. Обычного старика наверняка раздавил бы, но Стив хренов Капитан Америка в отставке, выдержит.


Брюс вежливо кашляет, звук кажется оглушительно громким. Должно быть, они с Сэмом заждались. Пора уходить, пока на это хватает отчаяния и сил.




* * *


По утрам Стив бегает с Сэмом. Баки не показывается им, но ходит смотреть каждый день. Теперь они бегут в одном темпе, и у Стива у первого кончается дыхание. Он сидит на траве, пока Сэм бежит ещё несколько кругов, а потом они вместе идут в кафе за блинчиками.


Спустя две недели Стив жалуется на разнывшиеся суставы и сидит на скамейке всё то время, пока бегает Сэм.


Спустя месяц Стив впервые уходит раньше, чем Сэм завершает пробежку.


Спустя два месяца Сэм меняет график, теперь он выходит на пробежку на час позже. Стив находит себе парк поближе к дому.


Баки сталкивается с Сэмом на полигоне. Тот держит щит как крышку от кастрюли. Потный, запыхавшийся, тщетно пытается кинуть его в цель. Баки наблюдает с полчаса, чертыхается, идёт наперерез, ловит щит.


― Бросай это дело, ― говорит он. ― Только зря вымотаешься.


― Эй, я могу ещё…


― Целый день? ― кривится Баки. ― Да, я знаю. Скажи спасибо, что щит к тебе ни разу не вернулся. В лучшем случае он выбьет тебе руку из сустава, в худшем ― разнесёт голову.


― Что ты предлагаешь? ― Сэм смотрит устало и зло. В отличие от Стива он умеет признавать поражения. Как и Стив, не умеет смиряться с ними.


Дурацкая была идея ― отдать ему щит. Он чёрный, и это тренд. Как Обама. Стив мог с тем же успехом выбрать Шэрон ― была бы как Хиллари Клинтон, толку столько же. Щит здоровенный, тяжёлый, рассчитан на суперсолдата с навыками рукопашного боя, а не на обычного парня, привыкшего драться в воздухе. Что поделать, Баки не впервой работать с тем, что есть.


― Для тебя это не оружие нападения, забудь, что с ним делал Стив, ― отрезает Баки, и это звучит правильно. Получается распрямить плечи, вдохнуть полной грудью. ― Но ты можешь обороняться. Щит большой, он прикроет тебя, даже если ты просто поставишь его на землю. Смотри.


Солдата тренировали для боя в городе. Любой предмет сгодится если не как оружие, то как защита, главное ― правильно рассчитать свои силы.


Он получает болезненный тычок ребром щита по печени через два часа. Это определённо лучше того, что он застал на полигоне поначалу, так что он командует закончить тренировку. Может быть, Сэм Уилсон теперь и Капитан Америка, но Баки умеет говорить правильным сержантским тоном. На военных всегда действует, даже генералы иногда вздрагивают по старой памяти.


Сэм закидывает щит за спину и становится похож на молодую черепаху.


― Поговори с Пеппер, ― советует Баки. ― Старк Индастриз могла бы разработать для тебя новую модель ― с нормальной аэродинамикой, чтоб можно было использовать в полёте.


― Это символ, ― вздыхает Сэм.


― Что угодно будет символом, если раскрасить его в цвета флага. Когда Стив впервые взял эту штуку в руки, она блестела, как таз для варенья, и не символизировала ровным счётом ничего.


А потом на ней чуть не нарисовали розовый треугольник, мысленно добавляет Баки. Вот уж был бы символ так символ.


У машины Сэм мнётся, Баки отбирает у него щит и суёт в багажник. Сэм садится за руль, но не заводит. Смотрит куда угодно, только не на Баки.


― Стив должен был передать его тебе, ― говорит наконец. ― Все понимают.


― Плевать, ― качает головой Баки, и слева ещё немного ноет, как будто перетрудил руку на тренировке. ― Он должен был засунуть себе в задницу благие намерения и вернуться. Плевать на всё остальное.


allayonel2020.10.05 01:00
Очень хорошо написано. Красиво, четко, эмоции, детали, экскурс в прожитую жизнь с другими людьми. Правильный Стив, который просто хотел все исправить для всех, но облажался. Баки, который столько пережил, что вот это все - оно его не убивает, хотя могло бы. Про щит - ой как хорошо. И финалка, с Сэмом. Просто да. С первого абзаца и до конца.
Nyctalus2020.10.05 11:16
allayonel, спасибо за отзыв! ❤ Финал ЭГ был для меня таким внезапным, что непонятно, кого жалеть в первую очередь - попавшего как кур в ощип Сэма; или Пегги, у которой до того неплохо же сложилась жизнь; или охреневшего прямо в кадре Баки, который отпустил Стива на пять секунд, ага.
Баки, который столько пережил, что вот это все - оно его не убивает, хотя могло бы.
Я верю в Баки, его так просто не убьёшь. 😉
TreggiDi2020.10.13 12:37
очень здорово, вся их жизнь - как две параллельные киноленты, очень ярко, очень образно. чувствую всем сердцем тоску баки. но здорово, что он находит причины жить дальше.
Nyctalus2020.10.14 14:00
TreggiDi, спасибо! ❤ Я так и хотела - про две жизни и, может быть, не только Стива и Баки, но и про две жизни Баки: реальную и такую, какой могла бы быть.
И мне кажется, Баки - сильный персонаж, которого трудно сломать.
Alex Ogenskaia2020.10.14 15:54
Понравилось, спасибо:)
Nyctalus2020.10.15 11:59
Alex Ogenskaia, спасибо! ❤ Рада, что понравилось!
Nyctalus2020.11.14 16:50
Ялира, спасибо за такой подробный отзыв и добрые слова! 💖
У меня такое чувство, будто Читеров и этот текст писали разные авторы))
Формат очень разный. :) Хотя авторские уши, по-моему, торчат отовсюду.
Уж до чего мне безразличен Баки, но здесь ему просто невозможно не сочувствовать
Ну как тут не сочувствовать?


В какой-то момент даже пожалела, что это не мой ОТП
А какую-то пару шипперите в этом фандоме?
всех жаль
Ага. Но это только один вариант из множества возможных. А так-то я всегда за фиксит. (◕‿◕)
Nyctalus2020.11.18 13:27
я б с удовольствием почитала Локи/Стрэндж
Ялира, о, соглашусь, это могло бы быть интересно. Особенно если Стрэндж не совсем молодой-зелёный, а уже прокачанный.
цитировать