Никто не учил меня петь

номинация: Азиатские текстовые и видеоканоны 15К+
тип работы: текст
количество слов: 57071
примечания: день рождения Лань Чжаня легким мановением авторской руки оказался перенесен на более теплый сезон, эклектичная мешанина западных и восточных сказок - забава автора, отношения между персонажами, офкоз, во главе угла. в некотором смысле можно читать как ретеллинг "Там Лин" в околокитайском антураже (:
предупреждения: AU; частичный ООС; сказка
саммари: (недо)сказочное AU на грани между западным и восточным фольклором. Мудреные пути земель, где слухи приветствуют больше правды, приводят странствующего флейтиста к княжьему порогу. Флейтисту суждено трижды сыграть на пиршестве в честь дня рождения младшего из двух княжеских сыновей и один раз — ему одному, встав перед княжичем на колени.
Пролог. То, что было сказано в начале

Поговаривали, будто бы княжий сын родился хворым. Будто мать его была так слаба, что лекари едва вырвали и ее душу, и душу юного княжича из самых лап смерти. Будто первый вздох его был еле слышен, и князю пришлось склониться над крошечным тельцем, дабы удостовериться, что сын дышит. Будто княжич с первых мгновений жизни шел рука об руку с той, что обычно следует за спиной, но лишь его одного обвивает крепко и не то защищает, не то вот-вот уволочет с собой.

Торговец устрицами доверительно рассказывал тем, кто постоянно приходил к его прилавку, будто бы у дядьки его соседа есть жена, которая тайно сходится на ложе с конюхом, который одно время прислуживал господину, бывавшему при дворе, — и тот знал, что княжич, укутанный в небесно-голубые одежды, нем как рыба и бледен как снег. Что он до десяти полных лет не произнес ни слова, и князь даже подумывал отдать его на воспитание монахам. Что он не умеет считать и читать, и единственное, к чему привычен, — это игра на гуцине.

Ему возражал торговец редисом: какой, к чертям, гуцинь? Княжич говорит бойчее старшего брата-наследника, считает в уме лучше многих ученых, поднимает вверх дном весь двор. В княжеском саду стоят клубы пыли, когда метко выпущенной стрелой по нему пролетает княжич, и ни одна из нянек — а их были сотни, тысячи! — не может за ним уследить. Была среди них и та, что приходится двоюродной сестрой названному брату племяннику жены торговца редисом, а потому ему веры-то побольше будет!

Чушь — и то, и другое, шипел, презрительно сплевывая, примостившийся рядом старик. Княжич — и одежды-то он носит не небесно-голубые, а глубокого синего цвета — проклят. Его прокляла мать, возненавидевшая младшего сына еще в то время, пока он был в ее утробе. Сердце ее могло принадлежать лишь одному ребенку и не способно было расколоться напополам. Княжеский астролог предсказал, что будет рожден второй сын — и она вовсе стала безутешна, ведь двое мальчишек — вы послушайте старика, у него у самого двое сыновей, он лучше знает! — не смогут ужиться под одной крышей. Недалек тот час, когда младший сын загорится завистью и вознамерится сместить старшего, стать не просто княжичем, но князем. И, горюя, возненавидела княгиня-мать еще не родившееся дитя и прокляла — да так, что отныне весь остаток жизни ходить ему прозрачной тенью того сына, который должен был родиться. Остаток жизни виться ему между жизнью и смертью и не найти покоя ни здесь, ни там.

Да иди ты, дед, крикнул воин с шрамами на лице. Княжича держат в черном теле — поднимают еще до рассвета с постели, купают лишь в ледяной воде, закаляя плоть и дух, кормят скромнее, чем в военном походе. За любое неповиновение его наказывают палкой, а то и плетью, и он знает назубок каждое из трех тысяч правил, что выбиты на входе во дворец, ведь не раз переписывал все их каллиграфическим почерком с раннего утра до поздней ночи — без отдыха и еды. Так и должно быть — так воспитывают воинов, а младший сын князя рожден для того, чтобы вести людей в бой, будучи правой рукой и орудием старшего, который в один прекрасный день станет следующим князем. Потому растет он злым и суровым, молчаливым и жестким, как палка, которая спустя много лет наконец сломалась о его крепкую спину.

На некоторое время все вокруг стихли, восхищенно думая о том, каким могучим воином растет один из двух их княжичей — двух нефритов Лань, — а затем некто выкрикнул, что юноша явно ложится в постель, не убирая в ножны свой меч, а не то все девицы в городе уже ходили бы пузатыми. Торговцы расхохотались, и один из них ткнул локтем в бок стоявшего подле незнакомца, чтобы спросить, что он думает.

Незнакомец улыбнулся широкой, но прохладной улыбкой, и ответил: даже будь княжич хорош, как тысяча сияющих лун, что за удовольствие ложиться с тем, кто так молчалив, что и двух слов произнести не может?

Торговец хотел было пошутить в ответ, надеясь, что затем разговорившемуся чужеземцу легко будет впихнуть свой товар, но тот смахнул прядь волос с лица и исчез в толпе.

Люди этих безбрежных лазоревых земель слишком любили говорить и имели все, как один, языки без костей, не особо задумываясь о том, что же они болтают. Слухи плотной сетью расползались по землям, заполняли города, шелестели в тавернах, вечно перетекали из одного состояния в другое. Доблестный князь с юга, победивший своего соседа в кровопролитной схватке, спустя пару недель оказывался в чьих-то устах предателем, а сестра его, с которой он якобы жил как с женой, — ведьмой. Пока молва торопилась из одного города в другой, ее опережала иная — сестра-то на самом деле отдала свою честь тому самому соседскому князю, который вышел из битвы побежденным, и, едва узнав об этом, повесилась на собственном поясе. За пару дней она успевала и ожить, и сочетаться с ним браком, и сбежать с крестьянином, а вероломный князь-предатель вновь становился доблестен, ведь в действительности его враг был его братом-близнецом, их разлучили в младенчестве, и в пылу боя они узнали друг друга и договорились притвориться проигравшим и побежденным, чтобы затем бросить все и жить вдвоем в лесной хижине.

Не было ничего на свете, что этот народ любил бы так же сильно, как говорить, рассказывать, выдумывать и убеждать всех в собственных выдумках.

Пока странствующий менестрель в черном добирался до дворца, он услышал столько всего о двух юных княжичах Лань, сколько не способна вместить в себя память лишь одного человека. Чем ближе подходил он ко дворцу, тем больше говорили о младшем княжиче, ведь близилось трехдневное празднество в честь дня его рождения, и народу не давал покоя загадочный облик, который они окружали новыми и новыми слухами.

Ухмыляясь себе под нос, странствующий менестрель в черном думал о том, что некоторые пикантные детали в россказни внес и сам — негоже человеку, пусть даже он и княжич, оставаться безупречным совершенством в глазах люда.

Раньше брат, бывший ему не родным, а названным, упрекал его в том, что тратит время, слушая чужие рассказы, мол, однажды и ему аукнется, и его доброе имя запятнают все эти люди.

Только его имя никогда не было добрым, а на черном не видны пятна.

***

Княжий двор был окутан предрассветной дымкой, когда тот, кого звали одним из двух Нефритов клана Лань, покинул свое ложе и вышел в туман. Среди тысячи слухов, расплодившихся за века по землям, сложно было вычленить зерно истины, и ныне уже никто не помнил, отчего эти края называли Облачными Глубинами, но в том, насколько им было к лицу имя, не сомневались.

Княжич рассеянно оправил небесно-голубую лобную ленту и пересек двор. Трава была мокра от росы. Но не вся, будто некто уже прошел здесь до него.

Княжич даже догадывался кто.

Он отвел взгляд, словно не желая смутить или спугнуть того, кто был здесь ранее, и продолжил свой путь.

Его уединенная медитация начиналась до рассвета и продолжалась по мере того, как утро вступало в свои права, а солнечные лучи подкрадывались к голубому одеянию княжича. Когда он закрывал глаза, туман еще стелился серебряной сетью по двору. Когда он открыл глаза, от него не осталось и следа. Трава была слегка примята, и княжич улыбнулся уголками рта, думая о том, кто не пожелал его беспокоить.

В отдалении заиграл гуцинь.

Первый Нефрит клана Лань неторопливо отправился обратно в свои покои, сжимая в пальцах подарок для брата.

Вечером младший сын князя праздновал день своего рождения.

День первый и слова, что не должны быть произнесены вслух.

Тропа, ведшая во дворец, убегала далеко вперед и терялась в лесной зелени. Менестрелю казалось, что он шел уже целую вечность, а путь его все не кончался и не кончался: быть может, то действовало одно из защитных заклятий князя против незваных гостей? Они попадают на бесконечную тропу, что все вьется и вьется перед ними дразнящей лентой, пока враги не падают, совершенно обессилев.

Но менестрель был званым. В потайном кармане с внутренней стороны ханьфу, у самого сердца, пряталось приглашение, которое он едва не забыл в таверне, где заснул ближе под утро, выпив неприлично много. Но в том не было его вины — напиток, которым угостил его хозяин таверны за то, что менестрель сыграл несколько песен его гостям, был невыносимо хорош.

Вспоминая вкус вина на языке, он вспомнил и другое — правила Облачных Глубин, бывшие притчей во языцех всюду, куда бы менестрель ни пришел со своей флейтой. Говорили, будто Лани не терпят пьянства — возможно, заклятие не дает ему достигнуть дворца поэтому? Менестрель мысленно хохотнул и пожурил собственных гостеприимцев — в этом случае они много потеряют. Его музыка стоит того, чтобы три вечера кряду потерпеть пропахшего вином менестреля.

И все же в момент, когда он был готов стать лагерем посреди дороги, пускай вместо шатров у него и остался один залатанный плащ, за очередным поворотом тропы показался дворец. Небесно-голубые ворота были открыты, будто приветствовали всех и каждого, кто пожелал бы зайти на празднование, и менестрель, вздохнув с облегчением, пустился вприпрыжку вперед.

По мере того, как он подходил ближе, очертания дворца за воротами расплывались, словно мираж. Один старик, с которым менестрель пил за сотни дней и ночей отсюда, рассказывал, что миражи встречаются только в пустынях, а другой — что видел подобный высоко в горах. Девушка, что явно подсела к менестрелю с определенными намерениями, хотела очаровать его рассказами о мираже, который видела, бороздя открытое море на пиратском судне.

Истории большинства людей в этих землях ничего не стоили.

Менестрель знал это лучше многих других и спешил дальше, отгоняя от себя посторонние мысли, назойливые, словно мухи в жаркий полдень.

У ворот не было выставлено никакой стражи, и менестрель решил, что на них должно быть наложено заклятие. Сделал шаг вперед — и не сумел пройти, сдержанный невидимым барьером.

Под ханьфу полыхнуло жаром — приглашение настойчиво напоминало о себе.

Менестрель поднес его к воротам. Лист вспыхнул белым пламенем и рассыпался снежным крошевом. Ему было разрешено войти.

Очертания дворца обрели четкость в тот же миг, когда менестрель ступил вперед. Он высился к небу серебряными изогнутыми крышами, подобный горам, что окружали город, расстилался вокруг многочисленными изящными постройками, садами и зарослями, которые больше походили на дикие чащи, но отчего-то менестрель не сомневался в том, что и за ними внимательно следили княжеские садовники и на их счет имелись особые правила. Дворец окутывала первозданная тишина, словно все обитатели покинули его, но, присматриваясь, менестрель начал замечать и людей — бесшумно ступавших меж деревьев и кустов, молча суетившихся в открытых коридорах. Они все напоминали скорее послушников, нежели слуг, жителей, гостей княжеского дворца, который — по всем ожиданиям менестреля — должен был кишеть шумным людом, собравшимся повеселиться на празднестве у очередного юноши, что разбрасывался монетами.

— Воистину, в монастырях мне петь еще не доводилось, — усмехнулся он себе под нос.

— Сомневаюсь, что в монастырях приемлют песни, — раздался мягкий голос позади, и менестрель обернулся, застигнутый врасплох.

Юноша, стоявший поодаль и осматривавший менестреля с головы до ног, улыбался той едва заметной улыбкой, что напоминала рябь на воде, и протягивал к менестрелю ладони с видом хозяина, принимавшего гостя. Юркий взгляд менестреля выхватил из его образа дороговизну ткани, из которой был пошит нежно-голубой ханьфу, изысканность узора, лобную ленту с серебряной вставкой в виде курчавых облаков — таковые не украшают головы простых заклинателей клана или его учеников. Перед ним был сам княжич — один из двух Нефритов, только менестрель не знал, какой. Он не походил ни на запуганного зверька, из которого не вытянуть ни слово, ни на воителя, привыкшего к дисциплине палки и кнута, ни на проклятое дитя, которому суждено стать соперником собственному брату. Впрочем, в том, правдиво ли хоть что-то из этого списка относительно второго Нефрита, менестрель все равно сомневался.

— Княжич, — наконец, молвил он и склонился в традиционном поклоне.

Юноша не поправил его, но ответил таким же поклоном; менестрель оказался прав. И прежде, чем он успел подумать о том, как узнать имя княжича, не спрашивая о том напрямую и не выдавая своего невежества, тот сделал шаг вперед и представился:

— Должно быть, вы прибыли на день рождения моего брата. Я — Лань Сичэнь.

— Вэй Усянь, флейтист, — откликнулся менестрель и улыбнулся. Если часть слухов и врала, то правдивы были те, которые воспевали красоту первого Нефрита клана Лань.

Лань Сичэнь опустил глаза на зажатую в его пальцах флейту, и взгляд неожиданно потеплел.

— Я сам играю на флейте сяо, — пояснил он и осторожно протянул ладонь, — не сочтите за дерзость, могу я взглянуть на ваш инструмент? Интерес… любителя.

Подметив, как аккуратно обошел Лань Сичэнь слово «музыкант», не желая создавать впечатление, будто меряется опытом с менестрелем, тот улыбнулся еще шире и с готовностью вложил флейту ему в руки.

Менестрель сказал, что это честь для него и особое удовольствие, ведь редко встретишь того, кто искренне интересуется твоим инструментом, особенно, когда ты странствуешь. При этих словах взгляд Лань Сичэня скользнул по припыленным и грязным полам ханьфу менестреля, неоднократно залатанному плащу, и тому вдруг стало неловко за то, что он не привел себя в порядок, прежде чем заявляться во дворец. Но обхождение Лань Сичэня с ним не стало ни менее теплым, ни менее приветливым. Рассуждая о флейтах, они пересекли широкий двор перед дворцом и поднялись по крыльцу внутрь, скрывшись в прохладной тени после все более распалявшегося солнца. Вести беседу с княжичем было легко и приятно, будто между ними не пролегало никакой разницы. Ни единым словом не показал Лань Сичэнь, что заметил, как от поношенной одежды менестреля пахнет вином, не грубил ему и не смотрел сверху вниз точно так же, как и не заискивал, как перед дворовым котом, которого подкармливает на улице.

У гостевых покоев, выделенных менестрелю, Лань Сичэнь задержался, чтобы показать ему, как выйти в уединенный сад, где можно поупражняться в тишине и спокойствии перед выступлением на пиршестве или отдохнуть с дороги. Ненадолго замявшись, он добавил, что там же, где ухоженный сад плавно переходит в лесную чащу, скрываются источники — гость может расслабиться в холодной воде. Менестрель, не сдержавшись, нахмурился при слове «холодный», и Лань Сичэнь тотчас добавил, что, безусловно, стоит ему позвать служанку — и та сразу же приготовит бочку с теплой водой и ароматическими маслами для омовений.

— Вы слишком добры, княжич! — искренне воскликнул менестрель и поклонился вновь.

Лишь когда Лань Сичэнь скрылся в коридорах дворца, менестрель осознал, что следовало спросить у него про того, кому он будет играть вечером свою музыку. Служанки могли наврать или пересказать сплетни, которые наверняка ходят даже во дворце, а княжич не стал бы отвечать ему слухами о младшем брате. Не походил он и на того, кто верил в его проклятье — явно очередная деревенская выдумка, решил менестрель с некоторой досадой и разочарованием. Хоть бы один из сказочных слухов не оказался вымыслом — нет же, правда всегда скучнее и бесцветнее.

В покоях менестреля ожидали роскошный обед, собранный явно за то время, пока Лань Сичэнь провожал его сюда, гребни для волос, изящные одежды на любой вкус, при виде которых он думал было оскорбиться за собственный затасканный, но удобный вид, однако не смог, припомнив теплый взгляд княжича. Вместо этого он накинулся на еду, жалея лишь о том, что в кувшине вместо вина оказался травяной чай, и принялся с осторожностью перебирать выложенные для него нарядные ханьфу. Кончиками пальцев пробежался по гребням — украшенным драгоценными камнями, золотым, перламутровым, костяным, деревянным, мягким тканевым с тонкой вышивкой.

Надо же, столько разных гребней, а волосы повязать нечем, мысленно усмехнулся он и, наконец, выбрал для себя костяной гребень, верх которого украшали совы, будто дремавшие в переплетавшихся веточках и зарослях гипсофилы.

Менестрель не умел сидеть на месте. Наскоро вырядившись в темно-синий ханьфу, расшитый жемчугом и тончайшими золотыми нитями, словно усыпанное звездами ночное небо, он взял флейту и кувшин с вином из таверны и отправился в сад.

За все это время не встретил он ни души, и им уже вновь начинало овладевать ощущение, что дворец пустынен, а эта часть, куда завел его Лань Сичэнь, и вовсе необитаема.

Задумавшись, однако, менестрель понял, что его это более чем устраивает, и, беззаботно насвистывая, отправился по случайной садовой тропинке, и отвечали ему лишь птицы да листва, шелестевшая на ветру и будто бы повторявшая вслед его имя: Вэй Усянь, Вэй Усянь, Вэй Усянь.

***

Чем дальше уходил от дворца Вэй Усянь, тем более настоящим становился лес. Аккуратно подстриженные кустарники разных форм уступали место более диким, тропки начинали петлять, многократно переплетаясь или заводя в заросли, откуда дальше не было дороги. И чем дальше, тем легче дышалось Вэй Усяню, как будто он возвращался в родные, привычные места, как будто в эту часть дворцовых угодий не распространялись правила Облачных Глубин, пускай то и было неправдой.

Запыхавшись, он понял, что не знает, куда торопится, ведь всего лишь гулял, а не гнался за кем-то и чем-то. Отыскал глазами поваленное дерево, с удобством устроился на нем и откупорил кувшин. Где-то в листве крикнула птица, и Вэй Усянь, поднимая над головой вино, откликнулся:

— Пью за тебя, пташка!

Вино заканчивалось быстро. Нежась на солнышке, проникавшем сквозь кроны, менестрель и сам не заметил, как кувшин опустел, а, заметив, громко выругался. В дорожном мешке, что он таскал с собой, прятались еще два кувшина. Он уже подумывал вернуться за ними в покои, как вдруг почувствовал, что сосуд в его ладони потяжелел.

Вэй Усянь с осторожностью заглянул внутрь. С еще большей осторожностью — сделал глоток. А затем расхохотался с восторгом ребенка: кувшин сам собой наполнился вином, и это было даже лучше вина из таверны!

— Что за зачарованный дворец, спрятанный в облаках! — воскликнул Вэй Усянь и выпил залпом.

Наконец ему начало припекать, и, памятуя о холодных источниках, менестрель решил найти их и умыть лицо и руки. Шагая по тропе все дальше от дворца, он расстегнул ханьфу до середины груди, чтобы было прохладнее — все равно в этих местах явно никого не было, кроме него. По дороге он то прикладывался к кувшину, то поигрывал на флейте разные мелодии. Для исполнения перед княжичем все они были довольно вульгарны и пошлы, но Вэй Усяня веселило уже просто представлять, как он играет хоть одну из них на пиршестве.

Какой же этот загадочный княжич?.. Разозлится ли он, как могучий благородный воитель, захочет ли скрестить с ним мечи? Свой меч менестрель не носил на бедре уже много лет и сомневался, что смог бы дать ему отпор. Или княжич стыдлив, как девица, и смущенно раскраснеется от подобной дерзости?

Красив ли он?

Красив ли он, когда краснеет?

Если похож младший княжич хоть немного на своего брата, то — красив, решил Вэй Усянь и в очередной раз допил вино.

Невдалеке раздалось журчание — и менестрель помчался бегом к источникам.

Остановился он, лишь когда понял, что после выпитого быстро выбился из сил, — и вовремя, ведь на источниках уже кто-то был. Спрятавшись в кустах, менестрель принялся наблюдать.

Над водой тонкой пеленой висела дымка, и ему пришлось напрячь глаза, чтобы наконец рассмотреть очертания того, кто там сидел.

Юноша был полностью обнажен — бледно-голубое ханьфу, нижние одежды и штаны лежали в стороне на камне. Сверху лежали гребень и белая лента — значит, то был один из заклинателей, а, судя по возрасту, скорее и вовсе ученик клана. Он сидел боком к менестрелю, сидел неподвижно, лишь время от времени рассекал водную гладь руками, разводил ими, как порой делают дети, учась плавать. Длинные волосы были распущены и мягко струились по плечам и спине, спускались под воду, исчезая там. Вэй Усянь невольно залюбовался его тонким стройным станом, длинной шеей, изящным поворотом головы, профилем мягким и женственным, словно у девицы. Незнакомец выглядел умиротворенным и расслабленным — и это придавало его лицу особое очарование, и менестрель не в силах был оторвать от него глаз.

Быть может, он и расскажет про младшего княжича, вдруг понял Вэй Усянь. А стоит угостить мальчишку вином — наверняка он никогда его не пробовал, будь они неладны, эти правила Облачных Глубин! — так тот разомлеет, развеселится и с благодарностью выложит менестрелю все, что знает про княжича.

Он начал спускаться к источнику — тихо и неторопливо, чтобы не побеспокоить незнакомца раньше времени и не спугнуть, на ходу расстегивая ханьфу. Любуясь из-под ресниц его тонким телом.

Уже у самых камней взор его сам собой упал на вещи юноши. Поддавшись сиюминутному желанию, менестрель поднял его ленту и на ощупь повязал ей свои волосы. Раз уж в покоях ему оставили одни гребни и ни одной ленты, он возьмет ее так. Думая об этом, Вэй Усянь не сдержал самодовольного озорного смешка.

Юноша обернулся.

Лицо его окаменело, утеряв всю мягкость и нежность. Он плотно сжал губы и нахмурился, явно пытаясь понять, что ему делать — бросаться к мечу, лежавшему поодаль, одежде или вовсе прочь. Проследив за его взглядом, менестрель понял, что тот хочет взять одежду. Понял, что тогда незнакомцу придется приблизиться, что вода в источниках прозрачна и чиста. И ухмыльнулся, усаживаясь на камни рядом с аккуратно сложенным ханьфу и якобы невзначай кладя на него ладонь.

— Хочешь вина? — спросил он и протянул кувшин.

Юноша не пошевелился, но лицо его ожесточилось.

— Ну чего ты смотришь на меня, как на врага какого-то или негодяя, я всего лишь гость вашего княжича, приехавший на пиршество и решивший немного освежиться! — воскликнул Вэй Усянь и поднял руки, показывая, что он абсолютно безоружен. — Ваш старший Нефрит предложил мне искупаться в источнике, если я пожелаю — видишь ли, я — флейтист, — он наклонился и подмигнул юноше, — но не знал же я, что встречу здесь кого-то, еще и столь прекрасного!

Вэй Усянь скользнул глазами по плечам и груди юноши, жалея, что не может рассмотреть больше.

— Но — ладно, прости, прости, что потревожил твой покой, я честно не хотел! В качестве извинения — вот, выпей со мной вина, дважды предлагать такое чудо не стану! Выпей, я разденусь, залезу в этот источ… бр-р-р-р, ну и холодрыга! В этот чертов источник, поболтаем, если честно, я был бы благодарен, если бы ты мне чисто по-дружески рассказал кое-что кое про кого, а я тебе в ответ тоже могу рассказать… что-нибудь… о, о! Видишь ли, — Вэй Усянь вновь склонился к юноше, который до сих пор оставался безучастным ко всему, что он говорил, и показал на кувшин, — этот сосуд… волшебный! Или это волшебство дворца, не знаю, если честно, пока не очень понял, но, сколько бы я ни пил, он постоянно наполняется заново… эй, так нечестно!

Воспользовавшись тем, что Вэй Усянь увлекся собственными словами, юноша бросился к одежде. Менестрель опередил его и схватился за ханьфу первым, одновременно беззастенчиво оглядывая незнакомца.

Теперь, когда они были совсем близко, Вэй Усянь подмечал гораздо больше деталей. У юноши была совсем белая кожа — белая, как молоко, как морская пена, как снег, как оперение совы-сипухи. Губы его были пухлыми и яркими — точь-в-точь, как у девушки — и казались будто зацелованными, и слегка подрагивали не то от смущения, не то от злости. Видимо, зря он стал увещевать юношу глупой болтовней, пожалел мысленно Вэй Усянь, следовало быть с ним осторожнее, приручать постепенно, как дикого кролика. Но кто же знал, что ученики клана Лань так трепетны? Помимо воли Вэй Усянь восхищенно выдохнул. Черты лица юноши были правильными и мягкими, плавно перетекавшими друг в друга, будто нарисованными акварельной кистью художника, будто в нем во всем не осталось острых углов, лишь одни аккуратные линии, напоминавшие волны.

— Ну что за грубости, неужели клан Лань так-то обучает своих воспитанников! — в притворном ужасе ахнул Вэй Усянь. — А если я прямо сейчас пойду и пожалуюсь на тебя Лань Сичэню? Мы с ним давние друзья!

Юноша взглянул ему в лицо и процедил:

— Ложь.

— Ложь? — вспыхнул Вэй Усянь. — Ну что ж, тогда! Тогда я направлюсь прямо к младшему княжичу! Думаешь, приятно ему будет, что из-за такого негодного мальчишки, такого бесстыдника, как ты, ему портят день рождения? То-то же! Ай-ай-ай, ну зачем так пинаться, забирай свою одежду, все забирай!

Делая вид, что юноша его одолел, Вэй Усянь театрально повалился на спину, но не заслужил от него ни взгляда, ни слова. Отвернувшись, незнакомец начал смущенно одеваться, ничем не выдавая своего смятенного состояния — и, только приглядевшись, Вэй Усянь с неожиданным для себя восторгом заметил, что у того покраснели кончики ушей.

— Несправедливо скрывать под одеждой такую красоту, — с наигранным вздохом протянул Вэй Усянь, надеясь добиться от юноши хоть какого-то ответа, но тот пропустил его слова мимо ушей.

Полностью одевшись, он встал над менестрелем и коротко сказал:

— Можешь зайти в воду.

Вэй Усянь вскочил на ноги:

— Нет уж, что теперь за удовольствие — сидеть в источнике одному! Да и не очень-то хотелось, вообще не хотелось, честно говоря, терпеть не могу холодную воду, лучше уж теплая бочка с маслами и… и… с чем там еще сидят в бочках, не знаю… — надувшись, он понял, что его собственный ханьфу все еще расстегнут, обнажая нижние одежды, и застегнулся. — Я-то хотел познакомиться, поболтать, поделиться вином…

— Пить запрещено, — отрезал юноша и пошел прочь.

— Но как же запрещено! — вскрикнул Вэй Усянь. Некоторое время он постоял на месте, ожидая, что юноша хотя бы обернется на него, но затем бросился за ним вдогонку. — Как же запрещено, если это даже не моя воля — кувшин сам собой наполняется вином…

Юноша едва заметно нахмурился.

— Пир, — помолчав, ответил он. — Заклинатели.

— Пир? — недоуменно переспросил Вэй Усянь. — То есть… стой, заклинатели… заклятия… о боги, заклинатели зачаровывают сейчас сосуды для пира! Чтобы они наполнялись во дворце, едва опустев! Ведь гости обычно мало едят, но много пьют, в том числе за здоровье молодого княжича, они будут постоянно требовать вина, водки, а так кувшины на столах будут наполняться сами собой… гениально! — восторженно закричал он.

Юноша даже не посмотрел на него.

— Кстати, про молодого княжича! — решил все же брать быка за рога менестрель. — Каков он из себя? Что любит? Что не любит? Он такой же занудный, как вы все, воспитанники? Заморочен на этих ваших правилах? — Вэй Усянь скривился и, заметив, что юноша нахмурился сильнее, тотчас исправился, — Я имею в виду — правила… правила! Где бы мы все были сейчас без правил, верно? Ха-ха-ха, но, серьезно, он тоже такой? Ой, а еще… скажи мне, он красив? Не то чтобы это влияло на мою игру — я, знаешь ли, флейтист, если еще не говорил… наверное, говорил… а, неважно! Словом, сегодня всю ночь я буду играть для него на пире, и, знаешь, мальчик мой, если он хотя бы наполовину так красив, как его брат, то я готов играть для него так искусно, как мало для кого на свете когда-либо играл… а любит ли он музыку? Быть может, только ту, под которую можно вести в танец прекрасных дев? Или не любит вообще, а все мысли его заняты искусством войны? Ну что же ты молчишь, мой друг! Знаешь, если с девушками ты так же молчалив, должен сказать, по жизни тебе придется тяжело, помяни мое слово… а, может, тебе интересуют и вовсе не девуш…

— Эта часть сада закрыта для гостей, — резко перебил его юноша.

— Что-что? — переспросил Вэй Усянь, все еще погруженный в свои фантазии.

— Закрыто для гостей. Запрещено.

Вэй Усянь обогнал его на пару шагов и повернулся спиной к тропе, чтобы по дороге смотреть неотрывно на того, кто упрямо не желал ему отвечать.

— Откуда ж я знал? — пожал он плечами. — Мне сказал Лань Сичэнь, что я могу посетить источники. А уж сколько их тут, к каким дозволено выходить, к каким — нет, откуда мне знать? Я впервые в Облачных Глубинах, так вот, о чем бишь я, девушки… может, ты потому и разговаривать со мной не хочешь?

Юноша наконец взглянул на него — с сомнением и смутной тревогой.

— Да я угадал! Снова, — расплылся в широкой улыбке Вэй Усянь. — Ты не желаешь мне отвечать, мальчик мой, потому что сам положил глаз на вашего младшего княжича! О боги, должно быть, второй Нефрит воистину прекрасен, раз, мало того, что о нем столько слухов ходит, так еще и воспитанникам он разбивает сердца.

Неожиданно незнакомец остановился. Вэй Усянь решил было, что из-за его слов, что он попал ровно в цель, но выражение лица юноши сделалось озабоченным, рука дернулась ко лбу. Он шумно выдохнул и резко повернулся назад.

— В чем дело? — обеспокоено крикнул Вэй Усянь, устремляясь за ним.

— Лента, — откликнулся юноша. Несколько помедлив, добавил, — забыл… потерял лобную ленту на источнике.

— А, фух, я-то думал, что-то серьезное случилось! — облегченно рассмеялся Вэй Усянь. — Она у меня, все в порядке!

Юноша обернулся медленно, будто не мог сразу осмыслить услышанное. Поднял глаза, и в них читался невысказанный вопрос. Вместо ответа Вэй Усянь тряхнул головой. На свету блеснула белая лента, которой были перехвачены его длинные густые волосы.

Юноша вскрикнул.

Он открыл рот, намереваясь что-то сказать, но слова не шли, лишь тяжело вздымалась грудь, а нижняя губа задрожала.

В следующее мгновение он выхватил меч из ножен и бросился на менестреля.

Вэй Усянь едва успел выставить вперед руку с зажатой в ней флейтой, блокируя удар за ударом. Юноша нападал на него с неожиданным ожесточением, но выглядел притом столь растерянно и жалостливо, что Вэй Усянь с трудом сдерживал смех.

— Какие вы в Облачных Глубинах жадные, подумаешь, взял на память безделушку у того, кто мне понравился! — весело воскликнул Вэй Усянь, пятясь от него. — Между прочим, столько девушек были бы счастливы, возьми я у них ленты или гребни, так что тебе тоже должно быть приятно, все-таки ты так красив! А ты… а ты с мечом нападаешь! На безоружного человека — а это разве не запрещено в Облачных Глубинах? Нет, я точно расскажу все сегодня вечером младшему княжичу, быть может, его даже так тронут мои песни, что расскажу я ему это лично, оставшись наедине в его покоях, и он будет держать мою руку в своей и пообещает непременно наказать бесстыдника, напавшего на меня из-за такой нелепицы на источниках… да чего ты, чего ты, успокойся!

Вэй Усянь расхохотался и, увернувшись от очередного выпада, бросился наутек. Убедившись, что юноша за ним не следует, он остановился и крикнул:

— Не обижайся, но мне пора готовить песни для княжича! Но если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача!

Даже на расстоянии он заметил, как юноша вспыхнул.

— Только скажи мне одно: красив ли он? — выкрикнул напоследок Вэй Усянь, не особенно надеясь на ответ.

Как и ожидалось, он промолчал, и Вэй Усянь со смехом побежал по тропе ко дворцу, и листва, шелестя, шептала ему вслед: красив! Красив! Красив!

И бешено стучащее в груди сердце вторило: красив!

***

Три служанки расторопно наполнили менестрелю бочку, посыпав теплую воду сверху лепестками лотоса и принеся множество нефритовых флаконов с маслами. Они настояли на том, чтобы помочь ему раздеться, и наблюдали, как он неловко залезает в бочку, хищно, словно лисицы. С трудом сдерживая смущение, менестрель — раз в десятый — повторил, что более помощь ему не нужна. Когда в ответ раздалось лишь хихиканье «Мы настаиваем, гость должен чувствовать себя как дома», он взял свою флейту и пообещал заколдовать их мелодией, превратив в жаб или питонов, если они не уйдут. Угрозу всерьез девушки не восприняли, но все же покинули покои, и Вэй Усянь облегченно выдохнул.

День клонился к вечеру, и лучи закатного солнца залили покои.

Вэй Усянь вылез из бочки, когда понял, что начал засыпать, наигравшись с маслами и лепестками. После омовения он весь пропах персиком и жасмином и обозвал сам себя приготовленной к первой брачной ночи невестой. Впрочем, если тот юноша с источников все же не испугается найти его…

— А, что с него взять, он даже выпить побоялся, — раздраженно бросил сам себе Вэй Усянь.

Лишь одевшись полностью, он осмелился позвать вновь служанок, которых обнаружил прямо за дверью. Увидев его в ханьфу, они разом издали разочарованный вздох и настояли на том, чтобы помочь ему затянуть пояс, прежде чем убирать бочку.

— Я слышала, что Лань Ванцзи сегодня что-то очень сильно расстроило, — доверительно понизив голос, рассказывала одна из служанок. Она принялась расстегивать ханьфу Вэй Усяня и застегивать заново со словами, что он якобы сделал это неправильно.

Вэй Усянь был готов поклясться, что в процессе ее пальцы ненароком поглаживали его сквозь нижнее одеяние.

— Да, он вернулся в свои покои совершенно не похожим на самого себя… должно было произойти что-то ужасное, чтобы вывести его из равновесия! — вторила ей вторая девушка.

— Наверное, кто-то надел такой же гребень, как у этого баловня, или недостаточно низко поклонился, — насмешливо вставил менестрель. Могли ли у княжичей быть иные горести?

Но служанки взглянули на него с удивлением:

— Не говорите так, господин! Лань Ванцзи… он не такой! И вовсе он не баловень!

— Я видела, как Лань Сичэнь торопился к брату, едва узнал о том, что он расстроен…

— Княжичи так дружны и так любят друг друга, наверное, он сумеет успокоить Лань Ванцзи до праздника…

— О да, предложит подарить ему лоснящегося скакуна или еще один дворец, — усмехнулся Вэй Усянь.

На сей раз служанки разом смолкли, пытаясь осмыслить его слова.

— Все совсем не так! — выпалила, наконец, одна из девушек — маленькая и бойкая. — Лань Ванцзи был так расстроен, что даже плакал…

— Эти капризные княжичи плачут по поводу и без, стоит пылинке запятнать белоснежный сапожок или орхидее в саду — отцвести на день раньше, — закатил глаза Вэй Усянь.

В следующее мгновение он словно разучился дышать, потому что девушки в отместку затянули ему пояс так туго, что сдавило ребра. Они медленно отошли от менестреля, придирчиво оглядывая его сверху донизу, будто не могли понять, что нашли в нем ранее.

— Чтоб вы знали, — с неожиданным холодом процедила первая служанка, стройная и статная, способная сама сойти за княжну, — наш Лань Ванцзи славится своим самообладанием, сдержанностью и невозмутимостью. В своей жизни он плакал лишь дважды, и первый раз — в возрасте шести лет, когда умерла его дорогая матушка.

— Никто не смеет порицать Лань Ванцзи за избалованность и капризы, потому что он далек от них так же, как монахи. Наш княжич являет собой образец лишь лучших качеств, не зря же его называют вторым Нефритом, — добавила вторая.

Переглянувшись между собой, они молча отошли к бочке и принялись убирать все после омовения гостя. Вэй Усянь смущенно замялся, не ожидая такого и не зная, как следует отвечать ему самому. Не решив ничего, он взял флейту и вышел из покоев, в которых теперь чувствовал себя неловко и неуклюже. До начала пиршества оставалось немного времени, и он мог еще прогуляться по саду.

Не знал он и того, стоит ли верить служанкам, ведь в землях этих не верил никому. Пускай злых языков в мире немного, языков, которые не ведали, что говорят и к каким последствиям это может привести, доставало. Доставало и простых фантазеров, полагавших, что невинная грязная выдумка не приведет ни к чему плохому.

Усевшись на скамье в темнеющем саду и приложив флейту ко рту, Вэй Усянь напомнил себе, что горести княжичей, что правят миром либо однажды — скоро — будут править, — не его горести.

Наигрывая мелодию, что сочинил в дороге до Облачных Глубин, Вэй Усянь вспомнил также и то, что говорили люди о нем.

И как мало было тех, подобных этим служанкам, что смели сказать о нем не добро, но правду, ведь правда и была добром.

Вэй Усянь поднял глаза и увидел в светлом окне на втором этаже — прямо над его гостевыми покоями — тень, силуэтом напомнившую незнакомца с источников. Губы невольно дрогнули, и мелодия зазвучала громче. Лиричнее. Нежнее.

Его лента все еще была вплетена в волосы менестреля.

Тень приблизилась к окну, и менестрель закрыл глаза.

Ночь первая и то, что скрыто под ее покровом

Их было много — приглашенных на пиршество умельцев. Заигравшись в саду, Вэй Усянь пропустил начало празднества и опоздал, хотя и надеялся, что не слишком сильно. Когда он явился, зал уже был наполнен гулом голосов, музыкой, стуком посуды и палочек. Кое-как из толпы людей Вэй Усянь выхватил лицо Лань Сичэня, неторопливо ходившего среди столов кланов и беседовавшего с гостями. Увидел нескольких знакомых князей, у которых некогда играл или же от которых сбегал, ведь не все жаловали менестреля с репутацией столь же черной, что и его обычные одеяния.

Группа из четырех музыкантов исполняла известную в этих краях мелодию, названия которой Вэй Усянь не знал, но которую саму признал без труда, так что невольно принялся притаптывать в такт. Были и одиночные менестрели — подобные ему, были и другие труппы, не слишком довольные тем вниманием, которое оказывалось выступавшим теперь музыкантам. Танцоры и кудесники показывали невинные фокусы заклинателям, улыбавшимся снисходительно, но тепло, как взрослые, что до сих пор радуются детским забавам.

Вэй Усянь высматривал в толпе лицо младшего княжича, виновника торжества, но вечно терялся из-за множества народа и наконец оставил эту затею.

Он как раз нашел выделенное ему место и приготовился пригубить кувшин с незнакомым пока напитком, когда Лань Сичэнь назвал его по имени и призвал в центр залы — исполнить несравненную игру на флейте, которую все так ждали.

Его имя было знакомо многим, но не у всех вызывало ассоциации с добрыми вещами.

Вэй Усянь надеялся, что таковых все же меньшинство, но робел, выходя в центр.

Он никогда ни на кого не смотрел в зале, когда выступал перед большим скоплением народа, потому что из-за этого его внимание становилось рассеянным, в то время как игра на флейте требовала сосредоточенности. Полной отдачи.

И все же, проходя меж рядов столов, он не смог побороть соблазн и не посмотреть вперед — туда, где восседал князь и почетные гости. Не искать глазами того, ради кого он явился сюда. Возможно, рискуя многим.

Порой, выходя на публику, Вэй Усянь рисковал всем на свете.

Лань Сичэнь вышел рука об руку с ним и ободряюще улыбнулся, прежде чем пройти далее и занять свое место подле отца.

Князь и его младший брат, оба — весьма похожие, с суровыми строгими лицами, словно все правила Облачных Глубин были выбиты в их сердцах и держали в рамках. Рядом сидела приглашенная княжна с мягким, но отчего-то печальным взором, одетая в алое и напоминавшая розу среди снегов — белоснежно-голубых залов дворца и одежд клана Лань. По правую руку от нее находился юноша в ханьфу такого же алого цвета, он смотрел лишь вниз, на собственные скромно сложенные ладони, и на девушку — смотрел с нежностью брата и порой ободряюще улыбался ей, стоило перехватить взгляд.

Затем менестрель скользнул глазами далее и замер, увидев того, кто сидел рядом с Лань Сичэнем.

Незнакомец с источников смотрел на него смятенно, плотно сжав губы. Глаза его едва заметно алели и казались опухшими, а лоб был нахмурен. Лоб без ленты.

Менестрель рассеянно потянулся ладонью к волосам и тотчас одернул сам себя.

Служанка сказала, что младший княжич плакал.

Второй раз в жизни.

Скажи мне, красив ли княжич?

Красивее всех на белом свете.

Менестрель позабыл свои мелодии, будто растерял в тот миг, когда увидел княжича, будто те выпали из его карманов и испарились, будто обратились в птах и выпорхнули, менестрель открыл рот и не сумел сказать ни слова, менестрель потерял дар речи и не мог унять сердце, застучавшее бешено где-то в горле.

В воцарившейся вокруг тишине он услышал, как позади раздались смешки — приглашенный музыкант молчал слишком долго, словно забыл, как играть на флейте.

Он нервно сжал флейту, не понимая, что делает и что следует делать, и в момент, когда он думал, что либо сбежит прямо сейчас, либо рухнет на подкосившихся ногах, княжич встал с места.

— Извините за задержку. Я и позабыл, что обещал менестрелю сам выбрать первую песню, которую он исполнит, — сказал он, и его бархатный мягкий голос заполнил собой все пространство.

Вэй Усяню показалось, что этот голос заполняет его сердце.

Тот, кто был молчалив на источнике и обнажил против него, безоружного, меч, теперь его спасал.

Младший княжич плакал второй раз в жизни. Менестрель заставил княжича плакать и не мог отвести взгляда от его красных, явно слегка припудренных, чтобы не возбуждать любопытство гостей, глаз.

— Исполни «На крыльях журавля»… если знаешь ее.

Менестрель молча кивнул, не в силах говорить. Поднял флейту к губам.

Руки княжича едва заметно дрожали.

Если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача!

Красив ли он?


Флейта ахала, то замирая, то танцуя в его руках: красив, красив, красив!

***

Кувшин наполнялся сам собой, и лишь в том было спасение. Память менестреля услужливо избавилась от воспоминаний о вине, что было выпито днем, и теперь ему казалось, будто он пьянеет вновь впервые за долгое время.

К тому моменту, когда веселье полностью затопило пиршественный зал, во дворце стало нестерпимо душно. Воспользовавшись тем, что его сменила труппа музыкантов, игравших мелодии, под которые можно было танцевать, Вэй Усянь сбежал на балкон.

Внизу, насколько хватала взора, раскидывались угодья Облачных Глубин.

После толпы гостей, громких речей, витиеватых слов Вэй Усянь почувствовал, что может вздохнуть спокойно, будто до тех пор его стан туго сдавливал корсет. На балконе было тихо и спокойно, и лишь издалека то и дело доносились голоса, звон жуаня, отголосок шэна. Порой чужая мелодия фальшивила, и Вэй Усянь закрывал глаза, будто это помогало не слышать никаких звуков. Отгородиться от происходящего вовсе.

Почему же ты оказался княжичем, милый мой, подумал менестрель, скользя взглядом вдоль петлявших внизу источников. Не будь ты княжеским сыном, я бы наведался сейчас в твою спальню и забыл до утра все печали.

Рука снова потянулась к ленте. Пальцы огладили ее осторожно, только теперь нащупывая помимо ткани также серебряную вставку в виде облаков.

Такая была у Лань Сичэня.

— Идиот, — прошипел Вэй Усянь себе под нос и отдернул руку, будто обжегся.

Когда позади раздались шаги, ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.

Тот, кто нарушил его уединение, не сразу понял свою ошибку и поспешил обратно к дверям, но менестрель окликнул его:

— Останься, прошу… княжич.

Он не верил в то, что тот послушается, но шаги замерли. Менестрель не осмеливался обернуться, раздумывая над тем, что сказать стоявшему за ним. У него всегда были наготове слова, порой даже слишком много. Для княжича — тоже, но ни одно из них менестрель не решился бы произнести вслух.

Они обернулись друг к другу одновременно и столкнулись взглядами.

— Флейтист, — произнес княжий сын.

— Княжич, — откликнулся менестрель.

— Не хотел помешать, — сказал Лань Ванцзи медленно, словно отмерял каждое слово на вес, как торговец на рынке отмеряет товар.

— Нет, стой, ты не мешаешь! — воскликнул Вэй Усянь и потянулся было к нему рукой в страхе, что он в самом деле вот-вот уйдет, но вовремя одернул себя. — Это… это мне, пожалуй, пора…

Княжич ничего не сказал, не остановил его, не пошевелил ни единым мускулом. Он держал правую руку за спиной по принятому в здешних местах обычаю и отвел глаза, озирая открывавшийся с балкона вид.

Все это — твое, милый княжич, но волен ли ты лететь, куда вздумается?

Кто же сыграет птахе в облачной клетке?


— Чуть не забыл, я… — Вэй Усянь не успел дойти до порога, как что-то вдруг изменилось, слова слетели с языка прежде, чем он их обдумал, флейта дрогнула в ладони. — Я так и не сыграл песню, которую приготовил специально для… — запнулся, не зная, как сказать «для тебя», не вкладывая в это никакого смысла и вкладывая все смыслы мира, не в силах произнести «для пира» или «для гостей», ведь это была бы неправда, посмотрел на княжича, который словно не желал взглянуть на него в ответ.

Кто же сыграет тебе?

Он не пошевелился, и вместо того, чтобы договорить, менестрель поднял флейту. Пальцы скользнули по ней привычным движением.

Инструмент говорил за менестреля.

Музыка была древнее, музыка была мудрее.

Менестрель был юн и пылок.

Менестрель много повидал, слыхал много лжи искусной и не слишком, вкусил много чудесного и горького.

Менестрель знал немало и мало одновременно, но сейчас он знал лишь одно — его сердце бросается вскачь при виде тонкого княжьего сына.

Менестрель закрыл глаза.

Он готов был, открыв их, увидеть перед собой пустой балкон. В его волосах ночной ветерок трепал чужую ленту.

Вместо этого менестрель увидел, что княжич повернулся к нему и по-совиному слегка склонил голову набок, слушая песню. Музыку в зале он слушал иначе, совсем иначе, и менестрель не знал, хорошо это или плохо. На мгновение ему показалось, что княжич вот-вот откроет рот и прогонит его.

После источников это было бы оправданно.

Княжич сделал шаг к нему.

— Мелодия… незавершенная, — сказал наконец он.

Серебряная вышивка на ханьфу небесно-голубого цвета переливалась под полной луной.

— Это потому, что ее следует исполнять не в одиночку, — ответил менестрель и, широко улыбнувшись, вышел за порог.

Еще два вечера — и он покинет Облачные Глубины и более никогда не увидит тонкого княжича с серьезным взором, уймет свое непослушное сердце, не вспомнит о нем. Лишь лента в волосах успела прошептать: вспомнит, вспомнит, вспомнит!

***

Шептать следовало не то.

Спать в покоях было невыносимо.

Вэй Усянь беспрестанно ворочался с бока на бок, не в силах совладать ни с телом, ни с мыслями. Телу было то жарко, то холодно, а выпитое за сутки вино давало знать о себе. На смену приятному опьянению пришли тяжесть и спутанность мыслей, роившихся в голове подобно пчелам в улье, сколько бы Вэй Усянь их ни отгонял от себя. Пиршество, по-видимому, было в самом разгаре — даже до его спальни доносились отзвуки праздника, с которого менестрель трусливо сбежал, но, чтобы хоть как-то успокоить совесть, он думал о том, что придет в себя к утру и наверстает все в оставшиеся две ночи.

Вэй Усянь перевернулся на спину, на живот, улегся на боку и, не выдержав, встал и вышел на балкон. Приятная ночная свежесть окутала его, прогоняя дурноту, и он с удовольствием и облегчением выдохнул.

А затем услышал музыку.

Это были не отзвуки с пира, не мелодии уличных музыкантов, музыка была подобна ветру, уносившемуся прочь от суеты, ветру, поднимавшемуся ввысь до облаков, ветру, вдыхавшему новую жизнь. Вэй Усянь поднял голову и заметил, что в покоях над ним кто-то есть. Еще вечером он видел там силуэт, который жаждал считать знакомым, теперь же оттуда доносилась музыка, которая дурманила его и кружила голову хлеще вина.

Пока он шел, накидывая поверх нижнего одеяния ханьфу, затягивая пояс, кое-как приглаживая волосы, к двери, у него было достаточно времени подумать.

Подумать о том, что взор его слишком остер и наблюдателен и не мог ошибиться с тем, чей профиль видел вечером в окне верхних покоев. Подумать о том, что в Облачных Глубинах слишком много правил, которые княжичи и воспитанники зубрят с малолетства и которые кажутся бессмысленными ему самому. Подумать о том, что молчаливые юноши, растущие в тени этих правил, не обо всем умеют, не обо всем желают говорить, а значит, облекают слова в нечто более понятное и близкое.

Вэй Усянь думал об этом потому, что и ему, не имевшему обычая держать язык за зубами, это было знакомо.

Если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача!

Он выскочил за дверь — и тотчас пожалел о том, что сделал. Музыка смолкла. Вэй Усянь выпустил из рук спасительную нить, что вела его туда, где он, не сознавая того, хотел сейчас быть.

Он замер в нерешительности посреди пустого коридора, сделал на пробу несколько шагов в сторону — ничего не выбрал, сделал шаг в другую — ничего.

Он тяжело дышал и не знал, что делать.

Затем тот, кого он не мог видеть, коснулся струн снова, и сверху полилась неторопливая, тихая новая музыка.

Если захочешь, красавчик…

Вэй Усянь бросился по лестнице.

У самого входа в желанные покои им овладело сомнение. Не смея прерывать прекрасную песню на самой середине, он опустился прямо на пол рядом с дверью и прикрыл глаза, слушая. Музыка лилась легко и спокойно — без единой неверной ноты, без единого звука, что был бы неуместен. И в труппах, члены которых посвящают себя одной лишь музыке, не выпуская из рук инструмента, что дороже золота, дороже жены, дороже жизни, слышал Вэй Усянь фальшивые ноты, слабые места и ошибки, но младший сын князя, правда о котором была скрыта среди сотен сплетен лучше, чем игла — в стоге сена, играл идеально. В его руках инструмент пел, словно создан был для того, чтобы Лань Ванцзи и лишь он играл на нем.

Когда музыка начала стихать, Вэй Усянь вдруг понял, что никогда ранее ее не слышал.

В мире было не слишком много песен, которых бы он не знал, и Лань Ванцзи только что исполнил одну из них.

Когда музыка начала стихать, Вэй Усянь понял, что в коридоре он более не один.

Они все были пьяны и еле держались на ногах. По крайней мере, так показалось Вэй Усяню сначала. Затем он понял, что ошибся. Но к тому моменту было уже поздно.

Молодые люди, некто из гостей — Вэй Усянь их не знал, хотя лица и были знакомы ему по пиру. Одеты они были богато, а разноцветные камни разных форм и размеров в таком изобилии украшали их гребни, что Вэй Усянь едва сдержал насмешливую ухмылку — и почему же люди, не обделенные средствами, столь часто обделены вкусом и чувством прекрасного? На языке у него вертелось множество колких фраз, но гости были слишком пьяны, а он находился уже слишком близко к княжеской двери, чтобы позволить себе сорваться и вступить в перепалку.

Но это сделали за него.

— Это же ты, тот самый флейтист! — окликнул его один из гостей. Его поддерживали под руки двое других, и он слегка пошатывался.

Вэй Усянь решил, что он безобиден и вот-вот свалится с ног.

Менестрель ответил спокойной улыбкой:

— Да, я флейтист с пира.

Гость помотал головой:

— Н-нет, ты — тот флейтист! Разбойник! Вор! Флейтист с дороги, обдирающий каждого, кто попадается ему на пути, и не знающий слова «честь», — внезапно ухмыльнулся он, и двое его друзей громко расхохотались, перекрывая музыку гуциня.

Вэй Усянь почувствовал, что его сердце будто сковывает льдом. Улыбка сделалась напряженной и холодной.

— Молодые люди, вы слишком много выпили.

— Не указывай нам, оборванец! — вмиг вспыхнул гость.

— Надо же, вино так вскружило вам голову, что вы простое изложение факта спутали с указанием, — насмешливо бросил Вэй Усянь. Он поднялся с пола и аккуратно отряхнул ханьфу. В конце концов, оно не принадлежало ему. — Сочувствую. Я мог бы сказать «молодые люди, будьте так любезны, пройдите в свои покои, куда направлялись до сих пор и больше не портьте мне настроение» — тогда я бы вам указывал. Но, видимо, во мне даже после всех выпитых кувшинов все еще больше воспитания, чем в вас всех, вместе взятых.

Он улыбнулся широко и дружелюбно. И затем понял, что ошибся.

— Чертов голодранец! Бесстыдник! — вскричал гость и, оттолкнув друзей, рванул на Вэй Усяня.

На ногах он держался без каких бы то ни было затруднений. И выпившим сильно лишнего его нельзя было назвать.

Он ударил менестреля в живот, и тот, не успев увернуться от неожиданности, со слабым стоном рухнул на колени.


Спутники гостя замешкались ненадолго. Если поначалу у Вэй Усяня, пытавшегося совладать с болью, и был проблеск надежды, что те не одобрят поступок друга и позовут на помощь или хотя бы останутся в стороне, то затем и она потухла. Гость крикнул, чтобы они держали флейтиста, и те послушали беспрекословно.

Они подняли Вэй Усяня, как поднимают тряпичную куклу с пола. Совладав с первыми вспышками боли, он дернулся было из их рук, попробовал вывернуться, ударить ногой, но ничего не вышло, и в ответ раздались лишь смешки. Гость взял его за подбородок и заставил вздернуть голову. Вблизи от него пахло не вином, а рисовой водкой.

— И кто теперь кому указывает? — процедил гость.

Вэй Усянь подумал, что, не будь его черты лица обезображены гневом, его можно было бы назвать красивым.

Более он не успел подумать ни о чем, потому что один мужчина вывернул ему плечо, а второй с силой потянул за длинные волосы, удерживая голову поднятой. Предпоследней мыслью менестреля было то, что от резкого движения с волос соскользнула голубая лента. Последней — что, видимо, он временно лишился слуха, потому что более не слышал песни гуциня. В следующий миг все вокруг заполнила одна боль, расцветшая огромным алым цветком, не оставившая более места ничему другому, будто ничего другого никогда и не было. Только боль, боль, боль, сплошная боль, пульсировавшая в каждой части тела, хлынувшая вместе с кровью из носа, вспыхнувшая ослепительными искрами.

Разбойник. Вор. Не знающий слова «честь».

Его били по лицу, по груди, по животу, и менестрель беспомощно трепетал в чужих руках, не в силах не только сопротивляться, но и вздохнуть. Перед глазами стремительно темнело. Если бы не спутники гостя, державшие его, он бы упал на пол и вряд ли поднялся.

Наверное, оно и к лучшему — лежачего можно было бы бить ногами, с неожиданной усмешкой подумал менестрель.

Насмехался он сам над собой.

Когда все прекратилось, он решил, что потерял сознание — или, возможно, умер, кто знает, что из этого лучше. Потерять сознание — и прийти в себя, испытывая всю ту же боль, что и раньше, а то и сильнее, или же умереть и быть свободным от боли навсегда?

Затем он почувствовал одновременно, что падает и обретает свободу — и, едва менестрель пришел к выводу, что все еще в сознании, его подхватили мягкие сильные руки. Он прижался к тому, кто бережно держал его, так безотчетно и доверчиво, как бродячий котенок.

Мир пришел в движение, и менестрель лишился чувств.

***

Его посетили два чувства: первое — облегчение. От того, что все закончилось, что голова его покоилась на чем-то мягком, а боль медленно, но верно отступала, будто ничего и не было. Казалось, где-то далеко даже все еще звучал гуцинь. Скорее всего, все-таки просто казалось.

Следом пришла горечь, и она была тем невыносимее, что пришла вкупе с «А чего ты ожидал?»

Будто бы уединение княжеского дворца, в котором почитали духовное, а не телесное, сдержанность и умеренность, а не изобилие, умиротворяющие пейзажи и источники, невыносимо мягкий взгляд красивого княжича были способны свести на нет все остальное.

То, кем он был.

То, каким его видели.

Они дали менестрелю надежду, что в Облачных Глубинах действительно все не так, как в остальном мире, с которым он был знаком слишком хорошо. Менестрель позволил себе расслабиться и тут же поплатился за это.

— Глупый менестрель, — одними губами прошептал он.

Разбойник. Голодранец.

— Ты пришел в себя, — раздался голос рядом, и менестрель вздрогнул.

Он распахнул глаза, не ожидая, что рядом кто-то есть. Проклиная себя за глупость — конечно, кто-то есть, ведь он же помнил те руки, что держали его осторожно и заботливо, отзвуки сердца в груди, к которой он прильнул, прежде чем потерять сознание.

Над ним с мокрым платком в ладони склонялся княжич. Брови его были сведены чуть больше обычного, и менестреля пронзило осознанием — так выглядит обеспокоенный Лань Ванцзи.

— Что… что со мной? Где я? — пролепетал Вэй Усянь, пытаясь подняться.

Лань Ванцзи положил руки ему на плечи, удерживая. Он был все в том же ханьфу, что и на пиру, — и без ленты. Вэй Усянь ощутил укол вины — наверное, лента, нагло позаимствованная им у княжича, еще лежала где-то там, в коридоре, потерянная, затоптанная.

— Где я? — повторил Вэй Усянь.

Убедившись, что он не попытается больше встать, Лань Ванцзи принялся протирать его лицо и шею. В воздухе пахло кровью. Ее привкус ощутил менестрель во рту — и тотчас скривился.

— В чем дело? — спросил Лань Ванцзи отрывисто и взволнованно. Осторожно отнял ладонь с платком от его лица. — Больно?

Вэй Усянь покачал головой и показал пальцем на рот:

— Почему-то… чувствую очень стойкий вкус крови.

— Шла кровь носом, — пояснил княжич. — Нахватался.

— Так что со мной произошло?

Я должен спросить, — тихо откликнулся Лань Ванцзи.

— Давай так, — улыбнулся Вэй Усянь, пускай улыбка и далась с болью. Он приподнялся на локте так, чтобы смотреть на княжича не снизу вверх, а прямо ему в глаза. — Сначала ты расскажешь, чем все закончилось, а потом я тебе — с чего все началось, идет? Кому же интересно слушать с самого начала?

Лань Ванцзи ответил долгим взглядом.

— Мне, — не то сказал, не то выдохнул он и с силой уложил менестреля обратно.

Тот невольно охнул. В иных условиях он бы еще поспорил с княжичем, но тело вдруг вновь пронзила боль, и его покинули остатки сил.

— Хорошо, хорошо, я все расскажу… я прогуливался по коридору по своим делам, когда эти трое проходили мимо. Они вроде как возвращались с пира в покои и, наверное, выпили слишком много, поэтому один из них начал… начал задирать меня. У меня не то чтобы идеальная репутация, знаешь ли, — криво усмехнулся Вэй Усянь, но усмешка быстро потухла, — удивительно, конечно, как меня вообще позвали на столь важное торжественное празднование, ну да ладно, каков бы я ни был, я остаюсь одним из лучших флейтистов, а уж по-настоящему разбираться в чужих душах мало кто любит… они решили высказать мне все, что думают. О моих проделках. И жизни. Вряд ли они правда вникали, что из себя представляет флейтист перед ними, чье имя обросло слухами.

Он ждал, что Лань Ванцзи вот-вот прервет его — перебьет, задаст вопрос, прогонит после услышанного. Но юноша слушал молча, ни одним жестом не выдавая своих чувств, если они и были. Вэй Усянь неожиданно понял, что благодарен ему за это.

— Я ответил, что они перепили, им бы вернуться к себе да лечь спать, и тогда они решили поучить меня уму-разуму. А дальше… — Вэй Усянь запнулся, — дальше было больно. Плохо помню. Тут мне уже нужна твоя помощь. Кстати…

Он потянулся было вперед, чтобы взять княжича за рукав ханьфу, но тот опустил руку, и их пальцы соприкоснулись. Менестрель испуганно отстранил руку прежде, чем понял, что кожа княжича горячее, чем кажется.

Лань Ванцзи поднял на него взгляд, в котором застыл немой вопрос, и Вэй Усянь неловко улыбнулся ему:

— На самом деле я не прогуливался, а шел в твои покои. Ведь обещал же зайти. Но ты так играл на гуцине, что я заслушался в коридоре и не осмелился тебя отвлекать.

Лань Ванцзи молча укрыл его одеялом. Мочки его ушей едва заметно отливали розовым.

— У тебя уши похожи на цветущую вишню, — выпалил Вэй Усянь еще до того, как успел подумать. Лань Ванцзи неподвижно замер, не успев даже убрать ладоней с одеяла. — Извини, извини, извини! Это все мой язык менестреля, ну, ты знаешь нас, менестрелей, глупая привычка, дай только что-нибудь сравнить да наплести поэтической чуши, так свыкся с этим, что могу выдумать что угодно, вот смотри — у тебя кожа как снег, глаза как звезды, волосы как шелк…

— Отдыхай, — тихо перебил Лань Ванцзи и поднялся.

— Стой! — Вэй Усянь вскочил следом, не обращая внимания на вспыхнувшую от резкого движения боль в животе. На этот раз он успел схватить Лань Ванцзи за рукав ханьфу, и тот замер в нерешительности. — Я рассказал тебе начало песни. Ты задолжал мне конец.

— Конец?..

— Что произошло и где я.

Княжич замешкался, словно раздумывая. Или подбирая слова, каждое из которых было на вес золото.

— Шум в коридоре, — наконец, заговорил он. — Вышел — здесь ты. Ты… — лицо его едва заметно скривилось, будто смялась бумага, — они держали тебя. Били. Весь в крови. Прогнал их из Облачных Глубин, тебя — забрал.

Вэй Усянь огляделся по сторонам:

— Значит, я в каком-нибудь вашем… месте для больных? Раненых? О боги… — до него доходило так долго, что он ахнул, осознав, — ты меня спас! Значит, ты меня спас! Это ты взял меня на руки и принес сюда, ты!

Когда Лань Ванцзи посмотрел на него, в его взгляде отчетливо читались искреннее удивление глупости менестреля и странная теплота, которой не было ранее.

Или, быть может, Вэй Усянь просто был слеп.

— Прости, — примиряюще улыбнулся он. Менестрель не помнил, за что именно извиняется. Лишь чувствовал, что должен.

Лань Ванцзи осторожно качнулся, высвобождая рукав ханьфу из его рук, и Вэй Усянь через силу протянул:

— Пожалуйста, не оставляй меня.

Глаза княжича были мягки, будто он говорил «Ты разве не понял?» Вэй Усяню показалось, что понял, но он так испугался собственной догадки, что должен был услышать это от княжича:

— Ты в моих покоях.

Лишь теперь, озираясь по сторонам, Вэй Усянь начал замечать то, чего не видел до этого, ведь смотрел на одного княжича. Покои были просторны и светлы — зачарованные свечи покачивались в воздухе, отбрасывая тени по углам и потолку, — а убранство — аскетичным, но притом очевидно было, что здесь живет отнюдь не прислуга. Балдахин из легчайшей ткани, расшитой белыми нитями, прозрачной, будто крылья стрекоз, над постелью, столь же витиеватое шитье на подушке и покрывалах, стол с аккуратно разложенными на нем многочисленными свитками и книгами, изысканные малахитовые вазы с растениями. Лежавший поодаль гуцинь.

— Ты прекрасно играешь, — сказал менестрель и улыбнулся так мягко, как улыбался всегда, говоря о музыке.

Лицо княжича едва заметно дрогнуло, но он промолчал. Направился к гуциню и со всем изяществом, на которое только может быть способен человек — по крайней мере, так казалось менестрелю, — сел за инструмент.

— Я не имел в виду… совсем необязательно играть мне сейчас! Я… уже поздно… ты, наверное, хочешь спать, а мне пора вернуться к себе… — спохватился он. Теперь просьба не оставлять его казалась менестрелю наглой и вгоняла в краску.

— Нет.

— Но мне, право же, неудобно…

— Я играю не для твоего удовольствия, — сказал Лань Ванцзи, не поднимая головы от инструмента. Тонкие пальцы скользнули по струнам, здороваясь. — Это для выздоровления. Успокойся. Слушай.

— Боюсь, что я не совсем понимаю, о чем ты.

— Это не просто музыка, — с тяжелым вздохом, словно объясняя очевидные вещи ребенку, ответил Лань Ванцзи. — Как…

— Как колдовство? Чары? Магия?

— Заклинание, — помедлив, подобрал более подходящее слово княжич. И наконец вновь поднял на него взгляд. — Ложись.

Вэй Усянь не посмел ослушаться.

Совсем знакомая мелодия гуциня зазвучала снова, и менестрель вдруг понял, что лежит в постели княжича.

— Воистину некоторые желания надо уточнять, чтобы они сбывались, — усмехнулся себе под нос Вэй Усянь. Лань Ванцзи не услышал его слов или же сделал вид, что не слышал. Лицо его, прежде хмурое и обеспокоенное, разгладилось и обрело печать покоя.

Вэй Усянь не мог им налюбоваться.

Если поначалу у него мелькнула ненароком мысль, что княжич смеется над ним — пускай представить его смеющимся было почти что невозможно, — то по мере того, как музыка текла речным потоком, обволакивая менестреля, он осознал, что к нему приходит успокоение. Оно касалось и души, и тела — остатки обиды и ярости на тех, кто бил его, улетучились неожиданным образом вместе с самой болью. Ссадины и раны не светлели на глазах, но по всему телу растеклась легкость, дышать стало во много раз проще, будто и не было ударов в грудь и живот, и Вэй Ин смог, не морщась, потянуться. Он провел бок о бок с музыкой всю жизнь и никогда прежде не испытывал подобного, хотя и слышал, будто бы в кланах есть мудрецы, способные заклинать посредством игры на инструменте.

— Мне стало легче, Лань Ванцзи, стало легче! — радостно воскликнул менестрель, потирая запястья. — Это просто… магия! — он звонко рассмеялся, и смех эхом разнесся по всей комнате.

Княжич не перестал играть, но музыка сделалась более неторопливой и плавной.

— Я, честное слово, теперь уже точно могу идти…

— Нет, — Лань Ванцзи отвечал тихо, но твердо, и Вэй Усянь отчего-то не осмелился ему перечить.

— Не знай я тебя, княжич, я бы сказал, что ты попросту мечтаешь удержать меня в своей постели этой ночью! — весело сказал менестрель и тотчас прикусил язык. Он вновь забылся.

И одновременно с тем вспомнил, отчего так хотел извиниться перед княжичем ранее.

Лань Ванцзи плакал после возвращения с холодных источников.

Сникнув, Вэй Усянь старательно пытался подобрать слова — не только для извинений, но и для разговора как такового, но те вдруг испарились. Наконец, он позвал княжича:

— Лань Ванцзи… раз уж я вынужден оставаться здесь, пока ты меня лечишь… расскажешь, как же мне улучшить песню, написанную для виновника всех этих торжеств?

Он склонил голову набок и ласково улыбнулся, но все было зря — Лань Ванцзи все еще не смотрел на него. Вместо ответа он издал некий односложный звук, который Вэй Усянь не сумел расшифровать, и убрал ладони со струн.

Менестрель с тяжелым вздохом откинулся обратно на подушку: это было бесполезно. Ему никак не найти общего языка с княжичем, которого в народе именовали любовно вторым нефритом клана и о котором куда менее любовно слагали слухи. Интересно, было ли в них хоть слово правды?

Тишину нарушил странный звук — княжич взял гуцинь со стола и подсел ближе к кровати. Провел пальцами по струнам с сосредоточенным видом, раздумывая над чем-то, прикрыл глаза, обретя некое сходство с теми мудрецами, что удалялись от мира, уходили в горные вершины и до конца жизни обитали там, услаждая дух и борясь с плотью. Немало мудрецов, выбравших подобную долю, происходили и из Облачных Глубин. Был ли юный княжич подобен им? Возможно ли такое, размышлял Вэй Усянь, скользя взглядом по всей его фигуре, от кончика гребня до белых туфель, видных из-под подола ханьфу, что однажды и он изберет себе этот путь?

Княжич совладал со своими думами и принялся играть — осторожно, точно усмирял дикого норовистого жеребца.

До Вэй Усяня не сразу дошло, что этим норовистым жеребом была его собственная песня.

— Ты так хорошо ее запомнил… — прошептал он удивленно. Оперся на локоть и подался вперед, ближе к княжичу.

— Не отвлекай, — ответил тот, впрочем, мягко, и Вэй Усянь послушно замолк. Должно быть, от Лань Ванцзи требовалось много сосредоточенности, чтобы припомнить каждый новый виток мелодии, услышанной лишь однажды.

Или — дважды?

— Ты слышал, как я упражнялся перед пиршеством? — тихо спросил Вэй Усянь. — В саду перед своими гостевыми покоями…

Лань Ванцзи не ответил. Но спустя некоторое время медленно кивнул и прикрыл глаза. В знакомую музыку начали вплетаться новые мотивы, не портившие ее, но, наоборот, усиливавшие там, где это требовалось, смирявшие там, где того не смог сделать менестрель. Это походило на то, как виноградная лоза увивает ограду.

— Это так красиво, Лань Ванцзи… — В покоях их было всего двое, но Вэй Усянь отчего-то не смел не шептать, пока княжич играл на гуцине. Не смел перебивать музыку, рождавшуюся под его прикосновениями.

— Мгм.

— Могу поклясться, что у тебя покраснели уши, Лань Ванцзи.

— Не…

— «Не отвлекай», да? Но я тебя и не отвлекаю, я говорю правду про то, что слышу. Ты оставил лучшую часть в моей музыке, добавив лучшее, что есть в твоей, — задумчиво проговорил Вэй Усянь. — Это потрясающе, Лань Ванцзи! И ты… ты запомнил! То, что слышал всего дважды в жизни! Не будь ты княжичем, мы бы сыгрались в прекрасном дуэте, — с широкой улыбкой добавил он. — Нет, я серьезно, у тебя очень красные уши, может, отворить дверь на балкон, чтобы впустить прохладу?

Лань Ванцзи медленно поднял на него взгляд.

— Много говоришь.

— Боюсь, что это неотъемлемая часть меня, — улыбнулся Вэй Усянь. — Когда я был маленьким, мама говорила, что, если буду так много болтать, не смогу стать менестрелем, потому что мой голос будет вечно перекрикивать музыку. Она учила меня играть на гуцине, но мне научиться замолкать было сложнее, чем совладать со струнами, поэтому в итоге выбор пал на флейту. Не очень-то легко одновременно играть на ней и нести всякую чушь! Может, конечно… хотя… нет, нет. Еще мама говорила, что мой длинный язык до добра меня не доведет, говорила, разумеется, любя, как еще могут говорить мамы? И от ее ласкового тона я никогда эти слова не воспринимал всерьез, — менестрель усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И, разумеется, она была права. Как всегда. Однако, если чем и утешаться, так это тем, что говорю-то я хотя бы всегда правду.

Среди народов, страстно алчущих слухов, то была редкость.

— Не всегда, — неожиданно подал голос Лань Ванцзи. Взгляд его сделался тяжелым.

— А?

— Не всегда — правду. Не на источниках.

Вэй Усянь не мог понять, что за чувство плещется в его глубоких, как морская синева, глазах — злость? Обида? Горечь? Воистину княжич, не похожий ни на один образ из слухов, собранных в городе, был загадкой.

— На источниках я тоже говорил правду, — мягко сказал Вэй Усянь, не до конца понимая, впрочем, какие именно из его слов вспомнил княжич. Зато он понимал, что время для извинений пришло. — К слову, насчет них…

Он тяжело вздохнул, собираясь с силами. Отчего-то они были нужны, когда он находился подле юноши в голубом ханьфу клана Лань и без его ленты.

— Прости меня, пожалуйста. За то, что задирал там. Я… я не со зла. У меня и в мыслях не было ни обидеть тебя, ни задеть. Просто я…

Глуп. Невероятно глуп. Не умею держать язык за зубами. Разбойникам и ворам это свойственно, правда?

— …я не врал тебе, княжич, ни пока думал, что ты — один из юных воспитанников, ни когда узнал тебя, — сказал Вэй Усянь тихо и мягко. На сей раз уже он почувствовал себя приручающим — но не жеребца, а дикую зверушку, что вот-вот могла сбежать.

— Тогда ты любишь пустые слова.

— И в этом ты ошибся, княжич. Я… я не знаю, как извиниться так, чтобы правда загладить свою вину. И спасибо тебе, что помог перед всеми этими кланами. Не то чтобы это испортило бы мне репутацию, ведь невозможно разрушить то, что уже разрушено, — печально усмехнулся Вэй Усянь. — Но я очень тебе благодарен. Если я могу для тебя что-нибудь сде…

— Нет.

Музыка оборвалась резко и почти что грубо. Лань Ванцзи отложил гуцинь и поднялся с места, явно намереваясь уйти отсюда — уйти подальше, как можно дальше.

«Чего я ожидал? — подумал вдруг Вэй Усянь с горечью. — В самом деле, разве может ему — второму нефриту клана Лань, прекраснейшему из прекраснейших, благородному княжичу, касавшемуся гуциня нежнее любовниц — быть приятно находиться в одних покоях с разбойником… конечно, он не станет со мной говорить, не примет извинений, уйдет на всю ночь, а утром вышвырнет из своей постели… нет, я уйду раньше».

— Все это из-за того, что они говорили? — выпалил он прежде, чем Лань Ванцзи направился к двери. — Что я разбойник и вор? Так вот, я не знаю, как их имена и насколько они знатны, но это ничего не меняет. В народе ходит много слухов, порой — чересчур, но это оттого, что люди не любят правды, она им скучна. Стоит один раз помочь бедняку или несправедливо обиженному — и для всех остальных ты навечно оказываешься злодеем, на которого косо смотрят на…

— Нет.

Лань Ванцзи обернулся, замер в нерешительности, подбирая, перебирая слова, которых было бы достаточно. Его красивый рот с пухлыми по-девичьи губами слегка изогнулся.

Должно быть, второй Нефрит воистину прекрасен, раз, мало того, что о нем столько слухов ходит, так еще и воспитанникам он разбивает сердца.

— Если бы я считал, что они правы, — медленно, отмеряя каждое слово, заговорил княжич, — ты не лежал бы в моей постели…

Их взгляды столкнулись — и ни один не посмел отвести глаз.

— …Вэй…

— Вэй Ин, — сказал менестрель. Он чувствовал себя так, словно внутри — в душе, только-только успокоенной после драки — бушевала гроза. Казалось, все его помыслы сосредоточились лишь на одном человеке — том, кто нерешительно застыл посреди собственной спальни, — и менестрель понял, что теряет контроль. Над всем. Его будто несло штормовыми волнами на скалы, а он вместо того, чтобы править лодку как можно дальше, с готовностью распахивал объятия им навстречу.

Тебе будет больно, шепнул внутренний голос.

Ему было больно уже столько раз, что душа приветствовала ту сладкую боль, что носила имя младшего княжича.

— Вэй Ин, — повторил княжич послушно, и его щеки покрылись румянцем.

— Я не врал у источников, — тихо сказал менестрель, — когда говорил, как ты красив.

Несправедливо скрывать под одеждой такую красоту.

— Ты болтал много глупостей.

— Это были не глупости. Можешь считать, что меня пьянили вино Облачных Глубин и красота их княжича.

— Бесстыдник.

— Сегодня меня уже называли так, — задумчиво припомнил Вэй Усянь. — Но в твоих устах это звучит приятнее.

Заметив, что Лань Ванцзи все еще не решается ни повернуться к двери, ни остаться, менестрель достал заткнутую за пояс флейту и поднес ее к губам:

— Если ты так мечтаешь заткнуть меня и более не слышать глупости… давай вместе вернемся к моей песне?

Его губы изогнулись в улыбке. Княжич присел у кровати с тихим шелестом и с нежностью огладил струны.

Когда княжий двор окутала предрассветная дымка, тот, кого звали одним из двух Нефритов клана Лань, как обычно, покинул свое ложе и вышел в туман. Путь его пролегал все так же, через сад — в уединенные покои, где княжич в одиночестве медитировал до восхода солнца и заканчивал, когда солнечные лучи вовсю обживались в своем дневном царстве.

Княжич слегка приподнимал подол ханьфу, чтобы тот не слишком пропитался росой.

Трава была мокра — и не примята.

В это утро княжич проходил здесь первым.

Он отвел взгляд, словно стал свидетелем чего-то, о чем знать не желал или смущался, и все же уголки его губ едва заметно приподнялись. Нефриты клана Лань умели улыбаться той призрачной легкой улыбкой, что дороже всех остальных улыбок на свете.

В отдалении заиграл гуцинь.

Этим утром он звучал в унисон с флейтой, и их музыка устремлялась вверх, к редким розоватым облакам.

В Облачных Глубинах рождалось нечто, у чего еще не было названия, и весь мир перевернулся, как бывает всегда, когда первым робким бутоном под небом расцветает любовь.

День второй и слова, что нашептаны ветром

Вэй Ин был уверен, что это сон.

Все это был лишь затянувшийся сон, и жесткость постели, в которой он лежал, подтверждала его догадки — то не могла быть постель знатного княжича, в казне у которого горы золота не меньше, чем в гротах у драконов. Должно быть, Вэй Усяня свалила с ног усталость в таверне, и он так и не добрался до дворца, а празднество привиделось ему во сне.

Ему хотелось закутаться плотнее в одеяло, уткнуться в подушку, пропахшую незнакомым ароматом — видимо, служанки в таверне не успели ее постирать после предыдущего гостя, но Вэй Усянь был бродячим менестрелем и никогда не отличался брезгливостью, — провалиться снова в видения, в которых он играл в унисон с юным княжичем.

Но солнце заливало светом комнату, било в глаза, мешая заснуть вновь, и Вэй Усянь с протяжным разочарованным стоном открыл глаза.

Он лежал в покоях княжича в полном одиночестве, и сквозь приоткрытую дверь на балкон доносился птичий щебет.

Видимо, время уже перевалило за полдень.

Видимо, Лань Ванцзи все же сбежал от него, едва появилась возможность, с горечью подумал менестрель и тотчас одернул сам себя — наверняка у княжича полным-полно собственных дел. Помимо выхаживания бродячих разбойников.

Он ощупал свое лицо и скривился от боли, наткнувшись на синяк.

Надо было убираться из покоев Лань Ванцзи, пока тот не вернулся, чтобы не смущать его лишний раз и не доставлять неудобств. И убираться как можно осторожнее, чтобы никто никогда не узнал, с кем провел первую ночь пиршества княжич.

Чтобы его имя оставалось столь же светлым и незапятнанным.

Порой это — единственное и самое дорогое сокровище, что нам дано.

***

Поговаривали, будто бы менестрель родился заклинателем. Будто мать его была знатного княжеского рода и спуталась с простолюдином, сбежав с ним из дома. Память ее предали забвению в родных краях, столь же далеких от Облачных Глубин, сколь небо от земли, а простолюдин оказался странствующим менестрелем. Он обучил ее игре на флейте, и она передала инструмент сыну, испустив дух при родах. Будто бы дева была достаточно сильна, чтобы дитя взяло себе и ее способности, вот только вынужден было скрывать их, ведь отец верил, что от них одно зло да беды. В детском возрасте его не отдали учиться заклинаниям, и эта сила горела в нем неукротимым пламенем, приносившим одни беды всюду, куда бы менестрель ни пришел. Игра его была искусной, как и у отца, но язык — слишком длинным. Гневаясь в сердцах неугодных ему, он насылал на них страшные проклятия, сам того не ведая. От этого неведения, впрочем, не было толку, ибо люди все равно оставались прокляты и мучились до конца своей жизни, пока наигрывающий свои мелодии менестрель скрывался вдали, переходя от одного города к другому.

Торговец вином давненько был знаком с благородным мужем, племянница жены которого сходилась с одним мореходом, который бывал в краях, считавшихся родиной бродячего менестреля в черном. По секрету он поведал, что в действительности менестрель не был человеком — то заколдованный дракон, что лишь под полной луной обретает свою истинную форму. Едва лунные лучи касаются его кожи, как сквозь нее прорастает черная, как ночь, чешуя, пасть начинает извергать пламя, а огромные крылья возносят его к небесам. Некогда он был заточен в подземных гротах, но затем один несчастный рыцарь освободил его на свою беду, пленившись золотом и драгоценными камнями, которые дракон ему обещал. Слово свое он сдержал, да только обрел рыцарь и то, и другое, будучи мертвым. Кости его до сих пор гниют там, на горах золота, сказал торговец вином. Да только скучно было дракону на этом свете, и обратился он во флейтиста, пленяющего людей своими занятными мелодиями и уводящего в свои подземелья, а то и вовсе скрадывающего их души, ибо всем известно, что у драконов душ нет, а потому особую сладость представляют для них человеческие.

Да как это нет, не говори глупости, возмутился певец и уличный артист, что играл на потеху людям ежедневно на рыночной площади. Есть у драконов душа, да только менестрель в черном — не дракон, а попросту шарлатан! И играть-то он не умеет, выучил пару простецких мелодий — и всё, а все туда же — великий менестрель, великий! Дракон! Заклинатель! Но до золота он охоч, безусловно. Притворяясь знатоком музыки, пробирается в залы знати лишь для того, чтобы обчистить их карманы да кошельки, а наутро уж и нет менестреля, поминай, как звали!

Криво усмехаясь, торговка персиками посоветовала ему не завидовать, что забирает менестрель у него славу: сам-то выучись играть сносно, а затем очерняй других! Нет, дочь младшего брата ее драгоценной подруги говорила, что менестрель — воитель, скрывающийся под личиной музыканта. Музыкант не представляет ни для кого угрозы, не вызывает подозрений. Он ходит всюду безоружный и завоевывает людей улыбкой и доброй песней: испокон веков ведь говорят, что путь к людским сердцам указывает именно песня. Потому пользуется воитель без имени и рода маской менестреля в черном, располагая к себе простых людей и вызнавая у них, кто на кого затаил обиду, кто кем несправедливо оскорблен, у кого кто забрал последнюю горсть риса. Днем он играет на улицах и тавернах и угощает слушателей за свой счет, а ночью, скрываясь в черном своем одеянии в тенях, пробирается ко всем угнетателям, ко всем, кто жестоко притесняет, оскорбляет, унижает других, и для каждого у воителя припасена своя справедливая кара.

А младшенькую из моих внучек он обесчестил, выкрикнул неожиданно стоявший в самой гуще людей старик. Обещал жениться, ночи с ней проводил, а затем бежал, и только пятки сверкали!

Нет у тебя никаких внучек, дед, успокойся, с тяжелым вздохом отвечал тот, у кого пальцы были перемазаны в охре и бирюзе, а затем повернулся к гостю, извиняясь за то, что отвлекся. Что, что, говорите, вам нужно, белила? Пудра?

Гость краснел, кивая: белила. Пудра. Покраснели у него и мочки ушей — ушей, до которых доносились отголоски громких разговоров на площади, всегда носивших один и тот же характер.

Сплетни.

Слухи.

Люди этих безбрежных лазоревых земель слишком любили говорить.

Подол бледно-голубого, почти белого ханьфу был испачкан в пыли, но в остальном гость выглядел безупречно. Торговец никогда прежде не видел его в городе, пускай тот и был большим, но у него был глаз наметан на лица. Для простого странника гость был слишком чист и аккуратен, да и вещей у него при себе не было. Должно быть, прибыл запоздало во дворец на пиршество в честь княжича, решил про себя торговец. Пудру берет в подарок для девы, которая тоже его там ждет. Счастливец!

Воистину прекрасна быстротечная молодость!

Отдав белила с пудрой юноше, уже нахмурившемуся и с каждым мгновением выглядевшему все более огорченным — непривычен к местным рыночным разговорам, безусловно, знатных кровей, мысленно хмыкнул торговец, — и получив деньги, он улыбнулся как можно шире и пожелал гостю удачи.

Затем слегка наклонился вперед и заговорщически улыбнулся:

— Держите ее как можно крепче и не отпускайте! Любовь — рвущийся товар.

Юноша вспыхнул и открыл было рот, чтобы ответить, но не успел, как его оттеснили новые покупатели.

Замерев на мгновение, он собрался с силами и зашагал прочь сквозь сотни самых различных слухов о сотне людей, доносившихся до него со всех сторон.

Говорили, будто бродячий менестрель в черном убил где-то далеко на юге множество людей, в том числе и тех, что носили знатные имена.

Говорили, будто он спас где-то далеко на юге множество людей от страшной судьбы, в том числе и тех, кто был беден, несчастен и невинен. Будто он воспитывает в одиночестве сына, не приходившегося ему родным по крови, но спасенного им, и к нему единственному возвращается временами, не чает в нем души.

Говорили, будто бродячий менестрель в черном никогда никого не любил и не был ни с кем близок.

Говорили, будто он падок на красивых юношей, но бережет свое сердце, холит, словно редкий цветок, для того единственного человека, кому однажды сыграет на флейте ту песню, которую не играл еще ни разу.

Не было ничего на свете, что этот народ любил бы так же сильно, как говорить, рассказывать, выдумывать и убеждать всех в собственных выдумках.

Юноша в бледно-голубом ханьфу миновал рыночную площадь и, сжимая в ладони драгоценный сверток, ступил на тропу, ведшую к княжескому дворцу. Порой ему казалось, что его сердце то бросается вскачь, то останавливается и дрожит подобно зайцу, и он не мог понять, отчего так происходит, но знал, что это как-то связано с человеком, которого он оставил поутру в своей постели. Это как-то было связано с юностью, с лентой цвета безоблачного неба, с холодными источниками и теми невидимыми силами, что действуют в мире вне нашего понимания.

Это было связано с флейтой и гуцинем, переплетавшимися воедино в ночной тиши, с нежной улыбкой и словами, которым нельзя было верить, но не верить притом было невозможно, с тонкими пальцами, покрытыми царапинами и ссадинами, с нестерпимо мучительной горечью в чужих глазах в те мгновения, когда человеку кажется, что на него никто не смотрит, с покорностью, с которой он принимает побои, полагая, что вполне заслуживает их.

С тем, как больно горело внутри то, чему не было названия.

Солнце замерло в зените.

Юноша в бледно-голубом ханьфу и без лобной ленты не отбрасывал тени.

***

В чем смысл быть княжичем, когда все твои ханьфу почти одинаковы, различаясь лишь оттенками голубого и скромной вышивкой, — вот что не давало покоя Вэй Усяню. Не желая покидать княжеские покои, не приведя в себя в порядок, чтобы не вызывать никаких подозрений в случае встречи с кем-нибудь, менестрель потратил неслыханное количество времени на поиски хоть одного гребня.

У княжича должен был где-то в покоях находиться гребень для расчесывания волос — не мог не находиться.

В отчаянии Вэй Усянь добрался до шкафа за белыми раздвигающимися дверцами — и замер. На длинных полках были аккуратно разложены княжеские ханьфу.

Он честно собирался закрыть шкаф и продолжить поиски глупого единственного гребня.

И это не он потянулся вперед и зарылся пальцами в мягкую тонкую ткань.

Не он осторожно втянул носом воздух: от них пахло столь же сладко, как и от подушки.

Не он осторожно достал один из свертков, не ожидая, что лежавшие подле ханьфу тотчас посыплются следом.

Это все был не Вэй Усянь.

Это был некто немеющий, краснеющий, до безумия смущающийся и до боли в груди жаждущий чего-то, чего не мог получить, в кого он превращался подле княжича.

Ханьфу всех оттенков от почти белого до лазурного ворохом лежали у его ног.

Решив, что терять все равно уже нечего, менестрель прижал к груди то одеяние, которое взял изначально, зарылся в него носом, тихо выдохнул от удовольствия. От него пахло лотосами — и орхидеями, и чаем, и миндалем, и всем на свете. От него пахло Лань Ванцзи.

Все это и более не казалось менестрелю сном, и не могло происходить взаправду.

Он бережно пробежал пальцами по вышивке с журавлями, мелким изящным бусинам, украшавшим рукава, вороту — и перед глазами вдруг встала картина, как он отводит ворот в сторону, обнажая белую шею княжича. Память еще хранила бережно воспоминание о его наготе.

Вэй Усянь вспыхнул и осел на пол. Голубые ханьфу окружали его, словно кристально чистая вода пруда.

Он спустился пальцами ниже — туда, где пояс должен был прихватывать одеяние на тонкой княжеской талии. Вспомнил, как ладно сложен княжич, тонок, как бамбуковый стебель, как фарфоровая статуэтка. Медленно распустил пояс.

В ушах зашумело.

Потому и не услышал он, как позади отворилась дверь и некто выдохнул его имя:

— Вэй Ин.

Не услышал, как некто пересек комнату, ступая мягко и тихо подобно коту, как подобрал одно из одеяний, как остановился прямо за менестрелем. И позвал снова:

— Вэй Ин.

Он хотел бы, чтобы его голос звучал сурово и гневно, но на деле вышло совсем не так.

В конце концов, княжич был юн.

Менестрель вскочил на ноги, будто ошпаренный, обернулся на него в ужасе, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не сумел произнести ни слова. Княжич молча ждал, сжимая в руках собственный ханьфу, и напряженная тишина повисла между ними, натянулась невидимыми нитями.

— Я… — подал голос Вэй Усянь и нервно опустил глаза. Завел за спину руки, будто бы хотел спрятать то, что в них было, будто бы Лань Ванцзи правда мог этого не заметить, улыбнулся широко и несколько робко, — я хотел отплатить тебе за все… все, что случилось ночью!.. Когда я проснулся, тебя не было, и я подумал, может… может… может, выстирать, вычистить твои одежды, прибраться здесь… — он обвел руками покои и тут же, осознав, что все еже держит в них ханьфу, снова убрал за спину.

Лань Ванцзи проследил за его взглядом.

— Но здесь убрано.

— Не благодари! — радостно воскликнул Вэй Усянь.

Лань Ванцзи недоуменно нахмурился, но промолчал.

Они неловко замерли друг напротив друга, не решаясь что-либо сказать или сделать, и только затем Вэй Усянь заметил, что княжич тоже держал в руках кое-что — шелестящий белый сверток, о котором сам будто бы и позабыл.

— Что это, Лань Ванцзи? — с интересом спросил он и подался вперед.

Княжич по привычке отшатнулся, не позволяя ему приблизиться.

В памяти вспыхнуло воспоминание о том, как он сидел с гуцинем подле постели, как поправлял одеяло и стирал кровь с лица менестреля. Как держал его на руках, пока нес в свои покои.

— Лань Ванцзи, — укоризненно заговорил Вэй Усянь, — неужели мы еще недостаточно близко знакомы? Что это? Что в свертке? Это подарок тебе на день рождения от кого-то? Это… — его пронзила догадка, — для меня?..

Он ждал, что княжич с яростью отвергнет предположение, но Лань Ванцзи смерил его долгим взглядом и молча кивнул.

— Это мне! — воскликнул Вэй Усянь. Выбравшись из вороха ханьфу, он бросился к Лань Ванцзи, но тот упорно не давал ему приблизиться. — Ну покажи же, я имею право знать, что там! Зачем ты… почему… ах, Лань Ванцзи, не дразни меня, покажи, я вот-вот умру от любопытства, а представляешь, что тогда будет? Как будешь оправдываться перед Лань Сичэнем, перед князем, если в твоих покоях обнаружат мертвого менестреля? Лань Ванцзи! Не мучай меня, Лань Ванцзи, разверни сверток! Лань Ванцзи, Лань Ванцзи, Лань Ванцзи, я правда умру, уже чувствую, как подкашиваются ноги, еще немного, и…

— Ложь.

— Лань Ванцзи!

— Лгать запрещено.

— Лань Ванцзи, ты меня убиваешь! Это тоже вообще-то запрещено, убивать запрещено! Запрещено же…

Княжич снова кивнул.

— Вот видишь, я уже знаю ваши правила…

— Не знаешь. Ты угадал.

— Лань Ванцзи! — возмутился Вэй Усянь, но тотчас смягчился. — Хорошо, давай так. Ты просветишь меня в вопросе правил Облачных Глубин, пока я буду разворачивать свой сверток…

— Мой.

— Ну конечно, я твой, ты ведь привел меня, ах, прости, принес в свои покои…

— Мой сверток.

— Но там что-то для меня!

Словно осознав, что Вэй Усянь и не успокоится, и не даст ему самому спокойно развернуть то, что сжимал в ладони, Лань Ванцзи тяжело вздохнул и усадил его за низкий стол у самого окна — так, что солнце светило прямо в глаза менестрелю, и тот зажмурился.

— Не открывай глаза, — тихо сказал княжич и через некоторое время добавил, будто в надежде, что это поможет угомонить менестреля:

— Вэй Ин.

— Как-то это неправильно, Лань Ванцзи, — протянул тот, ерзая в нетерпении на месте. Было слышно, как мягко шелестит ткань ханьфу — княжич опустился рядом с ним на колени. Как зашуршал разворачиваемый сверток — Вэй Усянь с трудом удержался от того, чтобы ослушаться просьбы.

— Мгм?

— Я сижу рядом с тобой послушный и беззащитный, один на один в пустых покоях, и ты приказываешь мне не открывать глаз… мало ли что ты пожелаешь со мной сделать? Еще и зовешь меня личным именем…

— Ты сам его назвал.

— Еще и зовешь меня личным именем, — терпеливо повторил Вэй Усянь, — не говоря своего.

В воцарившейся следом тишине ему показалось, что он пересек черту. Ему страшно хотелось взглянуть на лицо княжича, попытаться угадать, что за эмоции скрывает он сейчас за своей сдержанностью — и все же робел открывать глаза. Не оттого, что боялся кары за непослушание. Песнь гуциня была мягка и нежна, и Вэй Усянь, следуя бок о бок с музыкой всю жизнь, слишком хорошо знал, что она открывает о человеке больше, чем порой он сам позволяет себе открыться.

Вэй Усянь боялся потерять те хрупкие признаки доверия, что, казалось бы, между ними возникли.

— Ты похож на принца из древних сказаний, — сказал Вэй Усянь тихо.

— Я просил тебя не…

— Не открывать глаза. Я не подсматриваю, честно. Просто вдруг вспомнил.

Княжич снова смолк. Прошло некоторое время, прежде чем он решился задать вопрос:

— С чего ты взял?

— Я менестрель, — пожал плечами Вэй Усянь. — Возможно, я однажды пел о тебе. Возможно, много раз — о таких, как ты. Возможно, еще не единожды спою.

Прохладные пальцы коснулись его подбородка, и Вэй Усянь выдохнул.

Замер, словно натянутая струна.

В голове у него роилась тысяча мыслей — и тысяча шуток, каждая из которых мечтала быть высказанной, но он вовремя прикусил язык. Княжич медленно касался его лица, поворачивая из стороны в сторону и оглаживая, и Вэй Усянь не желал, чтобы это прекращалось.

Он понял, что происходит, только когда сверток зашуршал вновь и княжеские пальцы, вымазанные в чем-то, дотронулись до синяка на щеке. Менестрель дернулся от боли.

— Лань Чжань.

— Что?..

— Лань Чжань, — повторил княжич негромко, словно раскрывая ему секрет.

Боль отошла на задний план, и Вэй Усянь широко улыбнулся:

— Ты… ты… Лань Чжань! Лань Чжань! Лань Чжань! Тебе очень идет это имя, кстати, Лань Чжань. Отныне только так и буду тебя звать — Лань Чжань!

Он засмеялся, но смех вдруг сделался печальным: отныне — две ночи. Две оставшиеся ночи, в конце второй он споет в честь небесного княжича, сделавшегося на год старше, и покинет Облачные Глубины, ведь более его здесь ничего не держит. Лань Чжань не ответил, и менестрель мог лишь догадываться, о чем тот думал, пока осторожными движениями закрашивал его ссадины и синяки.

— Они все равно будут видны, — наконец, подал голос Вэй Ин.

— Нет.

— Будет видно, что под пудрой и краской…

— Нет. Сделаю как следует.

Вэй Ин позволил себе улыбнуться — слегка. Пальцы княжича закрашивали очередную ссадину над губой, и менестрель не хотел ему мешать.

— Почему ты мне помогаешь? — стараясь не шевелить сильно губами, выдохнул он, но ответа не добился и тогда повторил снова. — Лань Чжань, почему? Какой тебе от этого прок?

Лань Чжань убрал руки от его лица и с тихим шелестом отстранился. Вэй Ин открыл глаза:

— Почему?

Лань Чжань смотрел на него внимательно, нахмурившись, и менестрель не мог понять этот взгляд, пока не осознал — он придирчиво осматривает собственную работу. И тогда, улыбнувшись широко и лучисто, спросил с игривостью девицы, зазывающей к себе в спальню юношу:

— Я красив?

Лань Чжань взял его за подбородок и заставил повернуть голову то в одну, то в другую сторону, присматриваясь.

— Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань, скажи же! Ты вот красив, очень красив, так красив, что, пожалуй, даже деревья в вашем саду перешептываются о твоей красоте, мне даже кажется, будто я сам это слышал, они рассказали мне о твоей красоте еще до того, как я тебя увидел воочию, Лань Чжань, Лань Чжань, ну ответь же мне…

Со вздохом он отстранился и поднялся с колен, нависая над менестрелем. Будто вспомнив, что ночью у него пострадало не только лицо, протянул ладонь, помогая подняться, и, когда они встали вровень, сказал:

— Ответил бы, не говори ты так много, что пришлось бы перебивать.

— Прости-прости-прости, Лань Чжань, это мой непослушный язык, глупая болтливость, давай так, Лань Чжань, я замолкну, а ты скажешь, только говори правду, иначе я сразу прознаю, у тебя ведь здесь нет ничего, куда я бы мог посмотреться, вдруг ночью мою красоту отобрали у меня навсегда, вдруг…

Лань Чжань принялся прибираться, неторопливо двигаясь по покоям и не обращая внимания на Вэй Ина, ходившего за ним по пятам и не смолкавшего ни на мгновение.

— …или вот еще, давай, я сыграю тебе еще на флейте, сыграю до пира, только тебе, то есть, я и на пиру, конечно, играю только тебе, ты ведь — виновник всего празднества, но тут я только с тобой, ну ответь же мне, Лань Чжань, не молчи, Лань Чжань…

Убрав в шкаф последнее одеяние — то самое, что до его прихода держал в руках менестрель, — Лань Чжань закрыл створки и медленно обернулся к Вэй Ину. Они застыли друг напротив друга, и во взгляде княжича проскользнуло нечто, что Вэй Ин не сумел разобрать.

Лань Чжань обреченно выдохнул:

— Красив.

Порыв ветра распахнул балконную дверцу, и шелест деревьев донесся снаружи дворцовых покоев: красив, красив, красив!

Ночь вторая и то, что потеряно и найдено

Вторая ночь окутала княжеский дворец тьмой. Беспокойно вертя в пальцах флейту, Вэй Ин думал о том, что может сравнить ночь с крыльями черного журавля или ворона в одной из тех песен, что ему еще суждено исполнить.

Ночь была столь тиха, что ему не верилось, что вот-вот посреди нее разгорится роскошное пиршество и многочисленные знатные гости будут поднимать бокалы за младшего княжича Облачных Глубин.

Ночь была столь тиха, что ему хотелось убежать вглубь леса и укрыться там, чтобы более ничто не потревожило покоя, хотелось упросить время застыть, хотелось, чтобы облака спрятали его с чужих глаз.

Все те же три служанки помогли менестрелю надеть ханьфу — изумрудно-зеленый, цвета хвои, цвета крон, средь которых мечтал он затеряться. Казалось, девушки простили его за сказанное об их княжиче, тем более что нынче днем, перешептывались они, тот выглядел вполне счастливым и радостным. Спросив с добродушной усмешкой, как может выглядеть радостным человек со столь сдержанным холодным лицом, менестрель понял, что утратил их благосклонность, и предпочел замолчать.

Девушки туго затянули на нем серебристый пояс, и менестрель охнул.

Они сказали, что золотой ханьфу смотрится лучше, подходит его ленте и соответствует пиру.

Менестрель никогда не осмелился бы надеть золотой ханьфу и с улыбкой ответил, что ему больше по душе зеленый. А затем, словно только-только понял, спросил, о какой ленте они говорят.

Поднес ладонь к распущенным, так и не причесанным с ночи волосам, провел по ним и неожиданно наткнулся на мягкую ткань.

Лента все еще была с ним, осталась на нескольких прядях, а он и не заметил.

Заметил ли Лань Чжань?

Конечно, не мог не заметить.

И отчего не забрал?..

Вэй Ин сам не заметил, как служанки, переглянувшись, забрали прежний ханьфу, чтобы постирать, и покинули комнату, оставив его в одиночестве. Не заметил, как в покоях наверху раздались неторопливые шаги, не заметил, как наступил тот час, когда пора было отправляться к гостям.

Входя в зал, он не мог справиться с волнением, вертел флейту в руках и чувствовал, что сердце бьется чаще и каждый стук — словно круги на воде, что оставляет после себя брошенный камешек.

Тот, ради кого он шел сюда, беседовал с гостями, подходившими выразить признательность за гостеприимство, преподнести дары или поздравить, и не смотрел на менестреля.

Менестрель опустошил одну за другой несколько чарок с вином, устроившись на своем месте, и не мог отвести от него глаз.

Ему были знакомы некоторые из присутствовавших — беспокойный юноша с пипой, чьего имени не знал ни Вэй Ин, ни, должно быть, кто-либо еще, потому как уже давно он взял себе новое имя-прозвище взамен старого. Было оно связано с каким-то цветком, припомнил Вэй Ин, но кто ж его разберет. Юноша походил на тонкий лютик, тянущийся к воде, и выступил перед князем и его семьей — сыновьями и братом, — чтобы исполнить довольно известную и часто звучавшую в тавернах песню про заклинателя, боровшегося с мифическими чудищами.

Муж средних лет, с труппой которого Вэй Ин даже одно время странствовал, сыграл на гуцине — далеко не так искусно, как Лань Ванцзи. После игры княжича, подобной которой Вэй Ин не слышал, пожалуй, никогда, он с трудом удержался от того, чтобы поморщиться.

Лань Ванцзи сыграл бы лучше любого из созванных на пир менестрелей, подумал Вэй Ин. И перевел взгляд на него.

Княжич смотрел на музыкантов с вежливым интересом, но выглядел притом отстраненным и холодным. Выглядел ли он иначе наедине лишь с одним менестрелем — или менестрелю просто хотелось в это верить?

Он отвел глаза. И не успел перехватить взгляд Лань Ванцзи, не успел заметить, как Лань Ванцзи украдкой посматривает на флейтиста, ждавшего своей очереди, нервно перебиравшего пальцами на чарке.

Музыканту с гуцинем подыгрывала дочь — и еще две пели: о весне, о возрождении, о природе и о любви, что так или иначе пробуждается в мире после долгой холодной зимы. Одна из этих девиц пыталась пробудить подобную любовь в улыбчивом флейтисте, и ему пришлось, осторожно отстранив ее от себя, объяснить, что он не в состоянии на эти чувства ответить. Полное надежды лицо юной девушки будто превратилось в стеклянную маску. Флейтист покинул труппу к следующему новолунию.

Музыкант узнал его и улыбнулся тепло и светло, как старому другу.

Флейтист не сумел распознать, что крылось за деланным равнодушием на лице девушки, но надеялся, что судьба была к ней благосклонна.

В конце концов, она пела для князя и его сыновей.

Помнил флейтист и мужа, искусно игравшего на эрху: теперь он носил богатые одежды одного из южных князей, при котором был придворным музыкантом, но Вэй Ин некогда видывал его в оборванном тряпье и делил с ним свои и без того скудные трапезы. Он занимал место неподалеку от Вэй Ина и, исполнив свою музыку, радостно поприветствовал старого знакомого и попросил никуда не уходить после выступления, чтобы они вместе выпили. Вэй Ин улыбнулся ему в ответ так широко, как улыбался всем.

Он был следующим.

Легкая бамбуковая флейта, которую Вэй Ин изготовил себе сам, будто бы налилась свинцом. Его пальцы подрагивали, пока он медленно, как во сне — так, может, это и был все же сон? может, в на самом он спал где-то на постоялом дворе или забравшись в чужую конюшню, поскольку карманы были пусты? — поднимал флейту.

Позади шелестели голоса — радостные, насмешливые, неодобрительные. Как и все менестрели до него, Вэй Ин повернулся к ним спиной, ведь все они — те, кто показывал свое мастерство лично княжичу, услаждая слух виновника торжества, — обращались сейчас лишь к княжичу. Черед играть для танцев и застолья придет позже. И все же голоса никуда не девались из-за того, что Вэй Ин не видел говоривших.

Ему было не привыкать к разговорам.

Рассказ о том, что бродячий флейтист сыграл на застолье в честь княжича, через пару дней облетит княжество и превратится в рассказ о том, как флейтист оказался женщиной, потерянной в младенчестве сестрой княжичей, заколдованным лисом. Вэй Ин не знал, что за выдумку на сей раз из скуки и любопытства наплетут чужие языки, но знал, что она будет.

Когда он начал играть, гости шептались.

Когда он начал играть, княжич молчал и смотрел на него, будто не мог насмотреться.

Когда он начал играть, он смотрел на княжича, будто никого более в зале не существовало.

Внутри змеей ворочались чувства, заставлявшие полыхать все его существо.

Флейтист не представлял, что с ними делать, и закрыл глаза, чтобы заглушить, но змей лишь развернул кольца и сдавил его сердце изнутри.

Я потерян, подумал Вэй Ин. Песнь закончилась, в то время как он предпочел бы, чтобы она продолжалась весь пир, всю ночь, всю вечность.

Я потерян, понял он, но не понял, что раздражавшие до того голоса стихли давным-давно, и воцарилась тишина, в которой никто не смел произнести ни слова.

Я потерян, понял он, но не понял, что холодный княжич, плотно сжимавший губы и застывший на своем месте неподвижно, был потерян ничуть не меньше.

Флейтист, скованный внезапной робостью, обернулся, чтобы проследовать вновь на свое место, и тут тишину разорвали восхищенные аплодисменты.

***

Княжич не желал пить. Он не отнял руки, но задержал взгляд на ладони, сжимавшей его локоть, и менестрель смущенно убрал ее. Улыбнулся виновато, но все равно широко, протянул кувшин:

— Не обижай своего гостя. Ты со многими уже пил, я видел. Выпей и со мной. Неужели же флейтист, игравший тебе добрую половину ночи, не заслужил этой чести? Лань Чжань!

Услышав свое имя, он вздрогнул. Менестрель сунул ему в ладонь чарку и щедро налил вина — едва ли не больше, чем самому себе. Мгновение промедления — и княжич грозил скрыться, исчезнуть с пира вслед за удалившимися не столь уж давно отцом и дядей. Ночь отмерила середину. Менестрель вдруг осознал, что княжич выглядит сонным.

Ведь заснул он лишь под утро — будто свалился без сил под грузом бессонных часов, и тогда флейтист бережно положил его в постель, убрал гребень из густых волос, укрыл одеялом. Спящий Лань Ванцзи выглядел спокойным и безмятежным — слишком безмятежным для княжеского сына, таким, что Вэй Ин не сумел сдержать улыбку — и продолжал улыбаться все то время, пока сам укладывался спать с краю. Княжеское ложе было велико и предполагало, должно быть, что однажды юноша разделит его с супругой, которая принесет этим лазоревым землям наследников.

Только зря это все, ведь какая дева пожелает возлечь с княжичем, что нежнее к гуциню, нежели к людям, и из которого и слова не вытянешь, решил Вэй Ин.

Затем ему вспомнились щедрые на ласки служанки, выдыхавшие имя княжича с трепетом.

Мысль оказалась неприятна и отчего-то раздражала, и Вэй Ин поспешил от нее отмахнуться.

Не его это, впрочем, дело, ему одна радость — что ложе достаточно велико, чтобы он мог с удобством устроиться спать, не ложась слишком близко к княжичу и даже не касаясь его.

Он подумал, ложилась ли здесь прежде какая-либо дева, пусть хоть одна из тех служанок, ложилась ли вместе с княжичем, обвивала ли его своими тонкими руками, шептала ли нежности на ухо, запрокидывала ли голову? Должно быть, у Лань Ванцзи краснеют при этаком бесстыдстве уши — они у него всякий раз краснеют, стоит смутить княжича. Это стало последней мыслью Вэй Ина, прежде чем погрузился в сон — а, проснувшись, уже более не застал княжича.

Он вернулся с пудрой, найдя Вэй Ина в ворохе своих одежд, и не выглядел ни сонным, ни усталым, но теперь, на исходе второй ночи, менестрель заметил, что княжич утомлен.

Он выступил вперед, чтобы преградить Лань Чжаню путь, если тот вдруг решит оставить без внимания и чарку и продолжить свой путь в покои.

— Выпей со мной, Лань Чжань, — улыбнулся Вэй Ин.

Что-то дрогнуло в холодных глазах княжича, и тот послушно поднес чарку к губам. Вэй Ин последовал его примеру, хотя ему и следовало бы быть первым.

Едва они распили кувшин, флейтист схватил княжича за руку и вывел из открытого коридора, посреди которого нагнал его недавно, в сад. Ночной воздух благоухал ароматами цветов, названий которых Вэй Ин не знал и не желал знать, умиротворенную тишину нарушал лишь стрекот цикад. Флейтист усадил Лань Ванцзи, ставшего податливым и послушным, рядом с собой на ту самую скамью, где играл в первый вечер перед пиром, поднял глаза, без труда отыскал окна княжеских покоев. Покоев, в которых провел ночь. Покоев, куда по неясным для себя причинам не желал отпускать княжича. Куда — или откуда. От себя.

— Вот видишь, Лань Чжань, не так уж это и сложно — быть приветливым с гостями, — усмехнулся Вэй Ин. Он продолжил говорить о каких-то глупостях, которые приходили на ум в опьянении, о других менестрелях, о музыке, об инструментах и о своих странствиях, и слова сплетались легко, безмятежно — быть может, оттого, что его молча слушали, не перебивая.

И все же через некоторое время Вэй Ин забеспокоился, не слишком ли долго княжич молчит, обернулся к нему — ровно в тот момент, когда Лань Чжань, перестав владеть своим телом, обмяк и упал ему на плечо.

— Лань Чжань! — ахнул Вэй Ин и против воли засмеялся. — Что вы себе позволяете, юный княжич?

Тот не откликнулся. На пару мгновений Вэй Ин даже испугался, не отдал ли он душу кому бы то ни было, кто властвовал над этим неидеальным миром, но тотчас успокоился — Лань Чжань дышал ему в плечо ровно и спокойно.

Лань Чжань… спал.

Вэй Ин хохотнул.

Он хотел было растолкать княжича, заснувшего после всего-то половины кувшина, и почти исполнил свое намерение. Зашевелился, ткнул локтем в надежде, что этого будет достаточно для изнеженного юноши, чтобы проснуться, но Лань Чжань лишь коротко вздохнул во сне и скатился с плеча на колени.

— Ох, княжич, — прошептал Вэй Ин, — вы ставите меня в неудобное положение. Если кто-нибудь увидит нас в таком положении, вам придется на мне жениться.

Щеки Лань Чжаня были алы от выпитого. Вэй Ин прижал к ним ладонь и не нашел в себе сил отнять.

Ночь обрушила на него умиротворение, какового он не помнил уже давно.

Вэй Ин поднял голову к небесам, чтобы не видеть тонких черт лица спящего юноши, блестевшего в тусклом лунном свете гребня, лба, казавшегося слишком обнаженным без ленты. В том шкафу, что прятал в себе княжеские одеяния, были ленты, и менестрель не мог понять, отчего Лань Чжань не надел любую другую взамен той, что он забрал и пока не мог вернуть. Впрочем, не мог он понять и того, зачем забрал ленту и почему так упорно не возвращал княжичу.

— Может, я и правда бесстыдник, — усмехнулся себе под нос Вэй Ин.

Одна за другой перед глазами, привыкавшими к темному небу, вспыхивали звезды, и вслед за ними под кожей вспыхивало нечто незримое и неосязаемое.

Когда менестрель был столь мал, что едва мог поднять гуцинь, бережно хранимый отцом для того, чтобы играть на нем в дуэте с флейтой, мать посадила его себе на колени, указала на небо и сказала, что все люди сотканы из звезд. Звездная пыль искрится в их глазах, а под сердцем пылает звездный свет. Мать сказала, что этот свет виден лишь взглядам любящих и любимых, потому как он и есть любовь. Она прижала ладонь к груди того, кто станет зваться менестрелем еще не скоро, и прошептала, что видит свет в его сердце. Голос Вэй Ина дрогнул, когда он спросил, что будет, когда звезды в нем погаснут — ведь гаснут же они на небе с рассветом.

Мать взглянула на него с нежностью.

Дети никогда не помнят свои первые, ранние годы хорошо. Что-то всплывает из глубин памяти со временем, когда менее всего этого ждешь, что-то появляется с чужих слов и рассказов — и тогда до последнего верится, что вправду помнишь это. Вэй Ин навсегда заполнил взгляд матери, но память не сохранила ее ответ.

— Должно быть, все звезды, которые во мне были, давным-давно погасли, — прошептал он, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всему миру, — и зажглись снова только теперь.

Княжич медленно пошевелился под его ладонью.

Стряхнув с себя наваждение, Вэй Ин осторожно поднял его на руки.

— Вчера вы носили меня на руках, княжич, — усмехнулся он, — а сейчас пришла моя очередь… о боги, надеюсь, никто не застанет меня за этим занятием!..

Но, вопреки его опасениям, коридоры были пусты и тихи. Лань Чжань дышал ему в шею, и от этого по коже пробежали мурашки. Уже у самых покоев Вэй Ин припомнил, что оставил кувшин и чарки на скамье в саду, и пообещал себе вернуться за ними, пускай и не был уверен, что сдержит слово. Княжьи покои встретили его странным ощущением чего-то почти родного и слишком знакомого.

Не зажигая свет, Вэй Ин положил княжича на кровать.

— Ваше славное имя спасено, можете спать спокойно, — прошептал он, аккуратно вытаскивая из волос гребень, поправляя подушку.

Потянувшись было к одеялу, чтобы укрыть княжича, Вэй Ин вдруг почувствовал, как его обвивают чужие руки. Он испугался, что ненароком разбудил своей суетой Лань Чжаня, но тот все так же спал — только вцепившись в Вэй Ина, будто без него сразу бы пробудился.

Княжич что-то бормотал во сне.

Вэй Ин улыбнулся.

Невозможно было не улыбнуться при взгляде на княжича.

И все же он не мог оставить все, как есть, а потому накрыл ладони Лань Чжаня своими, чтобы отстранить.

— Не уходи… — выдохнул княжич.

Вэй Ин напряженно замер, прислушиваясь — не показалось ли? Слегка сжал пальцы Лань Чжаня, заставляя выпустить ткань ханьфу, и вновь услышал:

— Не уходи… не бросай… не оставляй меня… одного…

Лань Чжань нахмурился и заметался беспокойно по простыням.

Сердце у Вэй Ина сжалось, но он мысленно ударил себя по рукам. Люди этих земель любили болтать глупости и распускать слухи — и кому, как не бродячему флейтисту, это было известно лучше всех? Кому, как не бродячему флейтисту, было знать, насколько эти слухи злы и лживы?

Кто он таков, чтобы давать рассказчикам торжествовать, подтверждая сплетни?

Он не был ни князем, ни княжьим сыном, но он был выше всего этого.

И все же Лань Чжань выглядел беспомощно и почти что жалобно, пока во сне умолял не оставлять его, выглядел бесконечно печально так, что у Вэй Ина перехватывало дыхание, выглядел безмерно красиво — так, что Вэй Ин не был уверен, что вовсе когда-нибудь снова сможет дышать.

— Лань Чжань… спокойной ночи, Лань Чжань, — с сожалением произнес он, аккуратно укрыл княжича и поднялся.

Не успел он проделать и половину пути до двери, как взгляд его упал на лежавший на столе поодаль гуцинь. Княжич играл на нем, чтобы успокоить Вэй Ина и залечить раны — быть может, он успокоит и его собственный сон? Вэй Ин приблизился к инструменту, словно вор, словно не он еще утром без зазрения совести прижимал к груди княжье ханьфу, словно это было намного более личным и интимным. Он играл на гуцине в детстве под чутким руководством отца и матери — затем пару раз брал его в руки в более зрелом возрасте, знал теорию, но толком никогда не оттачивал это мастерство, ведь по-настоящему душа его принадлежала флейте. И, однако же, он не сомневался, что теперь поладить с гуцинем не составит для него труда, в конце концов, пальцы должны помнить, как они в свое время касались струн.

Вэй Ин присел прямо на край стола, отчего-то смущаясь садиться на место Лань Чжаня, и прикоснулся к инструменту почти что робко.

Непривычно громкий звук разнесся по покоям.

— Давненько я не играл на струнах, — недовольно пробормотал себе под нос Вэй Ин.

Со стороны кровати раздался шум.

Вэй Ин обернулся и увидел, что Лань Чжань пробудился и, пьяно покачиваясь, направлялся к нему.

— Прости, прости, прости, Лань Чжань, я вовсе не хотел… в смысле, я хотел, конечно же, я имею в виду, что хотел сыграть тебе, чтобы ты, ну, спал лучше, крепче… — засуетился Вэй Ин. — Тебе снились кошмары — наверное, не знаю, просто ты разговаривал во сне и так вцепился в меня, что я… я… я подумал, может, игра гуциня тебя успокоит…

Лань Чжань неожиданно остановился, не доходя до него несколько шагов, и смерил пристальным взглядом. Щеки его пылали.

Вэй Ин ждал, что княжич начнет упрекать его или вовсе выгонит, и весь сжался, убрав руки от инструмента.

Лань Чжань медленно открыл рот, намереваясь что-то сказать, а потом у него подкосились ноги.

Вэй Ин бросился к нему, подхватив княжича, словно тряпичную куклу.

Его руки обвились вокруг шеи менестреля, и никто из них двоих этого не заметил, будто бы то была самая естественная вещь на свете.

— Вэй Ин… — прошептал княжич. От него пахло вином, а его глаза были томно прикрыты, и менестрель с трудом выдохнул сквозь зубы.

— Сейчас, я посажу тебя, сейчас, — откликнулся он тихо, устраивая Лань Чжаня за столом. — Тебе надо попить воды, Лань Чжань…

Он принялся суетиться, пока не отыскал в покоях кувшин с чистой свежей водой и не наполнил ей чашку княжича. Лань Чжань сидел послушно, но слегка покачиваясь, уперев взгляд в стол. Волосы его растрепались, и в таком состоянии выглядел он одновременно до нелепого странно — и до умопомрачения привлекательно. Таким, должно быть, он предстает лишь перед близкими, подумал Вэй Ин, домашним и беззащитным. Не скованным правилами. Без лобной ленты, гребня, растрепанный, не контролирующий каждый свой шаг, движение, слово.

Он не был проклятым дитя, которому суждено убить собственного брата, вдруг понял Вэй Ин. И бойким счетоводом, взметавшим позади себя клубы пыли в княжеском саду, и воителем, о чьем мече помышляет каждая дева в городе у подножия дворца — никем из всех образов, злых или добрых, что приписывали ему люди. Менестрель полагал, что по крайней мере половина слухов — неправда, с самого начала, но лишь сейчас полноценное осознание этого достигло его ума.

Княжич был робок и тих, одинок и печален, пускай менестрель и не мог понять, в чем причина его тоски, мог только догадываться, притом догадываться сердцем, потому как печальное сердце всегда видит себе подобное.

— Если бы мы правда состояли из звезд, видимо, ты был бы созвездием, неразрывно связанным с моим и потому постоянно притягивающим, — усмехнулся Вэй Ин и протянул чашку княжичу, который будто бы и слушал, и не слушал одновременно. Лань Чжань принялся жадно пить, а напившись, взглянул на менестреля и выдохнул:

— Вэй Ин.

— Правильно, да, я Вэй Ин, бесстыдник, разбойник, бродячий флейтист, твой подарок на день рождения, — рассмеялся тот. — А ты — Лань Чжань, прекраснейший из прекрасных, самый достойный и благородный, подобный небесному императору, тонкий, как девица, но гораздо более…

— Это все неправда? — перебил его Лань Чжань.

— Что?

— Что говорят о тебе в городе, Вэй Ин?

Он прикрыл глаза и так долго не открывал их, что Вэй Ин решил было, что княжич заснул прямо за столом.

— А что обо мне говорят? — подавив дрожь, спросил менестрель. Он силился улыбнуться, но остатки мужества покинули его, осталась только усталость.

— Разное. Что ты плохой. Что ты хороший. Что помогаешь… несчастным.

— Во всех людях есть что-то плохое и что-то хорошее, — отвлеченно откликнулся менестрель. Ему не хотелось говорить об этом, но Лань Чжань вдруг сжал его запястье. Ладонь его была горяча.

— Это неправда, я знаю. Ты… не можешь быть плохим. Вэй Ин.

— Почему ты так уверен? — ухмыльнулся тот. — Может, юный княжич просто лжет мне, чтобы понравиться?

Лань Чжань прикрыл глаза.

— Лгать запрещено.

— Запрещено, запрещено!.. — раздраженно отмахнулся Вэй Ин. — Неужели же ты никогда не лжешь?

— Нет.

— Ты… — он задумался на пару мгновений, а затем выпалил:

— Ты плакал в первый день пира? После источников?

Лицо Лань Чжаня раскраснелось, и он против воли пьяно выпалил:

— Да.

Вэй Ин почувствовал, что краснеет следом за ним, и не знал, что тому причиной:

— Ты плакал из-за меня?

— Да.

— Я тебя оскорбил? Обидел?

— Да.

— Я тебя обидел, а ты теперь повторяешь, что я не могу быть плохим. Как же так, Лань Чжань? Что изменилось?

Княжич вскинул на него глаза, наклонил по-совиному голову:

— Ты… теплый. Настоящий.

Вэй Ин хотел сбросить его руку со своей, благо княжич перестал сжимать его запястье так сильно и теперь его пальцы просто лежали поверх пальцев менестреля. В нем вспыхнуло желание одновременно и броситься прочь, и остаться здесь навсегда, и он прикусил губу, прежде чем спросить:

— Я тебе нравлюсь, Лань Чжань?

Княжич ответил, не задумываясь:

— Да.

Они сидели в молчании, пока Вэй Ин не подал голос, будто с трудом собравшись с мыслями:

— Это неправда. Все, что ты слышал обо мне, хотя я не знаю, конечно, что именно ты слышал, но, полагаю, что немало… люди любят болтать, слишком любят, а чем дальше от них человек, тем сильнее, ведь о других, кто непонятен и чужд, всегда выдумывают… всякое. Мои родители погибли, и я долго скитался с одной лишь флейтой в руке, оставшейся от них, пока меня не приютила одна семья… мужчина, который подобрал меня на рынке, был некогда дружен с моим отцом и сразу вспомнил и меня, и его, и сам пожелал воспитать меня как родного сына. Но у него уже был сын. И дочь, и жена, и роскошный княжий дворец — едва ли не роскошнее твоего, Лань Чжань. То было далеко на юге, и я ушел, сбежал, когда стал старше и понял, что больше попросту не могу. Там я был взаперти, там все мои проступки бросали тень на дорогих мне людей, там… — Там я не был родным, подумал Вэй Ин и не смог произнести это вслух. Его ребра все еще болели, пусть и слабо, после избиения, но то были мелочи по сравнению с тем, как доставалось ему плетью от княжеской жены, возненавидевшей приемыша своего мужа с первого же мгновения. — Я не разбойник, — тихо сказал он наконец. — Не вор и не убийца. Я защищаю несчастных от несправедливости, заступаюсь за слабых, и я никогда не причинил вреда невиновному или безоружному, не напал ни на кого и… и не избивал под покровом ночи, нападая втроем на одного.

Менестрель испуганно замолчал, словно осознание того, насколько он позволил себе откровенничать, дошло до него не сразу — а дойдя, замкнуло уста. Лань Чжань молчал, продолжая покачиваться, и со смесью облегчения и обиды менестрель подумал о том, что тот даже не вспомнит его слова поутру — они развеются, как дым, вместе с прочими пьяными воспоминаниями.

— Ты не разбойник, — повторил Лань Чжань со всей серьезностью. — Не вор. Не убийца.

От искренности его тона у Вэй Ина перехватило дыхание.

— Я не хотел тебя обидеть на источниках, — осторожно сказал он. — Прости меня. Ты не вспомнишь этого, но прости меня. Быть может, меня до сих пор гложет боль, и заглушить ее легче всего, нападая на других княжичей. Совсем не таких, как те, из-за которых мне больно.

Лань Чжань сжал его пальцы своими.

Он открыл рот, чтобы ответить, и замер так, почти что по-детски нахмурился, собираясь с мыслями, будто те путались после вина и от него требовалась предельная мера сосредоточенности.

Секундный порыв вспыхнул в Вэй Ине невыносимо жарким огнем, обжигая его всего изнутри. Губы княжича алели так же, как и щеки, а то и сильнее.

Менестрель подался вперед и прижался губами к приоткрытым губам того, о ком он мечтал с первого мгновения.

Лань Чжань весь напрягся и замер, словно изваяние, и Вэй Ин был готов к тому, что его вот-вот оттолкнут, и провел языком ласково и пылко, будто напоследок, ведь терять ему было уже нечего. Княжич обмяк в его руках, став податливым и чувственным.

На задворках того разумного, что еще оставалось в менестреле, загорелась мысль — как он мог столько времени не замечать, что мечтал о княжиче с самого первого мгновения?

Ответа у него не было так же, как и на другой, тотчас последовавший вопрос — как он мог быть так глуп, что не допускал и мысли, что отдал сердце юному княжичу с холодным взором?

В первую ночь сердце менестреля перестало ему принадлежать.

Во вторую ночь менестрель лишился и рассудка.

Закрывая глаза, Вэй Ин видел лишь то, как сияет в юном княжиче нечто, что не видно человеческому взору.

И он вспомнил.

Мать глядела на него с нежностью и касалась ладонью груди.

Когда звезды погаснут, найдется непременно тот, кто зажжет их свет в тебе вновь.

Бридж I

У Вэй Усяня не было совести. Первым выучил это Цзян Чэн — и повторял всякий раз своим недовольным детским голосом, вторя матери. Он вечно кому-то да вторил, а мать — горделивая княгиня с пытливым взором и плетью, что всегда при ней, — выглядела более грозно, нежели молчаливый князь, не любивший разжигать споров, и Цзян Чэн тянулся к ней. Благоговел перед ней, повторял за ней.

Слыша в сто первый раз, что у тебя нет совести, начинаешь сам в это верить.

Вэй Усянь был старше, но Цзян Чэн звался княжичем и носил лиловое ханьфу с золотым шитьем.

Его слово всегда было весомее слова мальчишки, по доброте душевной подобранного с улицы князем.

Убегая в ночи из княжеского дворца с флейтой в руке, Вэй Усяню казалось, что он еще слышит, как вслед ему летит: у Вэй Усяня нет совести, нет совести, нет совести. Это шептала листва в роще, где ему удалось ненадолго заснуть беспокойным сном, свернувшись калачиком меж могучих корней. Это повторяла вода в лесном ручье, к которому он спустился смыть грязь с рук и лица поутру.

Еще ему казалось, будто он слышит собачий лай — юный княжич держал при себе свору охотничьих псов, недолюбливавших и пугавших Вэй Усяня.

На третий день бегства радость от того, что лай так и остался миражом, мерещившимся с испугу и растерянности, сменилась досадой, а затем и тоской, появления которых Вэй Усянь не ожидал.

По-видимому, спустя столько лет тот, кого Вэй Усянь именовал младшим братом, считал, что ради него не стоит спускать псов с цепей.

Подумав о том, Вэй Усянь обессилено опустился на мох и разразился слезами, а потом сложил из них музыку, которую исполнил в незнакомом городе, куда привели его ноги. Там он мог впервые в жизни играть не таясь. Не опасаясь бросить тень на чье-то доброе и знатное имя. Не ощущая отголосок давнишней боли в спине, которая еле оправилась от очередной порки плетью.

Несколько прохожих бросили ему монеты, торговец фруктами, расчувствовавшись, великодушно угостил его спелыми сочными сливами, а прогуливавшаяся мимо стайка девушек в небогатых, но изящных одеждах остановилась, и две из них улыбнулись и захотели узнать его имя. В таверне они разделили с ним обед, и тот, кто еще не привык звать себя менестрелем, впервые попросил себе чай, а не вино, не желая представать перед ними пьяным. Не зная местных порядков, он осторожно спросил, не взглянут ли на них косо из-за его компании. Девушки заливисто рассмеялись и сказали, что, если бы кто захотел, не получится, ведь одна из них в ближайшие дни выходит замуж, а это значит, что любое ее желание — закон. Даже если это желание — провести время в таверне с незнакомым бродячим флейтистом.

К концу дня он сам не заметил, как согласился стать гостем невесты и сыграть на ее свадьбе.

Исполняя лучшую из всех песен о влюбленных, которые знал, он смотрел, как счастливый жених держит ее, укутанную в тонкие алые ткани, словно горящую огнем, и вспоминал то, как играл на другой свадьбе — для княжны с мягким серьезным взглядом, которая варила ему супы, когда ее отец привел подобранного на улице мальчишку во дворец. Вспоминал, как одеяние ее сливалось с багряным закатным солнцем — и как не увидел рассвета. Едва княжна удалилась с пира вместе с новообретенным супругом, двоюродный брат жениха выпил рисовой водки и принялся дразнить безродного бродяжку, осмелившегося садиться рядом с княжичем и наравне с ним надевать лиловый наряд.

Княгиня не стала разбираться, кто первым затеял драку.

Двоюродный брат жениха оставался двоюродным братом жениха.

Вэй Усянь оставался безродным мальчишкой, и на рассвете на его спину тридцать раз подряд опустилась плеть.

Юный княжич говорил с ним, поджимая губы так, как он делал всегда, раздираемый одновременно сочувствием к названному брату и гневом на него, ведь любил мать и смотрел на нее как на божество. Он говорил, что Вэй Усянь потерял сознание на двадцать девятом ударе. Говорил, что узнал о наказании, назначенном матерью, слишком поздно, потому как в этот час стоял у дворцового порога, провожая княжну в земли мужа, и ждал Вэй Усяня.

— Мы ждали тебя, но ты не пришел, и она уехала, незаметно утирая слезы, — сказал княжич. Взгляд его упал на лежавшее подле одеяние Вэй Усяня, и он приказал служанке унести его. Лиловая ткань была испачкана кровью, и Вэй Усянь не сомневался, что более ему не позволят надеть этот наряд, пускай он и был подарен княжной.

— Твоя мать…

— Она была с нами. Она не сказала, что знает, где ты, а я понял слишком поздно, — ответил княжич и отвел взгляд.

Вэй Усянь знал, что Цзян Чэн любит его.

Еще он знал, что Цзян Чэн любит мать и княжество, во главе которого однажды встанет.

Безродный названный братец всегда будет лишь пылинкой на его безупречном имени, пусть даже сам княжич этого еще не осознает.

В ту ночь, когда Вэй Усянь бежал из дворца, он отправил княжне три письма, одно за другим, в ее новый дом, но не ждал от нее ответа, ведь не написал ей, как и где отныне искать его. В конце третьего письма он дописал, что лишь хочет, чтобы сестрица знала — с ним все хорошо. Дописал, что сам придет к ее порогу, если она будет готова его принять, хотя и знал, что она примет своего Вэй Усяня всегда. И он собирался приехать, прийти, прилететь к ней — собирался так много раз, что порой ему снилась долгожданная встреча, но снова и снова заставлял себя позабыть об этом.

Он был бродячим флейтистом, его наряд истрепался, дорожный мешок прохудился и опустел.

Ему было стыдно.

Он хотел, чтобы княжна помнила его таким, каким видела в последний раз на свадебном пиршестве — счастливым, улыбающимся, почти что похожим на ее настоящего брата венцом в волосах и лиловым ханьфу с расцветающими на нем золотыми лотосами.

Невеста, что пригласила его на свадьбу, заплатила ему из собственных денег, подарила богатый гребень и перстень и, сжимая руки в своих, взяла с него обещание, что он никогда не перестанет играть, не станет отворачиваться от нуждающихся и — она наклонилась вперед и игриво улыбнулась — однажды позовет и ее на свою свадьбу.

— Боюсь, что жизнь бродячего флейтиста одинока, никто не захочет делить ее, — ответил ей Вэй Усянь.

— Значит, ты еще не узнал, что такое любить, — сказала она снисходительно, будто была старше его на много десятков лет, и выпустила его руки. — И ты не бродячий флейтист. Ты — странствующий.

Утром Вэй Усянь покинул город, столь гостеприимно встретивший его и на время заставивший забыть о всех печалях, покинул, имея за пазухой немного денег, драгоценностей, которые можно было продать в случае чего, не зная любви и не ведая совести.

Его руки были пусты, а за пояс была заткнута флейта, бывшая ему отныне ближе всех на свете.

В покоях Облачных Глубин княжич с раскрасневшимися щеками медленно ответил на поцелуй и вложил свои руки в его, и Вэй Усянь сжал тонкие пальцы, будто страшнее всего в мире для него с этого момента было нечаянно отпустить княжича.

И они подались навстречу друг другу.

Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что покинул дворец, который называл домом, ради того, чтобы оказаться однажды здесь.

Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что вселенная была создана для того, чтобы в это мгновение он целовал небесного княжича.

Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что его странствие окончено.

День третий и слова, что горьки на вкус

У Вэй Ина были припасены различные слова для того мига, когда взгляд его встретится со взглядом княжича. Едва проснувшись, он надолго замер с зажмуренными глазами, опасаясь открыть их и увидеть уже давно поднявшегося княжича — раннюю пташку, — видеть которого он был покамест не готов. Он бы потерял дар речи, раскраснелся, спрятался в одеяла, лишь бы не говорить с княжичем. Затем в голову пришла мысль, что, открыв глаза, он может и вовсе не увидеть Лань Чжаня — лишь пустые покои, в которых его оставили в надежде… в надежде, быть может, что он покинет их до того, как Лань Чжань вернется? Он дышал нарочито медленно и глубоко, как дышат во сне, чтобы княжич, где бы ни находился, не заподозрил, что его — музыкант? гость? должник после того, как Лань Чжань его выхаживал? кем он был? — проснулся.

Лицо ему пригревали солнечные лучи, падавшие сквозь балконные двери.

Он открыл глаза, когда собрал, нанизал на нить подобно бусинам все слова, что мог бы сказать княжичу.

И увидел, что тот крепко спит подле, положив руку ему на талию.

Вэй Ин не понимал, почему не почувствовал его прикосновение прежде.

Видимо, то, что клокотало, пылало, кипело в груди, сделало его слепым к очевидным вещам, и он тихо посмеялся — сам над собой.

Повинуясь внутреннему порыву, взял руку княжича и поднес к губам. Княжич улыбался во сне своей неуловимой хрустальной улыбкой, что озаряла его лицо столь редко.

— И как тебя можно не целовать, — прошептал флейтист.

За пределами княжьих покоев занимался день.

***

Он заставил себя подняться с постели единственной мыслью, как забавно будет выглядеть княжич, если разбудить его с подносом с едой, поданным в постель. При всех шутках, которые доставались изнеженным аристократам от менестреля, ему отчего-то казалось, что вряд ли Лань Чжаня балуют здесь подобным. Скорее, отчитывают за опоздание на пару мгновений к столу по всем правилам Облачных Глубин, мысленно усмехнулся Вэй Ин. Еще раз поцеловал пальцы княжича и с горестным вздохом бережно положил его руку на подушку, прежде чем встать.

Одевался он наспех, небрежно запахивая ханьфу поверх нижнего одеяния, в котором остался после того, как уложил ночью пьяного княжича спать. Боялся, что тот успеет проснуться до того, как Вэй Ин вернется… и удивит его. Надеялся, что удивит.

— Интересно, есть ли в Облачных Глубинах специи?.. — пробормотал себе под нос, припоминая, что вся еда на пиру была не острой.

Он на ходу поправил княжью ленту в волосах и выскочил за дверь, притворив ее за собой так, чтобы ни в коем случае не разбудить шумом Лань Чжаня.

Зато на его поспешные шаги обернулись шедшие дальше по коридору слуги, некто из гостей, выходивший из своих покоев, его заприметили две юные княжны, приехавшие на пир, его, растрепанного и торопившегося, проводила взглядом стайка воспитанников клана. И затем поползли шепотки.

Менестрель их не слышал.

Ноги бегом несли его к дворцовым кухням, а в голове стучала одна лишь мысль — успеть до того, как княжич проснется.

Если суетившаяся в кухнях прислуга и была смущена его появлением, то менестрель этого не заметил. Его улыбка обезоруживала, а три служанки, приставленные к гостям-музыкантам, уже поведали многим об очаровательном, но нахальном флейтисте. На него поглядывали с любопытством и без лишних вопросов указывали, где что найти, терпели его присутствие на кухне, продолжая заниматься своими делами. Флейтист был грациозен, и его движения, даже будучи торопливы, напоминали танец. Прислуга смотрела ему вслед, пока он выбирал самый красивый поднос, разукрашенный облаками, бормоча себе под нос: «Какой из них больше понравится… ах да! Понял!».

Прислуга уже знала, кому поднос должен был понравиться.

Шепотки поползли далее и окутали собой кухню, словно паром от готовки.

Флейтист выскользнул наружу и едва-едва умерил свой пыл, чтобы не обронить ничего по дороге.

Он вспоминал мягкость губ княжича — и то, как легко и податливо они раздвигаются под его языком, как прогибается под ладонью спина княжича, как теплеет постепенно его взгляд, оттаивая, будто снег по весне. Как тот юноша, что был готов драться с ним у источников, пылая от злости, краснел от нежностей, которые шептал ему флейтист в перерывах между поцелуями.

«Интересно, помнит ли Лань Чжань все те слова?», — подумал менестрель. Он сам помнил едва ли. Но то было неважно, ведь вне зависимости от того, что Вэй Ин тогда говорил, говорил он искренне, и все, сорвавшееся с его языка ночью, наверняка совпало бы с тем, что он желал сказать княжичу теперь. Прекрасный. Замечательный. Нежный. С печальным взглядом и плотно сжатыми губами, которые так и хотелось целовать докрасна.

Он вспоминал, как уложил покорного княжича в постель, и тот подставился его рукам. Флейтист целовал его, пока припухшие губы княжича не стали совсем алыми. Флейтист целовал его, пока княжич, осмелев, не принялся отвечать особенно пылко. Флейтист целовал его, пока княжич не выдохнул жарко его имя — Вэй Ин!.. Вэй Ин, Вэй Ин, Вэй Ин.

И ему не вторили ни шелест листвы, ни треск огня, ни шорох шелковых тканей.

Лишь флейтист, с каждым словом по кусочкам отдающий ему свое сердце — Лань Чжань!

Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань.

Княжич заснул у него на груди, совершенно сонный после вина и разомлевший, теплый и мягкий, и флейтисту вспомнилось, как во время своих странствий, заснув в лесу, он проснулся от прикосновений пушистых лапок — то кролики, не то потерянные, не то сбежавшие от хозяев, но не дичившиеся почему-то людей, облепили его со всех сторон, доверчиво жались к груди, тыкались в руки, терлись о бока, любопытно обнюхивали заткнутую за пояс флейту. В тот миг и княжич напомнил флейтисту кролика, и флейтист с нежностью улыбнулся и поцеловал его в лоб — туда, где должна была быть лобная лента.

Неужто я понравился тебе уже тогда, Лань Чжань? На источниках? Неужто потому так сильно задела тебя моя дерзость?

Он вспоминал — и не мог вспомнить, сколько же лет виновнику пиршества. Был ли он одного возраста с флейтистом? Или младше — при мысли об этом в Вэй Ине всколыхнулась еще большая нежность. Или старше — и от этого низ живота обдало пламенем.

Вокруг него расползалась паутина сплетен, но Вэй Ин не замечал их так же, как не замечал и людей вокруг, не замечал никого, кроме княжича, к которому спешил.

Он признал Лань Сичэня, лишь когда тот поравнялся с ним и назвал по имени.

— Молодой господин Вэй, — улыбнулся княжич. Он одновременно так походил на младшего брата и так отличался от него, что флейтист не сразу нашелся со словами. А найдясь, широко улыбнулся в ответ и поклонился. Лань Сичэнь осторожно взял его за локти и заставил выпрямиться. — Могу я составить вам компанию?

— Я… я иду… — впервые за все утро Вэй Ин задумался о том, куда направляется. В покои младшего из княжичей Облачных Глубин. Не под покровом ночи, а в час, когда дворец уже начинал оживать, когда его коридоры и сады заполняли люди, когда за ним наблюдало множество глаз. Он ужаснулся своей слепоте и глупости.

— Я знаю, куда вы идете, господин Вэй, — спокойно кивнул Лань Сичэнь и первым, повернувшись, направился к тому крылу дворца, в котором располагались покои его брата.

Вэй Ин опустил взгляд и внезапно почувствовал себя провинившимся воспитанником.

— Кажется, брату нравится ваша компания, — сказал Лань Сичэнь. Голос его был бесстрастен и лишен каких бы то ни было эмоций, и Вэй Ин не знал, насмехался он, говорил от всего сердца или предупреждал. — Я давно не видел его таким… — он замялся, подыскивая верное слово, — воодушевленным. Он не слишком-то легко сходится с людьми… и открывается им.

Менестрель молча следовал за ним, не зная, к чему княжич ведет, а потому и не понимая, как ему надлежит отвечать.

— Лань Ванцзи верен правилам Облачных Глубин, что выбиты на входе во дворец, но притом он еще юн и не ведает жизни. Он редко покидает дворец и людям предпочитает общество древних свитков, не подпуская к себе никого достаточно близко, чтобы назвать другом, — продолжал княжич.

Свежий ветерок трепал его волосы, будто ласковая любовница, перебирающая пряди любимого, и княжич походил на героя романтической баллады.

— Он еще не знает, что некоторых правил невозможно придерживаться в жизни. А в каких-то случаях следует различать хорошее и плохое и вовсе иными способами. Вы… понимаете, о чем я говорю, господин Вэй?

Лань Сичэнь обернулся на флейтиста, и тот осторожно кивнул, хотя в действительности понимал не до конца.

— Хорошо, — он вновь отвернулся. — Верно, выделенные вам покои недостаточно хороши, раз последние две ночи вы провели в спальне Лань Ванцзи…

— Это не так! — воскликнул Вэй Ин и тотчас понизил голос, вспомнив, что так его могут услышать. — Я… все не… он помог мне в первую ночь после пира… у меня была неприятная встреча с одними молодыми людьми в коридоре, они оставили мне несколько, — он поморщился, — ссадин на память, а Лань… Лань Ванцзи оказался рядом, отвел меня в свои покои и помог, любой бы помог, если бы был на его месте, я…

— Нет, — тихо откликнулся Лань Сичэнь. — Не любой.

У Вэй Ина сжалось сердце от осознания его правоты.

— Не надо прибедняться. Он не отвел вас, а отнес на руках, потому как вы потеряли сознание от боли.

— То есть… вы и так все знаете? — удивленно спросил Вэй Ин. — Зачем же тогда…

— Конечно, я все знаю. Лань Ванцзи поведал мне все тем же утром, а я подсказал ему, где приобрести краски и пудру. Кажется, он хорошо справился с тем, чтобы привести вас в порядок.

— Но зачем вы…

Лань Сичэнь не откликнулся.

Несколько минут он молчал, прежде чем подал голос вновь — гораздо тише, чем прежде, и Вэй Ину пришлось догнать его и идти рядом, чтобы слышать.

— Как и у всякого наследника, у меня есть обязательства, молодой господин Вэй. В день, когда наш отец отдалится от власти — а он недалек, потому как князю Облачных Глубин уже много лет претит вся эта суета, — мне придется принять на себя роль главы клана, властителя княжества, а Лань Ванцзи — быть подле меня, моей правой рукой, моим помощником, моим инструментом, тем, кто сменит меня в случае… в случае чего. Как и всякий княжич, я помолвлен — с самого детства и всегда знал, что для меня нет иного пути. В скором времени мне надлежит жениться на княжне, которую избрали мне в жены, еще когда я едва мог удержать в руках меч.

— Господин Лань, я не вполне понимаю…

— Лань Ванцзи также помолвлен.

Менестрель с шумом вдохнул. Ему вдруг показалось, что вокруг не хватает воздуха.

— Он обещан с юных лет девушке, которая сразу после моей свадьбы станет его женой.

— Она его не любит, — прошептал Вэй Ин, не осознавая вполне, что говорит. Он не знал имени княжеской невесты, не знал, знакомы ли они и как тесно. Быть может, эта дева заполняет собой каждый день Лань Чжаня, слушает его игру на гуцине и имеет право дотрагиваться до его лобной ленты?.. Но она не любит его, не может любить его, не должна любить его, потому что в противном случае сердце флейтиста грозилось разлететься на тысячи осколков.

— Лань Ванцзи — приверженец правил, — повторил княжич.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, к покоям Лань Чжаня, и остановились перед дверью в его спальню. Лань Сичэнь повернулся к флейтисту и смерил его долгим взглядом — спокойным и почти что сочувственным. Так смотрела на Вэй Ина сестрица, прежде чем заговорить о плохих новостях.

— Сегодня третья, последняя ночь пира, — сказал Лань Сичэнь. — Поскольку она может затянуться, вы вольны покинуть Облачные Глубины завтра днем, вдоволь выспавшись и отдохнув.

— Благодарю, господин Лань, — с легким поклоном ответил Вэй Ин.

Когда он распрямился, княжич уже направился к лестнице, оставив его одного у спальни Лань Чжаня. Вэй Ин перевел взор на дверь, отделявшую его от того, к кому он так стремился все утро, и понял, что после этого разговора нечто в нем надломилось. Его словно окатили ледяной водой и привели в чувство.

Княжич не кинется ему на грудь с поцелуями, едва увидит.

Он не признается ему в любви, не заключит в объятия столь крепкие, что лишь смерть сумеет их разорвать, не оставит при себе навсегда.

Когда луна взойдет на небо, менестрель сыграет ему последнюю песнь и покинет Облачные Глубины навсегда.

Никак иначе и быть не могло.

У Вэй Ина были припасены различные слова для того мига, когда взгляд его встретится во взглядом княжича.

Он приготовился к пылким заверениям в любви и к смущенным трепетным взглядам, к робким молчаливым касаниям за столом и даже — при исходе, о котором он думал лишь с усмешкой, ведь такого не могло быть — к гневным отповедям. На источниках Вэй Ин уже видел, что княжич с печальным взором умеет гневаться. В том числе — и на него.

Но теперь все подготовленные им слова исчезли из памяти, и Вэй Ин замялся.

Ему не стоило этого делать.

Ничего этого.

И он пошел прочь.

Позади открылась дверь.

— Ты никогда не зайдешь, если не пригласить?

Вэй Ин обернулся, растерянно открывая рот, чтобы придумать уместную ложь в оправдание, но немея при виде припухших губ княжича, сонного взгляда, растрепанных распущенных волос.

— А ты позволишь? — спросил он, находя в себе силы улыбнуться.

Вместо ответа княжич отступил в сторону, пропуская менестреля внутрь.

Он молча наблюдал, как Вэй Ин суетливо разглаживает одеяло и простыни на кровати, пристраивает осторожно поднос, раскладывает тарелки с едой, наливает в чарку пахнущий весенними травами чай. Когда все было расставлено, Вэй Ин замешкался, будто осознал, что теперь ему придется все же посмотреть на Лань Чжаня, заговорить с ним, а он был не готов — и потому принялся менять местами тарелки, проверять, не слишком ли остыла вода в чайнике и достаточно ли заварились листья. В третий раз изображать суету было уже слишком неловко, и он поднял голову.

Некоторое время они с застывшим у столика Лань Чжанем молча смотрели друг на друга, а затем Вэй Ин вскрикнул и ударил себя по лбу.

— Какой я глупец, точно!.. — он громко выругался, отчего уши княжича раскраснелись. — Надо было… да, надо… прости меня, пожалуйста, Лань Чжань, я не знаю, почему так сглупил, я… просто я… просто, когда я уходил, ты еще спал, и я думал, как хорошо будет вернуться и принести тебе завтрак в постель, понимаешь, прямо в постель, чтобы ты мог есть прямо здесь, среди подушек и под мягким одеялом, такой сонный и расслабленный, это было бы так мило, и я думал об этом всю дорогу до кухни и пока готовил, и пока шел обратно, но не думал, что ты уже проснулся, точнее, нет, не так: надеялся, что ты еще не проснулся, и ноги сами понесли меня к кровати, я даже подумать не успел, прости меня, я сейчас все исправлю…

Но он не успел притронуться к посуде, потому как Лань Чжань, приблизившись, молча положил руку на его запястье и покачал головой. Обошел кровать и осторожно присел на край, не сводя глаз с приготовленного флейтистом завтрака, будто это была самая занятная вещь, которую он видел за все три дня пиршеств в свою честь. Он потянулся к чаю, и распущенные пряди упали ему на лицо, и Вэй Ин не удержался от того, чтобы податься вперед и заправить их княжичу за уши.

За покрасневшие смущенно уши.

Лань Чжань замер, но не произнес ни слова.

Вэй Ин с трудом сглотнул.

— Тебе надо… я тебя причешу, Лань Чжань. Ты пока кушай, а я тебя расчешу, — сказал он и, взяв гребень, уже заставил княжича придвинуться ближе к себе и взял его длинные иссиня-черные волосы в ладонь, аккуратно провел гребнем по всей длине — от затылка до кончиков. Лань Чжань едва дышал рядом с ним и пил так тихо и осторожно, словно пташка.

Они молчали, будто не могли найти слов, и лишь шелест волос княжича, бережно перебираемых флейтистом, нарушал тишину.

— Ты ведь тоже не ел, — наконец, сказал Лань Чжань так тихо, что Вэй Ин подумал, будто ему почудилось. Но княжич сложил руки на коленях и обернулся к нему через плечо, всем своим видом показывая, что не собирается есть дальше один.

— Все в порядке, я собирал завтрак для тебя, — смутившись, улыбнулся Вэй Ин. — Кстати, как тебе?

— Остро.

— Поэтому я взял немного больше чая, чем нужно… у вас здесь довольно пресная еда… прости, наверное, я сглупил, тебе не понравилось…

Лань Чжань покачал головой: понравилось. Вэй Ин зарделся, будто княжич сказал это вслух.

— А для послушных мальчиков, которые съедают все до последней крошки, я принес локв и слив, — широко улыбаясь, добавил Вэй Ин.

Он аккуратно заплел волосы княжича, скрепив сверху гребнем, и теперь сел подле него. Молча Лань Чжань подвинул к нему тарелки, и менестрель понял, что ему не удастся отвертеться.

— У тебя очень красивые волосы, Лань Чжань. Мягкие и шелковистые…

— Ешь.

— И глаза, Лань Чжань, я слышал, что некоторые девушки красят свои ресницы — так, что те кажутся длиннее, чем на самом деле, неужели ты тоже их красишь, почему они такие длинные, Лань Чжань, такие длинные и прекрасные…

— Мгм, — княжич взял его руку в свою и почти насильно вложил ему в пальцы чашку с чаем.

— А твой стан, ты такой стройный, такой тонкий, будто бы цапля, будто журавль, сошедший с рисунков живописцев, будто тростник…

— Мгм.

Княжич поднял голову, и их взгляды встретились.

— Не заговаривай мне зубы. Ешь.

Вэй Ин послушно поднес чашку ко рту и выпил весь чай до капли.

— Как тебе спалось, Лань Чжань? — спросил просто, словно бы всю жизнь вел лишь такие разговоры и лишь с ним.

Лань Чжань вздрогнул.

И не ответил.

— Ну же, Лань Чжань, я завтракаю с тобой, значит, ты говоришь со мной, идет? Идет, Лань Чжань? — менестрель потянулся к нему. Медленно опустил взгляд на губы, и княжич, поддавшись, последовал его примеру.

— Лань Чжань, — протянул менестрель тихо и томно.

В покоях стало нестерпимо жарко.

— Лань Чжань.

— Вэй Ин, — откликнулся княжич так же тихо. И облизнул пересохшие губы.

Из сада донеслись звуки салютов, и на сей раз вздрогнули они оба, отстранившись друг от друга столь же быстро, сколько и подались вперед.

— Что за глупцы вздумали запускать салюты днем, — раздраженно буркнул себе под нос Вэй Ин и принялся за еду.

Лань Чжань ответил уже привычным молчанием.

— Так что же, как тебе спалось, Лань Чжань?

— Хорошо.

— В самом деле? — разочарованно спросил Вэй Ин. — Я всю ночь ревностно оберегал твой сон, глаз не сомкнул, отгонял от тебя злостных демонов, летучих мышей и змей, а ты спал не прекрасно, не восхитительно, а всего лишь хорошо… не на такую благодарность я рассчитывал, Лань Чжань!

— А на… какую же?

Вэй Ин ощутил себя пронзенным насквозь.

— Ну… на что-нибудь более ласковое и нежное уж точно, — смущенно забормотал он.

Княжич помолвлен.

Недалек тот день, когда его и счастливицу-невесту — несомненно, столь же прекрасную, как и он сам — обрядят в алые одежды и сочетают браком, и на ее волосах будет покоиться лента облачного княжича, что была для него столь важна.

Он помолвлен, а менестрель покинет дворец завтрашним днем.

Ему не следовало верить, будто у него есть надежды. Не следовало целовать княжича. Не следовало обнимать его, спящего, так, словно во всем мире у них обоих не было более никого, кроме друг друга.

Но порой было сложно остановиться.

— И что же тебе снилось? — быстро спросил Вэй Ин — прежде, чем успел бы потребовать ту благодарность, которую княжич счел бы бесстыдной. Счел бы?..

— Флейта.

— Моя флейта? Моя? — взвился менестрель. — Ну ответь, Лань Чжань, моя ведь, да? Если тебе снилась чья-то другая флейта, клянусь, я…

— Да.

— Ну хорошо! Мне ведь еще играть тебе сегодня на пиру. Не хотел бы во время этого думать о том, что на самом деле у тебя в душе играет чья-то другая флейта, — буркнул себе под нос менестрель.

По губам княжича легкой тенью пробежала улыбка.

— Не играет.

— Хорошо! Я тебе верю, потому что помню, что лгать запрещено… кстати, а сколько лет тебе исполнится сегодня вечером?

Вэй Ин порезал сливы над тарелкой и протянул первый кусочек княжичу. Тот принял его с благодарным кивком.

— Ну скажи, Лань Чжань! Должен я, в конце концов, знать, какого ты возраста: вдруг ты гораздо младше меня, и я гожусь тебе аж в старшие братья… или вдруг, напротив, ты сам годишься мне в старшие братья? Не знаю, какому исходу я б обрадовался больше, у меня был уже некогда названный младший брат, но такое чувство, что — старший, вечно он себя мнил тем, кто может меня поучать и… Лань Чжань, постой, еще остались пирожки! Я взял их к чаю, мне кажется, ты любишь сладкое, любишь же, любишь? Лань Чжань, сколько тебе лет?

Княжич поднялся с кровати и принялся осторожно прибираться. Перекатившись ближе к нему, Вэй Ин подпер голову кулаками и попробовал заглянуть ему в глаза:

— Сколько? Мне надо обращаться к тебе как к старшему? Или ты совсем еще дитя, непослушный мальчишка?

— Бесстыдник, — выдохнул тот.

— Да нет же, между бесстыдником и непослушным большая разница… Лань Чжань, ответь! Ответь, а не то я буду называть тебя Лань-гэгэ весь сегодняшний пир!..

С обреченным вздохом Лань Чжань замер. Взглянул на Вэй Ина, лежавшего на краю постели, что они делили ночью вместе. Быть может, память о том промелькнула перед его внутренним взором, потому что после некоего промедления он наконец назвал цифру, приведя этим менестреля в полный восторг: они были ровесники.

Затем он принялся сминать в руках пояс ханьфу.

До Вэй Ина не сразу дошло, на что пытался намекнуть ему смущенный княжич. Ему следовало переодеться, ведь ночью менестрель застеснялся самостоятельно раздевать княжича, пусть даже лишь для его удобства. Все это время он проспал, затянутый в свой нарядный ханьфу, бедный, с тоской подумал Вэй Ин.

— Не волнуйся, ты меня ничем не смутишь, переодевайся, — сказал он, широко улыбаясь.

Лань Чжань вспыхнул как летний пожар.

— Ты должен… не могу при… пи…

Лишь тогда Вэй Ин понял, о чем тот:

— Ты… о боги, ты стесняешься меня! Я видел тебя обнаженным на холодных источниках, а ты все равно стесняешься…

— Другое, — яростно замотал головой Лань Чжань. — Уйди.

— Нет уж, Лань Чжань, — поражаясь собственной наглости, ответил менестрель. — Я все утро думал только о том, как бы тебя порадовать завтраком, готовил, собирал, торопился — ради того, чтобы ты почти сразу же выбросил меня за дверь? Я останусь тут. Отвернусь, если захочешь. И не буду подглядывать. Но ты меня никуда не выставишь, — и криво усмехнулся, прикрывая глаза.

Княжич сглотнул. Он обдумывал услышанное — и обдумывал, судя по всему, с трудом. Вэй Ин опасался, как бы, перейдя черту, не вынудил княжича и вправду выставить его за шкирку из покоев, выбросить как щенка. С ним так уже поступали.

Но Лань Чжань не был похож на тех, кто так делал.

— Отвернись, — попросил он, и Вэй Ин подчинился без промедления.

За его спиной с тихим шорохом упала на пол одежда. Менестрель задрожал от желания обернуться и сжал ладони, впиваясь ногтями в нежную кожу.

Послышались шаги, словно княжич переступил через сброшенный ханьфу и подошел к шкафу.

Щеки менестреля запылали алым.

— Ты всегда так слаб к вину? — спросил он, боясь, что расплавится в повисшей жаркой тишине, которую нарушали лишь шорохи обнаженного княжича.

Раздался очередной шорох — видимо, Лань Чжань по привычке кивнул, а затем, осознав, что Вэй Ин не может его видеть, произнес:

— Да.

— И ты… ты помнишь, что было ночью? — голос предал его, как не должен предавать менестреля, и задрожал.

Стукнули дверцы шкафа.

— Не все.

— Но что-то помнишь, да?

— Мгм.

— Скажи, Лань Чжань…

— Мгм.

— Я сейчас обернусь, если не скажешь!

— Я… звезды.

Звездами светились его глаза, когда менестрель пылко целовал его в шею.

— И сад.

— Ты заснул в саду, и я отнес тебя сюда, — откликнулся Вэй Ин и вдруг добавил, — зря, наверное, я это сделал. Надо было отнести тебя в мои покои, тогда мы были бы квиты: один раз ты отнес меня на руках в свою спальню, один раз я тебя — в свою… — осекся, осознав, что покои, в которых он так и не провел пока ни одной ночи, не были его.

У него никогда не будет своих покоев.

Странствующим менестрелям они без надобности.

— И что еще?

— Ты.

Вэй Ин обернулся.

Лань Чжань был уже одет, разве что не успел завязать пояс, и смотрел на него в упор, будто знал, что менестрель обернется на него. Его золотой ханьфу сиял подобно солнцу, и Вэй Ин подумал, что может ослепнуть.

Или ослеп уже давно — в первый день, в первый миг, как увидел княжича.

— Ты обещал не…

— Ты помнишь, — тихо перебил его менестрель.

Они молчали, не находя слов, и Лань Чжань отвел взгляд, берясь за пояс. Вэй Ину хватило нескольких секунд, чтобы преодолеть расстояние от постели до княжича и положить ладони на его пояс прежде. Он осторожно расправил расшитую дорого ткань, потянул на себя, натягивая, и Лань Чжань вместо того, чтобы оставаться на месте, позволяя поясу туго лечь на талии, сам подался вперед.

Вэй Ин выдохнул ему в рот.

— Ты помнишь.

Они прижались друг к другу одновременно, ладони менестреля легли на талию, пальцы княжича осторожно, словно пробуя почву, пробежались по его рукам от запястий — и до плеч, и обвились вокруг шеи, как и ночью, уже почти привычно и так тепло. Княжич приоткрыл рот, и менестрель поцеловал его, скользнул языком по его губам и внутрь, целовал нежно и бережно, целовал ласково и изучающе, целовал долго, целовал пылко, целовал до беспамятства, целовал, целовал, целовал.

И княжич отдавался ему и плавился в его руках.

И менестрелю показалось, будто все звезды в его теле взорвались одновременно.

Княжич жался к его груди, будто в нем одном было ему спасение.

Менестрель держал его в своих объятиях, будто мог умереть, если посмеет отпустить.

Отстраняясь от зацелованных губ в коротких перерывах между поцелуями — вдохнуть воздуха, выдохнуть-вдохнуть-выдохнуть-вдохнуть-вдохнуть-вдохнуть, чтобы целовать еще и еще, — Вэй Ин открывал глаза и сталкивался взглядом с Лань Чжанем.

Княжич смотрел на него так, словно в мире не осталось никого больше, кроме них.

Повинуясь порыву, менестрель приглушенно застонал и огладил его по щеке, целуя снова.

И снова.

И снова.

В песнях, что обычно поют менестрели, влюбленные целуют друг друга — и за их поцелуем следует финал, прекрасная счастливая вечность за пределами стихотворных строк.

Вэй Ину показалось, что вся вечность и минула за время их поцелуя.

Когда Лань Чжань отстранился и замер, тяжело дыша, менестрель бережно убрал прядь ему за ухо. Они стояли неподвижно в руках друг друга, и, стоило их взглядам вновь столкнуться, они уже не отводили их.

— Я помолвлен, — тихо сказал Лань Чжань.

Его пальцы невзначай скользнули по шее менестреля — и исчезли вовсе.

Княжич отнял руки и медленно высвободился из его объятий.

— Знаю, — откликнулся Вэй Ин. Княжич взглянул на него с немым вопросом, и он продолжил:

— Твой брат мне сказал. Я видел его сегодня, Лань Сичэня… точнее, он поймал меня, пока я шел с кухни. И сказал.

Княжич поджал губы.

Вэй Ин смутился. Не обнимая более Лань Чжаня, он теперь не знал, куда деть руки, и глупо суетился.

— Я… я помню, в Облачных Глубинах запрещено лгать.

Княжич медленно кивнул.

У Вэй Ина на языке вертелось долгожданное «Ты ее любишь? Любишь? Любишь? А… а меня, Лань Чжань?», но он не мог заставить себя спросить это вслух, ведь любой ответ разбил бы ему сердце.

В дверь раздался негромкий аккуратный стук, и вошедший слуга сообщил, что Лань Сичэнь ждет брата в своих покоях, чтобы поздравить с праздником. Со сдержанным кивком Лань Чжань отпустил его.

— Значит… теперь мы увидимся на празднике, — глупо сказал Вэй Ин, не зная, что сказать еще. Просто не мог позволить княжичу уйти просто так.

Тот кивнул.

Они смотрели друг на друга, и Лань Чжань открыл было рот, чтобы произнести что-то на прощание, но тотчас же изменился в лице. Нахмурившись, он молча поклонился в знак прощания и вышел из покоев.

Вэй Ин покинул комнаты лишь спустя некоторое время после него, выждав немного, чтобы их не увидели вместе.

Надеясь, что к тому времени Лань Чжань успеет дойти до покоев Лань Сичэня, где бы они ни располагались, и они не встретятся.

Не встретятся.

Больше никогда не встретятся после пира.

Не обращая внимания ни на кого, Вэй Ин выбежал в сад.

Он бежал так долго, что начал задыхаться, а, добежав, рухнул в воду.

Источники и вправду были холодны, а промокшее насквозь праздничное одеяние потянуло менестреля ко дну.

Он зажмурился, и последней разумной мыслью, посетившей его, было неожиданное озарение — он снова забыл вернуть княжичу ленту.

Бридж II

Княжеский астролог кланялся столь низко, что почти касался лбом пола, а серебряные украшения в виде звезд, венчавшие его пояс, звенели, и от этого звона княжич улыбался мягкой спокойной улыбкой. Он тянулся к астрологу, словно желал ухватиться за звездочки, и три нянюшки поспешно подбежали, подхватили дитя на руки, качая и убаюкивая. Княжич знал еще мало слов, но слово «братец» произносил твердо и безошибочно.

Астролог коснулся руки княгини, и та выдохнула. Беременность давалась ей тяжело. Зачарованный звездочками, княжич наклонился к уху нянюшки, что держала его в объятиях, и пролепетал «Братец — луна». Та взглянула на него строго, вынуждая умолкнуть и не зная, что княжич смотрел на скрытый платьем живот матери, в котором прятался тот, кого он так долго ждал, и вспоминал полную луну, улыбавшуюся ему с неба.

Княгиня улыбалась редко.

Происходившее укладывалось в голове маленького княжича не слишком стройно.

Он знал, что не пройдет и месяца, как на свет появится его братец, еще более маленький княжич, который будет ему опорой, если он будет о нем заботиться. Его долг — о нем заботиться, ведь у еще более маленького княжича на свете нет никого, кроме умного старшего братца.

Он знал, что еще более маленькому княжичу готовили небесно-голубую ленту с облаками — подобную той, что уже украшала его собственный лоб, отличая от всех остальных, от нянюшек, от отцовских гостей, от слуг, от тех обитателей дворца, что суетились и всегда разговаривали с отцом и дядей, но никогда — с матерью. Мало кто разговаривал с княгиней, ей лишь кланялись низко-низко и молчали — с любопытством, с печалью, с сочувствием. Никогда — со словами.

Он знал, что княгиня пошила младшему сыну несколько нарядов собственными руками. Она должна была украсить детские одежды ласточками, но вместо этого на них появились вышитые белыми нитями совы. В клювах они держали цветы лотоса, но даже это не успокоило разгневавшегося из-за дурного знака князя. Он повелел тотчас сжечь одежды. Княгиня пообещала, что тогда проклянет супруга, ведь, пока она шила, за окном ее покоев громко пели сороки, стало быть, решение верное.

Он знал, что появление астролога было как-то связано с отцовским гневом и материным хмурым молчанием, бившим хлестко, словно кнут. Не знал лишь, что за княжьим астрологом послали, дабы тот, еще три луны назад предрекший пол ребенка, теперь поведал о его будущем и разрешил спор.

И не знал, что его детство при обожаемой матери было сочтено.

Не знал, что, потерпевший поражение, но все еще гневавшийся отец, выйдя из покоев, окликнул дядю и приказал: едва родится сын — забрать обоих княжичей у матери и воспитывать самостоятельно, дозволяя им видеться лишь раз в месяц на женской половине дворца.

Спустя месяц торжествующая мать прижала к груди кричащее дитя и поцеловала в лоб. Когда все с почтительными поклонами, предназначавшимися отныне и княжичу, покинули ее, оставив отдыхать, она прошептала ему на ухо «Совенок».

Спустя шесть лет княгини не стало.

Спустя шесть лет маленький княжич нашел своего братца плачущим у запертых материнских покоев и, не без труда подняв на руки, унес в свою комнату.

Он обнимал еще более маленького княжича так крепко, словно тот мог разбиться на мелкие осколки, если старший брат выпустит его из объятий.

— Совенок, — прошептал княжич, чувствуя, как ханьфу намокает от детских слез. — Совенок.

***

Маленький княжич, укутанный в небесно-голубые одежды, был нем как рыба и бледен как снег.

Во взгляде, что обращал к нему князь, были лишь тоска и печаль. Он являлся к сыновьям изредка и больше времени проводил, запершись там, куда им не было ходу. Дядя смотрел на князя с не меньшей тоской и осторожно касался кончиками пальцев плеч княжичей. В том, что касалось его, это можно было счесть одобрением.

Князь не заметил ни жеста, ни слов и, устало вздохнув, посетовал на то, что его младшему сыну надобно уже говорить столь бегло, сколь и другим детям его возраста.

Княжич хотел сказать, что его братца никто не смеет равнять с другими детьми.

Княжич хотел сказать, что его братец говорит так четко и ладно, как не говорят многие его ровесники, только отмеряет слова бережно и робко.

Княжич хотел сказать, что его братец говорит — с ним. Скор на счет, запоминает все прочитанное наизусть и касается струн гуциня с невиданной нежностью.

Княжич хотел сказать: отец, ты знал бы все это, уделяй нам время. Уделяй время — ему.

Княжича воспитывали в строгих правилах земель, раскинувшихся под облачным небесным сводом, и он не посмел вымолвить ни слова из того, что желал высказать.

Одежды маленького княжича были расшиты лотосами — над ними трудилась материнская рука незадолго до смерти, на них отцовский взор остановился на более долгий срок, чем на чем-либо еще. Затем он ухватился пальцами за воротник и дернул так, будто хотел оторвать, но одумался в последний миг. Маленький княжич не издал ни звука, глядя безучастно, и, видимо, тем напомнил отцу что-то из прошлого.

Князь более никогда не заходил в учебные комнаты.

Кажется, вечером он рассеянно бросил кому-то, что его младший сын не умеет ни считать, ни читать, рука его дрожит, выводя каракули вместо иероглифов, и он способен лишь извлекать звуки из гуциня. Слух дошел до ушей старшего княжича не сразу, и он нахмурился, думая лишь о том, откуда отец узнал о гуцине, раз не желал знать более ни о чем, связанном с сыновьями.

Материнские покои были заперты на протяжение вот уже трех лет.

На протяжение трех лет, едва луна показывалась на небе во всей своей полноте, маленькая фигурка склонялась у закрытых дверей и перебирала струны.

***

Он был княжичем.

Младшим княжичем, маленьким княжичем — няньки, которым была оказана честь держать его на руках, одевать, купать в бочке с ледяной водой задолго до рассвета, приучая к ранним подъемам, щипали подопечного за по-детски пухлые щечки и улыбались. Излишние нежности с ребенком были запрещены, но ни князя, ни брата князя в детских покоях не было. Он улыбался в ответ робко, будто не знал, имеет ли на то право, ведь мало кто во дворце отвечал на его улыбки. Он делал так все — смеялся, играл, озорничал, если те боязливые попытки проявлять характер, отличный от предписанного правилами Облачных Глубин, вовсе можно было назвать озорством. Дядя качал головой и заставлял переписывать правила, в русле которых отныне будет течь его жизнь, пока он не начинал клевать носом.

Он был братом, братиком, братцем — все это перебирал с нежностью Лань Сичэнь, обогнав его на три года в летах и на голову — в росте.

Перебирал имена, перебирал волосы младшего княжича, заплетая в строгую косу, чтобы не отвлекали во время занятий и не мешали сосредоточиться на первых пробах каллиграфии. Перебирал редкие подарки, что приносил брату, братику, братцу — ведь в Облачных Глубинах не жаловали пустые дары. Никакие дары, кроме тех, что преподносились по самым особым случаям. Окончание обучения. Свадьба. Рождение ребенка. Тот возраст, после которого это становится возможным.

Лань Сичэнь был немногим более многословен, нежели остальные обитатели облачного дворца, скрытого лесами, окутанного прозрачными серебряными туманами. Но нежное «братец» он дарил щедро и открывал объятия, когда младший княжич делал робкий шаг вперед.

Первым воспоминанием младшего княжича был он — брат, что смотрел сверху вниз; брат, что походил на образец того, каковым хотел быть сам княжич; брат, что с серьезным видом повязывал ему лобную ленту, ведь второй сын князя уже достиг того возраста, когда подобает ее носить.

Он был Нефритом.

Младшим Нефритом, вторым Нефритом — после того, в чьем первенстве не было сомнений.

Три тысячи правил Облачных Глубин были высечены у него под кожей, и, поднимаясь с постели в пять утра, он почтительно кланялся трижды — занимающемуся рассвету, брату, с которым делил медитации, и той, чье имя не произносил во дворце никто. Закаляя плоть и дух, он опускался в холодную воду источников и закрывал глаза, выполнял все упражнения в смирении, которым обучал его дядя, питался скромнее, чем иные воины питаются в военных походах.

Младший Нефрит не повышал голоса, и улыбка не трогала его уст, он глядел строго, невозмутимо и холодно, держал по обычаю правую руку за спиной, знал наизусть большинство древних свитков в роскошной княжеской библиотеке, куда съезжались ученые изо всех княжеств, и являл собой образец послушания и воспитанности для каждого из юношей, обучавшихся в клане.

Когда по дворцу разносилась мягкая музыка гуциня, все знали, кто ее исполняет.

Младший Нефрит, второй Нефрит — после своего старшего брата, Лань Сичэня, но не менее почитаемый всеми.

Не было того, кому не ставили бы в пример юных Нефритов.

Не было того, кто не желал бы страстно равняться на юных Нефритов.

Он был совенком.

Он не знал, откуда это взялось, но принял как данность, как принимал все, что говорил ему старший брат, и шел на зов, шел без сомнений и промедления, ведь лишь один человек во вселенной именовал его так. Лань Сичэнь не говорил ему, что был и второй.

Он полагал, что младший братишка позабыл о том, как порой дети забывают обо всем печальном, обо всем — или о многом, что связано с потерей, в юные годы.

Совенок улыбался так, будто боялся, что у него могут отнять эту улыбку. Он смотрел с надеждой в глаза и искал в другом человеке то, чего не мог найти. Он отвлекался от медитаций из-за полета шмеля или севшей на колени бесстрашной птахи, которую с восторгом бросался ловить, — пока дядя строгим окликом не заставлял вернуться на место. Княжичи так себя не ведут, говорил он, и совенок съеживался под его словами. Что, если тебя увидел бы отец? Какое бесстыдство, говорил он и назначал наказание, и, чем старше становились в нем княжич и Нефрит, тем сильнее съеживался робкий совенок.

Совята вылупляются из яиц, но младший княжич лишь сильнее замыкался в нем.

И пускай плеть ни разу не опустилась на его спину, ведь в Облачных Глубинах не признавали плетей, он был знаком и с палками, и с ферулами, и всякий раз, когда безропотно сносил наказание за редкий малый проступок, в глазах его что-то гасло.

Он был совенком, братцем, Нефритом и княжичем, и никто не звал его Лань Чжанем с тех пор, как ему было шесть лет, а мать в последний раз обвивала его руками, и Лань Ванцзи рос тихим и строгим, молчаливым и жестким, как та палка, что однажды наконец сломалась о его спину.

Тогда взгляд его был пуст, и княжич склонился перед отцом в почтительном поклоне после того, как тот наказал его за песнь гуциня под луной у покоев, что были много лет закрыты.

— Музыка ночью запрещена, — тихо повторил князь, как повторял уже дважды до наказания.

В покоях Облачных Глубин менестрель с раскрасневшимися щеками, игравший ночью так, что музыка его возносилась до небес и возносила других, прижался губами к его губам и протянул руки, и Лань Чжань вложил в его руки свои, будто страшнее всего в мире для него с этого момента было, если его вдруг отпустят.

Снова.

Он был тем, чье сердце пылало от любви тем жарче, чем сильнее он ее боялся.

Он был тем, кто готов был вынести сотню ударов ферулами за право менестреля исполнить песню под звездным небом.

Он был тем, о ком соткали тысячу слухов, но ни один из них не смог бы отразить и половины того, кем он являлся.

И Лань Чжань впервые за слишком долгое время ощутил себя живым.

Ночь третья и пир, после которого ничто не было прежним

Лань Сичэнь настоял на том, чтобы проводить менестреля в пиршественный зал самому.

Он постучал трижды, прежде чем войти, не получив ответа, в надежде, что не слишком побеспокоит гостя. В любом случае, час пира близился, и тому полагалось быть готовым.

Менестрель в нерешительности топтался перед постелью — на которой, Лань Сичэнь это знал, он так и не провел ни ночи. На покрывале, расшитом зимородками, были разложены несколько нарядов из тех, что Лань Сичэнь сам выбирал для каждого из приглашенных музыкантов. Менестрель, одетый в один лишь черный шэньи, переводил долгий хмурый взгляд с одного наряда на другой и жевал завернутые в листья лотоса цзунцзы.

— Господин Вэй, — позвал Лань Сичэнь, и менестрель будто очнулся от дурмана.

Он поспешно поклонился, и княжич не успел его остановить. И протянул цзунцзы.

— На пиру будет и другая еда, — с мягкой улыбкой сказал Лань Сичэнь.

— Я ведь буду играть на пиру для именинника, — улыбнулся в ответ менестрель.

Лань Сичэнь молча склонил голову и принялся вслед за ним разглядывать наряды. Он старался не думать о том, чем этот странствующий флейтист мог столь привлечь маленького княжича, но, чем сильнее старался, тем больше осознавал, что иначе быть и не могло. Лань Ванцзи был обречен с самого начала.

Он украдкой взглянул на менестреля. Полагая, что Лань Сичэнь не обращает на него внимания, тот вновь нахмурился и нервно теребил пальцами листья лотоса. Щеки его были красны.

Господин Вэй был обречен не меньше.

— Моему брату понравится, если вы наденете золотое платье, — наконец сказал он.

Менестрель вскинул голову от неожиданности:

— Золотое? Ну уж нет, это цвет не для таких, как я, — поспешно усмехнулся он, стремясь скрыть смущение и замешательство. Лань Ванцзи видел людей насквозь, но лишь в том смысле, каковыми они были на самом деле. В том, что касалось чувств и мыслей, Лань Сичэнь был прозорливее. Он улыбался менестрелю мягко, как улыбнулся бы младшему брату.

— Но вы ведь когда-то носили и золото, правда, господин Вэй?

У болтливого менестреля не нашлось слов — и, кажется, впервые.

— Золото на лиловом и лиловое — на золотом, расшитом аистами и цветами лотоса.

Лань Сичэнь не без удовольствия отметил, как менестрель напрягся, едва ли не задрожав туго натянутой тетивой, как в полутьме вспыхнули его глаза и лишь сильнее раскраснелось лицо.

— Вы… — начал было он и тяжело выдохнул.

— Вы и сами были похожи на аиста, господин Вэй, желтого аиста.

— Вы там были! — ахнул менестрель.

— Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь играл на флейте лучше, чем вы на свадьбе княжны Цзян Яньли.

Лань Сичэнь улыбнулся не то ему, не то собственным мыслям и воспоминаниям и бережно поднял с кровати шуршащую золотую ткань.

— Конечно, я там был, — сказал он, разглаживая пробежавшие было по платью складки, — два южных княжества, чьи изобильные земли вскормили многих прекрасных певцов, поэтов, ученых, заклинателей, справляли свадьбу — разве мог я не оказаться там от имени своего небольшого облачного удела? Ваша сестра очаровательна. Ее супругу весьма и весьма повезло.

— Она мне не сестра, — мотнул головой менестрель. — Не… не настоящая.

— Названные связи бывают столь же крепки, сколь и завязанные на крови, — спокойно откликнулся Лань Сичэнь.

— Я… не видел ее вот уже несколько лет. Между нами более нет никакой связи.

— Это не так, — мягко сказал Лань Сичэнь.

— Вы ничего об этом не знаете!..

— Я знаю, что княжна скучает по вас. И юный господин Цзян тоже.

— Вы пригласили меня поэтому? Значит, поэтому — не из-за моих песен? Несмотря на мою дурную репутацию?

Лань Сичэнь со вздохом покачал головой. Тот, кого выбрало пылкое сердце его брата, не отличался сообразительностью во многих вопросах, но не ему быть судьей.

— Господин Вэй, вы невнимательно меня слушали. Как я уже сказал, никогда не слышал, чтобы кто-нибудь играл на флейте лучше, — затем он отвернулся. — Приведите себя в порядок. Нам уже пора быть на пиру. Не волнуйтесь, я не обернусь, пока вы не наденете исподнее.

И, пользуясь тем, что менестрель, раздраженный и раздосадованный, его не видел, Лань Сичэнь позволил себе ухмыльнуться краем рта. Лань Ванцзи никогда не соскучится с этим мальчишкой.

Оно было и к лучшему.

Лань Сичэнь уже слишком долго не видел улыбки маленького княжича.

Маленький княжич улыбнулся, увидев его, своей неуловимой хрупкой, как первый полет птахи, улыбкой и пожелал ему доброго утра, хотя был давно уже день. Лань Сичэнь не стал обращать его внимание на то, что солнце стояло высоко и светило нещадно, ведь улыбка брата и так потухла быстро, словно он припомнил нечто печальное.

— Что вы хотите, чтобы я исполнил ему? — спросил менестрель, вырывая княжича из его мыслей.

Лань Сичэнь повернулся к нему и осмотрел внимательно, разгладил складки на ткани. Менестрель выглядел растерянным и продолжил, намереваясь, по-видимому, скрыть смущение:

— Вы, что, наняли Небесную ткачиху? Чем вы ей платите — музыкой Лань Ванцзи? Он выкрадывается из покоев с гуцинем наперевес и играет ей ночью в лесу?

Лань Сичэнь усмехнулся:

— Музыка ночью запрещена.

Озадаченный менестрель замолк на некоторое время. Княжич обошел его, пристально оглядывая.

— Но как же… пир…

— Это все-таки праздник Лань Ванцзи, — откликнулся Лань Сичэнь. — Праздники не запрещены.

— Лань Ванцзи тоже играл ночью… в своих покоях, — задумчиво проронил менестрель. Он думал о чем-то, и княжич догадывался, о чем. — Я слышал… отсюда.

— Лань Ванцзи играет далеко не для всех. Думаю, вы должны это знать.

Менестрель обернулся к нему и задал вовсе не тот вопрос, который ожидал услышать Лань Сичэнь:

— Он будет наказан за это?

Княжич мягко улыбнулся. Ему понравился вопрос.

Если бы менестрель знал, сколько раз его брат убегал в детстве к матушкиным покоям и перебирал струны, будто надеялся, что, не откликаясь на его плачущий голос, она откликнется на нежную мелодию гуциня. Будто гуцинь заменял ему слова, которые он не мог высказать, потому что они вставали поперек горла. Отец терпел первые пару лет, пока сыновья носили белые одежды и не надевали ни гребней, ни венцов из-за траура. Затем он поймал Ванцзи и отвел к дяде — приказал Лань Цижэню самому наказать маленького, растерянно хлопавшего глазами княжича, словно отеческая рука не поднималась сделать это. Лань Цижэнь наказал его мягко и проводил нахмуренным взглядом, пока Ванцзи шел к себе. У него над головой восходило солнце, и Лань Сичэнь увидел брата, возвращаясь с утренней медитации. Схватил за руку, потому как больше не мог поднять, отвел в свои покои, молча поил чаем и улыбался, пока на лице маленького княжича не расцвела робко ответная улыбка.

За улыбкой Лань Ванцзи прятались одиночество и тоска по матери.

За улыбкой Лань Сичэня клокотала неизвестная до тех пор ярость на отца, не отважившегося даже самостоятельно наказать маленького, такого маленького, его маленького княжича.

Ему Лань Сичэнь сказал, чтобы брат, когда захочет сыграть, приходил сюда.

Ему Лань Сичэнь сказал, что любит слушать его успокаивающую игру.

Сам — припоминал, что тоже учился играть на гуцине и весьма недурно. Отец был недостаточно внимателен, чтобы различать тонкости игры своих сыновей. К тому же, хотя в Облачных Глубинах придерживались строгих правил, наказывать наследника было не принято.

Менестрель повторил свой вопрос и нахмурился.

Он был красив, подумал Лань Сичэнь, но не столько внешне, ведь его брат любил иную красоту.

Княжич не ожидал, что однажды Ванцзи все же вернется к покоям матери ночью — спустя ровно десять лет после ее смерти. Ему исполнилось шестнадцать, и он уже именовался вторым Нефритом клана. Воспитанники благоговели перед ним и смотрели с трепетом на его изящный профиль, плавные черты лица, по-девичьи тонкий стан, затянутый в голубой шелк. Он вернулся и сел перед запертыми дверьми, и положил себе на колени гуцинь, и заиграл.

Князь бросил его, словно щенка — за шкирку, перед Лань Цижэнем, и в глазах отца блестели слезы. Ванцзи не проронил ни слова — ни когда дядя молча отошел в сторону, качая головой, ни когда отцу самому пришлось приводить в исполнение наказание. Лань Сичэнь крикнул «Хватит!», будучи не в силах это выносить, за мгновение до того, как палка сломалась пополам, и Ванцзи вскинул на него взгляд, будто верил, что наказание в самом деле прервал голос брата.

Лань Ванцзи исполнилось шестнадцать, но он был еще мал, так мал, его еще более маленький княжич.

— Не хотите спросить, не будете ли наказаны вы, господин Вэй? Вы тоже играли на флейте ночью, — откликнулся Лань Сичэнь с легкой усмешкой.

— Как будто в первый раз, — пренебрежительно повел плечом менестрель. Лань Сичэнь слышал, будто та, что не была менестрелю мачехой, держала его в черном теле и наказывала плетью. В Пристани Лотоса не было трех тысяч правил, но какая, в сущности, разница?

Затем лицо менестреля вновь сделалось задумчивым, и он спросил:

— И все же…

— Это не сочтут проступком. Пиршественные дни.

Менестрель выдохнул с облегчением и улыбнулся, будто бы оправдываясь за свой вопрос:

— Лань Ванцзи слишком красив, чтобы его наказывали.

— Для него это тоже был бы не первый раз.

Лань Сичэнь надеялся, что тот случай стал последним, но все было сложно.

Он предупредил расспросы спохватившегося менестреля, обвязав поверх его одеяния пояс и туго затянув. Юноша громко охнул и принялся жаловаться на то, что в Облачных Глубинах, по-видимому, все либо привыкли носить пояса туже, чем в остальных княжествах, где он бывал, либо недолюбливают флейтистов. Лань Сичэнь ему улыбнулся, и менестрель ответил неожиданной расслабленно-светлой улыбкой тоже. Он смотрел на княжича так, как не смотрел ранее, и Лань Сичэнь вспомнил, что им с Ванцзи всегда указывали на их внешнее сходство.

— Я бы хотел, чтобы младший княжич улыбался чаще, — сказал менестрель. — Было бы поистине обидно, если бы его наказали по прошествии этих дней за то, что ему нравится.

Лань Сичэнь прикусил язык, чтобы не спросить с легкой подколкой, о гуцине ли он говорит.

— Я бы тоже очень хотел видеть его улыбку чаще.

— Он… — менестрель замялся, явно не зная, как спросить. Лань Сичэнь потянулся к гребням, но менестрель молча покачал головой. В его волосах бледно-голубой вспышкой блеснула знакомая лента.

Пожалуйста, пусть Лань Ванцзи не будет больно, пожалуйста, пусть моему мальчику не будет больно, подумал княжич.

— Он бывает таким с вами? Улыбающимся? Расслабленным? Счастливым? Умиротворенным? — спросил менестрель и смущенно отвел взгляд.

— Далеко не всегда. Но мне хотелось бы верить, что он знает, что может себе это позволить рядом со мной. Лань Ванцзи нужно это знать.

Днем в его покоях Ванцзи был почти счастлив. Счастье трепетало в его глазах маленькой пташкой, и Лань Сичэнь боялся ее спугнуть. Он хотел сказать брату столь много — что тот помолвлен, что у него есть обязательства, что он второй Нефрит клана Лань… и что он не умеет играть на флейте, а менестрель из южных княжеств, говорили, подрабатывает иногда, учительствуя, что правила с жизнью порой расходятся и следуют разными путями, что если его маленький совенок этой же ночью сбежит из дворца с нищим менестрелем, то он поймет и остановит их лишь для того, чтобы дать денег и кувшин вина в дорогу. Он не знал, что из этого следует сказать в первую очередь, а что — не произносить вслух никогда, и потому воскликнул:

— С днем рождения, Ванцзи! — и протянул аккуратную, расписанную зимородками шкатулку.

Брат открыл ее и ахнул: на дне белоснежными маленькими сверточками были выложены конфеты «Борода дракона». Две из них, побольше, чем остальные, были выполнены в виде кроликов, прижимающих к телу ушки, с орешками вместо глаз.

В Облачных Глубинах были запрещены сладости.

Служанка подала чай, не спуская завороженного взгляда с младшего княжича, а уходя, не совладала с собой и поздравила его с праздником. Застигнутый врасплох, Лань Ванцзи благодарно кивнул.

Он, должно быть, и не представлял, насколько каждый человек в Облачных Глубинах без ума от совершенного во всех отношениях второго Нефрита. В некоторых вопросах его брат, ставший в этот день старше, оставался совсем юн и неопытен. Хотя, безусловно, вырос он слишком быстро — и Лань Сичэнь едва успел заметить, как его совенок стал юношей.

— Ты, должно быть, хотел со мной поговорить? — тихо спросил Лань Ванцзи, когда служанка оставила их наедине. Он кончиками пальцев подцепил одну из конфет и надкусил. Его бледные щеки порозовели от удовольствия.

Лань Сичэнь вздохнул.

В первый день в Облачных Глубинах флейтист довел его брата до слез — его брата, который не плакал, принимая наказание за то, за что нельзя было наказывать; который не плакал, пока отец тащил его, совсем взрослого, за руку от материных покоев; который не плакал, когда палка раскололась надвое. И не плакал после.

На вторую ночь в Облачных Глубинах флейтист заставил его брата улыбаться так светло и лучисто, как он не улыбался никогда.

Вопрос, терзавший Лань Сичэня с самой ночи, с утра, со встречи с менестрелем, взор которого был совершенно затуманен любовью и счастьем, разрешился сам собой.

— Нет, Ванцзи, не хотел, — покачал головой Лань Сичэнь. — Давай просто выпьем чаю.

Он желал бы уберечь брата от всего на свете, но с каждым годом все сильнее осознавал, что не в силах этого сделать. Он больше не мог поднять на руки совенка, которого ждал в нетерпении с тех пор, как мать пообещала ему братика, он больше не был ни выше, ни сильнее, и Нефритами их назвали одновременно — обоих. Надо было смириться с тем, что некоторые удары судьбы Лань Ванцзи придется отражать одному.

Привыкнуть к тому, что его братец — уже не мальчишка и в состоянии их вынести.

Лань Сичэнь сказал, что гордится им.

Лань Ванцзи покраснел и опустил взгляд.

Они съели половину конфет — и Лань Сичэнь осторожно прикрыл шкатулку, отвечая на невысказанный вопрос:

— Оставь для ночи. Поделишься со своим менестрелем.

Его менестрель стоял ныне перед Лань Сичэнем и выжидающе смотрел, ожидая разрешения отправиться на пиршество.

— Я очень люблю своего брата, господин Вэй, — тихо сказал он.

— Я… я тоже его люблю, — выпалил менестрель, казалось, еще до того, как успел обдумать свои слова.

Он тотчас раскраснелся и открыл рот, мучительно придумывая, как оправдать свою дерзость, но Лань Сичэнь тепло улыбнулся:

— Иного я от вас и не ожидал.

Они вышли в ночь.

Вслед им раздались приглушенные шепотки.

***

Вэй Ин положил ладонь поверх его запястья и тепло заглянул в глаза.

Лань Чжань знал, что ему следовало сделать, но не сделал этого.

Пальцы менестреля игриво скользнули к ладони, обвели тонкие костяшки, встретились с пальцами княжича. Менестрель хотел что-то сказать, но тут же удивленно моргнул и воскликнул:

— Второй Нефрит ел сладости!

— Подарок брата, — Лань Чжань помедлил, — я… оставил и тебе.

Он был силен в трактовании древних текстов по астрономии, ботанике, медицине, грамматике, но не в трактовании человеческих эмоций и чувств — и все же Лань Чжань видел, что менестрель с трудом борется с собой, лишь бы не произнести очередную не слишком уместную шутку.

С ними поравнялись трое гостей — князь с востока, от чьих синих одежд пахло морской солью, и его юные сыновья, — и Лань Чжань поспешно отнял ладонь.

Они столкнулись у самого входа в пиршественный зал, в который еще неторопливо стекались разомлевшие после двух дней празднования благодушные гости, певцы, актеры, воспитанники Облачных Глубин. Менестреля провожал Лань Сичэнь — Лань Чжань не знал, что брат собирался встретиться с Вэй Ином, и тревожно нахмурился. Все то время, пока они пили чай в покоях наследного княжича, Лань Чжань ожидал одного-единственного вопроса — что ты собираешься делать далее, брат?

У него не было ответа.

Лань Сичэнь вопроса не задал и даже не заговорил о Вэй Ине, лишь предложил угостить его конфетами и увел беседу в сторону.

Вэй Ин должен был покинуть Облачные Глубины вскоре после третьей ночи, а Лань Чжань не мог его удержать — и не мог позволить, чтобы он ушел.

Младший княжич медитировал весь вечер до начала пира, неподвижно сидя в своих покоях, но единственная мысль, которую он не мог прогнать и с которой не мог совладать, была — Вэй Ин.

Вэй Ин, Вэй Ин, Вэй Ин.

Когда он открыл глаза и поднялся, в нем не было ни смирения, ни спокойствия — лишь внутренний жар, что был готов в любой момент спалить все дотла.

Лань Чжань был готов плакать.

А затем у самых дверей в зал, в тот самый зал, где он собирался сидеть, не сводя глаз с собственных ладоней и не глядя на Вэй Ина, Лань Сичэнь подвел к нему менестреля, одетого в золото, и удалился с невозмутимым видом, будто все шло так, как и должно было.

Но ничего не должно было идти так.

— Твой брат сказал мне, что музыка ночью запрещена, — бросил Вэй Ин, едва князь с востока удалился.

— Мгм.

Приблизились новые гости, кланяясь и виновнику торжества, и менестрелю, одетому подобно князю. Вэй Ин вставлял свои шутки в беседу, а затем стремился урвать крохи внимания младшего княжича для самого себя, наклоняясь близко, шепча жарко на ухо:

— Значит ли это, что меня накажут за мою игру?

Лань Чжань поджал губы. Бесстыдник знал ответ, ведь Лань Сичэнь не стал бы говорить ему лишь о запрете, умолчав о том, что на эти три дня он не распространялся.

Вэй Ин отскакивал вовремя, едва в коридоре появлялись другие люди — еще и еще, в шуршавших богатых нарядах один краше другого, с сиявшими венцами и гребнями в волосах. Лань Чжань с вежливой невозмутимостью приветствовал всех, даже когда ладонь Вэй Ина вновь принималась то гладить его запястье, то незаметно для гостей опускаться сзади на талию княжича.

Вэй Ин заливисто смеялся, и у Лань Чжаня не было сил на него сердиться.

— Так накажут, накажут, накажут?

— Мгм.

— Нет, ты скажи — накажут?

— Не говори глупости. Конечно, нет. Но стоило бы.

«Добрый вечер, рад видеть, как поживаете, спасибо, пожалуйста, отдыхайте, наслаждайтесь, проходите…»

— О, Лань Чжань! За что же? Ну не делай вид, что не слышишь меня, ты ведь так играешь на гуцине, ты не можешь быть глух, за что?

— Мгм.

— Если сейчас же не ответишь, я не соглашусь разделить с тобой сладости сегодня, какими бы вкусными они ни были, даже если… нет, против «Бороды дракона» я устоять не смог бы, конечно… Лань Чжань, а, Лань Чжань, скажи, это же не «Борода дракона»?

— Мгм.

— За что ты бы меня наказал, Лань Чжань?

Судорожный вздох. Лань Чжань проводил долгим взглядом очередных гостей, и ему показалось, что они перешептывались о чем-то. О ком-то. О них.

— За бесстыдство.

Он силился понять, что же крылось в душе менестреля, но раз за разом оказывался бессилен. Вертлявый, будто угорь, Вэй Ин заглядывал ему в глаза с непередаваемым выражением лица, развлекал гостей, смущавшихся внимания менестреля поначалу, но начинавших смеяться вместе с ним уже спустя мгновение, гладил младшего княжича там, где кожа была особенно нежна и чувствительна. Дышал ему на ухо, шепча:

— Разве я более бесстыден, чем ты, тоже игравший в ночи со мной?

Лань Чжань вздрогнул и едва не отшатнулся. В спине мучительным отголоском потянули старые ссадины и шрамы. Прошел уже не один год, и лекарь сказал, что они зажили, но Лань Чжань знал, что в действительности они лишь ушли под кожу и остались вместе с ним навсегда.

Ему казалось, будто подобные шрамы он видит и в Вэй Ине, который тем старательнее изображал подле него веселье и дразнил, чем больше стремился спрятать печаль.

Широкая улыбка Вэй Ина замирала и словно вот-вот грозила разбиться, когда они ненароком сталкивались взглядами.

Последние гости прошли в зал, и коридор стремительно опустел. У них осталось несколько мгновений наедине, прежде чем присоединиться к остальным. Лань Чжань чувствовал дыхание Вэй Ина на щеке, и тот слегка приподнимался на носках, но все равно смотрел на него слегка снизу вверх.

— Твой брат сказал, что ты играешь далеко не для всех, — тихо сказал Вэй Ин.

— Не знал, что мой брат так многословен.

— Да уж, многословнее, чем ты, — усмехнулся краем рта Вэй Ин и вновь сделался серьезным. — Не уходи от вопроса.

Его рука легла на шею княжича и огладила обнаженную кожу.

— Ты его не задал.

— Лань…

— …Ванцзи!

Княжич узнал женский голос, позвавший его в пустом коридоре, даже спустя несколько лет. Он раздраженно скинул ладонь Вэй Ина и развернулся на каблуках, не собираясь откликаться ни на один из голосов — ни на женский, ни на мужской.

Когда он вошел в зал, его кожа горела огнем — и он не услышал ни один из шепотков, что паутиной стягивались вокруг.

***

Ее роскошное нежно-голубое платье было расшито алым, а на серебряном венце в струившихся, словно волны, волосах, плыли облака и звезды.

Она была тонка и хрупка, будто серна, и Лань Сичэнь сам возвел ее под руку за столы, где сидели хозяева пира и наиболее знатные из гостей.

Маленькая пташка, мотылек, мышонок, она заслонила собой каждого из них.

Должно быть, сам князь Облачных Глубин преподнес ей эти голубые шелка на платье — точно такие же, как у Лань Чжаня и Лань Сичэня.

Должно быть, сам княжич надевал ей на голову венец — и он-то был значительнее простой лобной ленты.

Вэй Ин не знал завистливой злости, но боль была ему знакома, и он с трудом сдержался, чтобы не выдернуть из волос голубую ленту и не швырнуть с балкона прочь, как будто все это время она давала ложную надежду. Он сжал ладони в кулаки и осознал, что этой ночью будет играть не только для своего княжича, но и для той, что станет его княжной.

Дева величественно заняла место подле него, но не удостоила княжича взглядом так же, как он не удостоил ее ответом — там, в коридоре, где она звала его с плохо скрываемым звенящим гневом в голосе.

В зале она не молвила ни слова упрека и сдержанно улыбнулась Лань Сичэню, севшему по другую руку от нее. Он объявил, что счастлив приветствовать в Облачных Глубинах неожиданную гостью — невесту второго Нефрита, что боролась с недомоганием, но, к счастью, все же почтила их своим присутствием. Дева в самом деле выглядела болезненно бледной и слабой, но осматривалась с видом властительницы и гордо задирала подбородок, краем глаза ловя на себе редкий взгляд Лань Чжаня.

Волна шепотков поднялась подле — и опустилась, не дойдя до менестреля. На Вэй Ина смотрела по крайней мере половина гостей, смотрела не добро и не зло, но с любопытством, и он вдруг ощутил почти что собственным телом, как вокруг него взвились слухи.

О нем, о княжиче, о невесте в голубом с алыми вставками, которой княжич подливал вино, но не пил сам.

Вэй Ин теперь знал, почему не пил — знала ли это девица, смотревшая на княжича с видом завоевательницы, со злостью подумал он.

Ему надлежало играть лишь в самом конце пиршества, а всем гостям, в прошлые дни разбредавшимся отдыхать в любой час, — сохранить нрав веселым, а рассудок — не слишком опьяненным до конца, чтобы почтить княжича. Поначалу он был рад подобному раскладу: до тех пор можно было выпить вдоволь вина, натанцеваться, поговорить с теми старыми знакомыми, кого он давно не видел. Но теперь, не в силах оторвать глаз от девы с облачным венцом, он понял, что может не дожить до своего часа.

Сердце колотилось о ребра.

Вэй Ин поднялся с места и вышел прочь, когда князь пригласил гостей танцевать. Он слышал, что за спиной люди вновь стали шептаться.

Ему это было привычно.

Но то и дело с разных сторон доносилось имя младшего княжича.

О чем он думал, когда, не таясь, заходил в покои княжича и выходил из них, играл ему, дразнил его, забывал дышать, пока тот после вина дремал на плече у менестреля?

Золотое ханьфу издевательски шуршало, будто напоминая ему о настоящем месте, и Вэй Ин стиснул зубы.

Он вырвался наконец на балкон и судорожно вдохнул свежий воздух. Все те же виды он обозревал отсюда в первую ночь, но Вэй Ину показалось, что в действительности с тех пор миновало много лун. Ему показалось, что юношу, оставленного там, в зале, танцевавшего со своей невестой, он знал всю жизнь, а тогда, когда думал, что не знал, — шел к нему, и все дороги вели его к молодому княжичу, и все песни воспевали его безупречную красоту.

Проснувшись поутру, он полагал, что большая часть пути еще впереди, но лишь теперь понял, что все уже почти закончилось.

Он не уповал ни на какие подачки княжича и счел бы унижением принимать от него что-либо, кроме нежных чувств, не желал навсегда оставаться в этом дворце и ежедневно надевать золотые одежды, прятаться за спиной знатного покровителя, как — уж Вэй Ин-то знал, познакомившись в странствиях со многими певцами и актерами! — поступали многие. Он хотел лишь, чтобы княжич целовал его и обнимал, прижимался к его груди, как той ночью, и засыпал у него на плече, не робел в его присутствии и играл на гуцине — ему, ему, только ему. Пальцы сами собой дотронулись до скрытых пудрой синяков. Княжич никогда не лгал и ночью после вина, глядя честно и преданно, сказал, что Вэй Ин ему нравится.

Княжич нравился Вэй Ину.

У этой песни не могло быть счастливого конца.

Слова Лань Сичэня о помолвке младшего княжича заставили Вэй Ина содрогнуться, но мало что поменяли. Невеста, что не явилась на пир в первые два дня, казалась образом далеким и туманным — и будто бы ненастоящим. Да и вступать в брак им следовало не завтра, и спустя некоторые раздумья Вэй Ин постарался затолкать волнения подальше, в самый темный уголок души.

Невеста, что наконец во плоти и крови сидела рядом с Лань Чжанем и этим самым словно предъявляла на него права, которых не было у Вэй Ина, разбивала все вдребезги. Увидев, кто она, Вэй Ин окончательно осознал всю неизбежность расставания, которую весь день то отрицал, то пытался принять, то вновь отрицал, будто бы раскачивался на качелях, только вместо них были его чувства.

Он шутил с гостями и нарочито дерзил Лань Чжаню, стараясь держать перед ним лицо и не дать печали прорваться наружу, он ловил нежные слова Лань Сичэня о брате подобно обещаниям того хорошего, чему непременно суждено случиться, и надеялся на… на нечто. Он пылал внутри, потому что все еще помнил вкус поцелуев второго Нефрита.

Она прознала про слухи, вдруг понял менестрель.

Невеста, что более походила на завоевательницу и смотрела на дворец как на свою собственность, услыхала днем слухи и поспешила сюда, невзирая на слабое здоровье.

Вэй Ин горько усмехнулся при неожиданной мысли — как будут рассказывать о них со вторым Нефритом на рынках всего спустя пару недель и до какой степени изменится слух? обратится ли в нем Лань Чжань в хули-цзина, а он сам — золотым аистом? станет ли Лань Чжань коварным княжичем-соблазнителем, а он — невинной девицей, одетой юношей и скрывающей свое имя?

И поспешно прогнал ее от себя: то была неверная мысль.

Вэй Ину не следовало подпускать ее к сердцу, ведь мысли могли становиться реальными.

Он вернулся в зал в тот момент, когда дева в голубом и алом подняла чарку вина за младшего княжича.

***

Он подался вперед прежде, чем успел обдумать и взвесить свои слова. Почтительно склонил голову и молвил:

— Позвольте мне принять эту чарку за брата.

Лань Чжань сидел, натянутый, словно струна.

Невеста качнула головой:

— Нет.

Все произошло быстро — быстрее, чем стрела долетает до цели. Золотые ткани взметнулись пламенем, замелькали среди гостей, не вернувшихся на свои места, но стоявших с чарками в руках, готовых пить за счастье юного княжича. Так с шипением загорается искра.

Лань Чжань нахмурился, будто трещина расколола фарфоровую чашу.

— Я выпью за княжича! — выкрикнул тот, чье имя и так звучало в зале слишком часто в этот вечер. Лань Сичэнь, к сожалению, знал, почему. Но ничего не мог поделать.

Застигнутая врасплох невеста успела лишь открыть рот, но не отказать — и менестрель с наглой улыбкой выхватил чарку у нее из рук. Он выпил все залпом и поклонился, но без единого намека на учтивость.

Менестрель знал, что его маленький княжич не переносит вина, и спас его от позора, подумал Лань Сичэнь.

Менестрель знал, что этим самым обрек на чужой гнев себя, подумал Лань Сичэнь.

— Как ты посмел!.. — ахнула княжна и дрогнула.

Не дрогнул менестрель — и примиряюще широко улыбнулся:

— Правилами Облачных Глубин не запрещено выпить вино за другого. Но запрещено пьянство — и даже в дни пиршества младший княжич повинуется этому правилу.

После его слов в зале повисла тишина — а затем разбилась на сотни крошечных осколков-шепотков, что тотчас разбежались повсюду, и Лань Сичэню на мгновение показалось, будто менестрель стоит спиной к огромной морской волне, что нарастает и грозит сбить собой все.

— Ты! — донесся выкрик среди гостей. — Бродячий разбойник с дуделкой! Как смеешь ты дерзить моей сестре!

Из толпы навстречу менестрелю вышел княжич, и у того в глазах отразились удивление и узнавание. Лань Сичэнь бросил взгляд на брата. Ванцзи напряженно поджал губы и тяжело дышал.

Лань Сичэнь решил, что и брат узнал княжича — в этом было нечто больше простого узнавания, ведь и прежде несколько раз Лань Ванцзи встречался со старшим братом своей нареченной, но сейчас он гневался, гневался сильно и страшно. Пудра и белила. Трое, что напали на одного.

Занятый этими мыслями, Лань Сичэнь не заметил того, что по лбу Лань Ванцзи струился пот, а сам он был бледен сильнее обычного. Не заметил, что хмурится он так, будто борется с болью. Не заметил, что дышит словно с трудом.

А когда заметил, было поздно.

***

Мир всколыхнулся и будто ушел у менестреля из-под ног. Тот, кто лишь позавчера выбил из него дух, имел наглость отчитывать прямо посреди пира — перед своей сестрой, князем, княжичами, гостями. Перед Лань Чжанем. Вэй Ин не знал, что Лань Чжань сделал с теми тремя юношами, что разукрасили его лицо и тело, но догадывался, что одного лишь появления княжича должно было хватить, чтобы прогнать их. Он не видел их в прошлую ночь и думал, что они покинули Облачные Глубины. По-видимому, им было попросту неловко появляться вновь перед взором Лань Чжаня. Тогда — не сейчас, когда во дворец ступила его невеста, не сейчас, когда Вэй Ин надерзил ей, пускай и не считал сам это дерзостью.

Что он и сказал вслух, но разозленный юноша только вспыхнул сильнее.

Должно быть, сегодня он вновь пил рисовую водку.

Вэй Ин улыбнулся мягко и примиряюще, развел руками: не следует ссориться. Чаши за княжича уже были подняты и выпиты. Он отвернулся было, чтобы уйти к своему месту, но юноша выкрикнул:

— Слишком много себе позволяешь, певец! Не думай, что, раз твои покровители знатны и властны, то ты неприкосновенен! За оскорбленную честь ты должен мне заплатить!

Вэй Ин услышал, как юноша выхватил меч из ножен.

Услышал, как судорожно выдохнул младший княжич.

— Оставьте это, — мирно сказал менестрель. — Негоже ссориться под княжеской крышей.

— Я уже говорил, — угрожающе откликнулся юноша. — Не указывай мне, оборванец. Ты играешь здесь и вовсе из жалости — и из-за покровителей.

Он направил меч на менестреля.

И прежде, чем лезвие задело бы его, младший княжич отвел от него меч.

Лань Чжань дышал тяжело, будто что-то мешалось в горле, широкие рукава одеяния частично скрывали его ладони, но Вэй Ин все равно заметил, что руки княжича тряслись мелкой дрожью. Ему было плохо — однако менестрель никак не мог понять, отчего. Княжич расправлял спину и смотрел на юношу сверху вниз, с холодным гневом в глазах. Вэй Ин с трудом совладал с порывом поддержать княжича за талию, опасаясь, как бы он не упал, но лишь сделал шаг вперед, чтобы быть ближе.

— В Облачных Глубинах запрещено обращать оружие друг против друга, — отчеканил Лань Чжань, и в голосе его звенел лед. Вэй Ин посмотрел себе под ноги, только бы скрыть усмешку: княжич обнажил против него меч в первый день на источниках. Насколько же он вывел второго Нефрита из себя!.. — Боюсь, мне придется просить вас покинуть пир.

Вокруг всколыхнулись шепотки.

Лань Чжань с шумом втянул носом воздух и дернул рукой, будто обжегся.

— Вот, значит, как, — тихо протянул юноша. Он опустил меч, но не убрал в ножны.

— Вы вынуждаете меня.

Юноша обернулся на толпу. Окинул ее долгим взглядом, будто оценивал, прикидывал в уме что-то. Перевел взгляд вновь на менестреля и княжича:

— Значит, не из жалости. Дело только в покровителе — не знал, второй Нефрит, что вы опуститесь до того, что станете прикрывать своих любовников прямо на глазах у невесты! — выкрикнул он.

Вэй Ин с запозданием вдруг отметил, что музыка уже давно прекратила играть, менестрели опустили инструменты и с напряжением наблюдали за происходящим. Он отметил это, потому как после гневных юноши на пару мгновений в зале воцарилась полная тишина — а затем салютом взорвалось множество голосов, и каждый твердил нечто на свой лад.

Лань Чжань покачнулся, и Вэй Ин бросился вперед, подхватив его.

Рукав одеяния задрался, обнажая будто выжженные пламенем по коже иероглифы.

— Ложь! — выкрикнул Лань Сичэнь, рывком поднимаясь с места. — Как вам хватает наглости порочить имя моего брата на его же…

— Порочить? — взревели несколько княжичей из толпы. — Флейтист провел ночь в его покоях!

Лань Чжань вздрогнул, как от удара.

— Да и не одну ночь, а обе! — вторил им другой.

— Говорят, княжича держат в черном теле и закаляют дух и плоть — видно, плоть закалена недостаточно!

— А я слышал, что княжич ложится в постель, не убирая в ножны свой меч, а не то девицы будут ходить по Облачным Глубинам пузатыми!

— Потому и не ходят, что ложится он с обрезанными рукавами!

Вэй Ин похолодел.

И тотчас отвлекся на Лань Чжаня снова, потому как он зажмурился, как от приступа боли, обмякнув в руках менестреля. Иероглифы проступили еще четче и ярче. Они уходили далеко под ткань рукавов, а затем появились новые — прямо поверх прежних. Вэй Ину пришлось напрячь зрение…

— Должно быть, менестрель-то играет не на одной дудке!

— Он околдовал княжича своей песней, и больше тот не слушается рассудка!

— Это княжич соблазнил менестреля!

…чтобы с ужасом увидеть знакомые слова.

«Княжий сын родился хворым…»

«Прокляла мать, возненавидевшая сына в утробе…»

«Нем как рыба и бледен как снег…»


Князь распростер руки, пытаясь перекричать толпу, но и он был не в силах заставить всех слушать. Он повернулся к старшему сыну и увидел в его глазах то же отчаянии, что испытывал сам.

Пока Вэй Ин рассматривал иероглифы на руках Лань Чжаня, шея княжича тоже заалела от всего как сказанного намеренно, так и оброненного случайно. Лань Чжань дышал ртом так, словно ему не хватало воздуха, и Вэй Ин перехватил его иначе, взял крепче, прижал к себе. Он напряженно думал — пытался думать, старался изо всех сил, пускай его мысли и были лишь едва слышны за всеобщим шумом и стуком сердца, что билось в горле.

— …а менестреля-то утром видели выходящим с кухонь!

— …и они играли всю ночь напролет!

— …княжич покрывает все гнусности оборванца!

— …и самого оборванца покрывает!

Лань Чжань вновь содрогнулся под его пальцами.

Вэй Ин выпрямился во весь рост и, вобрав в легкие столько воздуха, сколько могло поместиться, заорал:

— Хватит!

Он не был уверен, отчего все послушались окрика — от удивления ли, неожиданности, любопытства, что скажет в свое оправдание менестрель, о присутствии которого как будто и забыли, — хотя это и не было важно. Важно было, что все же послушались: замолчали, обратив взгляды к юноше в золоте, что прижимал к себе не державшегося на ногах княжича.

Краем глаза Вэй Ин увидел, как Лань Сичэнь и князь сделали к ним пару шагов и замерли в нерешительности.

«Виться ему между жизнью и смертью…»

«Княжий астролог…»

«Загорится завистью…»


— Замолчите, заткнитесь, как вам только самим не тошно — вечно плодите, плетете, множите лживые говоры, сплетни, чего только не придумаете из мельчайшей глупости, но никогда не увидите ни того, что у вас прямо перед носом, ни истины? Приписываете другим свои недостатки и пороки, смеете пить за здоровье княжича, наговаривая о нем же ложь за его спиной, передавая чужие слухи, и как смеете хоть в чем-то его обвинять? Вы не стоите даже мизинца его!..

Не открывая глаз, Лань Чжань вцепился с хрипом в руку Вэй Ина.

Лань Сичэнь в полной тишине подошел еще чуть ближе:

— Господин Вэй… что с моим братом?

— Это все… — начал было Вэй Ин, но его перебили — один из гостей, указывая пальцем на княжича, прокричал во весь голос:

— Это проклятье его матери!

А затем Лань Чжань изогнулся и, открыв глаза — пустые, подернутые белесой пеленой, — издал вопль, от которого стыла кровь.

Толпа отшатнулась.

— Господин Вэй… — тихо заговорил Лань Сичэнь вновь, — отойдите от моего брата.

— Это не я! Я с ним ничего не…

— Господин Вэй, — не повышая голоса, прервал его Лань Сичэнь. — Я знаю. Отойдите от… этого.

Вэй Ин упрямо нахмурился и прижал княжича крепче.

Ему не нужно было ничего отвечать — все было понятно без слов.

Лань Сичэнь опасливо приблизился:

— Пожалуйста, господин Вэй…

Княжич дернулся снова — и снова спустя несколько мгновений. Будто некая сила выворачивала его изнутри. Вэй Ин не собирался выпускать его из рук никогда.

Внезапно потухли все фонари, и в зале воцарилась такая темень, что менестрель перестал видеть даже собственные пальцы. Он ругнулся себе под нос, дожидаясь, пока глаза привыкнут к ночной тьме.

Напряженную тишину нарушил неясный шорох.

За ним последовали робкие шепотки — «ты слышал? да, а ты? что это?».

Вэй Ин наклонился к уху Лань Чжаня, чтобы прошептать ему — он и сам не знал, что, но хоть что-то, что-то ободряющее, нежное, ласковое. То, что трепетало в груди каждый раз, когда Вэй Ин видел его, но почему-то вместо своих чувств говорил лишь о глупостях.

И вместо горячей кожи княжича коснулся губами холодной чешуи.

Зал вдруг осветился неясным бледным светом, словно луна отражалась в озерной глади. Лань Чжань неясно шевельнулся, но движение вышло странным, перетекающим сверху вниз.

Вэй Ин нахмурился.

Свечение понемногу становилось сильнее, и, когда прояснилось, Вэй Ин впервые в жизни онемел.

А с ним — и всякий, кто находился в зале.

Княжеское одеяние Облачных Глубин опало к ногам менестреля, и в его руках остался лишь огромный змей, медленно раскачивавший головой под самым потолком. Его чешуя, от которой исходило серебристое сияние, была испещрена иероглифами.

— Лань Чжань… — позвал Вэй Ин, и его голос походил на всхлип.

Пальцы сами собой сжались сильнее.

Толпа замерла в страхе, будто требовалось время, чтобы осознать происходящее.



Змей медленно скользнул — выше и дальше, — Вэй Ин ощутил, как пальцы его хватаются за чешую и не могут удержать, выпускают змея. Он прижался к змеиному телу и обвил его крепче. Во взгляде змея, обращенном на него, не было ничего человеческого.



— Лань Чжань, — снова прошептал он в отчаянии.



Змей обнажил клыки.



— Лань Чжань!..



В песнях, что он пел, имя, повторенное трижды, имело силу.



— Господин Вэй, берегитесь!

Но это была не песня.



Гости, прислуга, воспитанники клана — все бросились прочь из зала. Ударились о пол и разбились вдребезги драгоценные чарки, расплескались остатки вина, зазвенели оброненные кем-то в спешке венцы и гребни.



Лань Сичэнь устремился к менестрелю, но змей вмиг обратился к нему и зашипел. Княжич остановился, не осмеливаясь сдвинуться с места, и лишь князь потянул его за рукав ханьфу.



У обоих были мечи.



Вэй Ин не сомневался, что оба владели ими в совершенстве.



Ни один не обнажил лезвия.



Змей раскрыл пасть и издал звук, не похожий ни на шипение облаченных в чешую, ни на человеческий голос, ни на рев зверя. Молниеносно вырвался он из рук менестреля, устремился вперед, перегораживая распахнутые двери. Те, кто не успел выбраться из зала, бросились врассыпную, несколько юношей в светлых одеждах адептов клана вынули из ножен мечи, но сделали это неуверенно, и руки их дрожали.



Они не знали, кого видели перед собой.



Их можно было понять.



На несколько долгих мгновений замерли они друг напротив друга — переливавшийся серебром змей, что звался недавно княжичем и будто рос на глазах, и дрожавшие мальчишки, что смотрели на него с немым восхищением и трепетом и не смели обращаться к нему никак иначе, кроме как ко второму Нефриту. Теперь в их лицах читался страх, но кто знает, чего они боялись больше.


Змей закричал вновь и одним мощным ударом хвоста обрушил колонны среди зала.



— Лань Чжань!



Заметался, погребая под собой столы с остатками кушаний, над которыми прислуга трудилась с рассвета, рванул к балконным дверям, обвел яростным взглядом загнанного зверя залу.



— Лань Чжань!



И, будто обдумав что-то, пробил потолок.



Змей исчез, и осталось лишь звездное небо, и оседавшая медленно пыль, и застывший в горле крик.



Менестрель сидел неподвижно на полу, судорожно сжимая в пальцах ханьфу княжича, и Лань Сичэню показалось, что тот лишился не то чувств, не то рассудка.



Адепты опустили мечи.



Князь с трудом вздохнул и прижался к сыну, будто сам был напуганным ребенком.



Менестрель разгладил ворот ханьфу и, на мгновение замешкавшись, прижал его к губам.



От ткани пахло сандалом.



Вэй Ин заплакал.

То, о чем не сложили песен I

Он спугнул оленя — совсем молодого, должно быть, вчерашнего олененка. Под сапогом хрустнула ветка, и олень в испуге вскинул голову. Огляделся по сторонам, забавно поводя ушами.

Он пригнулся — осторожно, тихо.

В его руке был лук — лежал неуклюже, будто был вырезан не для него, — но он не поднимал руки, а колчан спустя пару часов охоты все еще был полон.

Олень все равно убежал, так и не увидев своего врага, но, по-видимому, решив скрыться в густой чаще на случай опасности.

Его рога украшала лиловая лента.

Он понял это слишком поздно — вскочил, присматриваясь, напрягся, готовый броситься вдогонку. Не понял лишь того, как не заметил ленту раньше, будто она появилась на оленьих рогах только в тот миг, когда он сорвался с места. Не понял того, что значили переливы лилового и золотого и почему так тревожили.

Он опустился на колени посреди леса, а когда поднял голову, с неба шел снег.

Позади лаяли собаки, и этот звук был страшнее прочих.

Он услышал свое имя и нахмурился, не в силах вспомнить голос, что окликал его, — резкий и взволнованный, громкий голос охотника, привыкшего одним лишь словом призывать псов к ноге посреди лесной чащи, голос того, кто…

…отгонял от него этих самых псов, пугавших и не дававших заснуть.

Кто ты?

Кто я?


***

Он открыл глаза и не понял, где находится, потянулся вслед за бледно-голубым рукавом ханьфу и позвал по имени, пытаясь не то прижать к себе, не то прижаться. Образы расплывались перед глазами, но лицо было знакомо до боли.

Тот, кто носил бледно-голубой, мягко высвободился из объятий и сказал:

— Господин Вэй.

Тот, кто судорожно хватался за рукава, выдохнул:

— Лань Сичэнь, — и с горечью отпустил его. — Где мы?

— В покоях, которые еще можно называть дворцовыми, — ответил княжич. — Но, боюсь, так будет недолго.

Вэй Ин лежал на незнакомой постели в покоях, что походили на комнаты Лань Чжаня, но были гораздо меньше и скромнее. Все его тело болело, а на пальцах осталась кровь — ему потребовалось время, чтобы понять, что она не чужая, то были многочисленные ссадины, рассекавшие белую кожу ладоней. Вэй Ин попытался подняться на локтях, и Лань Сичэнь уложил его обратно.

Княжич выглядел бледным и усталым, под глазами у него залегли глубокие тени.

Интересно, когда он спал в последний раз, подумал Вэй Ин.

И сколько прошло времени с тех пор, как…

Менестрель помотал головой.

— Что происходит? — тихо спросил он, не рассчитывая на ответ.

За окном были, судя по всему, сумерки, и в покоях царила мягкая голубовато-лиловая полутьма.

— Мне ли вам рассказывать и вам ли слушать, — откликнулся Лань Сичэнь и поставил перед ним миску с супом. — Поешьте, господин Вэй, вы голодны. Потом поговорим.

— Я могу и есть, и говорить, — проворчал Вэй Ин, но все же притянул к себе миску — осторожно, одними кончиками пальцев, чтобы не обжечься. Неужели все это время Лань Сичэнь выхаживал его, ходил на кухню, чтобы приготовить ему еду, ждал когда он проснется? Княжичи отличались не столь уж сильно.

При мысли о младшем княжиче его будто сковало льдом изнутри.

— Запрещено говорить во время еды, — мягко возразил Лань Сичэнь.

Пришлось смириться и есть молча, поглядывая по сторонам, обшаривая глазами комнату, осматривая Лань Сичэня, что казался спокойным, но то сжимал ладони в кулак, то разжимал их нервно. При нем был инструмент — и флейта Вэй Ина, как ни странно, тоже лежала подле. На низком столике посреди комнаты княжич разложил пахучие травы, часть из которых заваривалась в большом чайнике. Доев, Вэй Ин отставил в сторону миску, Лань Сичэнь взял ее и убрал споро, словно был не княжичем, а слугой.

— Где он? — спросил Вэй Ин, и их взгляды столкнулись.

По лицу Лань Сичэня пробежало едва уловимое тревожное выражение, как будто рыбка хвостом возмутила гладкую поверхность воды и вновь укрылась в глубине пруда.

— Он разрушил несколько домиков слуг, — тихо сказал Лань Сичэнь. Слова давались ему с трудом. — Беседку для медитаций. И уполз в лес, но ненадолго — вскоре он вернулся во дворец и скрылся в восточном крыле. С тех пор оттуда не доносится ни единого звука.

— Сколько времени прошло?



— День.



Вечер его четвертого дня в Облачных Глубинах — если Облачные Глубины еще существовали.

— Он стал иным, — сказал Вэй Ин, понимая, насколько глупо это звучит, но не в силах выразиться по-другому.



— Иным, — повторил Лань Сичэнь.



Менестрель хотел спросить, что им — ему — делать, но у этого вопроса с самого начала мог быть лишь один ответ.



Когда он встал, Лань Сичэнь поднялся следом.



— Вам понадобится меч, господин Вэй, — замявшись, сказал он, и Вэй Ин был благодарен ему за эту короткую паузу. За то, что крылось позади нее.



Он покачал головой, и княжич не стал настаивать, выдохнув будто с облегчением. Они были столь разными, думал Вэй Ин, строгий наследник лесов и источников, объятых хрустальными туманами, серьезный не по годам княжич, старший Нефрит, склонявший голову перед тремя тысячами законов, — и бродячий менестрель, не подчинявшийся никаким правилам и забывший, каково это — называть дворец своим домом. Называть что бы то ни было своим домом. Но это знание не исчезло из его души насовсем, его лишь на время скрыли тучи, и подле одного-единственного человека Вэй Ин вспомнил о нем. Наверное, ничто не покидает тебя насовсем. Всегда остается то, что всколыхнет память.



Княжич и бродячий менестрель смотрели друг на друга и все же, несмотря на различия, были друг другу ближе, чем кому-либо еще.



Они были столь разными, думал Вэй Ин, но думали об одном и том же.



— Господин Вэй, вы должны знать, — тихо сказал Лань Сичэнь, — что можете не вернуться обратно.



— Я знаю, — ответил Вэй Ин.



Он направился к дверям неторопливой пружинившей походкой человека, который понимает, на что идет. У самого выхода он помедлил и обернулся на княжича. Должно быть, он не собирается уходить, решил Вэй Ин. Должно быть, он будет ждать меня — нас обоих.



Он положил ладонь на дверь, кожу саднило из-за царапин, оставленных острой чешуей змея.



— Вы видели мою сестру после ее свадьбы? — спросил он наконец, поборов себя.



Лань Сичэнь улыбнулся, будто ожидал этот вопрос.



— Я гостил от имени отца у молодого княжича Цзинь Цзысюаня, когда они с супругой праздновали рождение сына. От нашего княжества я преподнес ему в подарок…



— Свод правил Облачных Глубин? — не удержался от кривой ухмылки Вэй Ин.



— …кролика, господин Вэй. Не будьте так строги к нашему княжеству.



— Кролика!..



Взгляд Лань Сичэня смягчился:



— У брата, видно, не было времени показать вам наш кроличий холм.



— Кроличий холм!.. Лань Чжань!..



— Ванцзи очень любит кроликов. Когда мы были маленькими, нас изредка водила туда матушка и закапывала Ванцзи в кроликов.



Вэй Ин замер, не в силах произнести ни слова. Вид младшего княжича, по которому ползают пушистые крольчата, возник у него перед мысленным взором и лишил возможности думать о чем-либо ином. Сначала захотелось рассмеяться — теперь-то он позабавится, поддразнивая княжича, у которого, оказывается, тоже есть свои слабости! Кролики! Затем пришло запоздалое осознание. Он направлялся к тому, кто смотрел на него пустым змеиным взором и превратил в руины пиршественный зал. Должно быть, змей украл часть его души, заглянув в глаза, или откусил половину сердца, лишь обнажив клыки. Он унес с собой часть менестреля, и тот более не будет целым.



— Он стал иным, но это все еще Лань Чжань, — прошептал Вэй Ин.



— Княжна улыбалась гостям и княжичу, но в глазах ее затаилась печаль, — сказал Лань Сичэнь, не то не услышав слов менестреля, не то оставив их без внимания. Или, как брат, взывал к его собственным чувствам к родным?



— Этим они схожи с Ванцзи, но в последние три дня он не потерял нечто, а обрел, — сказал Лань Сичэнь.



Вэй Ин вышел в сгущавшийся сумрак.

***

Вечер всегда был менестрелю приятнее утра. Он не принадлежал к числу ранних пташек, что встают до света зари и криков петухов, сам же чаще с ними ложась, нежели наоборот. В далеком княжестве, заласканном солнцем и пахнувшем лотосами, утро было суетным и шумным. Утром поднималась на ноги княжеская семья, собираясь за столом, за которым менестрель занимал самое отдаленное место, начинались разговоры, в которых он не хотел участвовать. Солнце являет человеческому глазу все вокруг таким, каким есть, ни больше, ни меньше, и порой менестрелю казалось, что проще укрываться в тени, чем раз за разом ловить на себе взгляды.

Но в той ночи, что медленно опускалась на Облачные Глубины теперь, ему не было ни покоя, ни привычного умиротворения. Дворец всегда был объят тишиной, даже во время пира, стоило отдалиться от него — и все стихало, будто зал, где славили княжича, был единственным средоточием веселья. И все же та тишина, что растеклась теперь по пустым коридорам, бесчисленным изящным постройкам, саду, беседкам, была иной.

Менестрель шагал по открытым коридорам к восточному крылу дворца и думал.

Он думал о том, что, видно, глуп — отправляться навстречу змею безоружным, только с легкой флейтой в ладони. У менестреля всегда за пазухой крылась хоть пара мыслей о том, что было бы должно сделать, но ныне не осталось ни одной. Он знал лишь то, что, не нося никакое из тех званий, которые ему приписывала молва, был менестрелем и что единственная песнь, которую умел сыграть — песнь флейты, но не поющего железа.

Он думал о том, что не успел спросить у княжича имя своего племянника — но, быть может, оно и к лучшему, если ему не дано никогда увидеть мальчика. Вновь и вновь он обещал себе, что напишет юной княжне — теперь уже княгине, — даст ей знать о себе или вовсе заявится на порог с робкой улыбкой, которую она так любила, но вновь и вновь не делал этого, вновь и вновь не писал, не давал знать, не заявлялся. Отклонял приглашения, исходившие от знати того княжества, и кропотливо выдумывал себе такие пути, чтобы даже не проезжать мимо. Узнала бы она его? Пожалуй, что да: вряд ли он столь уж изменился.

Узнал бы он ее?

Тысячу раз — да, пусть даже выхватил бы ее лицо лишь на мгновение среди ярмарочной толпы.

Он думал о том, что не спросил у княжича и про брата, но воспоминания о нем отдавались в груди той же тупой болью, что оставалась после изнурительных тренировок с ним в те годы, которые нельзя назвать уже детством и еще не именуются юностью. Лань Сичэнь, видно, более не бывал в Пристани Лотоса, но не мог не встретиться с его братом вновь на празднике в честь племянника менестреля. Нашел ли он, проявлявший порой больше ласки к своим собакам и внимания — к охоте, чем к людям, жену — себе и будущую княгиню — светлому княжеству лотосов? Припоминал ли он словом, добрым или же нет, мальчишку без отца и матери, с которым когда-то разделил свои княжеские покои и на которого смотрел одновременно как на младшего и на старшего брата?

Он сжал флейту в кулаке сильнее, и вновь разболелись ссадины, оставленные чешуей.

Он думал о том, что не должен был выпускать княжича из рук.

Никогда.

За его спиной трепетали золотые полы ханьфу.

Подул ветер, и дышать стало чуть легче.

Менестрель ступил из коридора во дворец, который вдруг впервые показался ему слишком большим, слишком высоким, слишком просторным.

Он не смог бы объяснить, даже если бы пожелал, откуда пришло это чувство — чувство уверенности в том, что тот, кого он ищет, уже совсем близко, — но у него все равно не было выбора, кроме как довериться внутреннему чутью.

Шаг его сделался осторожным и легким, будто у крадущейся лисицы. Он открывал дверь за дверью невыносимо огромного дворца, осматриваясь в покоях и следуя дальше. Комнаты были пусты и покинуты и казались обиталищами призраков, хотя еще сутки назад по ним ходили воспитанники, слуги, гости Облачных Глубин. Вэй Ин вздрогнул от той мысли, которая пришла на ум. Он никогда прежде не верил в призраков, но и в змеев с серебряной чешуей и глазами большими, словно блюдца, словно отражение луны в глади пруда, в змеев, что способны одним ударом хвоста снести колонны древнего дворца, он не верил тоже.

Змей напугал гостей празднества одним лишь своим видом, и Вэй Ин подумал, был ли испуган Лань Чжань? Остался ли он еще там, за чешуей и клыками, которые с легкостью перекусят любого пополам?

И затем он услышал едва уловимый шелест.

Некто следовал за ним.

Некто наблюдал за ним из темноты.

Некто провожал его взглядом горящих глаз, и Вэй Ин знал кто.

Ему надо было подумать — надо было хорошенько подумать, но мысли только бестолково роились, путаясь между собой, и он стал медленно подниматься по широкой парадной лестнице, надеясь выкроить себе немного времени.

Он нападет?

Вынудит сражаться?

Убьет его?

И, что важнее всего прочего, — будет ли он слушать?

Достигнув последней ступени, Вэй Ин молниеносно развернулся на каблуках, но змей оказался быстрее.

Он вырос в полете, и тело его блестело золотом и серебром, и в чешую были вплетены иероглифы, слишком многие из которых были знакомы менестрелю. Ему показалось, что на змеином боку сверкнули несколько шрамов, которых не было ранее, но темнота была столь же обманчива, сколь и тусклый лунный свет.

Змей кинулся на менестреля, и лестница треснула пополам, когда он коснулся камня.

Менестрель едва успел отскочить назад и выставил флейту вперед, будто меч. Будто она вправду могла помочь и защитить, будто в ней был прок, будто ему нужно было оправдаться перед собственной совестью за отказ от холодного металла, который теперь мог бы спасти ему жизнь.

С потолка шел снег.

— Лань Чжань, — позвал Вэй Ин, не надеясь на ответ.

Ему понадобилось много времени, чтобы понять, что змей замер, замер и медлит, не спуская с менестреля пристального взгляда, но и не обнажая клыков. Непозволительно много времени в подобный момент.

В нем не было ничего человеческого.

Вэй Ин отвел ногу вперед, не осмеливаясь шагнуть, и змей оскалил пасть.

Он дышал так же тяжело, как Лань Чжань, прежде чем обратился в змея.

— Тебе больно, — прошептал Вэй Ин и отступил обратно.

Снизу раздался грохот — змей взмахнул мощным хвостом, что, растянувшись на треснувшей лестнице, спускался на первый этаж. Псы Цзян Чэна делали подобное движение, радуясь приходу хозяина, и Вэй Ин криво усмехнулся от навеянных мыслей.

— Буду считать, что ты так здороваешься со мной, Лань Чжань, — тихо сказал он. — Ты ведь не против, Лань Чжань? Потому что, если против, я готов выслушать возражения, тебе стоит просто… сказать.

Он почти поверил в то, что тот, кто был скрыт под чешуей, откликнется, когда змей раскрыл пасть. Почти поверил, когда змей угрожающе поднял голову выше и издал крик, подобный не то рычанию, не то шипению, когда задрожал подобно натянутой тетиве и бросился вперед.

— Я думал, мы прошли это еще в мой первый день в Облачных Глубинах! — крикнул Вэй Ин, уворачиваясь. Он лихорадочно соображал, пытаясь сложить детали в единое полотно, но выходило нескладно. Змей его слышал — но слушал ли? Слышал ли тот, кто крылся внутри него? Был ли он еще жив где-то там, билось ли под шкурой зверя то же сердце, которое трепетало под ладонями менестреля всего лишь две ночи назад?

Вэй Ин был уверен в одном — в словах.

Слова извивались на белой коже княжича, причиняли ему боль, сжимали подобно тискам. Слова, видно, терзали и змея, исполосовав всю его шкуру, слова имели значение, и Вэй Ину следовало пользоваться словами вместо меча, если он желал выйти победителем в схватке, которую не понимал до конца.

В конце концов, он был менестрелем.

— Лань Чжань, — выпалил он, прижимаясь спиной к колонне, — ну отчего ты так неприветлив? В Облачных Глубинах запрещено лгать, но, видно, ты лгал, когда говорил, что я тебе нравлюсь, раз теперь обращаешься со мной подобным образом!

Змей снес колонну, поднимая клубы белой пыли, едва менестрель успел отскочить в сторону.

— Лань Чжань, ты несправедлив, уж кто и должен ныне вести себя так и гневаться, так это я! Это ведь ты скрывал от меня, что помолвлен давным-давно, а сам сводил с ума, беззастенчиво соблазняя! Ну и кто из нас настоящий бесстыдник, Лань Чжань?

Тот ответил прежним криком, и Вэй Ин, запыхавшись, продолжал:

— А ведь я был так счастлив узнать, что младший княжич мне благоволит! — наигранно укоризненно воскликнул он. — Я-то влюбился в тебя с первого мгновения, как только увидел тебя, обнаженного, на источниках, но даже тогда ты был приветливее, нежели сейчас, ай-ай-ай, Лань Чжань!

Змей извивался, стараясь настигнуть менестреля, и они танцевали друг вокруг друга по пустынным залам дворца, ведя игру, смысла которой не осознавали. Всякий раз, как змей бросался на менестреля, он будто в последний миг давал ему возможность ускользнуть, замирал, угрожающе следя за ним, медлил. Его взгляд неустанно следовал за вертлявым и гибким, словно бамбук, менестрелем, а тот понемногу смелел и выкрикивал, томно растягивая слова:

— Не говоря уже о том, как ты отзывался на мои поцелуи, Лань Чжань, неужели тебе и они в самом деле не нравились? Или, быть может, и тогда ты мечтал просто наброситься на меня и одолеть, только не средь дворцового камня, а на шелковом ложе, а, Лань Чжань? Тебе достаточно просто сказать, Лань Чжань!

В нем не было ничего человеческого, думал менестрель.

И все же он не мог смотреть на змея и не видеть в нем Лань Чжаня.

Пожалуйста, проснись, думал менестрель, пряча волнение за наигранной дерзостью. Пожалуйста, Лань Чжань.

Протяни мне руку, чтобы я сумел вытащить тебя.

Где бы ты ни был.


Змей лишь шипел не то от гнева, не то от боли, и то и дело на его чешуе очередной иероглиф начинал переливаться золотом.

Будто боги, в которых менестрель не верил, выжигали на нем каждое слово. Так в некоторых княжествах, где бывал менестрель, клеймили лошадей, принадлежащих знатным родам.

Кем же ты стал, Лань Чжань? И почему?

— Откликнись, княжич, — прошептал Вэй Ин. Он замер в нерешительности, а затем, когда змей весь сжался, как сжимался, подбирался перед прыжком, ступил навстречу. Чудовищно огромная чешуйчатая голова оказалась прямо перед ним, а глаза распахнулись, будто змей того не ожидал.

Он выдохнул громко и горячо, и менестрель ощутил себя так, словно сунул голову в раскаленную печь. Он плотно сжал губы, борясь со страстным желанием отступить, но отступать было поздно. С самого первого дня уже было поздно.

— Княжич, — позвал он шепотом и протянул вперед ладонь. Кожу все еще саднило от боли.

В глубине змеиных глаз неуловимо мелькнуло нечто, как будто Вэй Ин заглянул в колодец и в его глубине увидел отражение ночных звезд.

— Княжич, — позвал он, но не нашел в себе достаточно смелости, чтобы самому шагнуть вперед.

Некоторые ученые мужи говорили, будто бы мир представляет собой шар, который вращается вокруг солнца и вокруг собственной оси. Вэй Ин находил удовольствие в занятиях теми науками, которым его и Цзян Чэна обучали в Пристани Лотоса, но не знал, правда ли это.

Но, подумал он, стараясь стоять неподвижно под змеиным взором и не дрожать, стараясь извлечь из глубины души всю ту смелость, что еще имелась в нем, ради того одного княжича, который не просил его спасать, так вот, если же это правда и все мы стоим на вращающееся шаре, видно, в эти мгновения он замер вместе с менестрелем и зверем, который зверем не был.

Говорят, что имя, произнесенное трижды, имеет силу.

— Княжич.

Должно быть, то было неправильное имя.

С глухим ревом змея отбросило назад. Несколько мгновений он извивался, пока на нем беспорядочно мерцали, сменяя друг друга, один за другим иероглифы, а затем затих — затих для того, чтобы снова издать рев и броситься прочь.

Вэй Ин опустился на колени, неожиданно осознав, что вконец обессилел, будто в нем не осталось более ничего живого.

Он с трудом перевел дух и отполз к стене, прислонился к ней затылком, переводя дух. Снег, что пошел с потолка с появлением змея, прекратился, но не растаял, и ханьфу на коленях было холодным и мокрым. Ему захотелось развести костер, но он не смел, как будто еще верил, что в этом дворце продолжится жизнь после того, как все закончится. Если закончится.

Для менестреля не было ничего тяжелее неопределенности.

Когда холод, усугубленный ночью, вконец подрубил силы менестреля, он набрал по разоренным комнатам деревянных щепок от мебели и разжег огонь. Желудок свело от голода.

— Не сейчас, — прошептал Вэй Ин, обращаясь не то к себе самому, не то к тому, кого не было рядом. Он подумал, что змею тоже было голодно — и больно. О том, что он обнажал клыки, но не тронул менестреля. Было ли дело в менестреле или в боли, сковавшей его словесными цепями?

От тепла Вэй Ин принялся клевать носом. Утянув из покоев кусок ткани — скатерть? шитье? отрез на платье? — и закутавшись в него, он наконец погрузился в сон.

***

Лань Сичэнь приложил к его лбу холодную ладонь.

— Мне суждено находиться рядом, когда вы пробуждаетесь, господин Вэй, — сказал он, и мягкий, но печальный голос окончательно вытянул менестреля из сна.

На сей раз ему более не хотелось кинуться навстречу и сжать в объятиях княжича в голубых одеяниях: слишком свежа была память о том, что то не может быть младший Нефрит.

Тело болело и от недавних побоев, и от сна на холодном каменном полу, но бродячему менестрелю часто приходится довольствоваться ночлегом без удобств. Вэй Ин, насколько ему хватало сил, потянулся и поднялся:

— Где вы были, княжич? — спросил он.

— Считайте, что сами ответили на свой вопрос, — склонил голову Лань Сичэнь. — Я остаюсь княжичем и без дворца. Под моей защитой — гости клана и адепты, которые воспитываются здесь. Но я пришел, как только смог. Вы беспокойно спали.

Вэй Ин рассеянно заметил, что теперь княжич был вместе со своей флейтой сяо. В самом деле, не мог же в княжеской семье один Лань Чжань владеть искусством успокаивать душу своей игрой!..

— Спасибо, — сказал Вэй Ин, и Лань Сичэнь улыбнулся, но лучше бы менестрель не видел этой печальной улыбки.

Снег почти стаял. Менестрель за ненадобностью скинул с плеч ткань, в которую кутался, надеясь, что тем самым не нарушил никаких правил Облачных Глубин, но Лань Сичэнь не обратил внимания. Занятый своими мыслями, он помешивал некое варево в котелке, который, видно, принес из города и аккуратно подвесил над костром. От котелка пахло ароматными травами, и Вэй Ин потянулся за запахом.

— Как он? — спросил Лань Сичэнь, не оборачиваясь.

Вэй Ин с трудом выдохнул. Он боялся этого вопроса, потому как не знал ответа.

— Он… не нападал на меня, — аккуратно подобрал менестрель ответ. — Лишь кружил вокруг и скалил клыки, но нападать… не хотел? Мне кажется, он все еще там, может, не помнит до конца, кем был ранее, или не совсем понимает, что… что происходит. Но он там. И еще, — Вэй Ин замялся, — ему больно.

Лань Сичэнь вздрогнул.

— Слова, выжженные на чешуе, причиняют ему боль.

— За что? — выдохнул княжич, обращаясь скорее к трескучему огню.

— За всю свою жизнь Ванцзи не сделал ничего плохого, — тихо сказал княжич, когда они просидели у костра так долго, что отвар стал наконец закипать, а у менестреля онемели ноги.

Вэй Ин припомнил, что младший княжич бывал наказан, но не решился спрашивать о том в подобный момент. За что могли наказать княжича, тем более такого, знавшего назубок все три тысячи правил Облачных Глубин — за украденный пирожок с кухни? За то, что недостаточно прямо держал спину во время медитации? Вэй Ину вдруг сделалось больно, хотя он не понимал почему.

— Все это связано со словами, но я не могу сложить мозаику воедино, — сказал он, не то отвечая, не то прося о помощи. У меня нет мыслей, потому что я думаю лишь о том, что Лань Чжаню больно.

Слова обжигают кожу того, кто отмерял их бережно и скудно.

— Выпейте отвар, вам полегчает, господин Вэй, — сказал Лань Сичэнь вместо ответа. Он перелил травы в чашу из тончайшего фарфора и подал менестрелю так, будто они сидели не в стенах разрушенного дворца, а на чайной церемонии.

Менестрель принял чашу с благодарностью. Он заметил, что пальцы княжича красны, грубы, все в мозолях и ссадинах.

Он заботился о своем княжестве целый день, понял Вэй Ин. Лань Сичэнь сказал это и сам, но тогда Вэй Ин лишь услышал, теперь же — увидел и осознал.

Княжич проследил за его взглядом. Вэй Ин ожидал, что он смущенно одернет длинные широкие рукава своего богатого наряда, скрывая отнюдь не аристократические пальцы, но Лань Сичэнь не сделал ничего. Должно быть, подумал Вэй Ин, он ждал этого, потому что так сделал бы Лань Чжань. Лань Чжаня легко было смутить, а его уши — заставить алеть.

— Княжич должен заботиться о своих подопечных всегда и всеми возможными способами, — молвил Лань Сичэнь и слегка качнул головой.

— Где они все? — спросил Вэй Ин и подул на отвар, который пах сладко и приятно, но не сандалом.

— Часть людей мы разместили в отдаленной части дворца, часть — в городе, — Лань Сичэнь несколько замялся. — Не хотелось… тревожить горожан понапрасну тем, что однажды ночью к ним заявляется вся княжеская семья с гостями и адептами…

— Они и так заметят, напридумают своих рассказов о том, что случилось, разнесут их по княжеству, — махнул рукой, нахмурившись, Вэй Ин. — А змей… не доберется до этой, кхм, отдаленной части?

Лань Сичэнь покачал головой.

— Пока он остается здесь, а те покои — личные княжеские, укрытые в глубине леса на полпути к городу.

Вэй Ин слегка подался вперед и не удержался от вопроса:

— Это там… кролики?

— Кроличий холм, — мягко поправил его Лань Сичэнь. — Да.

Даже утомленный и печальный, Вэй Ин не сдержал улыбки при мысли о кроликах. Он спрятал ее от княжича за чашей с отваром, но Лань Сичэнь будто не возражал. Он потушил костер, ставший лишним, ведь снег почти растаял и холода более не было, сел рядом удобнее, выпрямив спину так, будто собрался медитировать, и тихо заиграл на своей флейте. Менестрель зажмурился, с удовольствием вслушиваясь в нежные звуки, извлекаемые из инструмента, одновременно похожие и не похожие на его собственную флейту. Должно быть, так же были схожи, но различались два княжича со светлым взглядом, кожей что полированный мрамор, бледно-голубой лентой, пересекавшей высокий лоб.

Вспомнив о чем-то важном, Вэй Ин запустил руку в растрепавшиеся волосы и, потянув за шелк, расплел их.

Лента с серебряной вставкой в виде облаков легла ему в ладони.

Пальцы сжались сами собой, и он мысленно позвал имя, на которое некому было откликаться.

То, о чем не сложили песен II

Ему показалось, что он начал впадать в дрему или, быть может, слишком глубоко ушел в свои мысли. Когда же в отдалении послышались шаги, первым делом пришла тревога, будто его в самом деле застали спящим. Беззащитным, безоружным. Менестрель спешно вскочил на ноги, хватаясь по привычке за флейту, хотя и не знал, как стал бы ей защищаться. Лань Сичэнь оставался спокоен и невозмутим. Неторопливо отняв от губ собственный инструмент, он посмотрел на менестреля снизу вверх, и под его мягким, но твердым взглядом Вэй Ин невольно сел вновь.

— Это отец, — сказал Лань Сичэнь.

Слова его прозвучали за мгновение до того, как наверху лестницы показался князь.

— Не вставайте, — сказал князь, и Вэй Ин подчинился, пускай это и было тяжело.

В течение всех этих ночей менестрель видел того, чье место было наиболее почетным в зале, но не смотрел на него по-настоящему. Из двух сыновей на отца более всего походил Лань Сичэнь. Высокий и худощавый, бледный, будто истончившаяся ткань, он держал спину прямо и хмурил лоб, и взгляд его был колким, но усталым. Одежды его были столь же богаты, сколь и наряды сыновей, но лишь теперь Вэй Ин рассмотрел, что одет князь был очень просто — на ханьфу не было ни вышивок, ни украшений, лобная лента — без серебряной вставки, другая лента немного более темного оттенка заменяла венец на затылке. Он весь казался заостренным.

Терпеливо наточенный меч, тонкая игла с вдетой в нее нитью.

Вэй Ин едва не выпалил «Что вы здесь делаете?» Он был скор на слова.

— Дети спят, — сказал князь, глядя лишь на сына, и Лань Сичэнь кивнул, не глядя на отца.

Не сразу менестрель заметил, что князь явился не с пустыми руками — с аккуратными мисками с едой, закрытыми сверху крышечками, — и принялся расставлять их прямо на полу у костра с невозмутимым видом, будто в Облачных Глубинах то было в порядке вещей. Лань Сичэнь принялся помогать ему с неторопливым достоинством, присущим, должно быть, лишь княжичам. Они оба молчали, и Вэй Ину оставалось лишь считывать по безмолвным движениям и взглядам то, что должно было — или могло бы — быть сказано между ними. Он с интересом наблюдал за обоими, но досадовал, что о многом в отношениях отца и сына мог лишь догадываться.

Лань Сичэнь стал сдержаннее и холоднее обычного, улыбка более не касалась его губ, а взгляд сделался твердым.

В миске, что он подал Вэй Ину, оказалась лапша с овощами, и тот особенно остро ощутил голод.

Он собирался поблагодарить князя за то, что принес им с обед, но тот его опередил:

— Значит, это ты — тот, кому играл мой сын?

В Пристани Лотоса княгиня была известна своей зачарованной плетью — и строгостью наказаний. У плети, рассекавшей воздух, была своя песнь, подобная гуциню или дрожавшей тетиве лука, и Вэй Ину она была знакома лучше прочих. Княжеский вопрос, нарушивший тишину, звучал так же.

— Отец! — бросил Лань Сичэнь. В его голосе будто бы звенел гнев.

— Я — тот, кто играл вашему сыну, — осторожно улыбнулся Вэй Ин, надеясь свести к шутке. Похлопал ладонью по лежащей рядом флейте, будто напоминая: это я, я — менестрель с пира, я играл три ночи подряд в вашем дворце и вам в том числе.

— Отец, как воспитанники? — резко перевел тему Лань Сичэнь.

— Мы накормили их тем, что было среди запасов, — откликнулся князь. Он больше водил палочками по миске, чем ел. — Успокоили гостей… не всех, — в его голосе послышался упрек, и Вэй Ин понял, что это в его адрес. Вспомнил невесту княжича и ее брата. Расспрашивать о них князя не хотелось точно. — Дети скучают и волнуются.

Лань Сичэнь медленно кивал, будто мысленно вновь отмечал то, о чем говорил отец.

— Скучают по дворцу?

В голосе князя звучали чувства, которые менестрель не мог распознать:

— По тебе.

По губам Лань Сичэня скользнула прежняя мягкая улыбка. Быть может, так же улыбается Лань Чжань, когда видит кроликов?

— Они спрашивали, куда ты ушел и как скоро вернешься. И сыграешь ли им снова на сяо.

— Все еще не могут заснуть в незнакомых стенах без моей игры?

— Кажется, им тяжело, но приходится свыкаться. К тому же… за ними приглядывают старшие. Старшие всегда должны заботиться о младших, да? Даже если некоторые об этом забывают.

— А еще отцы должны заботиться и о старших, и о младших, — невозмутимо откликнулся Лань Сичэнь и поднял на отца полный холода взгляд. — Менестрель, к которому ты даже не желал отпускать меня, сделал для Ванцзи больше, чем любой адепт или кровный член клана. За три дня он заботился о Ванцзи больше, чем ты за всю свою жизнь.

Князь поднялся на ноги, пылая от гнева, и миска упала на пол, чудом не разбившись:

— Не позорься при постороннем!

— Ты не стеснялся посторонних, когда ломал о спину своего скорбящего сына палку! — процедил Лань Сичэнь.

Он глядел на отца снизу вверх, не тронувшись с места, но менестрелю отчего-то казалось, будто это княжич в действительности был выше. Вэй Ину захотелось сжаться, скрыться, стать тенью, слиться с полом и стенами, не присутствовать при разговоре, в котором он был одновременно и виновником, и лишним. Он отвел взгляд, размышляя, как ребенок: если он не видел князя и княжича, то и те не могли видеть его. И только следом в голове прозвучали вновь слова княжича.

— Лань Ванцзи слишком красив, чтобы его наказывали.

— Для него это тоже был бы не первый раз.


Князь столь сурово обошелся с младшим сыном, что о его спину сломалась палка, осознал менестрель.

— Чем он так провинился? — выдохнул он, оборачиваясь к тем, кто не ожидали услышать его голос в этом споре. — Что такого Лань Чжань сделал, чтобы заслужить наказание? Покалечил воспитанника? Кого-то убил? Обокрал заезжего княжича? Обесчестил невинную деву против ее воли?

Голос Лань Сичэня был тих:

— Играл на гуцине ночью.

— Играл… что?.. — ахнул менестрель. Его будто ударили в солнечное сплетение, и на несколько долгих мгновений мир вокруг закружился в неясном танце, рождавшем образы, от которых менестрель хотел бежать на край света: обнаженный по пояс княжич, чью мраморно-белую спину рассекают удары. Один за другим — он не смеет дрожать, ведь Нефрит обязан принимать наказание с достоинством, он не смеет сказать ни слова и сжимает плотно губы. Он слишком красив, чтобы его наказывали, подумал менестрель.

Слишком хорош.

Слишком добр.

Слишком нежен.

— Ванцзи играл ночью у покоев нашей почившей матушки, — сказал Лань Сичэнь, не глядя на Вэй Ина. — Это был не первый раз, Ванцзи знал правила.

Скорбящий княжич, перебирающий струны гуциня.

— Я раскаялся в этом уже так давно, что с твоей стороны недостойно вновь вспоминать это, — сказал князь обессилено и опустился на пол, будто брошенная тряпичная кукла. В нем неожиданно не осталось гнева, и менестрель, глядя на князя, понял, что и в нем самом тоже: ярость и обида за княжича вспыхнули мгновенным пламенем и тотчас растаяли, словно не вынеся тихой печали отца и сына, что была разлита в воздухе.

— Тогда почему ты так и не удосужился сказать об этом Ванцзи? — Лань Сичэнь хотел сказать что-то еще, но, уже набрав воздуха, передумал. Те, кто делил с ним еду, и так знали слова.

«Теперь Ванцзи может и никогда этого не узнать».

Теперь уже поздно.

Князь покачал головой устало.

— С Ванцзи всегда было тяжело. Он был как… дикий лисенок, которого нельзя приручить. Как совенок, прячущийся среди ветвей.

— Ты и не пытался его приручить, — сказал Лань Сичэнь, и на это князю ответить было нечего.

Вэй Ин доел, хотя в какой-то момент и перестал ощущать вкус лапши. Он смущенно мялся с пустой миской в руках, не зная, куда теперь ее девать, не желая отдавать князю обратно, будто бы он был прислугой. Повисшее у костра молчание было тягучим и невыносимым, его нарушали лишь изредка стук палочек княжича о дно его миски и тяжелое дыхание князя. Он не походил на того, кто рад был держать в своих руках судьбы княжества, не походил ни на одного из прочих князей, кого знал и видел Вэй Ин, скорее напоминая монаха. Впрочем, вся жизнь в Облачных Глубинах напоминала монашескую.

Наверное, я мог бы к ней привыкнуть, подумал Вэй Ин. Если бы… если бы рядом с ним был тот, кто обучит трем тысячам правил Глубин.

Когда опустела и миска Лань Сичэня, князь забрал их сам — молча, не поднимая хмурого взора на сына. Они расстались без единого слов. Князь направился обратно и уже сошел с лестницы, и шаги его стали понемногу стихать, когда Вэй Ин, решив что-то для себя, бросился следом.

Он нагнал князя лишь у самого выхода, где тот замешкался, оглядываясь кругом.

— Где Ванцзи? — спросил князь прежде, чем Вэй Ин успел что-либо сказать.

— В глубине дворца. Здесь его нет, — откликнулся менестрель, хотя сам не был уверен в собственных словах: змей мог в любой момент покинуть покои и выползти наружу, только отчего-то Вэй Ину казалось, что это не так. Он не мог объяснить и не хотел пытаться.

— Ванцзи не умеет долго хранить обиды, — словно бы обращаясь не к нему, а к кому-то, кого здесь не было, вздохнул князь. Его покрытые морщинами тонкие руки дрожали. — Удивительно, насколько он не похож ни на меня, ни на свою мать… Ванцзи с детства быстро забывал обиды, предпочитая видеть в людях хорошее.

Взгляд его задержался на мягко качающихся на ветру кронах деревьев, а затем медленно скользнул по менестрелю. В нем не было ни дружелюбия, ни принятия, но было незнакомое смирение и понимание, для которых было уже поздно.

— Я всегда считал, что ни к чему хорошему это не приведет. При всем своем уме мой сын бывает до странного доверчив и так тянется к людям, что забывает о том, что они могут сделать ему больно… надеюсь, на сей раз он не ошибся.

— Я обещаю, что верну его, господин Лань, — прошептал Вэй Ин.

— Вам лучше поторопиться с этим, потому как некоторые начинают поговаривать, что княжич был проклят и умер в тот же миг, как чудовище родилось и вырвалось на свободу.

У менестреля перехватило дыхание:

— Они… хотят…

— Умертвить чудовище и считают себя в полном праве.

— Но что считаете вы?

— Я, — князь заговорил осторожно, подбирая слова точь в точь как его сын, — считаю, что, если его кто и может вернуть, так это тот, кого он сам выбрал. Я считаю, что он слишком упрям, чтобы позволить проклятию его одолеть. Я считаю… что прошло то время, когда мое слово что-то решало в судьбе Ванцзи.

— Я верну его, — повторил менестрель, будучи не в силах ответить отцу с уставшим взглядом что-либо другое.

Верну его — или уйду с ним туда, откуда более не будет возврата.

***

Вэй Ин держал паузу достаточно долго, чтобы наконец нарушить:

— Почему он играл на гуцине у покоев княгини?

— Наша мать была не вполне княгиней, — откликнулся Лань Сичэнь. Он бережно держал ладонь менестреля в своей, и прикосновение само по себе было столь успокаивающим и приятным, что Вэй Ин не желал отстраняться.

— В каком смысле?

— Вы должны знать, господин Вэй, что она была весьма незнатного рода и никогда не любила нашего отца… в отличие от него. Полагаю, в начале их супружества он еще питал некие надежды, но недолго. А затем так и не сумел залечить разбитое сердце. Он… женился на ней, чтобы спасти от наказания, а она согласилась, потому как не видела иного выхода. Она убила заклинателя клана и должна была умереть за это.

Вэй Ин ахнул и дернулся:

— Но ведь господин Лань — князь! Разве он не мог просто спасти ее?

— Князья тоже обязаны подчиняться законам. Этому каждого члена клана Лань учат с младенчества, и мы зачастую не знаем иной жизни, кроме как расчерченной правилами. К тому же… думаю, он надеялся, что она сумеет полюбить его в благодарность за доброту и заботу. Мой отец плохо разбирается в людях. С годами между ними лишь выросла непреодолимая пропасть, а противоречия и непонимание все чаще приводили к ссорам. После рождения Ванцзи что-то окончательно сломалось в их отношениях. Я видел мать умиротворенной и счастливой лишь в те моменты, когда она занималась нами… и когда подле не было отца. Это она называла Ванцзи совенком.

— Совенком… — рассеянно повторил Вэй Ин и ощутил, как пальцы, держащие его руку, слегка дрогнули.

— Отец считал, что это плохой знак, ведь облик совы приносит несчастье. Считал, что мать обрекла Ванцзи на горькую судьбу по глупости, но она никогда не была глупа. Мать умерла, когда Ванцзи было шесть.

— Такой маленький…

Лань Сичэнь, нахмурившись, кивнул.

— Он продолжал приходить к ее покоям, не понимая, куда делась мама и почему не выходит к нему. Он приносил с собой гуцинь и играл для нее, надеясь, что мама выйдет, но… — голос княжича дрогнул, и он не договорил. — Однажды отцу это надоело, и он приказал дяде наказать Ванцзи. Более братец не играл для нее, но затем прошло десять лет с ее смерти, и…

— И тогда господин Лань сломал о его спину палку, — договорил за него менестрель. Лань Сичэнь сидел слишком близко к нему, чтобы скрыть отразившуюся на лице боль. Вэй Ину казалось, что он слышит, как чаще забилось сердце юного княжича.

— Простите, что вам пришлось наблюдать семейную ссору. Это моя вина: я был несдержан и несправедлив. Просто в какое-то мгновение мне показалось, что строгость отца сделала Ванцзи... уязвимым к тому, что настигло его. Это не так. Мы не знаем, что произошло с ним. Те, кто знал, либо забыли, либо уже умерли.

Лицо княжича потеряло мраморный лоск и стало серым.

— И все же… и все же он любит Лань Чжаня.

— Мать он тоже любил, — откликнулся Лань Сичэнь. — Любовь — это меч, им можно защитить, можно и ранить.

Он туго затянул ткань, и Вэй Ин несдержанно охнул. Ладонь наконец перестала кровить, и княжич, проверив напоследок повязку, выпустил ее из рук.

— Флейтисты, надеюсь, умеют пользоваться мечом?

Вэй Ин молча кивнул, понимая, о чем спрашивает княжич.

— Еще он сказал, что… есть те, кто желает убить Лань Чжаня, — сказал менестрель.

— Я об этом знаю.

— И ничего не сделали, чтобы их остановить?

— Сделал. Позволил вам отдохнуть перед встречей со змеем.

Вэй Ин криво усмехнулся.

Княжич обработал его ссадины и синяки, не чувствуя ни смущения, ни неловкости, присущих Лань Чжаню. Времени было мало, и, видно, Лань Сичэню было не до стеснения. Он не краснел, пока менестрель обнажался до пояса, пока смазывал ему холодящей мазью оставленные в первую ночь темные синяки на груди и животе. После его прикосновений становилось легче, и Вэй Ин подозревал, что в действительности княжич использует некие заклинательские практики, подлечивая его и будто делясь с ним энергией. Некогда о чем-то подобном он слышал от Цзян Чэна, но прошло уже много лет.

— Мне нужно задать вам еще несколько вопросов, прежде чем я вернусь к Лань Чжаню, — сказал Вэй Ин.

Лань Сичэнь кивнул с видом человека, который этого ожидал.

— Моя сестра… она была счастлива, когда вы с ней виделись?

— Вы еще не задавали этот вопрос, но я на него отвечал, — снисходительно сказал Лань Сичэнь. — Она довольна своей жизнью и счастлива с мужем и сыном, но глаза ее были печальны. Полагаю, так бывает, когда любимые люди не могут разделить с нами наше счастье.

— Как они с мужем назвали дитя?

— Цзинь Жулань.

Вэй Ин, не выдержав, расплылся в широкой улыбке:

— Она помнит!.. Она помнит, что я предлагал это имя, если у них с Цзинь Цзысюанем родится сын!.. Хорошо… Лань Чжань! Что с его невестой?

— Она расторгла помолвку, едва мы укрылись в личном княжьем дворце. Кажется, ее брат настаивал на том, чтобы отсечь змею голову…

Ладонь сама собой сжалась в кулак, и Вэй Ин плотно сомкнул зубы.

— Самому ему бы отсечь кое-что… извините, господин Лань!

— Можете обращаться ко мне без «господин», — качнул головой княжич. — Я имею в виду, что… не знаю, имею ли право говорить от имени Ванцзи. Но он никогда не скрывал от меня своих чувств, поэтому вряд ли я ошибусь, если скажу: он был бы счастлив просить вас остаться. Вы странствующий менестрель, но были таковым не всегда, я прав? В Облачных Глубинах не принято лезть к людям в жизнь и в чувства особенно. Но ведь дело было не в том, что вас позвала дорога? Дело было в клане Цзян.

Вэй Ин вздрогнул, будто от удара.

— Лань Чжань никогда не осмелится сказать вам то, что скажу за него я. В конце концов, отец был прав в одном: старшие обязаны заботиться о младших, — Лань Сичэнь улыбнулся неуловимо и мягко, — он чувствует к вам то, чего не чувствовал никогда ни к кому другому, и хочет, чтобы вы остались. Боюсь, он бы даже стал вашим странствующим спутником, играющем на гуцине, лишь бы более не оставаться одному. Я не знаю, что вы сами чувствуете к нему, но полагаю, что не ошибся — вы не сидели бы сейчас здесь со мной, совершенно безоружный, с одной лишь флейтой против змеиных клыков, если бы не могли ответить на его чувства?

Вэй Ин открыл рот, чтобы ответить, и медленно закрыл вновь, кивая.

— Простите меня за прямоту, — спустя некоторое время добавил княжич и поднялся, придерживая менестреля за локти и помогая ему встать следом. — Время для разговоров прошло. Вам пора.

— У меня остался еще один вопрос, — пролепетал Вэй Ин, все еще пораженный словами княжича.

Они замерли над костром, откуда их пути должны были разойтись в противоположные стороны: Лань Сичэню следовало возвращаться к своему клану, менестрелю — отправляться в глубины дворца в поисках змея.

— В первый день пиршества Лань Чжань плакал из-за меня?

Лань Сичэнь тяжело вздохнул, зажмурившись, будто, чем дальше, тем тяжелее ему было собираться с силами.

— Он плакал из-за бесстыдного флейтиста, который застал его в холодных источниках совершенно обнаженным, дразнил, озорничал и говорил… кхм… вещи определенного характера. А потом украл его лобную ленту.

При этих словах Вэй Ин по привычке потянулся к волосам.

— Что такого в этих ваших лобных лентах? — нахмурившись, спросил он.

— Это особый предмет одеяния, — терпеливо разъяснял княжич. — Эти ленты носят лишь князья клана, и касаться к ним имеют право лишь родители и супруги. В некотором смысле прикосновение к лобной ленте — жест интимнее обнажения.

— Я… не знал… — пролепетал Вэй Ин.

— Конечно.

— Если бы я знал, я бы не стал…

— Разумеется.

— И что вы ответили Лань Чжаню, когда он, заплаканный, вам об этом рассказывал? Почему не выставили меня тотчас из дворца?

— Ответил, что у него в покоях целый ящик таких лент.

— О боги, думаете, он возненавидел меня в тот момент? — с отчаянием простонал Вэй Ин.

Лань Сичэнь смотрел на него с неясными чувствами, не поддававшимися описанию:

— Думаю, он влюбился в вас с первого взгляда. Ступайте к нему.

Менестрель сделал несколько шагов вперед, но не услышал позади легкой поступи княжича — он продолжал стоять на месте и смотреть ему вслед. Уже почти покинув коридор, служивший ему ночлегом, Вэй Ин вспомнил о чем-то еще и обернулся:

— Господин Лань… княжич! Лань Сичэнь! Ответьте — почему вы пригласили меня в Облачные Глубины?

— Вы сказали, что у вас остался один вопрос, но задали уже гораздо больше. Вам придется вернуться, причем с моим братом, чтобы получить ответ.

Вэй Ин вновь отвернулся от княжича, и впереди у него была лишь темнота.

***

Он не имел никаких склонностей к охоте и не любил ее. Князь Цзян, окликая сына, следовал за псами, напавшими на след, и потрясал луком. В землях, славившихся бирюзовыми озерами и нежными лотосами, охота была не традиционным способом времяпрепровождения, но излюбленным занятием князя и юного пылкого княжича.

Вокруг Цзян Чэна вечно терлись собаки, виляя хвостами и напрашиваясь на ласку. Княжич гладил их будто бы нехотя, ведь даровать ласку следует тогда, когда она заслужена — первый и важнейший урок, выученный им в детстве от строгой матери и требовательного отца. А затем в лесу этой же самой рукой спускал с повода, и ласковые питомцы обращались разъяренными псами, мчавшимися по следу.

Вэй Ин боялся собак и не любил охоту.

Князь Цзян перестал брать его с собой после того, как оставшийся сиротой и пригретый во дворце мальчишка в очередной раз расплакался от страха. Яньли отвела Вэй Ина во дворец и болтала о том, что шло на ум, сплела ему венок из цветов, названия которых сирота не знал, и сама сварила суп из лотосов. Сирота съел его весь до последней капли и, робея, спросил, отчего княжна с ним так возится.

Княжна засмеялась звонким, будто весенняя капель, смехом и нежно потрепала его по щеке. Ей казалось, что ответ очевиден.

Вэй Ин более не вернулся на охоту и так никогда не выучился охотиться сам, но теперь шел по следу, пусть след огромного змея и было найти легче невооруженным взглядом, нежели след кролика в лесу.

Если бы у него было больше времени и он меньше нервничал, он бы задержался во всех покоях. Любопытство давало о себе знать, пускай Вэй Ин бывал уже во многих домах — бедных и богатых, — бывал в некоторых дворцах и сам вырос при дворе. Двор, который символизировал лотос, был одновременно и роскошнее, и скромнее этого. Спешно проходя по залам, заглядывая в комнаты, Вэй Ин все же успевал подмечать некоторые вещи.

В Облачных Глубинах поощрялись целомудрие и простота, а здешний образ жизни был ближе монашескому, нежели княжескому. Все интерьеры были лаконичны, но в них чувствовалось богатство — в дорогом почти серебристом мраморе, который даже князь Цзян не сумел бы себе позволить, в редких, но изысканных безделушках в форме облаков или с их изображением. В нескольких покоях Вэй Ин разглядел фарфоровые вазы, которым было по меньшей мере несколько веков, а в них стояли срезанные цветы орхидеи того сорта, которого издревле считались достойны лишь боги.

Следы пребывания Лань Чжаня ему не приходилось разглядывать.

Выслеживать огромного змея проще, нежели несчастного маленького кролика или пташку.

Вэй Ин звал по имени, ни на что не надеясь — и ничего не происходило, и никто не откликался. Порой ему казалось, что он зовет не столько для княжича, сколько для самого себя, будто звучание княжьего имени придавало ему сил.

— Если хотел себе покои побольше, достаточно было просто попросить! — крикнул в пустоту Вэй Ин и не услышал ответного смеха. Ему было тяжело хмуриться из-за того, что лицо все еще болело в тех местах, куда его били.

Без Лань Чжаня было тяжелее.

Он распробовал, покатал на языке слова, прежде чем их бросить:

— А если хотел наказать меня за пьянство и игру на флейте среди ночи… мог бы сделать это в своих покоях за закрытыми дверьми, а не так!

Щеки заалели при непрошеной мысли о том, как его должен был наказать княжич.

Но сейчас было не до того.

Вэй Ину казалось порой, что он ходит кругами — или что заблудился в коридорах и комнатах, что были похожи все друг на друга. Князья были заклинателями — быть может, и их дворец зачарован так, что незваного гостя водит по кругу? Являлся ли Вэй Ин незваным гостем?

И верил ли в зачарованные дворцы?

Три дня назад он бы с насмешкой ответил «нет» — они существуют лишь в песнях, что он исполняет, в легендах да сказках, в людской молве. Сила заклинателей бывает велика, но и некоторые вещи все равно остаются им неподвластными, оставаясь сказочными.

Змеи, в которых обращаются княжичи, тоже встречались Вэй Ину лишь в сказках.

И теперь это уже ничего не значило.

— Знаешь, Лань Чжань, — крикнул он вперед и помедлил, — когда я, засыпая в твоих руках, думал, что очутился в сказке, то рассчитывал не на… это!

Нет ответа.

Коридор закончился тупиком — выходом на балкон, с которого открывался вид на окрестности. Вэй Ин вышел и облокотился устало на перила, вдыхая влажный воздух — шел дождь. Рассеянно менестрель подумал о Лань Сичэне, надеясь, что тот уже с остальным кланом и не намочил свое безупречное ханьфу. Подумал о том, что небо, затянутое тучами, казалось еще темнее, чем бывало на закате.

Какого цвета были глаза княжича?

Он столько всего не успел спросить. Сказать. Заметить.

Пальцы сами собой легли на губы и робко огладили их.

Сделать.

Пора было двигаться дальше. Не все коридоры заканчивались тупиками, зачарованным дворцам место лишь в сказках, а если и не так — не им тягаться с менестрелем, в котором кипели и тоска, и ярость. Всякий дождь однажды кончается.

Он понял, что идет правильно, когда за углом послышался шелест. Так не шелестели ни ткани одеяний, ни чьи-либо шаги, ни шепотки — лишь змеиная шкура. С языка едва не сорвался очередной оклик, но он одернул себя: должно быть, Лань Чжань боится. Прячется. Не отозвался до сих пор — не отзовется и ныне. Услышит его и попытается скрыться — нет, звать княжича Вэй Ин будет, лишь когда подберется ближе.

Он перехватил флейту крепче, будто она придавала ему решимости, будто была острее любого меча и скорее стрелы.

Мать говорила ему, что музыка зорче глаз, но даже глаз его видел в змее Лань Чжаня — оставалось лишь забрать его из чужой шкуры.

Вэй Ин повернул за угол — и не увидел ничего, кроме едва прикрытой массивной двери. Змей не тронул ее.

Он не тронул и тебя, напомнил себе Вэй Ин. Не тронул. Он все помнит, даже если добраться до княжича внутри змея тяжело. Все стоящее дается в жизни лишь потом и кровью.

Он готов был пролить кровь ради того, чтобы Лань Чжаню больше не было больно.

Вэй Ин дотронулся до двери кончиками пальцев и медленно потянул на себя, отворяя, заглядывая с осторожностью, будто ожидая сразу за ней увидеть змеиную пасть.

Но не увидел.

Он очутился посреди залы столь огромной, что не мог объять ее взглядом. То была библиотека. Потолок, выкрашенный в серебристо-голубой, был столь высоко, что напоминал небо, а стеллажи с древними свитками казались деревьями в лесу — и тянулись далеко вперед, так, что не было им видно ни конца, ни края.

И не было видна змея, который не мог быть нигде, кроме как здесь.

— И что же ты делаешь в библиотеке, Лань Чжань? Почему — она? — нахмурившись, прошептал себе под нос Вэй Ин.

Она не походила на все остальные покои дворца, в которых побывал менестрель. Все здесь казалось нетронутым — и спокойным, никак не выдавая присутствия княжича. Ни стеллажи, ни свитки, ни скромные места для чтения не пострадали, и даже одиноко лежавший в отдалении гуцинь, походивший на инструмент княжича, но не являвшийся им, не был раскушен пополам.

Он прятался? Отдыхал? Спал?

Надеялся ли залечить раны, нанесенные словами?

— Слова, — шепотом повторил Вэй Ин. — Иди же ко мне, Лань Чжань, пожалуйста…

Он миновал один ряд стеллажей — и второй, и третий. Ступал бесшумно, опасаясь лишний раз вздохнуть, чтобы никак не выдать своего присутствия.

…я помогу тебе.

Во дворце Цзянов библиотека была скромнее, но и князь, и княгиня хранили ее, пополняли новыми свитками и допускали до нее ученых с великой осторожностью. Ни Цзян Чэн, ни Яньли не проводили там много времени, но Вэй Ина неизменно — раз за разом — тянуло туда, и угроза наказания от княгини, опасавшейся, как бы негодный мальчишка не испортил какой-либо древний трактат, меркла по сравнению с удовольствием чтения. Половину песен, исполнявшихся им на флейте, Вэй Ин вычитал из ветхих тетрадей, посвященных музыкальному искусству. Многие из них, как он выяснил, уже став менестрелем, в народе приобрели свое звучание, а некоторые и вовсе были забыты, пока Вэй Ин не вдохнул в них снова жизнь.

Свитки манили его и ныне, но он не осмеливался до них дотронуться.

Для этого еще будет время, если ему удастся спасти княжича.

Только от кого и от чего его следовало спасать? И как?..

Вэй Ин сперва услышал тяжелое дыхание — и только затем увидел извернувшийся в проходе кончик хвоста. Будто прирученный кот, что улегся в комнате, усмехнулся он мысленно и остановился.

Следовало подумать.

Стеллаж шел последним — и за ним начиналась просторная ниша. Логово зверя, куда он вернулся с наступлением темноты — где он… чувствовал себя в безопасности? Мог ли?..

Вэй Ин зажмурился и помотал головой, стараясь отогнать от себя навязчивую мысль. Без толку. Он повернулся и пошел обратно.

Отойдя на десятка два шагов, остановился вновь. Шумно выдохнул. Поднес флейту к губам, но не издал ни звука — не сейчас. Надо было немного выждать — еще, еще чуть-чуть, шаг, два, три, и каждый новый был громче предыдущего. Не слишком громко, чтобы не испугать. Не слишком тихо, чтобы не застать врасплох.

Ответом был шелест, раздавшийся в один миг и тотчас стихший — напряженный, испуганный. Лань Чжань слышал его и прислушивался. Пытался понять.

Не бойся меня, мой княжич. Я здесь ради тебя.

Вэй Ин вдохнул воздуха в легкие, и флейта зазвучала — тихо и успокаивающе, нежно и влюбленно, так, как он играл для Лань Чжаня в первую ночь.

Пожалуйста, вспомни.

Хвост, что становился все ближе, изогнулся, прополз по полу и исчез за стеллажом.

— Лань Чжань, — позвал Вэй Ин негромко, отняв флейту ото рта и поняв вдруг, что ему не хватает дыхания. — Лань Чжань…

Он уже называл это имя, и оно не сыграло роли, но иных Вэй Ин не знал — и какое еще могло быть более близким и личным, чем это? Лань Чжань открыл его менестрелю сам, будто открывал душу.

Вэй Ин старался играть так, чтобы музыка не заглушала его шаги, дававшие понять — я здесь, я иду, иду к тебе, Лань Чжань. Не бойся. Я не хочу застать тебя врасплох. У самого угла массивного стеллажа он ненадолго замер и потоптался громко на месте, прежде чем повернуть.

Змей, будто ставший за это время еще больше, занимал чешуйчатыми кольцами всю нишу. В темноте двумя напряженными огоньками светились его глаза — в самом дальнем углу. Под ними бледными пятнами мелькнули клыки — змей оскалился и тихо зашипел.

Вэй Ин примиряюще поднял ладонь и улыбнулся.

— Здравствуй, Лань Чжань.

Несколько иероглифов засияли вразброс на мощном теле и тотчас потухли. Змей медленно пошевелился, и Вэй Ин подумал, что он будто собирается там, в углу, группируется, чтобы в случае чего напасть. И все же не нападал.

В груди шевельнулась надежда.

Вэй Ин медленно опустился на пол, уселся с удобством, откинув длинные полы наряда так, чтобы они красиво легли подле.

— Не волнуйся, Лань Чжань, я не собираюсь ни говорить с тобой, ни сражаться, — сказал он негромко, но твердо и отчетливо. Змей слушал, слегка наклонив голову, но не скрывая клыков. — Я сыграю тебе песню.

И он сыграл.

То, о чем не сложили песен III

— Что ты видишь? — спросил князь, и Лань Сичэнь, не отводя взгляда от окна, ответил:

— Пустоту.

Он знал, что князь рассчитывал не на такой ответ. Уже слишком многое в его расчетах пошло не так. Снаружи лил дождь, застилая все вокруг, но Лань Сичэнь не мог заставить себя отойти, словно боялся, что тогда, именно тогда за окном промелькнет темный силуэт.

Дядя принес князю травяной чай, и они сели молча друг против друга.

У Лань Сичэня сдавило сердце.

Когда он удалился спать, в княжьих покоях еще горел свет, и два брата молчали о том, чему не находили слов.

***

На рассвете Вэй Ин вдруг понял, что флейта выскальзывает из его рук, а он сам вот-вот провалится в сон. Он позволил себе передохнуть, пробежался пальцами по гладкой поверхности флейты, будто ласкал котенка. Подавил желание зевнуть, покачался из стороны в сторону, медленно приходя в себя.

— Если хотел, чтобы я играл лишь тебе все ночи напролет, это все было необязательно, — растягивая слова, с легкой насмешкой сказал он. — Я и так готов играть тебе так долго, сколько ты попросишь, Лань Чжань.

За минувшие часы змей не сдвинулся с места, но прикрыл пасть, скрыв клыки. Кончик его хвоста подрагивал от напряжения, но нападать он, по-видимому, не собирался.

— Ты не хочешь меня убить, и это уже неплохо, — одобрительно кивнул головой менестрель. — Честно говоря, многим из тех, кому я встречался, и до этого было далековато.

Он поднялся с пола неторопливо, чтобы не пугать змея резкими движениями. Тот наблюдал за менестрелем, тяжело дыша, и изредка его тело дергалось в том месте, где зажигался очередной иероглиф. Может, не хотел показывать своей боли. Вэй Ин по собственной шкуре знал, каково это — скрывать ото всех вокруг боль, какой бы невыносимой она ни была.

Покидать Лань Чжаня он не желал, но глаза начинали слипаться после бессонной ночи. Несколько мгновений он постоял, раздумывая над тем, что сказать на прощание Лань Чжаню, даже если тот не услышит или не поймет. Сказать все равно следовало.

Следовало очень много.

— Ты, конечно, хорошо устроился, княжич, — нарочито насмешливо начал Вэй Ин, перекладывая флейту из ладони в ладонь. — Провел всю ночь в моем изысканном обществе да еще наслаждался моей великолепной игрой, услаждающей твой слух!.. Отдохнул и готов к новым подвигам, какими бы они ни были… а мне что прикажешь делать? Я так старался угодить княжичу, но не заслужил от тебя даже ни слова в благодарность… ах, Лань Чжань, Лань Чжань, как тебе только не стыдно! Неужели старший братец не научил тебя манерам? — он широко улыбнулся собственным словам. — Так что не серчай на меня, княжич, но мне придется отлучиться поспать хотя бы несколько часиков… а тебе, пожалуй, пора вставать с рассветом, как и всем в Облачных Глубинах, Лань Чжань!

Он зашагал прочь, ступая как можно громче, чтобы змей слышал, как он уходит. На память пришла некая старая мелодия, и Вэй Ин принялся беззаботно насвистывать ее себе под нос. Уходить от библиотеки далеко не хотелось — еще и потому, что дорогу обратно он вряд ли нашел бы, вновь заблудившись в коридорах. Поэтому, выйдя из-за стеллажей, Вэй Ин с удобством, насколько это было возможно, устроился на циновке у стола для чтения, скатал и подложил под голову вместо подушки плащ, отданный ему Лань Сичэнем.

— Быть может, ты проголодаешься с утра, Лань Чжань, и съешь меня, разлегшегося здесь, прямо в твоем логове, — прошептал себе под нос Вэй Ин, зная, что змей его не слышит. Он прижал к груди флейту, будто самую большую драгоценность в мире. — Что ж, это не худшая смерть, пожалуй, о такой даже могут сложить пару сносных песен!..

Менестрель погрузился в сон прежде, чем за стеллажами зашелестела чешуя.

***

Змей не съел его ни в тот раз, ни после. Пробуждаясь ото сна, что был полон кроликов, как лес по весне, Вэй Ин будто слышал, как змей ползает меж стеллажей, то и дело их задевая. Флейта выскользнула из его рук, пока он спал, и покоилась на полу.

Вэй Ин пришел к змею и сыграл еще — и еще.

Он исполнил все свои любимые песни, а затем убрал флейту, развернул сверток с едой, что был припасен княжичем, и болтал со змеем о всяких глупостях, пока ел. Змей вновь спрятался в углу ниши, но теперь это не походило на укрытие, потому как дождь снаружи сменился солнцем. Лучи проходили сквозь стекло и падали прямо на нишу, подсвечивая чешую змея, отливавшую теперь бирюзой.

Вэй Ин рассказал ему про свою первую неделю странствий — и про вторую. Про свадьбы, на которых он пел, и про труппы, что брали его с собой или которым он навязывался сам. В одних его принимали, из иных гнали, «должно быть, завидуя моему таланту», как говорил менестрель змею, и тот внимал.

С наступлением ночи Вэй Ин снова поднялся на ноги — и, не удержавшись, потянулся было кончиками пальцев к змеиному хвосту. Тот нервно дернулся, и тогда змей наконец вновь оскалил клыки.

— Ну что ты, что ты, я же ничего еще не сделал, будь хорошим мальчиком, — примиряюще сказал менестрель. И подумал: рано.

Он принес циновку с плащом к нише, уложил аккуратно у стены, чтобы змей не задел его, пока он спит.

«Еще он может тебя убить — раскусить пополам, даже не подавившись», подумал он мрачно, обращаясь к самому себе. В том не было смысла, ведь, если бы змей того желал, он бы сделал это давным-давно. Менестрель надеялся на это. Лань Чжань не хотел его убивать, а Вэй Ин хотел его спасти. Они должны были найти решение.

Видно, осознав, что Вэй Ин собирается остаться спать подле него, змей долго ворочался в своем искусственном гнезде.

— Потише, Лань Чжань, я же стараюсь заснуть! — притворно заворчал на него Вэй Ин. — В конце-то концов, если бы я хотел тебя убить, то тоже сделал бы это еще днем. Но я не хочу!

Я хочу быть рядом.

Иероглифы светились в темноте подобно фонарикам.

Позволь мне быть рядом, Лань Чжань.

На рассвете его разбудило солнце, а змея в библиотеке не было.

Он вернулся спустя пару часов и миновал разминавшегося на циновке менестреля так, словно тот был частью дворца. От этого в сердце Вэй Ина вспыхнула надежда, и он сказал вслух:

— Эй, Лань Чжань, неужели ты отправлялся завтракать и ничего мне не принес? Не делай вид, будто меня здесь нет, Лань Чжань, мне обидно!

На сей раз шкура змея переливалась алым. Он выгнулся, когда иероглифы засветились, и замер, словно после этого тяжело было шевелиться. Вэй Ин подошел к нему медленно и остановился на том расстоянии, на которое змей подпускал его. Убрал руки за спину, хотя и испытывал соблазн прикоснуться.

— Что же все это значит, Лань Чжань? — нахмурившись, проговорил он и немного склонился, рассматривая надписи. Некоторые начинали наслаиваться на предыдущие, увивая тело змея подобно цепям. Змей тяжело дышал — менестрель помнил, что прошлой ночью тот во сне издавал звуки, похожие на стоны или всхлипы. Он был в плену слов.

Надписи повторяли всевозможные слухи, которые ходили о младшем княжиче Облачных Глубин, прозванном вторым Нефритом. Некоторые из них были Вэй Ину знакомы, некоторые — нет, но все равно были всего лишь многочисленными россказнями, что любили распускать в народе. Вэй Ин не был заклинателем и плохо знал силу заклятий, однако был менестрелем и хорошо знал силу слов.

— Быть может, тебя тревожит вся ложь, доходящая до нежных княжеских ушей? — задумчиво протянул Вэй Ин, следуя вдоль змеиного тела. — В Облачных Глубинах она запрещена, стало быть, и тебе противна… но отчего тогда ты, почему это не случилось с твоим отцом или дядей? — Он стукнул каблуком, и эхо разнеслось по библиотеке. — Ты думаешь, что не соответствуешь славному имени Лань? Тебя заколдовал какой-нибудь враг-заклинатель? Но откуда у тебя могут быть враги, ты ведь…

…безупречен. Совершенство.

— И почему ты прячешься в библиотеке, неужто во всем дворце не нашлось места безо… — Вэй Ина вдруг осенило, и он с трудом не закричал от радости, чтобы не испугать змея, что наблюдал за ним настороженно. — Ну конечно! Библиотека! Я дурак! Ты прячешься в библиотеке, а я не собирался заглядывать в свитки, потому что считал это потерей времени, потом успею — но ответ ведь может крыться в свитках! В великом собрании князей-заклинателей Лань не могли не писать о подобном!

Едва удерживаясь от бега, он направился к стеллажам и вдруг услышал позади шелест — змей, одновременно с недоверием и любопытством во взгляде, следовал за ним на большом расстоянии. Вэй Ин обернулся — и змей замер, глядя ему в глаза до боли знакомо.

— Любопытный княжич, — Вэй Ин с трудом выдавил улыбку, потому как от взгляда змея, неожиданно близкого и человечного, у него в горле встал ком. — Ну что же, хорошо. Следуй за мной, Лань Чжань! Без сомнений, ты знаешь эту библиотеку лучше всех в Облачных Глубинах, только, боюсь, в своем состоянии помочь мне не сможешь…

Они миновали не один десяток стеллажей и не один десяток текстов изучили. Как и в библиотеке Пристани Лотоса, все тексты здесь были разложены по темам, указанным на иероглифах на полках. Вэй Ин начал с трактатов по древней истории и мифологии в надежде, что сумеет отыскать там хоть что-то полезное, но вскоре разочаровался. В попытках аккуратно вернуть тексты ровно на те же места, где они находились, менестрель быстро запутался и запихнул их обратно на полки в случайном порядке.

— Не смотри на меня с таким осуждением, Лань Чжань, — обратился он к змею, настороженно наблюдавшему поодаль.

Поначалу он шипел всякий раз, как Вэй Ин вытаскивал шелестящий свиток, в мгновение ока разматывавшийся до пола, или же страшно громоздкий фолиант, но затем будто свыкся и порой даже подползал ближе, чем прежде. Вэй Ин, испытывая трепет под его пристальным взглядом, старался листать как можно тише и читать как можно скорее, чтобы не пугать змея. Чтобы быстрее найти то, что ему поможет.

Или хотя бы объяснит менестрелю происходящее.

Труды, посвященные природе и всему, что с ней связано, тоже не добавили никакой ясности, как и заклинательские тексты. Им было отведено более всего места, и к вечеру Вэй Ин успел расправиться с половиной, восхваляя мысленно мудрецов, которые при написании снабдили их указателями. Все упоминавшиеся змеи были самые обычными да и служили, в большинстве своем, составной частью рецептов всевозможных лечебных напитков, мазей и прочего. К концу очередного трактата Вэй Ин потерял терпение и попросту бросал его на пол, раздраженный и разочарованный. Он не надеялся на то, чтобы получить быстрый ответ, но все же провел за этим занятием целый день и до сих пор не узнал ничего.

Усевшись обессилено на пол среди бумаг, Вэй Ин тяжело вздохнул и закрыл глаза, массируя их. В библиотеке было уже слишком темно, чтобы читать, а у него самого разболелась спина после того, как менестрель склонялся над иероглифами.

От мрачных мыслей его отвлек странный звук поодаль, напоминающий хруст: обернувшись, Вэй Ин увидел, что змей грызет тот самый трактат лекаря-заклинателя, который он только бросил.

— Лань Чжань! — всплеснул руками Вэй Ин. — Какое недостойное поведение для юного княжича! Видел бы тебя сейчас отец!

Змей поднял на него глаза и прижал голову к полу, будто…

…один из псов Цзян Чэна, провинившийся перед хозяином.

Чешуя полыхала в полутьме золотисто-рыжим.

Вэй Ин отбросил назад подол своего ханьфу, вздыхая о том, что после этих дней оно стало скорее пыльно-коричневатым, нежели золотым.

В том месте, где тело змея переходило в голову, чешуя окрасилась алым.

— Лань Чжань, — позвал Вэй Ин ласково и мягко, — ты никак краснеешь? Я тебя смущаю?

Он протянул к змею руку, ни на что не рассчитывая. Тот едва заметно шевельнулся, словно по телу пробежала дрожь, и слегка приподнял голову. Двинул челюстью и полностью поглотил трактат, что был старше его лет на сто.

Неожиданно для себя рассмеявшись, Вэй Ин взял другой прочитанный свиток и со злостью, копившейся за день, швырнул его об пол:

— Вот, держи, он тоже ни на что не годится! А автор постоянно по кругу повторяет одно и то же!

Змей рванул к свитку и, словно подражая Вэй Ину, с той же злостью порвал его на клочки.

Внутри у Вэй Ина поднималось пламя, и не было ни одного слова, в которое он мог бы его облечь.

Змей успел уничтожить еще с десяток сочинений, которые Вэй Ин бросал ему, выплескивая всю ярость, прежде чем она утихла и отпустила, и вслед за ней ушел и смех, невольно вырывавшийся всякий раз при виде столь услужливого княжича. Когда за очередным сочинением не последовало новое, змей вновь поднял на менестреля взгляд, и в нем читался немой вопрос.

— Ну-ну, хватит громить библиотеку… на сегодня хватит, — отсмеявшись, устало улыбнулся Вэй Ин. — Хороший мальчик. Ты, должно быть, голоден, а я заставил тебя грызть эти бесполезные бумажки… прости.

Он пошарил по внутренним карманам одеяния и наконец извлек два рисовых пирожка. Змей глядел на него с любопытством. Усевшись удобнее, Вэй Ин улыбнулся ему вновь и бросил пирожок:

— Лань Чжань, лови!

Змей схватил его на лету и замер, будто не понимая, что сделал и что следует делать далее. Не сводя взгляда с Вэй Ина, он медленно сжал челюсти вслед за менестрелем, надкусившим свой пирожок. Стал пережевывать, подражая его движению, медленно сглотнул — и прикрыл ненадолго глаза, выдыхая.

В животе урчало от голода, но Вэй Ин, помедлив, мысленно выругался и отломил от своего пирожка половину.

Лань Чжань нуждался в нем сильнее.

— Не думай себе слишком много, мол, я делаю это, потому что так тебя люблю! — шутливо погрозил змею Вэй Ин. — Но в одном из изученных сегодня текстов автор писал, что змеи питаются в том числе и кроликами — а разве ж я могу допустить, чтобы ты, оголодав, сожрал собственных кроликов? Не могу ведь, да?

Он замахнулся, заметил, что змей приготовился ловить и этот кусочек, и тогда передумал. Поднялся с пола неторопливо.

С каждым свитком, что змей раздирал на части, расстояние между ними все сокращалось, но до сих пор оставалось непозволительно длинным.

Вэй Ин должен быть ближе.

Он подходил, не отрывая глаз от широко распахнутых глаз змея. Этот же автор писал, что змеи умеют гипнотизировать взглядом — Вэй Ину казалось, что все происходит наоборот. И это он зачаровывал змея, чтобы приручить.

Он остановился лишь в шаге от морды чудища и ощутил на лице его дыхание.

— Возьми, — сказал тихо и протянул пирожок, готовый к тому, что голодный змей и его руку разорвет так же, как до этого рвал свитки.

Длинный раздвоенный язык высунулся меж челюстей стремительно и столь же стремительно скрылся, увлекая остаток угощения. Змей сомкнул пасть.

— Глупости какие, конечно, я люблю тебя, — поморщившись от собственных прежних слов, прошептал Вэй Ин и неожиданно для самого себя прижал ладонь к холодной чешуе.

Змей зажмурил невозможно пронзительные, невозможно знакомые, невозможно родные глаза, и Вэй Ин вдруг понял, что не покинет его, даже если не сумеет расколдовать.

***

Лань Чжань привыкал к его присутствию. Его игре на флейте, взглядам, словам.

Прикосновениям.

Разбуженный яркими рассветными лучами, Вэй Ин увидел, что хвост змея лежит подле него, и не удержался от того, чтобы огладить на сей раз пожелтевшую, словно кленовые листья, чешую. Или оперение желтого аиста. Змей будто бы вздрогнул от касания, но не проснулся и не отнял хвоста.

Он провел утро, лежа меж книжных полок с Вэй Ином, а около полудня неожиданно покинул библиотеку, и менестрель едва успел крикнуть ему вслед:

— Лань Чжань, я так голоден, будь хорошим мальчиком, накорми наконец и ты меня!

Он не был уверен в том, что змей услышал — а если и услышал, то в том, что понял, но все равно улыбнулся краями рта. Наверное, это все равно было лучше того, что ждало бродячего менестреля в странствиях.


В конце концов, змей был все еще Лань Чжанем.

Вэй Ин видел это в глубине его глаз, почувствовал в тот миг, когда коснулся — кожей к чешуе, под которой билось то же сердце, что билось под его ладонью во вторую ночь во дворце.

Змей вернулся, когда Вэй Ин одолел пять трактатов, и бросил перед ним на пол россыпь фруктов и орехов. Медленно склонил голову и подтолкнул к нему.

Сочная золотистая локва прокатилась по полу и стукнулась о сапог менестреля. Он поднял фрукт и изумленно улыбнулся:

— Лань Чжань, ты и в самом деле хороший мальчик!

Они разделили трапезу пополам, и змей не отпрянул в конце, когда Вэй Ин огладил его по морде, будто ставшей за ночь еще больше. Огромное тело зверя не вмещалось полностью в проход между стеллажами и скрывалось далеко за ними. Там ярким светом вспыхнул новый иероглиф, и дрожь змея передалась менестрелю.

Больше всего пугало его не то, что иероглифы явно причиняли змею боль, но то, что с каждым разом княжич будто все больше смирялся с ней и учился терпеть.

Ночью Вэй Ин передвинул циновку к нише, где спал змей, и нагло привалился к его боку. Сощуренный змеиный взгляд скользнул по нему сверху вниз и более не удостоил вниманием. Он зажмурился и подобрал теснее те кольца, что занимали нишу. До самого утра его тело то и дело содрогалось, и всякий раз Вэй Ин чувствовал это, пропуская сквозь себя.

Ему хотелось думать, что вместе с этим он способен забрать часть боли Лань Чжаня.

Освободить его от этой ноши.

То была, конечно, неправда.

Вэй Ин прижимался теснее к чешуе.

***

Лань Чжань привыкал к его присутствию постепенно — подпускал к себе и более не щерил пасть, угрожающе шипя, наблюдал за ним скорее с любопытством, нежели с опаской, и принимал пищу из его рук. Во время прохладного сумрака, окутывавшего библиотеку вечером, Вэй Ин слышал, как замедлялось дыхание змея — он не чувствовал себя в опасности, засыпая подле бодрствующего менестреля. В один из таких вечеров Вэй Ин, сидя спиной к нему и стараясь не задремать над скучнейшим текстом о разных видах проклятий — название звучало многообещающе, но автор в действительности писал лишь о том, как с помощью мышиного помета снимать сыпь, которая однозначно была вызвана проклятием недруга, — ощутил толчок в спину. Змей спал, уткнувшись носом ему в спину, будто пес или кролик, и Вэй Ин с улыбкой повернулся, чтобы положить одну руку ему на морду и осторожно поглаживать.

Ступая по библиотечному полу, Вэй Ин слышал, как похрустывал под сапогами снег, который временами приносил с собой змей. Этому тоже он не нашел ни одного объяснения ни в одной из книг — и смирился, потому что более ни на что не был способен, и играл змею на флейте по вечерам, вслепую двигая пальцами в темноте, пока снег не прекращался. Его циновка притом всегда оставалась суха и тепла. Змей едва слышно урчал, и у Вэй Ина заходилось сердце.

Он неизменно приносил менестрелю фрукты и орехи — и тот боялся, что вскоре сам превратится в кролика или белку, и растягивал по возможности оставшиеся припасы, но отлучаться за едой самому значило терять время. Дворец был огромным, а Вэй Ин опасался, что может не найти дорогу обратно. Может не найти ее так скоро, как это было необходимо.

Лань Сичэнь обмолвился, что брат бывшей княжьей невесты желал отсечь чудовищу голову. Вэй Ин не мог знать, серьезны ли его намерения на самом деле, и не желал узнать.

Провожая взглядом исчезающего за дверью змея, он плотно сжимал губы и мысленно просил тех богов, до которых коснутся его слова, уберечь Лань Чжаня.

И тот возвращался — раз за разом, целый и невредимый, лишь с небольшими ранками, которые порой Вэй Ин подмечал по контурам некоторых иероглифов.

Он не знал, сколько у него было времени, но полагал, что исходить следует из того, что — мало.

Авторы писали о заклинаниях, способных обратить человека в птицу — на короткий срок, а не то он рискует полностью потерять себя. Но у обращенных не было ни иероглифов на перьях, ни птичьего сознания: они сохраняли свое, если не пребывали в чужом теле слишком долго. Лань Чжань будто бы потерял человеческую часть себя сразу же.

Писали о том, что многие проклинают недругов в сердцах — но тех поражали, в основном, сыпь, насморк, боли в разных конечностях, изуродованные половые органы, а не превращение в огромного змея.

Вэй Ина казалось, что он ищет не то и не там, но правда была в том, что он обыскал уже все, что мог, даже то, что на первый взгляд не подходило.

Засыпая на кипах книг вечером, он просыпался утром в змеином кольце.

Разговаривая со змеем, он непрерывно обращался к нему по имени, но княжич, что спрятан был под змеиной шкурой, не откликался. Только внимательно смотрел на менестреля, нервно вертящего в пальцах флейту, и молчал.

Он пришел тогда, когда Вэй Ин уже и позабыл о его существовании, — остановился на пороге и откашлялся, привлекая внимание. Менестрель поднял голову и не сдержал широкой улыбки — а затем легкого чувства стыда: вдруг княжич ждал от него вестей? Вдруг, не получая никаких, решил, что менестрель погиб и все кончено?

Лань Сичэнь окинул долгим взглядом разворошенные полки и разложенные вокруг Вэй Ина книги.

— Сочту это за извинения, — наконец, сказал он, и Вэй Ин вспыхнул. — Вижу, времени вы не теряли.

Змей беспокойно заворочался далеко в проходе, услышав новый непривычный голос, и до ушей Вэй Ина донеслось шипение. Оно не звучало в стенах библиотеки уже давно. Вэй Ин поднялся и небрежно отряхнул ханьфу, как можно спокойнее обратившись ко змею:

— Ну что ты, в самом деле, где твое гостеприимство, Лань Чжань? Неужто даже брата родного не узнаешь, ай-ай-ай, где твое воспитание? Молодой господин Лань сейчас решит, что я — я! бродячий музыкант! — плохо на тебя влияю!

Он негромко засмеялся, и Лань Сичэнь не сумел не улыбнуться в ответ.

Шипение стихло, но змей продолжал глядеть на княжича с недоверием и угрозой, медленно приближаясь к Вэй Ину со спины. Ему не надо было оборачиваться, чтобы предугадать, в какой момент змей ткнется ему мордой меж лопаток.

— Ну что ты, — повторил менестрель и лишь тогда повернулся, успокаивающе ведя ладонью по чешуе. — Ты же знаешь, Лань Чжань, я бы не дал тебя в обиду! Молодой господин Лань, боюсь, нам нечем вас угостить, но вроде бы с утра еще оставались локвы и…

— Мне не до угощений, господин Вэй, — покачал головой Лань Сичэнь и осмелился подойти ближе, переводя взгляд с напряженного змея на менестреля и обратно. — Я полагал, что все же обнаружу вас живым, хотя и не знал, что вы с Ванцзи так… сблизитесь…

— Я великий дрессировщик, — с важным видом кивнул Вэй Ин и засмеялся.

— …и принес кое-что для вас, — пропустив мимо ушей его слова, продолжил Лань Сичэнь.

Он медленно, чтобы не спугнуть змея, достал из-за плеч туго набитый дорожный мешок и что-то длинное, обмотанное плотным слоем шелка, но протянул менестрелю лишь мешок. Тот открыл его, к своему удивлению обнаружив не только долгожданную еду, но и одежду и склянки с мазями и лекарствами.

— Что это? Зачем?

— Пока вы искали общий язык с Ванцзи, заклинатели приняли решение, что с чудищем следует покончить, — сказал Лань Сичэнь, и от его жесткого тона у Вэй Ина все похолодело внутри.

— Покончить?..

— Мы с отцом и дядей пытались их вразумить, но не вышло… они полагают, что заклятие, наложенное на Ванцзи, чем бы оно ни было, слишком сильно. Даже если попытаться снять его, заклинатель, что осмелится на это, рискует собственной жизнью, душой… всем. Они говорят, что в этом змее уже не осталось ничего человеческого, что подтверждается тем, как он крушит дворец, не узнает никого и ничего, и… желают умертвить его.

— Они не посмеют! — сорвался на крик Вэй Ин. — Откуда они это знают? Я перерыл всю вашу библиотеку и не нашел ничего похожего на происходящее с Лань Чжанем — так что такого знают они, раз смеют делать подобные выводы?

— Это уже неважно, вам следует уходить. Страх сильнее прочих чувств и затмевает их все… должно быть, они готовятся к нападению на змея, господин Вэй, вы должны…

Вэй Ин вновь опустил взгляд на мешок. Поверх свертков с одеждой покоился увесистый кошель, в котором то и дело звенели монеты, а еды было достаточно, чтобы позволить одному страннику добраться до ближайшего города — быть может, даже до ближайшего, где об этом еще не слышали. Или слышали, но в тысячном переложении. При нем все еще оставалась его флейта, и он все еще был менестрелем.

Перед ним были открыты все дороги.

— Страх не должен затмевать глаза еще и вам, — сказал, помедлив, Лань Сичэнь. — Вы уже сделали гораздо больше для Ванцзи, чем…

Голос его дрогнул, и княжич не договорил.

Ладонь его без лишних слов легла на запястье менестреля, и Лань Сичэнь потянул его за собой.

— Нет! — воскликнул Вэй Ин, а затем последовал удар — то змеиный хвост обрушился на руку Лань Сичэня, заставляя выпустить менестреля. Ахнув от неожиданности, княжич отпрянул и в изумлении поднял глаза на того, кого некогда называл братом.

Змей угрожающе зашипел и собрался было, чтобы броситься вперед, но Вэй Ин оказался быстрее — он обвил руками тело зверя и принялся нашептывать ему слова, которых Лань Сичэнь не мог расслышать, но о значении которых мог догадаться. Вэй Ин обернулся к княжичу не сразу — лишь после того, как удостоверился, что зверь успокоен и более не желает причинить никому вреда.

— Вы пришли сюда, чтобы отпустить меня, да?

— Это следовало сделать еще в ночь обращения, но я оказался слеп, — устало откликнулся Лань Сичэнь. — Любовь всех нас делает слепыми. Братская любовь — не исключение. Но, полагаю, об этом вы и так знаете.

— Вы пришли, чтобы прогнать меня, чтобы я убрался отсюда подальше и продолжил жить как жил, а вы — что будете делать вы? Останетесь один защищать Лань Чжаня, один против всех заклинателей?..

Лань Сичэнь не ответил. Он смотрел на Вэй Ина, продолжавшего обнимать змея, со смесью снисхождения и мягкого понимания, и менестрелю становилось тошно и от одного, и от другого. Судорожно хватаясь за чешую, что все так же продолжала резать пальцы, но это уже почти не ощущалось, Вэй Ин тяжело дышал, будто после боя или долгого бега, и не сразу понял, что дрожит. Он бросил слова, о которых в дальнейшем не собирался жалеть, подумав о том, что убегал слишком часто и слишком долго — и, быть может, пора было положить тому конец:

— Я не оставлю Лань Чжаня, — и озарившая печальное и усталое лицо Лань Сичэня улыбка поразила менестреля.

Он протянул Вэй Ину шелковый сверток, и менестрель, не понимая и хмурясь, спешно развернул его.

В солнечном свете блеснул металл.

— Вы надеялись, что я останусь, — сказал Вэй Ин, бросая шелк на пол и извлекая меч.

— Надеялся, что вы тоже слепы. Должно быть, были мудры наши предки, отдававшие предпочтение бракам по расчету, раз любовь делает людей столь безрассудными, — ответил Лань Сичэнь и мягко улыбнулся. — Больше нельзя медлить, вам надо хотя бы попытаться бежать… обоим.

Вэй Ин не мог не усмехнуться, представив, как вечером вваливается в таверну в сопровождении гигантского змея, чья голова способна разбить все здание в щепки, и берет кувшин вина себе и своему спутнику. Высшим силам, какими бы они ни были, явно ведомо больше, нежели простым смертным, и не человеку пытаться предугадать, куда приведет его судьба. То, что он будет убегать из прославленного дворца, опустевшего и ставшего ныне частью прошлого, в леса в сопровождении существа, больше походившего на зверя из легенд и песен, Вэй Ин не мог предугадать точно, и временами его раздирал нервный громкий смех.

Все то время, пока Лань Сичэнь спешно объяснял, где леса Облачных Глубин переходят в угодья каких княжеств и куда им следует двигаться, чтобы как можно дальше держаться от городов, Вэй Ин шагал подле змея и держал руку на его чешуе, вновь сменившей цвет и ставшей изумрудно-зеленой. Но даже сквозь чешую он чувствовал частое биение сердца, и с каждой секундой все больше убеждался в том, что обратной дороги не было.

При ходьбе пальцы соскальзывали и касались края ран, повторявших узор иероглифа.

…Княжий сын родился хворым, мать его была так слаба…

Змей подрагивал от прикосновений к ранам и смотрел на него краем глаза, будто конь, бросавший то и дело взгляд на назойливых мух, что вились вокруг крупа.

— Я пойму, что случилось, и найду то, что тебе поможет, где бы мы ни оказались, — шептал Вэй Ин и поправлял руку, чтобы не тревожить змея. — Лань Чжань. Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань…

Они покинули дворец, и листва в саду шептала им вслед имя: Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань!..

Змей оставлял после себя на траве снежный узор, и этого не видели ни менестрель, ни княжич.

К тому моменту, как кроны деревьев сомкнулись над их головами, Вэй Ин с трудом сдерживал нервное возбуждение. Ему хотелось расспросить Лань Сичэня обо всем — о князе, о том, как и почему заклинатели пошли против их воли, точно ли княжна не желает более знаться со своим прежним женихом?.. У менестреля остался один вопрос и про него самого — вопрос, на который Лань Сичэнь не пожелал ответить в их последнюю встречу, но который не давал ему покоя. Кто знает, суждено ли им встретиться вновь, а Вэй Ину — вновь спросить о том, что волновало.

В тот миг, когда он открыл было рот — пальцы рассеянно оглаживали иероглифы, озарившиеся светом, — княжич опередил его:

— И как же вы умудрились сблизиться?

«Княжич говорит бойчее старшего своего брата-наследника, считает в уме лучше многих ученых…»

— Мне показалось, ему было страшно, — не слишком уверенно откликнулся Вэй Ин.

— И, что же, вы избавили его от этого страха?

Мне тоже было страшно, и мы разделили страх пополам.

— Я подумал, что страх делает его змеем, и обратился к другим чувствам, что делают его человеком. — Не слишком успешно. И все же Лань Чжань позволял ему спать у себя под боком в пустой библиотеке и кормил фруктами. Утыкался ему в колени и ладони и жмурился, будто кот. Ответ прозвучал так, словно то было частью плана по преображению Лань Чжаня обратно, но Вэй Ин не осмелился бы произнести вслух, что просто не мог иначе. Не мог видеть в змее никого, кроме Лань Чжаня.

Они удалились уже глубоко в лес, и небо подернулось предзакатной дымкой.

Вэй Ин полагал, что Лань Чжань стал иным, но, кажется, ошибся.

— Господин Лань, — окликнул он княжича прежде, чем успел до конца сформулировать мысль, — думаю, у меня появилась догадка…

Княжич обернулся к нему, и на лице его лежала печать удивления… и надежды.

— Продолжайте, — сказал он, и затем в отдалении раздались голоса. Змей испуганно зашипел, весь подобрался, желая не то спрятаться, слиться с лесными тенями, не то дать отпор.

Когда Лань Сичэнь и Вэй Ин обратили взгляды назад, туда, откуда доносились топот и возгласы, то увидели тонкий слой снега, тянущийся за змеем.

— Они шли по следу, — обреченно сказал менестрель. — Все это время они…

Змей, который должен был чувствовать себя тесно среди деревьев, наконец развернулся мордой к заклинателям. Кончик хвоста скользнул мимо менестреля, задев его ногу.

— Ты ни в чем не виноват, — рассеянно обратился Вэй Ин к змею, будто прикосновение что-то значило для него, и сжал ладонь в кулак. — Они даже не пытаются скрываться, потому что уверены, что Лань Чжань никуда от них не уйдет…

Лань Сичэнь с трудом выдохнул и подошел к менестрелю вплотную, коснувшись плечом его плеча:

— Вы еще успеете скрыться, я задержу их…

— Не успеем. Позвольте мне… можно, я попытаюсь с ними договориться? — Вэй Ин поднял глаза на княжича.

— Вы правда верите, что справитесь? Ни я, ни отец, ни дядя не сумели убедить заклинателей.

— С вами они говорили еще до того, как увидели змея вновь! Тогда его облик мог пугать их — но сейчас… он спокойный и безобидный — и совсем ручной, будто кролик, просто он напуган! Может, они переменят свое мнение?

Лань Сичэнь молча и напряженно вглядывался вглубь леса, где среди деревьев мелькали пестрые одеяния заклинателей. Наконец он кивнул и более не сказал ничего.

Слова. Все дело было в словах — Вэй Ина не отпускала эта мысль с самого первого мгновения. Слова не просто так появились на шкуре княжича, он был в том уверен. Слова не просто так жгли бедного Лань Чжаня. Слова не просто так были избраны его убежищем — во дворце было множество пустых комнат и просторных залов, где змей мог бы чувствовать себя в безопасности, но он все равно нашел приют в библиотеке. Подле слов, под их покровом.

Ответ крылся в словах, и Вэй Ину казалось, будто он шарит ладонью в иле, пытаясь нащупать оброненную вещицу.

Когда заклинатели начали выходить из-за деревьев совсем близко, медленно окружая княжича и менестреля со змеем, Лань Сичэнь обнажил клинок. Ладонь Вэй Ина легла на рукоять меча, но вынимать из ножен он его опасался по неясным причинам, словно металл был пропитан ядом. Мать говорила, что главное оружие менестреля — слова и музыка. То была одна из немногих вещей, что Вэй Ин запомнил о родителях. И не позабыл бы, даже если бы пожелал.

Другая ладонь покоилась на чешуе змея. Вэй Ин чувствовал, насколько княжич напряжен, готовый в любой миг прыгнуть на обидчиков.

Пожалуйста, не делай этого, мысленно взмолился он.

— Княжич, мы не желаем причинить вам вреда, — примиряюще сказал заклинатель, что вел за собой всех. В руках у него тускло поблескивал в сумерках клинок, но поза была расслабленной.

— А я не желаю, чтобы вы причиняли вред моему брату, — ответил Лань Сичэнь, и ярость в его голосе была острее любого лезвия.

— Кажется, мы это уже обсуждали. То существо, за которое вы готовы безрассудно сражаться против благородных и уважаемых заклинателей, — это более не ваш брат. Если оставить его в живых, оно уничтожит всех вокруг. Неужели вам мало разрушенного дворца?

— Я не позволю никому подойти к моему брату, — твердо откликнулся Лань Сичэнь, пропуская мимо ушей вопрос.

— Пожалуйста, послушайте меня! — выпалил Вэй Ин, подаваясь вперед и тотчас поспешно возвращаясь на свое место — подле змея, что тревожно подрагивал и шипел. — Если вы не желаете верить княжичу — поверьте мне!

С пару десятков глаз обратились к нему незамедлительно.

— С какой стати мы должны тебе доверять? — выкрикнул презрительно один из заклинателей.

Отныне слова следовало подбирать аккуратно.

— С такой, что я провел бок о бок с… с ним, — Вэй Ин кивнул на змея, не решаясь никак его назвать и поглаживая иероглифы кончиками пальцев, — все последние дни. Он скрывался во дворце, потому что ему было страшно и больно, и… не нападал на меня, когда я пришел. Лишь защищался из страха — и все! Он не причинил мне вреда, не попробовал ни убить, ни сделать больно, пока я завоевывал его доверие…

Змей содрогнулся всем телом, но Вэй Ин продолжал, не оглядываясь на него:

— Он приносил мне локвы и позволял спать на циновке подле, позволил касаться него и проводил со мной время! Я уверен, что юный княжич еще жив там, под змеиной шкурой, он сохранил все свои чувства, воспоминания, повадки, сохранил себя, ему надо протянуть руку, чтобы помочь, а не меч, чтобы пронзить им! — К концу менестрель перешел на крик и сам не заметил этого, пока на уши не обрушилась слишком резко тишина после собственных слов. Были ли они верными? Могли ли расколдовать змея?

Молчание подобно туману окутало лес.

В один миг менестрелю показалось, что победа на его стороне, что к сказанному прислушались, что заклинатели замешкались. Некоторые неуверенно опустили оружие, переглядываясь между собой. Лань Сичэнь, напряженный, как струна, не осмеливался последовать их примеру.

— Это все чушь! — сплюнул муж, возглавлявший отряд. — Глупый флейтист, ты одурманен чарами этого чудовища, отойди, иначе я проткну мечом и тебя!

Змей содрогнулся снова — Вэй Ин обернулся за пару мгновений до того, как тот издал устрашающий возглас. Иероглифы вновь множились на чешуе и меняли свою форму, становясь то уже, то шире, словно стягивали тело змея. Они все засияли разом, и затем младший княжич открыл пасть.

— Лань Чжань! — закричал менестрель.

Его голос слился с голосом змея — и потонул в его крике. Заклинатели вмиг ощетинили мечи, направив их на противников, но Вэй Ин заметил это лишь мельком, во все глаза глядя на змея. Он попытался схватить Лань Чжаня один раз и второй — тот вырвался, содрогнулся весь, а затем смел хвостом нескольких заклинателей, что осмелились подойти ближе. Охая и постанывая, они отползли обратно, к остальным. Сзади донесся звон металла — то княжич и главный заклинатель скрестили мечи.

Вэй Ин вновь бросился к змею и обвил что есть сил его руками, почувствовал, как чешуя режет ладони, прижался всем телом и понял, что более не может отпустить.

— Лань Чжань! — закричал он.

Змей попробовал вывернуться, но Вэй Ин держал крепко.

Когда все вспыхнуло белым пламенем, он не осознал, что произошло и откуда оно взялось. Лишь сжал змея крепче — и ощутил под пальцами не чешую, но лишь жесткий мех.

Лань Чжань обратился огромным белым тигром, что рычал и взъерошивал шерсть на загривке, а менестрель обвивал его за шею.

— Не может быть!.. — раздались сзади возгласы заклинателей. В ужасе они отшатнулись назад и не смели приблизиться, напоминая теперь не могучих воинов, а обыкновенных крестьян, что вышли охотиться на лису, грызущую местных кур.

— Не может быть! — изумленно выдавил главный заклинатель.

— Не может быть, — выдохнул Лань Сичэнь — тихо, но Вэй Ин все равно расслышал. Лишь в его голосе не звучал испуг.

— Лань Чжань, — позвал Вэй Ин.

Тигр полоснул его когтем по плечу.

Тело пронзила острая боль, но хуже было то, насколько неожиданно она пришла. Змей ни разу не прикоснулся к менестрелю с дурными намерениями, и у Вэй Ина тревожно забилось в груди сердце: что, если он ошибся? Все сделал неверно? Выдумал себе все, а на самом деле Лань Чжань погиб еще тогда, был задушен сплетнями и злыми словами, что расползались на его коже в пиршественном зале.

Мысль эта была столь невыносима, что к глазам подкатили слезы, тигр заметался, но Вэй Ин не разжал рук.

То, что можно было принять за характерные полосы на белой шкуре, было мелко начерченными иероглифами.

«Его прокляла мать, возненавидевшая младшего сына еще в то время, пока он был в ее утробе…»

— Тебя прокляла не мать, — прошептал Вэй Ин, напряженно вчитываясь в слова, что уже слыхал ранее. — Она любила тебя, тебя и твоего брата, любила больше всех на свете, а ты любил ее, хороший мальчик…

Иероглифы засияли и внезапно рассыпались вокруг искрами белого света, исчезли, будто их и не было, оставив после себя пустое место, и тигр вдруг выдохнул совсем по-человечески.

— Лань Чжань! — ахнул Вэй Ин, позвал в надежде, которая уже почти походила на отчаяние.

Тигр повернул голову так, чтобы видеть его краем глаза, но в тот момент, когда менестрель позволил себе обрадоваться, он снова начал меняться и стал медведем, возвышавшимся над всеми заклинателями, и Вэй Ин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Медведь взревел, стремясь отпихнуть от себя чужака.

«Недалек тот час, когда младший сын загорится завистью и вознамерится сместить старшего, стать не просто княжичем, но князем…»

С горьким стыдом Вэй Ин узнал слова лжи, которые сам плел в одном из трактиров, не зная еще младшего княжича, но остро нуждаясь в серебряных слитках, чтобы добраться до Облачных Глубин. Сможет ли он исправить собственное зло?

— Правда, тебе нужна правда, Лань Чжань! Лань Ванцзи, княжич, сын, брат, Нефрит, у тебя столько имен, и еще больше дала тебе людская молва, но где же ты настоящий? — Вэй Ин кричал, едва не срывая голос и заглушая собой даже звериный рев. Он нащупал в тине то, что утерял и искал, и схватился за догадку с отчаянием человека, которому более ничего не оставалось. — Правда! Лань Чжань, в тебе никогда не было ни зависти, ни коварства, ты самый благородный и чистый человек, кого я встречал в своей жизни, и сколько в тебе любви к брату, а у брата — к тебе!..

И эти иероглифы стали искрами, сыпавшимися со шкуры.

Он стал гигантской рысью, а Вэй Ин продолжал:

— Лань Чжань, ты печальный одинокий мальчик, что скучает по маме и верен ее памяти спустя столько лет, ты играешь ради нее ночами на гуцине и не заслуживаешь никаких наказаний за это проявление любви, а заслуживаешь только понимания и заботы!..

Он почти задыхался, его душили слова, лившиеся изо рта, но, казалось, что из самого сердца. Рысь вырывалась яростно — исполосовала золотой наряд когтями, извивалась, по-кошачьи зажимала длинные уши, и менестрель мысленно повторял, что не имеет права отпускать ее. Его. Остро и трепетно, как никогда прежде, он чувствовал, что внутри зверя еще жив юный княжич. Юный княжич, который, быть может, жадно вслушивался в слова, что освобождали его от ранивших шкуру оков.

— Лань Чжань, в тебе столько любви, сколько нет ни в ком на свете, Лань Чжань, ты так чувствителен, что тебя может вывести из равновесия всего лишь прикосновение к лобной ленте, Лань Чжань… Совенок!

Сверху пошел снег, рысь обратилась в серебристого корсака, щелкнувшего пастью возле уха менестреля.

— Будь хорошим мальчиком, не перебивай и дай договорить! — мягко пожурил Вэй Ин. Он не различал, где сыпался снег, а где — искры от слов, его плечо при каждом движении пронзало болью, а воздуха в груди не хватало.

Он держал Лань Чжаня так крепко, как только умел.

Он держал Лань Чжаня.

Новые иероглифы были ярче прочих, багровыми настолько, что, казалось, вот-вот прольются кровью.

Младшему княжичу надобно уже говорить столь бегло, сколь и другим детям его возраста...

Вэй Ин не слышал таких слов о Лань Чжане. Но отчего-то ему легко представилось суровое лицо князя, князя, у которого братья научились так хорошо скрывать чувства. И грудь сдавило глухой болью от осознания того, что слухи, которые ранили Лань Чжаня, принадлежали не только незнакомцам.

— Совенок! — Имя, повторенное трижды, обладает силой. — Ты умен не по годам и мудр, ты видишь многое, к чему слепы другие, но не смотришь на то, на что смотрят они, — на титулы, звания и имена. Тебе все равно, заступаться ли за заклинателя или бродячего флейтиста, если тот несправедливо оскорблен.

Он слышал и топот, и испуганные шепотки, и лязг металла, но в одно мгновение все звуки, все собравшиеся, весь мир перестали что-либо значить для менестреля.

— …играешь искуснее большинства музыкантов на свете…

Он держал Лань Чжаня в руках.

— …весь ты воплощен в своей музыке, сосредоточенный, неторопливый, нежный…

Он держал огромного журавля с хищным клювом, подобного чудовищам из сказки, и лесную лисицу, и леопарда, и ибиса, и паука, и тритона со скользкой холодной кожей.

Имя, повторенное трижды.

— Совенок! Ты заботлив и внимателен к тем, кого любишь, ты готов прощать глупости, если видишь за ними нечто большее, скрытое в человеке, ты ценишь честность не из-за правил Облачных Глубин, а потому, что сам честен во всем до последнего, ты молчишь не потому, что тебе нечего говорить, а потому, что в тебе много чувств, которые высказать сложно, потому, что тебе некому было открыть душу много лет!

Княжич стонал от боли голосами всех тех существ, чьи обличья принимал, и беспокойно метался, раз за разом пытаясь оттолкнуть Вэй Ина, ранить, сбросить его с себя, раз за разом терпя неудачу. Та женщина, что не приходилась Вэй Ину матерью, порола его за чудовищное упрямство, но упрямство не давало ему разжать руки ни на миг, словно тогда он навсегда потеряет Лань Чжаня.

— Ты не умеешь пить и пьянеешь слишком скоро, ты очаровательно краснеешь и в душе робок…

Сперва Вэй Ину показалось, будто Лань Чжань снова вернулся в обличье змея. Пальцы его скользнули по чешуе, а под ней уже столь привычно забилось сердце. Вэй Ину не хватало рук, чтобы обхватить всю шею змея, и он испугался, что может не удержать. У его ног зашевелились мощные лапы. Вэй Ин громко ахнул.

Лань Чжань сделался рогатым драконом с огромными крыльями, и его чешуя засияла голубым в лунном свете.

Вэй Ин неожиданно понял, что ему следует делать — понял так, будто прочитал о том в древнем трактате или услышал в песне, понял так, будто некий голос внутри проговорил это вслух, понял так, будто некогда уже делал нечто подобное. Хватаясь за шею дракона одной рукой, вторую он запустил в растрепанные волосы, нащупывая ленту, которую так и не вернул юноше у источников.

— Твое сердце больше чьего-либо еще на свете, — сказал Вэй Ин и потянул за ленту.

— Ни один из слухов не может быть правдив, потому что ни один рассказ не вместил бы в себя всю твою душу, — сказал Вэй Ин, и лента мягко легла ему в ладонь.

— Если бы мы состояли из звезд, ты был бы созвездием, неразрывно связанным с моим, — сказал Вэй Ин, — но мы всего лишь люди, и все, как обычно, приходится делать самому. Никакой помощи в этом дворце!

С трудом справляясь одной рукой, он ухватился за длинный драконий рог и обвил его лентой. Дракон попробовал скинуть менестреля с себя, мотнул головой, но менестрель был упрям. Он повязал ленту так аккуратно, как сумел, и прижался лицом к чешуе.

Оставался один иероглиф.

— Ты красив.

И шелест лобной ленты, подхваченной вечерним ветерком, вторил ему: красив! Красив! Красив!

Вэй Ин полагал, что он стал иным, но ошибался с самого начала. Лань Чжань стал собой.

Дракон зашелся в реве, от которого закладывало уши, а затем внезапно обмяк и упал в траву, усыпанную снегом. От его мощного тела могла содрогнуться земля, но не содрогнулась, и Вэй Ин допустил рассеянную мысль, что это странно. Заклинатели бросились за деревья так далеко, как могли убежать, но менестрелю не надо было оборачиваться, чтобы знать, что единственный человек остался рядом с ним.

Он держал дрожащего дракона и гладил его успокаивающе по небесно-голубой чешуе.

Он держал Лань Чжаня в своих объятиях.

На несколько мгновений весь лес озарился ослепительным светом, и Вэй Ин ощутил, как мощь драконьего тела уходит у него из рук, утекает водой сквозь пальцы. Он судорожно сжал объятия крепче, и тот, кого он обнимал, сделался одновременно и легче, и тяжелее, потянул собой вниз, пока Вэй Ин не почувствовал коленями снег.

Перед ним лежал младший княжич, бледный и обнаженный, как и в первую их встречу.

— Лань Чжань!.. — позвал осторожно Вэй Ин, не понимая, как в нем хватает сил говорить тихо, лишь бы не напугать княжича, когда хотелось кричать.

Лань Чжань подался на голос, прижался к нему доверчиво и беззащитно, схватился почти что по-детски за распоротый рукав ханьфу. Кровь на рукаве Вэй Ин заметил запоздало и будто не соотнес со своей собственной. Он аккуратно придерживал Лань Чжаня одной рукой под голову, второй — за тонкую талию, не осмеливаясь смотреть ниже.

Лань Чжань вдруг коротко всхлипнул и завозился.

Он похож на кролика, вдруг подумал Вэй Ин. На белого совенка или маленького кролика, тыкавшегося в ладонь.

Лань Чжань, моргая, открыл глаза.

Вэй Ин позвал его снова и неуклюже одной рукой стащил с себя верхнее одеяние. Негоже было появляться перед заклинателями в неподобающем виде. Вокруг княжича и без того царило много слухов. Вэй Ин усмехнулся, но, даже не видя себя со стороны, понял, что усмешка вышла горькой.

— Вэй Ин, — прошептал княжич едва слышно, будто выдохнул.

Менестрель, ахнув от неожиданности, порывисто обнял его и уткнулся в волосы. Пряди растрепались и сбились в колтуны.

Позволит ли он мне расчесать его волосы?

Не сразу Вэй Ин понял, что Лань Чжань издает некие звуки, а когда понял, не осознал, какие именно. Невозмутимый образ княжича слишком сильно не вязался со слезами — и даже зная, что в первый день в Облачных Глубинах умудрился заставить его плакать, Вэй Ин поразился своему осознанию.

— Ну что ты… все хорошо, Лань Чжань, все уже позади, — зашептал он, неосознанно принявшись гладить княжича по спине.

Лань Чжань казался хрупким, словно первый лед на пруду.

Не казался, поправил себя мысленно менестрель. Он был таким. Просто Вэй Ин долго оставался слеп. Лань Чжань же долго обуздывал волны, бушевавшие внутри, под коркой тонкого льда.

Лань Чжань прижимался к нему, и тело княжича содрогалось от рыданий так, что менестрелю приходилось то и дело поправлять на нем накинутое одеяние. Превратившись обратно, Лань Чжань лишился драконьих рогов. Теперь лента, удивительным образом не запачкавшаяся и сохранившая свой небесно-голубой цвет, опала поверх спутанных волос.

Осторожно, чтобы не потревожить и без того беспокойного княжича, Вэй Ин дотронулся до нее. Сложно было уже только обнимать Лань Чжаня, успокаивающе гладить по спине и притом укутывать плотнее в одеяние, — еще и с повязыванием ленты менестрель бы не справился. Помедлив немного, Вэй Ин принял решение и аккуратно обмотал ее вокруг тонкого запястья княжича.

— Я вернул тебе ее наконец, видишь, вернул, — зашептал он и ласково улыбнулся. Лань Чжань уткнулся лицом ему в грудь и улыбки не видел, но Вэй Ин надеялся, что княжич сумеет почувствовать ее в голосе. — Я не таков бесстыдник, каким ты меня считал!

Он просидел на коленях так долго, что ноги начали затекать — и лишь тогда Лань Чжань стал понемногу успокаиваться. Лишь тогда Вэй Ин вспомнил о том, что они были в лесу не одни, что за деревьями все еще скрывались заклинатели, напряженно и испуганно наблюдавшие. Лишь тогда Вэй Ин понял, что ночь была холодна, а княжич — почти что обнажен, и его следует отнести в тепло. О том, что он сам толком не одет, менестрель совершенно забыл.

Лань Сичэнь подошел сзади и положил ладонь на плечо менестрелю. Был ли то способ выразить признательность или просто разделить радость от возвращения юного княжича, Вэй Ин не знал, но накрыл его ладонь своей. На белой коже все еще были отпечатаны следы чешуи, а руку саднило от раны, но Вэй Ин отмахнулся от собственной боли так, словно она не имела никакого значения по сравнению с чужой.

Лань Чжань затих в объятиях менестреля, и тот не сразу понял, что княжич задремал. Сердце его сдавила, подобно обвившейся вокруг змее, нежность.

Когда Вэй Ин поднял глаза к небу, оно было безоблачно чисто, и Небесная Ткачиха творила свой узор.

То, что было сказано в конце

Говорили, что юный княжич пришел в себя на четвертый день после случившегося в лесах Облачных Глубин. Три дня он спал крепким глубоким сном, и лекари сказали, что так и должно быть — княжич пережил слишком много. Ему необходим отдых.

Когда менестрель, что принес княжича на руках в его покои, благо это крыло дворца не было разрушено, сам стал дремать у его постели, Лань Сичэнь предложил ему удалиться поспать.

Вэй Ин помотал головой и проворчал:

— Вдруг он придет в себя, пока я буду спать? Я… не могу его оставить, тем более теперь.

— Ванцзи будет мало прока в вашем недосыпе и плохом самочувствии, господин Вэй, — резонно заметил Лань Сичэнь. — Я распорядился приготовить ваши покои внизу…

Вэй Ин криво усмехнулся. Все слуги были в личном княжьем дворце в глубине леса, значит, постель ему готовили заклинатели, которые всю дорогу едва ли не на коленях молили первого Нефрита о прощении. Лань Сичэнь не удостоил их ни взглядом.

Менестрель все равно отказался — и все равно задремал, сидя на краю княжьей постели и держа его ладонь в своей. Когда он проснулся, неподалеку стояла другая кровать, более скромных размеров.

Лань Сичэнь сказал, что распорядился принести ее в покои, раз менестрель не желает покидать Ванцзи. Еще он сказал, что сам разденет и уложит в постель господина Вэя, ежели тот не будет повиноваться, и после всего произошедшего Вэй Ин поверил, что княжич в самом деле способен на это. Не без недовольства он разделся до исподнего, хотел бросить одежду на любую поверхность в комнате, но тотчас передумал — то были покои Лань Чжаня. Он не смел. Потому аккуратно, насколько мог, сложил наряд стопкой у постели.

Лань Сичэнь поставил у его кровати ширму.

— Не подумайте ничего дурного, — ответил он на удивленный взгляд Вэй Ина, — как только посланный мной заклинатель доберется до отца и дяди, они первым делом прибегут сюда справиться о здоровье Ванцзи и взглянуть на него своими глазами. Не хочу, чтобы они разбудили вас.

— Вы выбираете странные слова, — усмехнулся Вэй Ин, устраиваясь под одеялом. Он попытался вспомнить, сколько дней прошло с тех пор, как он спал в кровати — здесь же! в одной кровати с княжичем! — но сбился со счета. Все это казалось невероятной роскошью, будто в те дни, когда после длительных странствий по лесам, холмам и малолюдным дорогам бродячий менестрель наконец приходил в таверну. Не хватало лишь теплой воды в бочке, чтобы смыть с себя грязь и усталость, но о том Вэй Ин подумает когда-нибудь потом. — Прибегут! Надо же, прибегут! Не могу себе представить князя и княжича, которые бы бежали сюда сломя ноги… Как странно и забавно — прибегут! — он не удержался от смеха, но тот вышел нервным.

Лань Сичэнь не слушал его, лишь сел за стол брата и достал свою флейту. Медленно полилась мелодия, и не было ей конца.

То и дело беспокойно просыпаясь, Вэй Ин в самом деле слышал голоса князя и его младшего брата, Лань Цижэня. Один из них явно плакал — с легким злорадством менестрель сонно подумал, что, должно быть, то князь, он хотел, чтобы то был князь, чтобы отец осознал, как едва не лишился сына. Должно быть, Вэй Ин неудобно перевернулся во сне, потому что спину неприятно свело болью, напоминавшей о плети княгини Цзян. Наказывать всегда легче, чем принимать. Чем прощать. Чем любить.

С этой мыслью Вэй Ин вновь провалился в сон, и ему снились желтые аисты — а еще лотосы и кролики, и его маленький племянник, улыбавшийся и тянувший руки, и охотник в лиловом со сворой псов, и совенок с белоснежным оперением, что смотрел пристальным и все понимающим взглядом.

Затем прибыли лекари — князь созвал самых лучших, кого только знал, и приказал не отходить от постели Лань Чжаня, но то было лишним. С княжичем все было хорошо, разве что на теле его в некоторых местах были ссадины и синяки, а сам он исхудал и был бледнее обычного. Заботы Вэй Ина и Лань Сичэня хватало с лихвой. Князь более не плакал, но глаза его показались Вэй Ину опухшими и красными. Удивительно, но после сна былого злорадства в менестреле не осталось, и он придумал глупый предлог, чтобы выйти вслед за лекарями и Лань Сичэнем и оставить князя наедине с младшим сыном.

Трапезу они с Лань Сичэнем разделили вдвоем в саду, молча наблюдая, как заклинатели восстанавливают своими искусствами дворец. Лань Сичэнь улыбался, и в его улыбке впервые за долгое время было умиротворение. То и дело среди толпы пристыженных заклинателей, кланявшихся ныне княжичу гораздо ниже обычного, мелькал тот, кто оказался братом княжьей невесты. Он работал со всеми и со всеми же кланялся Лань Сичэню, но смелости спросить о возвращении к помолвке Вэй Ину не хватало. Лань Сичэнь сам понял, что за вопрос вьется у менестреля на языке и его же сковывает, и покачал головой:

— Нет.

— О чем…

— Вы знаете, о чем, господин Вэй, — мягко ответил Лань Сичэнь. — Нет.

— Но как же…

— Я давно прихожу к выводу, что брак переоценен. Вряд ли это то, что нужно Ванцзи.

— А что же ему нужно? — ляпнул, не подумав, Вэй Ин и пожалел.

Лань Сичэнь пожал плечами.

— Спросите об этом самого Ванцзи, когда он придет в себя.

— Если он будет рад тому, что я остался…

С тяжелым вздохом Лань Сичэнь поднялся на ноги.

— Странное дело: мне говорили, будто флейтист Вэй Усянь обладает острым умом. По-видимому, мне лгали. Хорошо то, что в этой слепоте вы схожи с Ванцзи. Плохо то, что не слеп я. Порой видеть и понимать слишком много значит почти не знать ни покоя, ни беспечности.

В голосе его Вэй Ину послышалась насмешка, и он вдруг осознал, что покраснел.

Лань Чжань спал крепко и спокойно, лишь изредка ворочаясь под множеством одеял. Если при нем не было Лань Сичэня, Вэй Ин сам подходит к постели и бережно брал его ладони в свои или поправлял подушки, или гладил его по плечам и волосам, напевая первый пришедший на ум мотив. Играть на флейте ночью он теперь остерегался, даже догадываясь, что скорее всего и князю, и княжичу было бы все равно, нарушено ли правило о позднем исполнении музыки. И обещал Лань Чжаню, что сыграет ему на флейте тогда, когда он придет в себя, не будучи уверен, слышит ли тот менестреля.

Он провел три ночи в покоях спящего княжича — пока наконец на рассвете тот не зашевелился и не издал тихий стон. Вэй Ина будто некая сила вырвала из сна. Он непонимающе озирался по сторонам, когда княжич снова застонал, и тогда все стало ясно.

— Лань Чжань! — ахнул он и, в мгновение ока проснувшись, бросился к его постели.

Медленно княжич приходил в себя. Сонно моргал и хмурился, открыл было рот и поводил языком — жест, который Вэй Ин понял не сразу и уже собирался пошутить про бесстыжие шутки юноши, когда осознал: Лань Чжань не до конца понимает, в чьем он теле. Проверяет его. Привыкает к нему.

— Ты — это снова ты, Лань Чжань, — с улыбкой сказал Вэй Ин и погладил его пальцы, лежавшие поверх одеяла.

Взгляд княжича, бродивший рассеянно и недоуменно по потолку, метнулся к менестрелю, сфокусировался на нем, будто только теперь Лань Чжань его увидел. На лице отразилось смятение, словно он гадал, что должен сделать — податься ли навстречу или отстраниться.

— Все в порядке, Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань, все хорошо, — обратился к нему Вэй Ин. Лекари, что осматривали спящего княжича, говорили, что, когда он придет в себя, к нему надо будет обращаться по имени: ему может быть тяжело. Собственное имя обладает мощью. — Ты в безопасности, во дворце, в своих покоях. Я с тобой, Лань Чжань, все хорошо, ты вновь человек, мне позвать твоего брата? Он так волновался!..

На пару мгновений Вэй Ину показалось, что Лань Чжань сейчас снова заплачет, но этого не произошло. Он помотал головой и отвел взгляд, уперев его в потолок.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — тихо спросил Вэй Ин.

Княжич замешкался и наконец кивнул.

— Ну что ж, юные княжичи не всегда получают то, чего хотят! — фыркнул Вэй Ин. Он уселся на вытянутые ноги княжича, сделав вид, что не заметил возмущенного взгляда, схватил его руку и задрал рукав исподнего. — Ты только приходишь в себя после проклятия, так что мне придется тебя обследовать, Лань Чжань! Или ты вправду думал, что я оставлю тебя прямо так? Ох, Лань Чжань, чешуя с тебя сошла, а ты остался все таким же неприветливым!

Пальцы скользнули по тонкой белой коже, обвили запястье, нащупали биение сердца. Затем Вэй Ин бесцеремонно попросил Лань Чжаня высунуть язык и с закрытыми глазами дотронуться пальцами обеих рук до носа, осмотрел рот и зубы, наконец положил пальцы на шею, у самой линии челюсти.

— Вэй Ин, — скорее прошелестел, чем сказал Лань Чжань.

— Ммм? Не шуми, я занят делом! — с важным видом ответил Вэй Ин. Под его пальцами билось сердце — и билось чаще, чем несколькими минутами ранее, когда он проверял запястье.

— Вэй Ин, ты уже один раз это делал.

Слова «не сумел удержаться» едва не сорвались с языка менестреля. Он покраснел и убрал руку, улыбнулся широко и вызывающе:

— Ах так, не успел прийти в себя, а уже ставишь под сомнение мои методы и лекарские способности? Ну что ж, непослушный мальчишка, тогда раздевайся!

— Мгм!

Лань Чжань заерзал под ним, желая высвободиться, но Вэй Ин не желал его отпускать. Он вдруг осознал, что и сам сидит в одном исподнем, в котором засыпал всего несколько часов назад в постели за ширмой.

— Ну что ты, Лань Чжань, я ведь столько раз уже видел тебя обнаженным — не смущайся! — С этими словами он потянул вниз одеяло, и Лань Чжань не успел его остановить.

— Бесстыдник!

— Да-да, а ты весьма неоригинален и повторяешься, — терпеливо кивнул Вэй Ин. — В змеином теле ты был более сговорчивым… и даже более нежным! Тыкался в меня носом, млел от ласк, подставлялся под руки…

— Вэй Ин!

— Я! Раздевайся!

Княжич был еще слаб, и Вэй Ину не понадобилось приложить много усилий, чтобы облокотить его на подушку и спустить исподнее до тонкой талии. Лань Чжань глядел исподлобья, но во взгляде его было больше смущения, нежели ярости.

— Какой же ты упрямый, Лань Чжань, — раздосадовано сказал Вэй Ин, водя пальцами по его плечам и груди. — Я стараюсь для тебя — ты с таким трудом обратился в свое прежнее тело, а теперь необходимо проверить твое… кхм… состояние! Не осталось ли шерсти или чешуи, когтей, перьев… да не ерзай ты так, Лань Чжань, чем дольше будешь упрямиться, тем дольше мы с тобой провозимся!

С того дня, когда Вэй Ин увидел его впервые в холодных источниках, княжич исхудал — Вэй Ин заметил это в ночь превращения и снова обратил на это внимание, осматривая его. Тонкая кожа обтягивала кости, Лань Чжань выглядел слабым и болезненным. Чем ниже спускался Вэй Ин взором и пальцами, ласково, почти успокаивающе гладя княжича, тем тяжелее становилось дыхание Лань Чжаня. Он напрягся, когда ладонь Вэй Ина скользнула по низу живота — и тут же отстранилась. Менестрель поднял глаза и улыбнулся. Осторожно положил княжича на живот и принялся столь же внимательно осматривать спину.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Вэй Ин. Мышцы Лань Чжаня были напряжены, и Вэй Ин аккуратно разминал их руками.

Ответ последовал не сразу:

— Хорошо.

— Точно? У тебя ничего не болит?

Лань Чжань качнул головой.

— Правда?

— Лгать запрещено.

— Я… я так рад, Лань Чжань. Ты проспал три дня и три ночи… я места себе не находил.

— Мгм.

Вэй Ин подобрался к низу спины.

— Лань Чжань, мне надо осмотреть тебя везде.

— Мгм.

— Ты же понимаешь, что это необходимо, правда?

Лань Чжань пошевелился с неохотой и уткнулся лицом в подушку, будто хотел скрыть смущение. Кончики его ушей алели. Вэй Ин не успел налюбоваться этим, потому как пряди волос, не собранных в прическу, скрыли уши.

— Конечно, я мог бы раздеть тебя там силой, но было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты мне помог! Не хочу прослыть бесстыдником еще и в Облачных Глубинах!

— Нет.

— Не упрямься, я ведь видел тебя уже…

— Нет, — повторил Лань Чжань. Из-за подушки прозвучало глухо. — Не прослывешь. Для этого нужны слухи. Я их не распускаю.

Глупая улыбка расплылась у Вэй Ина на лице сама собой. Даже не видя себя со стороны, он вдруг вспомнил, где и когда видел такие же улыбки.

Княжич, одетый в золото, что брал в жены его сестру.

Девушка, что выходила замуж и попросила его сразу после побега сыграть на ее свадьбе.

Сбежавшие друг с другом влюбленные, которым не позволяли быть вместе, семейные пары музыкантов и актеров, с которыми Вэй Ин путешествовал то и дело, юные девы и молодые люди, которые клялись друг другу в вечной любви перед всеми родными — и перед приглашенным флейтистом.

— Кстати, у тебя красивая улыбка, — сказал он прежде, чем подумал.

Лань Чжань сделал попытку сбросить с себя менестреля, но тот не поддался.

— Просто вдруг вспомнил. Не знаю, говорил ли тебе уже об этом, но… такое лишним не бывает, верно? Я скучал по твоей красивой улыбке… Совенок.

Вэй Ин слез, снова переворачивая Лань Чжаня — на сей раз на спину — и кладя ладони ему на бедра. Он желал поймать его взгляд, но увидел, что Лань Чжань крепко зажмурился и не собирался открывать глаза.

Когда Вэй Ин собирался уже в который раз повторить прежние аргументы, княжич спросил:

— Когда ты видел меня нагим?

— В смысле?..

— Сказал: «столько раз видел тебя обнаженным». Мне сказал. Когда?

Вэй Ин нахмурился и приложил ладонь к его лбу: если княжич лишился памяти, следует как можно скорее позвать лекаря. Жара у него не было, но от прикосновения Лань Чжань вздрогнул и еще плотнее сжал губы. Губы, которые невыносимо вдруг захотелось целовать.

Княжич был обнажен до талии и непередаваемо красив. Волосы растрепались еще сильнее во сне и покрывали плечи.

— Что последнее ты помнишь, Лань Чжань? — спросил Вэй Ин мягко.

— Мгм!

— Ты помнишь… меня? Раз звал по имени, значит, должен помнить, но…

— Вэй Ин, — прервал его княжич и оттолкнул руку. — Помню тебя. В зале. В покоях. В саду… в библиотеке. Помню.

— Как же тогда можешь не помнить, как я видел тебя обнаженным? — шутливо пожурил его Вэй Ин. — Ах, Лань Чжань! Может, ты просто слишком много оголяешься перед заклинателями, воспитанниками и попросту всеми привлекательными мужчинами в округе, поэтому меня даже не помнишь? Ты разбиваешь мне сердце, юный княжич!

— Бесстыдник!

— Говоришь «бесстыдник», а сам-то! Смотри, Лань Чжань, нет, открой глаза, будь хорошим мальчиком, открой глаза и смотри на меня: в холодных источниках в нашу самую встречу, ты помнишь, правда, помнишь, ты еще плакал затем и жаловался своему брату на меня, помнишь? Смотри на меня, — сказал Вэй Ин и погладил его по щеке. — И затем, когда упал в мои объятия, когда обращался раз за разом в зверей, а потом снова стал собой — упал в мои руки, совершенно обнаженный, и мне пришлось укрыть тебя своим одеянием, укутать в него, чтобы не замерз и чтобы тебя не видели другие заклинателя, я прям так и нес тебя сюда, всю дорогу поправлял воротник… открой глаза.

Лань Чжань повиновался лишь спустя некоторое время.

Вэй Ину некуда было торопиться.

За окнами розовым маревом растекался рассвет. Никто из них этого не видел.

— Я не хочу делать ничего, что было бы тебе неприятно, — тихо сказал Вэй Ин и огладил большими пальцами низ живота княжича. — Но мне надо проверить. Пожалуйста.

Лань Чжань обнажался молча и не глядя на Вэй Ина. На себя он, впрочем, не смотрел тоже, словно ему было неприятно.

— У тебя все же болит что-то? — обеспокоено спросил Вэй Ин.

Лань Чжань покачал головой.

— Тебя… что-то тревожит?

— Нет.

— Что-то причиняет тебе… кхм… неприятные ощущения?

— Нет.

Вэй Ин слегка надавил на плечи княжича, вынуждая его облокотиться на подушки. Лань Чжань был весь напряжен и беспокоен.

Как может он быть так напряжен, будучи столь красивым? Неужели княжич не осознает, насколько красив?

— Расслабься, пожалуйста, — сказал Вэй Ин, зная, что Лань Чжань все равно его не послушает и слова не возымеют действия.

Бережно развел ноги княжича чуть шире, чтобы с удобством устроиться между ними, тяжело сглотнул, стараясь не останавливать взгляда там, где не следовало. Это было тяжело — второй Нефрит Облачных Глубин был поистине одарен во всем. Пальцы невесомо огладили длинные стройные ноги, добрались до бедер. Кожа княжича была бела — и без единого следа чешуи или пера.

— Я мог бы сделать это сам, — нарушил тишину Лань Чжань. Он задрал голову к потолку и едва дышал.

— Как бы ты увидел себя здесь? — удивленно откликнулся Вэй Ин, огладив его по спине. — Или здесь? — Отбросил длинные волосы и прикоснулся к задней стороне шеи. Лань Чжань вздрогнул и закусил губу. — Или здесь? — Потер пальцами краснеющую мочку уха. — Или здесь?.. — Остановился на нежной коже под коленями и краем глаза заметил, как Лань Чжань поджал пальцы на ногах.

И ни следа чешуи.

— Лань Чжань…

— Мгм.

— Лань Чжань.

Молчание.

— Лань-гэгэ, ты очень красив, — прошептал Вэй Ин, не убирая ладони с бедра и чувствуя, как все меньше в нем остается стыда. Воистину прав был второй Нефрит, называя его бесстыдником, с досадой подумал Вэй Ин. — Если честно, ты так красив, что у меня перехватывает дыхание. Ты был так красив в образе змея — и остался в образе человека, и я не лгал в первую нашу встречу, когда говорил об этом. Лгать ведь запрещено, так?

— Не зови меня так…

— Буду звать так, как ты позволишь, Лань Чжань.

Немея от бури чувств, что слишком долго рвались наружу, Вэй Ин взял его за подбородок и вынудил опустить голову.

— Неужели рассматривать потолок интереснее, чем глядеть на меня? В ту ночь, перепив, ты сказал, что я тебе нравлюсь, но сейчас мне кажется, что ты все же меня обманул! — надул губы Вэй Ин.

Ночи в Облачных Глубинах в это время года были теплы, а исподнее было пошито из тончайшей ткани, что скрывала так мало.

Лань Чжань посмотрел на него с невыразимой мукой во взгляде.

— Что последнее ты помнишь? — повторил Вэй Ин.

— Тебя.

— Какого меня? Когда?

— Ты говорил… вещи. Много вещей. Разных вещей. Обо мне.

— А что делал ты?

— А я… а мне было больно — сперва, но затем словно с каждым новым словом я освобождался от оков.

— Значит, ты помнишь, что за слова я говорил?

Лань Чжань покраснел теперь не только ушами и попробовал отстраниться, но Вэй Ин не позволил.

— Хорошие… слова.

— Знаешь, Лань Чжань, о любви не всегда говорят прямо, — мягко сказал Вэй Ин. — И не всегда однозначными словами. Понимаешь, Лань Чжань?

Княжич мотнул головой, но Вэй Ин держал его крепко.

— Если не понимаешь словами, может, мне лучше показать?

Менестрель подался вперед и прижался к желанным губам. Он целовал мягко и медленно, стараясь не давить и действовать нежно — насколько он умел, будучи не целован раньше никем, кроме княжича. Стараясь дать княжичу успокоиться и не оттолкнуть его — насколько он мог, удерживая слишком долго все это внутри и опасаясь не услышать того ответа, которого жаждал.

Лань Чжань обратился весь в тугую струну циня, в тетиву лука, в натянутую нить на шитье.

Когда он наконец ответил, на Вэй Ина будто обрушилась морская волна.

Он не помнил, кто кого приласкал первым, но вскоре оказался в объятиях княжича, а тот обмяк и опустился на подушки, увлекая Вэй Ина за собой. Тесно прижимаясь друг к другу, они целовались и не могли насытиться. Вэй Ин прерывался то и дело для того лишь, чтобы глотнуть воздуха — и накрыть губы княжича своими вновь.

Дева, что позвала странствующего менестреля на свою свадьбу, сказала, что он еще не узнал, что такое любить, раз полагает, что его бродячую жизнь никто не пожелает разделить.

С княжичем, который таял, извивался, трепетал в его руках, странствующий менестрель был готов делить все.

Все на свете.

Отдать ему все, что было у менестреля и чем был он сам.

Руки сами собой легли вновь на бедра, и Лань Чжань тихо ахнул в поцелуй.

Вэй Ин взял его в ладонь и приласкал, наслаждаясь тем, как Лань Чжань содрогнулся под ним. Потянулся вперед, бесстыже задрал исподнее и ответил тем же.

— Бесстыдник, бесстыдник, бесстыдник! — восторженно зашептал Вэй Ин, с трудом находя силы, чтобы оторваться от его губ. — Обвинял меня в этом, а сам такой же! Лань Чжань! Лань Чжань! Бесстыдник! Я готов выслушивать упреки в собственном бесстыдстве только от тебя!

Лань Чжань ответил стоном и сжал его сильнее.

— Ох, княжич, Совенок, стой! Я ведь… еще не везде тебя осмотрел! — хитро улыбнулся Вэй Ин и скользнул ниже.

Задравшееся было исподнее опустилось вновь.

Вэй Ину не пришлось обращаться к княжичу, потому как тот сам развел ноги шире и стыдливо отвел глаза, весь полыхая.

— Хороший мальчик, — прошептал Вэй Ин и с похвалой легонько шлепнул его по бедру. Змея он хлопал по чешуйчатой морде. Тот подпускал менестреля к себе по ночам и порой клал ему голову на колени.

Теперь это осталось в прошлом.

Ни следа чешуи.

Вэй Ин жарко выдохнул, приблизившись почти вплотную и не удержавшись от того, чтобы провести языком между бедер, раздразнивая. Лань Чжань выгнулся дугой и застонал.

— Позови меня по имени, и я сделаю это снова, — сказал Вэй Ин, дразняще улыбаясь. Лань Чжань не мог видеть этой улыбки, но мог почувствовать.

— Вэй…

— …Усянь…

Княжич всегда стучал в дверь, прежде чем войти, пускай то и был его дворец, а Вэй Ин являлся лишь гостем. Стучал и выжидал несколько мгновений, прежде чем войти, — много раз Вэй Ин убеждал его, что необходимости в том нет. И думал, что, должно быть, дело в воспитании, раз княжич вновь и вновь продолжает стучать.

Лань Сичэнь вошел с подносом, обильно заставленным едой, и заткнутой за пояс флейтой — после завтрака он имел обыкновение играть и менестрелю, и спавшему младшему брату.

Лань Сичэнь вошел и замер, переведя взгляд с юного княжича на менестреля, отстранившихся друг от друга так скоро, как сумели.

— Лань Ванцзи проснулся в пять утра, и я осмотрел его на предмет остатков чешуи, когтей и… прочего, — принялся болтать Вэй Ин, радуясь, что все это время оставался одет. Он поднялся с постели и засуетился, разглаживая простынь, чтобы Лань Сичэнь поставил поднос на кровать. Завтрак предназначался Вэй Ину — но теперь княжич очнулся. — Сердечный ритм у него обычный, зубы и язык человеческие, когтей не осталось, меха, чешуи, перьев — тоже, все в порядке. Кажется, он голоден, но не осмелится сказать об этом сам. От иероглифов тоже ни следа.

Лань Чжань, закутавшись в одеяло, покраснел снова и опустил взгляд.

Всю его смелость будто смыло волной.

Поставив поднос туда, куда указывал менестрель, Лань Сичэнь присел на край постели и погладил брата по голове, словно тому все еще было шесть лет.

— Я так рад, что с тобой все хорошо, Ванцзи, — сказал он и мягко улыбнулся.

Вэй Ин скрылся за ширмой, чтобы одеться и оставить братьев говорить свободно, но они не сказали друг другу более ни слова. По-видимому, слова им были не нужны.

Все делалось постепенно, словно дитя обучали ходить и говорить, хотя Лань Чжань хмурил брови и говорил, что это лишнее. Лань Сичэнь не переставал улыбаться, слушал и его, и лекарей, но поступал по-своему. Брату он сказал, что ему следует беречь себя и пока рано возвращаться к прежней жизни. Лекарям, беспокойному отцу — что брат его достаточно крепок и не нуждается в чрезмерном внимании. И был менестрель — всегда был менестрель, которому Лань Сичэнь не говорил ничего.

Менестрель глядел на его младшего брата с немой радостью и играл на флейте мелодии, которые порой заставляли робкую улыбку появиться в уголке рта Лань Чжаня.

О том, что тревожило княжича, Вэй Ин догадался не сразу.

В глазах Лань Чжаня не было ни слишком большой радости, ни облегчения — напротив, его взор часто затуманивала тревога.

Теперь, когда он проснулся, Вэй Ин мог вернуться в гостевые покои, но этого так и не произошло. Все случилось само собой — Лань Сичэнь, отужинав с ними вечером, коротко поклонился и пожелал им приятных снов прежде, чем Вэй Ин последовал его примеру. Попрощался лишь от своего имени — предполагал, что менестрель останется с Лань Чжанем, и Вэй Ин вдруг осознал, что не может да и не хочет противиться.

За старшим Нефритом закрылась дверь, и они остались вдвоем — менестрель, нервно крутивший в пальцах флейту, на которой играл княжичам, и бледный, запахнутый в шелковый хэньи поверх исподнего Лань Чжань.

Вэй Ин подбирал слова бережно и трепетно, словно бусины, но то не потребовалось — Лань Чжань его опередил и нарушил тишину первым:

— Когда ты покидаешь Облачные Глубины?

Вопрос привел менестреля в замешательство и почти обидел. Он долго молчал: Лань Чжань будто выбил у него из ладоней кропотливо подобранные бусины, и их приходилось собирать вновь. Память о поцелуях и несмелых ласках змея была сладка.

Некогда — казалось, что это было в другой жизни — Лань Сичэнь сказал ему, что его брат никогда не осмелится сказать Вэй Ину про свои чувства. Не осмелится просить остаться.

Любовь — это меч. Им можно и защищать, и ранить.

Должно быть, княжич не хотел, чтобы его ранили снова, и Вэй Ин наконец ответил, отметая шутки и колкости:

— Когда младший княжич мне прикажет.

Ладони Лань Чжаня задрожали, и он убрал их со стола на колени, чтобы менестрель не видел.

Менестрель видел все.

— Я больше не волен никому ничего приказывать.

— Не скромничайте, — улыбнулся Вэй Ин. Его следовало подбодрить и успокоить. — Вы… ты можешь приказать мне что угодно, и я повинуюсь, вот так-то! И если ты вдруг, кхм, переживаешь из-за того, что хочешь попросить… меня… о чем-нибудь, то…

Лань Чжань выпалил на одном дыхании, не дав ему договорить:

— Возьми меня с собой.

Вэй Ин замер от изумления и не нашел в себе слов.

«Боюсь, он бы даже стал вашим странствующим спутником, играющем на гуцине, лишь бы более не оставаться одному…»

— Лань Чжань, — тихо позвал Вэй Ин и сел ближе к нему, так близко, чтобы касаться коленом колена, заглянул в глаза снизу вверх. — Ты правда хочешь этого?

Рот княжича скривился в подобии горькой усмешки:

— Разве у меня есть выбор?

— А разве… его нет? — Вэй Ин перестал понимать что бы то ни было, но уже привычным движением взял его подрагивавшую ладонь в свою.

Лань Чжань покачал головой.

Он крепко зажмурился и некоторое время сидел молча, будто бы пропускал через себя все то, о чем думал и что желал выразить Вэй Ину. Тот не торопил княжича: у него было время, у них обоих было достаточно времени. Вэй Ин надеялся, что у них была вся жизнь, лишь бы только княжич сказал об этом — сказал сам, осмелился, набрался сил.

Когда тот заговорил вновь, Вэй Ин услышал совсем не те слова, которых ожидал:

— Мне не позволят остаться в Облачных Глубинах после всего, что я натворил. Никому бы не позволили, даже сыну князя… особенно сыну князя. Ответственность, что лежит на моих плечах, — это бремя. Я с ним не справился. Разрушил дворец, испугал гостей, навлек проклятие на свою голову… вступать со мной в брак отказалась княжна… я напал на заклинателей…

— Ты никого не убил!..

— Вэй Ин. Не перебивай. Брат, отец, дядя… они были столь добры ко мне сегодня лишь из жалости. Дождутся, когда я поправлюсь, и…

— Лань Чжань, ты говоришь глупос…

— Перебивать запрещено.

— Выгонять княжичей из-за того, в чем они не виноваты, — тоже! — пылко выкрикнул Вэй Ин. От обилия чувств он неосознанно сжал ладонь Лань Чжаня слишком сильно, и тот нахмурился. Вэй Ин тотчас виновато убрал пальцы. — Лань Чжань, ты так умен и блистателен, но говоришь настоящие глупости. С чего ты взял, что они собираются тебя прогонять? Мы с Лань Сичэнем и твоим отцом заботились лишь о том, чтобы ты выжил и вернулся в свое тело, а ты!.. Ты!.. Говоришь такую чушь! Я за свои странствия слышал много глупостей от народа, но таких — никогда!

Лань Чжань смотрел на него со спокойной печалью в глазах, будто не верил ни единому слову менестреля.

— Ты меня не слушаешь, — вздохнул Вэй Ин.

— Слушаю.

— Но не слышишь.

— Слышу.

— Но ты… ты! Ах, Лань Чжань!

— Ты не знаешь моих отца, дядю… — Лань Чжань запнулся: Вэй Ин почувствовал, как в воздухе повисло непроизнесенное имя Лань Сичэня. Княжич не равнял их друг с другом. Осекся в последний миг.

— Знаю, — тихо сказал Вэй Ин. Он сел еще ближе и взял княжича за подбородок, удерживая, вынуждая смотреть себе в глаза. — Послушай меня, Лань Чжань, послушай. Я был с ними. Все это время, пока не отправился искать тебя снова и не нашел в библиотеке. Я был с твоим братом, он выхаживал меня и разговаривал со мной, рассказал про тебя, про Совенка, и про вашу мать… нет, не отводи взгляда, Лань Чжань, слушай. Я был с твоим отцом — он пришел к нам с Лань Сичэнем в разрушенный дворец, но я-то знал, чувствовал, что на самом деле он пришел из-за меня. Взглянуть на меня, послушать… услышать, что я могу тебя спасти — а значит, и его. Постараюсь. Взять обещание, что спасу — а я не мог его не дать, потому что, если бы ты умер, я бы тоже умер, если бы ты сбежал, я бы сбежал с тобой, Лань Чжань… не отводи глаз! Отец безмерно любит вас с братом, и ему было так стыдно за то, что он неумело обращался со своей любовью, так горько, что за все эти годы он не сумел ее показать — а когда пожелал, стало уже поздно. Лань Сичэнь рассказал про наказание, про сломанную палку. И я не прошу оправдывать его, если честно, пока я слушал все это, то мог испытывать лишь неприязнь, но… они готовы были отдать что угодно на свете, лишь бы ты выжил. И не прогонят тебя, Лань Чжань, я обещаю, клянусь, не прогонят.

Лань Чжань более не отводил глаз. Когда речи иссякли, Вэй Ин ощутил себя одновременно и опустошенным, и наполненным, и опечаленным, и счастливым из-за того, что он все же сказал это. Он не представлял, насколько глубоки страхи княжича, полагавшего, что после превращения он лишился дома, семьи — всего на свете, — но чувствовал себя обязанным их развеять.

Утром придет Лань Сичэнь, подумал Вэй Ин. Снова придет Лань Сичэнь — конечно, придет, принесет на подносе завтрак, возьмет брата под руку, проводит в сад.

Тогда, подумал Вэй Ин, он расскажет Лань Сичэню о страхах юного княжича, и тот их развеет как дым, быть может, мягко посмеется над ними — «Ванцзи, как ты мог такое предположить?».

Так и будет, подумал Вэй Ин, точно будет, ничего, если его слова не убедят Лань Чжаня полностью, потому что княжича точно убедят слова брата — а затем и слова отца, и слова дяди, которые, не сдержавшись, пылко обняли утром очнувшегося Лань Чжаня.

Пока что у княжича был лишь он, менестрель, и он почувствовал, что тот так и не обретет покоя до следующего утра, если менестрель не добавит:

— Но ты должен знать, что, если вдруг что-то случится… я говорю «если»! Если, Лань Чжань! Обещаю, что ничего не случится, все останется как прежде, ты все еще младший княжич, младший Нефрит Лань, но — если!.. Тогда я буду счастлив странствовать с тобой. Я хочу этого более всего на свете, Лань Чжань. Не отводи…

— Не отвожу, — прошептал Лань Чжань и подался вперед. — Останься со мной, флейтист.

— Останусь, — едва слышно ответил Вэй Ин.

Он не был уверен, имел ли княжич в виду эту ночь или всю жизнь, но собирался сдержать обещание.

Ночь была светла, и княжичу не понадобилось зажигать свечей. Он еще оставался слаб, и Вэй Ин сам положил гуцинь перед ним на постель, пропустив мимо ушей ворчливое «Запрещено…» Затем Лань Чжань повторил:

— Останься со мной, — и положил ладонь на простыню, и Вэй Ин ответил мягкой улыбкой:

— Я и не думал уходить.

Он лег рядом, как в ту самую ночь, когда они заснули и проснулись вместе, и поцеловал пальцы княжича. Правила Облачных Глубин предписывали отходить ко сну рано — в то время, в которое Вэй Ин привык еще только подносить флейту к губам в таверне, потому что лишь тогда со всей округи начинал сходиться народ. Однако он проснулся на рассвете вместе с Лань Чжанем и теперь начинал клевать носом, понимая, отчего жители дворца ложатся спать так рано.

— Сыграй мне что-нибудь, а-Чжань, — попросил он. — Знаешь, если бы мы все же стали странствующей труппой, нет, даже не труппой, дуэтом, зачем нам кто-то еще, так вот, если бы мы стали странствовать и исполнять музыку дуэтом, нас никогда не звали бы на свадьбы.

— Почему? — спросил Лань Чжань, хотя знал, что надобности в том нет: Вэй Ин и так скажет.

— Ты бы сводил с ума всех невест своим искусством и неземной красотой, и они бросали бы своих женихов ради тебя прямо в день свадьбы.

Княжич усмехнулся краем рта и погладил его по голове, словно приласкал кролика между ушей:

— Все знали бы, что это бессмысленно. Я не покину флейтиста.

— Флейтист не отпустит тебя, — сонно откликнулся Вэй Ин. — Сыграй что-нибудь… про любовь. Про…

…нас.

Княжич огладил струны с отеческой нежностью, дотронулся до них несколькими легкими движениями, призванными скорее проверить — осталось ли в его пальцах прежнее умение.

Осталось.

— Никто не учил меня петь, — сказал он, будто оправдываясь. — Но, если позволишь, я спою тебе…

И гуцинь зазвучал ответной песней.

Экстра. Все время мира

Вэй Ин привыкал к новой жизни – той, которая якобы ожидает большинство менестрелей, флейтистов, бардов и прочих бродячих артистов. Как сказали бы – наверняка уже говорили! – злые языки, он нашел себе покровителя и жил теперь его комнатной собачонкой. Однако впервые за долгое время он чувствовал себя действительно неуязвимым против чужих слов, хлестких, как плети, и острых, как стрелы. Когда он думал о княжиче, то невольно губы его изгибались в нежной улыбке. Ну какой из Лань Чжаня покровитель?

Разговор с князем действительно состоялся, пусть и не так, как представлял себе Вэй Ин. На прогулке в саду Лань Чжань не подавал виду, что его что-то беспокоит, приветливо улыбался всем людям – и заклинателям, которые прежде жаждали отсечь ему голову, и прислуге, что до его пробуждения жадно ловила любые новости о княжиче. Вэй Ину пришлось улучить момент, когда с Лань Чжанем завел беседу смотритель библиотеки, и тогда менестрель обратился к Лань Сичэню:

– Лань Чжань беспокоится… точнее, тревожится… в общем, он уверен, что едва окрепнет, отец заставит его покинуть Облачные Глубины.

Лань Сичэнь поразил его. На тонком лице полыхнул гнев, которого Вэй Ин не видел даже в библиотеке, когда старший княжич отчитывал собственного отца за все ошибки прошлого. Знать, что этот гнев направлен не на него, было облегчением.

Лань Сичэнь удалился поспешно, не сказав ни слова, чем удивил Вэй Ина. Менестрель уж было подумал, что Лань Чжань был прав в своих страхах, а у старшего княжича почему-то не хватило духу признать это. Но еще до того, как Вэй Ин с Лань Чжанем приступили к обеду, который накрыли в покоях, к ним вошел князь.

В библиотеке Вэй Ин думал о том, что на отца похож старший княжич, а Лань Чжань многое взял от матери – женщины, что умерла, не оставив после себя ничего, кроме разбитых сердец сыновей. Но в тот день, замерев с поднесенной ко рту ложкой пряного ароматного супа, Вэй Ин понял, что ошибался. Невозможно было не увидеть общность крови – в выражениях лиц, в позах, в чем-то неуловимом, что проскальзывало в их фигурах.

Менестреля никто не гнал, словно забыв о его существовании, но он перевел взгляд с растерянного князя на Лань Чжаня, на лице которого снова проступила мука, и сам вышел вон.

Отец и сын говорили, не стесняясь громкости голосов, и Вэй Ин мог бы, застыв под дверью, подслушать их, но не стал этого делать. Он вдруг вспомнил о Цзян Чэне, о том, какими бы колкостями, за которыми крылось нечто гораздо большее, они бы обменялись, и стал покорно ждать на веранде, пока Лань Чжань с князем не обсудят все, что их волновало. Ожидание продлилось долго, но стоило того. Князь вышел из покоев сына, став похожим на собственную тень – дрожавшую и исхудавшую.

Лань Чжань же, напротив, окреп еще больше, словно съел дополнительные тарелки супа. Лицо его было умиротворенным и отражало отблески мыслей, как поверхность воды под солнцем. Губы его стали будто еще более мягкими и податливыми, чем обычно, и прежде чем отстраниться от княжича, Вэй Ин долго гладил его щеки большими пальцами. Когда они, наконец, отпустили друг друга, обед остыл, но блюда не стали от этого менее вкусны.

Все шло своим чередом. Большую часть ночи – да и дня – княжич спал, набираясь сил, а Вэй Ин отныне не чувствовал необходимости быть подле него постоянно.

Первым делом он отправился в библиотеку и помогал смотрителю наводить порядок на стеллажах и в проходах между ними. Хотя стоило признать, что он изрядно опоздал и присутствовал в библиотеке лишь из чувства вины – ведь это он был ответственен за погром, учиненный в читальных залах.

– Ммм, вы отчасти правы, молодой господин Вэй… Те свитки и книги, пожалуй, действительно были устаревшими или неполными. Да что там – возможно, просто глупыми.

Смотритель библиотеки утешал Вэй Ина, но сам выглядел сокрушенным. На языке Вэй Ина так и вертелось предложение: «Лань Чжань ведь их съел, значит, знает теперь их содержание лучше кого бы то ни было! Вот окрепнет еще немного и перепишет по памяти!» Но он сдерживал свои остроты – чтобы не обижать княжича, пока воспоминания слишком свежи, и не дарить смотрителю пустые надежды.

В конце концов, говорить глупости отчего-то не приносило больше Вэй Ину удовольствие.

Когда библиотека была окончательно восстановлена – за исключением двух десятков уничтоженных произведений – Лань Сичэнь привел Вэй Ина к учителю по этикету. Занятия были несложными, и многое вспоминалось само собой еще с тех времен, когда он жил в Пристани Лотоса – жизнерадостном с виду месте, обитатели которого были на самом деле такими же строгими и взыскательными, как и в Облачных Глубинах.

– Мне кажется, будто Лань Чжань становится еще более оживленным, чем до… до всего этого, – поделился Вэй Ин с Лань Сичэнем, когда того отпустили дела.

– Он отдыхает, – кивнул старший княжич. – Бездельничать можно только во время болезни, а у Ванцзи с детства крепкое здоровье.

Вэй Ин не нашелся с ответом.

Он возвращался к Лань Чжаню рано, принося ему очередного кролика с холма, и они, устроив зверькам гнездышко из мха и можжевельника, играли друг другу до наступления темноты, а если по каким-то причинам уставали от музыки, то Вэй Ин рассказывал ему байки о лютых мертвецах, что ходили в народе – Лань Чжань, с детства знавший, как с ними бороться, улыбался одними глазами от людской наивности, – или о том, с чем сталкивался сам во время путешествий. Книг Лань Чжаню не давали – вовсе не потому, что боялись, будто юный княжич съест их. Читать в собственной постели, разумеется, правилами было запрещено.

После наступления темноты Вэй Ин помогал княжичу умыться – даже после того, как он окреп достаточно, чтобы делать это самому. Расплетал и расчесывал ему волосы, переодевал в исподнее – нежно держа в руках, как самую драгоценную вазу. И княжич прижимался к нему, даря поцелуи, лишь безмолвно вздрагивал, когда Вэй Ин прижимал ладонь к его спине и пытался осторожно опустить ее ниже. Вэй Ин не принуждал княжича ни к чему и целовал особенно ласково, словно заглаживал вину.

А затем, когда княжич засыпал с ним в одной постели, прижавшись щекой к плечу, Вэй Ин ловил себя на тяжелых мыслях. Княжич не позволял ему касаться там, где скользили пальцы менестреля в первый рассвет после пробуждения, извлекая из тела дрожь и стоны, как из струн. У Вэй Ина не было никаких оснований думать, будто княжич внезапно охладел к нему – Лань Чжань никогда первым не разрывал поцелуй, а под утро менестрель часто просыпался от того, что ему становилось жарко. То княжич прижимался к нему всем телом, закидывая ногу на бедро.

Были и другие знаки, которые Вэй Ин умел считывать, как никто иной. Он помнил, что к нему самому приходили служанки, чтобы помочь переодеться, – но не к княжичу. В то утро, когда они впервые проснулись в одной постели, Лань Чжань переодевался сам. Вэй Ин не просто проявлял нежность, запахивая небесно-голубой ханьфу и затягивая на тонкой талии Лань Чжаня пояс – княжич просто перестал это делать и отводил взгляд, чтобы не увидеть случайно собственное обнаженное тело.

И он больше не ходил на холодные источники.

Если это был стыд, то больше не перед Вэй Ином. Отныне – перед самим собой.

Вэй Ин качал головой. Не думать ни о чем, быть беззаботным было куда проще. Он осторожно гладил спавшего княжича по волосам и думал, думал, думал – утомительно и бесцельно.

***

– Я отправил письмо еще неделю назад. – Княжич сидел за столом в одном исподнем, и перед ним лежали лишь черновики официального письма. – На трехлетие Цзинь Жуланя я передам редкие книги, чтобы они их переписали. Сегодня они прислали ответ. Ждут меня.

Лань Чжань не говорил Вэй Ину об этом. И не говорил столько слов подряд.

Вэй Ин сел на пол рядом и положил голову на колени – в последние несколько дней ему особенно нравилось так дразнить Лань Чжаня, смущавшегося подобного проявления покорности. О письме менестрель не знал.

– Они не прислали никого на празднество в Облачных Глубинах, – продолжал рассуждать Лань Чжань, – поскольку были заняты войной на южных подступах. И хотя Цзинь Жулань – внук правящего князя, не будет неприличным, если явлюсь я. Отец занят передачей власти и подготовкой к уединению.

– А взять с собой менестреля – беглого дядю несчастного Цзинь Жуланя – это неприлично? – Вэй Ин потерся подбородком о заострившееся колено Лань Чжаня, и тот не отстранился, несмотря на неприязнь к своему телу.

– Это будет очень неприлично. Но на тебя, как заведено, никто не рассердится, верно?

Княжич улыбался устало, ведь было уже поздно, и Вэй Ин перенес его на постель. В душе тлела радость, но он не смел дать ей разгореться.

Он позвал Лань Чжаня по имени и навалился сверху, не обратив внимание на возмущенный выдох.

– Тебе больно? – Вэй Усянь осторожно провел рукой по впалому боку Лань Чжаня. Тот покачал головой. – Значит, княжич столь суров со мной и безо всяких причин?

– Не суров. Вот только… – Лань Чжань смутился. Все же он оставался таким, каким его узнал Вэй Ин в первый день нахождения в Облачных Глубинах.

– Я знаю, – прошептал он княжичу на ухо и провел языком по нежной мочке. – Но ведь твое тело не отвратительно. По меньшей мере – мне. Давай попробуем… вновь?

Он взял мочку в рот целиком, осторожно прикусив, и ждал ответа. Даже если Лань Чжань ответит нет – у них будет достаточно времени, до самого дня, когда нужно будет отбыть из Облачных Глубин, чтобы явиться во владения князя Цзинь. У них будет все время мира.

Княжич тяжело дышал, распластавшись под Вэй Ином, а тот проводил губами, невесомо касаясь висков и скул.

И все равно в отрицательном ответе Вэй Ин сомневался: хотя с момента пробуждения минуло полмесяца, слишком ярким было воспоминание о том, как княжич сам, пылая и отводя глаза, расставил широко ноги.

Никаких слов не последовало – вместо них Лань Чжань потянул Вэй Ина за ворот ханьфу.

– Сидеть на постели в одежде запрещено, – фыркнул Лань Чжань совсем по-ребячески и посмотрел Вэй Ину в глаза: в них плясали лукавые искорки, так что менестрель совершенно не поверил, что дело лишь в очередном правиле Облачных Глубин.

Он позволил Лань Чжаню раздеть себя, и движения княжича с каждым мгновением становились все более властными и выверенными.

Наконец, оба они остались в исподнем; в Облачных Глубинах даже ночью стояло такое тепло, что ткань была тонкая и в неверных отсветах ламп княжич и менестрель казались обнаженными.

Сначала, до разговора, Вэй Усянь навалился на Лань Чжаня; теперь же, когда оба они оказались в одинаковом положении, княжич потянул его за руки и уложил на себя. Вэй Ин прильнул к его губам в коротком поцелуе – нестерпимо хотелось целовать Лань Чжаня снова и снова, переживать момент, когда губы их влажно смыкались. Лишь после он почувствовал, как Лань Чжань осторожно проникает языком ему в рот, медленно лаская небо, словно сомневаясь, имеет ли на то право.

Вэй Ин вдруг понял, что у них не было времени, потому что оно остановило свою колесницу и не заглядывало в затемненные покои.

Он пропустил ладонь под шею Лань Чжаня и ласково огладил впадинку под затылком, вырвав из уст княжича несдержанный вздох, которому еще только суждено было переродиться в стон.

Чувствуя, что должны побороть нестерпимую жадность, чтобы приступить кое к чему большему, оба отстранились друг от друга, пытаясь отдышаться. Одной рукой Вэй Ин по-прежнему гладил Лань Чжаня по шее, пальцы другой – переплетал с его пальцами.

Губы Лань Чжаня, зацелованные, алели и налились, как спелый плод. Взгляд янтарных глаз был мягок и тепл.

– Какой ты хороший, Лань Чжань!.. – из последних сил выдохнул Вэй Ин и прильнул губами к нежной коже на сгибе локтя, не удержавшись и проведя по ней языком. – Как же ты можешь думать о том, что отвратителен, нехороший мальчишка!..

Он провел пальцами по бокам Лань Чжаня – тело княжича, даже несмотря на проклятье и длительный отдых, было поджарым, в нем чувствовалась сила, как в узком клинке.

– Так жаль, что я слишком люблю тебя, чтобы примерно наказать. – Он стиснул ладони на бедрах Лань Чжаня и со смесью восторга и изумления ощутил, как княжич вскинул их, подаваясь Вэй Ину навстречу.

Пальцами Вэй Ин подобрался под исподнее и ощутил в Лань Чжане такое же сильное желание, которое разожглось в нем самом.

– Любишь, значит, – голос Лань Чжаня доносился будто из-под толщи воды; взгляд, сфокусированный на Вэй Ине, словно пронизывал его и заглядывал в самую душу.

– И говорил об этом не раз, – с готовностью откликнулся Вэй Ин, но подозревал, что звучит не более четко, чем Лань Чжань. – А ты мне, что я всего лишь нравлюсь!

– Мгм! – Ладонь Лань Чжаня сквозь тонкую ткань сжала Вэй Ина между ног, и тот подивился, сколько силы было в его прикосновении, силы, которая сейчас дарила ласку, но в любой миг могла обернуться опасностью. – Люблю.

Неловкими движениями, мешая друг другу, они избавились и от исподнего. Вэй Ин прижался к Лань Чжаню так, что их животы плотно соприкасались.

Лань Чжань становился все более расслабленным; напряжение покидало его тело, как вода испаряется из пруда в жару.

Все время мира.

Все время мира – в их распоряжении.


И все равно Вэй Ину приходилось напоминать себе, что княжич не скоро забудет о собственных чешуе и клыках.

– Повторяй за мной, хороший мальчик, – промурлыкал Вэй Ин. – «Я красивый»!

Он поцеловал Лань Чжаня в самый кончик носа и заглянул в глаза. Лань Чжань повиновался, заставив Вэй Ина трепетать.

Он покрыл поцелуями плечи Лань Чжаня:

– Я сильный, – повторил Лань Чжань за ним тихо, словно опять смутившись.

Вэй Усянь спустился еще ниже и обвел языком оба соска. Он промолчал, вдруг вспомнив о том, что у него все же осталась толика стыда, и Лань Чжань не повторил ничего – лишь застонал неожиданно громко, запрокинув голову.

– Такой крепкий, одаренный во всем! – не в силах сдержать восторг, Вэй Ин приласкал его по всей длине, и в одно мгновение Лань Чжань выгнулся дугой, словно никто не дотрагивался там, даже он сам не изучал собственное тело.

– Теплый и мягкий, как девица, – прошептал Вэй Ин, растерев пальцами между ягодиц Лань Чжаня.

– Теплый… мягкий…

– Уже можешь не повторять за мной! – рассмеялся Вэй Ин, осторожно проникая и наблюдая за реакцией.

– Я говорю о тебе самом, глупый, – выдохнул Лань Чжань, и Вэй Ин действительно почувствовал прикосновение, от которого он выгнулся, как кошка в течку.

Они словно поменялись местами. Или боролись за это, как в первый день, когда Лань Чжань наступал на Вэй Ина с мечом, а тот – защищался с флейтой. Кровь обоих была слишком горяча, чтобы просто принимать ласки – хотелось дарить, хотелось доказать, что то, что они делают, – вовсе не предел.

Как и в первый день, Вэй Ин поддавался, чтобы наблюдать за Лань Чжанем и видеть, что лицо его не стало в один миг вновь хмурым и напряженным. Но этого не происходило, хотя Лань Чжань переменился, и взгляд его стал тяжел и глубок, а зрачки – лихорадочно расширены.

Все время мира обрушилось на них.

И они лежали, омываемые его потоками, тесно прижавшись друг к другу, ощущая, как каждый успокаивается, излившись. Вэй Ин вдыхал мускусный запах, исходивший от Лань Чжаня, и чувствовал, что голова его блаженно пуста как никогда.

Но одна мысль все же родилась в ней.

– Ты подаришь Ордену Цзинь книги, а я подготовлю подарок своему племяннику самостоятельно. Надеюсь, он будет не хуже, чем мой дар тебе!

Лань Чжань наполовину сердито укусил его за плечо.

Зубы его были остры, как у тигра.
ulairi2020.11.08 11:16
Здравствуйте!)
Если быть очень честной, то привлекло описание и следовало, наверное, ожидать соответствующий стиль повествования, но он оказался сюрпризом и я не смогла с самого начала соотнести его и Древний Китай. Уже привычное «ханьфу» на фоне «княжичей» смотрелось чуждым. Поэтому не смогла. Скачала, прочитала пару страниц и забросила. Простите.
Но отзыв не об этом, а о том, как вчера я наткнулась на вашу работу снова и подумала: «А почему бы и нет? Ты и саму новеллу осилила со второго раза, давай попробуем еще раз». И теперь единственное о чем жалею это о том, что не прочитала с первого раза.
Это удивительная работа, стоит только привыкнуть к манере повествования, отбросить стереотипы о чуждости и неправильности «князей в ханьфу» и она раскрывается огромным, прекрасным миром. Да, он несправедлив и полон людей, которым сплетни и слухи важнее правды, но какой мир справедлив? И в каком мире нет таких людей? Этот мир волшебный, полный чудес и музыки. Полный любви, не романтической (хотя и ей тоже), но той любви, которая между близкими людьми. Сичэнь, Яньли, княгиня, князь, Лань Цижэнь, Цзян Чэн. Вся работа пропитана этой любовью и это так хорошо.
Заклинатели и три тысячи правил легли безумно правильно. Вышедшие из подчинения, забывшиеся в страхе. Само проклятие, которое сначала показалось внезапным, а потом очень правильным. Ведь никакие слова не проходят бесследно и ими можно ранить. Как жаль, что мы часто забываем об этом.
Лань Чжань прекрасен в своем смущении, слезах, счастье, в осознанном неповиновении правилам. В неуверенности, в чувствительности к словам и слухам. В своей искренней любви с первого взгляда.
Вэй Ин очень каноничен, его неуверенность, самопожертвование ради других. Все то глубокое, что скрыто за напускным весельем и беззаботностью. И способность полюбить так сильно.
Это чудесная работа с мелкими деталями и отсылками, за которые цепляется взгляд при чтении и которые заставляют улыбнуться.
Спасибо вам за эту работу, чудесные авторы. И еще раз простите, что не оставила вам этот отзыв много дней назад.
Сладкая жопка Яо2020.11.27 13:15
Читал не отрываясь
цитировать