автор: ksobakaa

Проклятые глаза

номинация: Азиатские графические каноны 3-15К
тип работы: текст
количество слов: 4168
предупреждения: AU, где Учиха Изуна жив, ER
саммари: Изуна и Тобирама больше не пытаются убить друг друга, но их отношения сложно назвать теплыми. Плюс ко всему, у Изуны появляются побочные эффекты от частого использования шарингана и клановых техник — он медленно теряет зрение.
Дни лета медленно подходили к концу, и дел было так много, что Тобирама, просиживая сутки за сутками в лаборатории со свитками, помогая Хашираме с отчетностью, и думать забыл о проклятой семейке Учих, в частности, об одном конкретном Учихе. Вспомнил лишь тогда, когда со стороны главных ворот донесся крик о том, что срочно нужны медики.

Мадара тащил Изуну практически целиком на себе, перекинув руку через плечо — тот едва перебирал ногами, опустив голову. Совсем как тогда, на поле боя, когда они, считай, в последний раз пытались нанести друг другу смертельные раны.

За его спиной тенью скользнул Хаширама — он умел быть очень быстрым, если того действительно требовала ситуация. В два счета оказавшись рядом с Мадарой, он помог подхватить его младшего брата, и вместе они добрались до ближайшего додзё. Вокруг сразу выросло, будто из-под земли, чуть ли не половина деревни, от стариков до детей, все хотели узнать, какие раны получил Учиха Изуна и как долго он с ними протянет. И протянет ли.

Тобирама разогнал малышню, сказав, что глазеть тут не на что, и приказным тоном отправил взрослых восвояси, оставив караулить вокруг додзё Сенджу отряд из нескольких приближенных шиноби. А сам быстро поднялся по ступенькам и шагнул в прохладу коридора.

По неровным всплескам чакры — разъяренным, почти бесконтрольным — отыскать местоположение Мадары не составляло труда. От комнаты, куда они с Хаширамой погрузили раненого, так и несло густой тьмой, и Тобирама, пока он направлялся туда, подумал, что вполне станется, что между Учихами и Сенджу опять произойдет драка.

Но они вовсе не ссорились, как сначала решил Тобирама; напротив, Мадара изрекал не слишком вразумительные слова, которые мало-помалу складывались в мольбы и благодарность. Он нетерпеливо носился взад-вперед по комнате, пока Хаширама, занеся над Изуной руки со струящейся из них зеленоватой чакрой, пытался вылечить раны на груди.

На Тобираму Учиха не обратил никакого внимания, лишь мимолетно скользнул незаинтересованным взглядом и продолжил нервно мерить комнату шагами, то и дело вскидывая руки и ругаясь. Из его криков Тобирама понял, что они попали в засаду, доверившись разведотряду, который не проверил все досконально, пропустил кусок ущелья, в котором их и поджидали. Ситуация вполне обычная, но, насколько помнил Тобирама, в тех краях их максимум могли поджидать вражеские шиноби не самого высокого ранга. Одним словом, вряд ли среди того отребья могли найтись те, кто способен так сильно ранить Изуну.

Конечно, он был абсолютным придурком большую часть времени, но Тобирама никогда не обманывался насчет его силы шиноби — Изуна был крайне талантливым воином, способным уложить с десяток врагов, не особо напрягаясь.

Потом Хаширама поднял взгляд и тихо спросил:

— Он использовал это?

Когда Мадара раздраженно цокнул, все встало на свои места.

Они долго молчали, и Тобирама поймал себя на мысли, что не может двинуться — так и стоит у порога, будто истукан, а его мышцы словно парализовало.

Конечно, речь шла о глазах, о чертовых шаринганах, речь всегда шла о них. Однажды Тобирама выплюнул Изуне в лицо заявление о том, что как минимум девяносто процентов проблем клана Учиха заключается именно в их глазах. Изуна тогда не остался в долгу и сказал, что оставшиеся десять процентов — это семейка Сенджу, и они схлестнулись в очередном сражении. Об этом небольшом, мимолетном инциденте Тобирама не вспоминал ровно до этого момента, когда стало очевидно, что он оказался прав.

Мадара выглядел очень несчастным, и Тобирама на какую-то долю секунды даже испытал к нему сочувствие. В конце концов, Учих можно было обвинить во многих нехороших вещах, но преданность клану и друг другу была у них в крови, это волей-неволей вызывало уважение.

Когда Тобирама, наконец, опустил взгляд на Изуну и как следует его рассмотрел, в груди у него противно заныло. Тот выглядел даже хуже, чем на самой трудной миссии, на которой им доводилось оказываться вместе: под глазами темнели круги, лицо было чуть ли не залито кровью — от висков до подбородка виднелись размазанные кровоподтеки. Не до конца понятно, чья это была кровь — Изуны или его нерадивых врагов.

Одно было очевидно: в живых там вряд ли кто-то остался. Когда Изуна использовал свои шаринганы, еще и применял Аматерасу, противостоять ему было практически невозможно, по ощущениям Тобирамы. Он был свидетелем всего дважды, но до сих пор прекрасно помнил, как по венам струился ужас, стоило лишь увидеть черные сгустки чакры, что взмывали над чужими головами и окутывали противников Изуны, поднимали вверх и, если тем повезло, разрывали на части в ту же секунду.

Тишину нарушил Хаширама, опуская руки.

— Его глаза не восстановятся, — сказал он, и Мадара так шумно вдохнул, что Тобирама дернулся от резкого звука.

Они все понимали это прекрасно, и Хаширама, в принципе, сделал абсолютно правильно, что сказал прямо, не увиливая. При этом слышать это было странно и жутко, потому что не было ничего, судя по всему, что они могли бы сделать, чтобы помочь.

Изуна вдруг дернулся на сбитом футоне, едва слышно простонал, как будто ему резко стало очень больно; Хаширама вновь сосредоточил чакру в руке и раскрыл ладонь над широкой царапиной, проходящей от ключицы до середины живота. Изуна поморщился и дернулся еще раз, словно хотел отползти от лечащей руки подальше. Хаширама, даже не взглянув в сторону Мадары, повернулся к Тобираме и хлестко приказал:

— Держи его.

Тобирама послушно присел рядом на колено и вцепился Изуне в плечо, готовясь в случае необходимости применить силу, однако быстро понял, что зря. Изуна был очевидно слаб и дергался скорее инстинктивно, нежели действительно пытаясь сдвинуться с места; или, может, потому, что ему правда было больно. Невольно вперившись взглядом в его искаженной гримасой лицо, Тобирама вдруг заметил слегка размытый кровавый след — будто слеза вытекла из правого глаза Изуны.

Спустя какое-то время — Тобираме показалось, что прошла целая вечность — Хаширама слегка устало вздохнул и убрал руки; Изуна, наконец, успокоился, теперь лежал, спокойно, размеренно дыша. Мадара стоял в углу комнаты, прислонившись спиной к деревянной двери. Они все молчали, прислушиваясь к Изуне, и каждый хотел что-то сказать, но никто не смел нарушать тишины. Мадара, конечно же, не выдержал первым — ударил по деревянной двери кулаком, оставляя едва заметный кровавый след, негромко выругался и вышел. Хаширама, бросив на Тобираму красноречивый взгляд, мягкой поступью пошел за ним.

Тобирама присел, прислонившись к двери спиной, и вгляделся в лицо Изуны — осунувшееся, с приоткрытым ртом и пересохшими губами. Дел было по горло, но что-то подсказывало, что Тобирама будет здесь сейчас нужнее, даже если практического толку от этого нет. Изуна, даже находясь без сознания, умудрялся привязать Тобираму к себе; то, что их тянуло друг к другу, стало очевидно еще очень давно, но сейчас стало очевидно, что связь эта куда прочнее, чем Тобирама мог пока что самому себе признаться.

Какое-то время было тихо, а потом стало слышно, как Мадара отвечает что-то жестко, переступая с ноги на ногу; голоса Хаширамы было не слышно, тот говорил гораздо спокойнее и тише, но Тобирама примерно знал, о чем сейчас идет речь. Учиха наверняка пытался понять, что же способно помочь его брату — ведь не может же быть так, что ничего нельзя сделать?

Изуна едва слышно застонал, поднимая дрожащую руку, и Тобирама инстинктивно вскинулся, готовый в следующую секунду оказаться рядом в случае чего. Но это не понадобилось: Изуна, не открывая глаз и, кажется, не приходя в себя, позвал Мадару и тут же обессиленно уронил руку обратно на футон. Имя сорвалось с его сухих губ как будто случайно, после Изуна повернул голову вправо и тяжело задышал.

В комнате тут же появился Хаширама — видимо, учуял дергающийся поток чакры, следом за ним возник черной разъяренной тенью Мадара. Тобирама чувствовал его злость, как чувствовал обычно раздражение Изуны, когда тот просто проходил рядом или скрещивал с ним клинки в бою.

Мадара посмотрел на Тобираму так, будто только что заметил его присутствие; бросил быстрый взгляд на Изуну, который дергался в руках Хаширамы и едва слышно постанывал.

— Проваливай, — сказал он, приняв определенное решение.

Тобирама на секунду задержал взгляд на его красных глазах, злых и не терпящих отказа, и вышел из комнаты, не проронив ни слова. У него не было никакого права и, собственно, необходимости здесь находиться — старший брат, без сомнений, справится с лечением самостоятельно.

Чтобы почувствовать, что Учиха смотрит ему в спину, не нужно было обладать способностями шиноби, подумал Тобирама, машинально подергав плечами в отвращении, и исчез за дверью.

Чертовы Учихи с их чертовыми шаринганами.



Было очевидно, что на миссию Хаширама его отправил намеренно. Тобирама знал, что сейчас в деревне есть как минимум трое, которые могли бы взяться, но брат послал именно его, причем сам вызвался проводить до ворот, чего отродясь не делал.

Тобирама спорить и вообще что-либо говорить не стал.

Холода ударили внезапно, и северный ветер с гор буквально сбивал с ног; шиноби-медик в отряде сказал, что сентябрь будет весь таким неприветливым. Когда они вернулись, почти через три недели, Тобирама валился с ног от боли в груди и кашлял так, будто намерен выплюнуть добрую часть внутренностей.

С Мадарой они столкнулись у ворот: тот шел с отрядом, полностью вооруженный, с покачивающимся за спиной гунбаем. Судя по всему, им предстояло отправиться на долгую, выматывающую в нынешних погодных условиях миссию. Больше десятка человек, тоже в полном обмундировании, ровным шагом шли за Мадарой, и Тобирама остановился, ожидая, пока тот приблизится.

Остановившись в полуметре, Учиха оглядел его с ног до головы безразличным взглядом, уголок губ чуть дернулся, но он тут же взял себя в руки.

Они никогда особо не разговаривали, вообще старались избегать друг друга. С Изуной все было гораздо проще: их взаимная ненависть постепенно сменялась неприязнью и перерастала в соперничество, а вот полностью смириться с новым статусом Мадары — союзником, пусть и вынужденным — Тобираме так и не удалось. Он по-прежнему был совсем не уверен, что протянул бы руку помощи, окажись они в какой-нибудь безвыходной ситуации и если бы от жизни Мадары не зависело напрямую благосостояние деревни.

А оно зависело практически всегда, к сожалению.

Впрочем, судя по выражению лица, спокойному, почти умиротворенному, у Мадары не было настроения вступать в драку или препираться; в отличие от своего младшего брата, он был немного, самую малость более рассудительным.

— Заболел? — будничным тоном поинтересовался Мадара. Как будто ему было не плевать.

Тобирама чудом удержался от раздраженной усмешки.

— Ничего серьезного.

Глядя на горящие красным глаза, он подумал, что мысли об Изуне, которые он с таким трудом научился отгонять за последние три недели, возвращаются с новой силой, обрушиваясь будто лавина. Сейчас, стоя рядом с Мадарой, чувствуя этот огонь, бегущий по венам вместо крови, Тобирама мог думать только о том, как Изуна лежал в последнюю их встречу в их, Сенджу, резиденции, весь в бинтах — на груди, руках и глазах, дергался от любого прикосновения медиков и стонал от боли. А еще звал Мадару сухим, едва различимым шепотом, не приходя в сознание.

О том, что Изуна в принципе мог не проснуться, Тобирама не думал; не то чтобы боялся, а был почему-то уверен, что этого не произойдет. Изуна был из тех людей, кто умирает на поле боя, перемазанный с ног до головы своей или чужой кровью, а не на футоне, перевязанный и зовущий старшего брата.

Мадара наклонил голову сначала к правому плечу, затем к левому, разминая мышцы. Тобирама молча ждал, потому что ему нечего было сказать Учихе.

— Он пришел в себя, — медленно проговорил тот, глядя в глаза, не моргая.

У Мадары было еще одно неприятное качество, помимо его очевидной принадлежности к самому кровожадному клану в деревне: если по поводу стратегии боя или содержания новой реформы с ним можно было поспорить, то эмоции Учиха улавливал безукоризненно. От его внимательного взгляда, как чувствовал Тобирама, сложно было скрыть свое отношение к кому-либо, и пусть Мадара ни разу не обмолвился о том, что происходило между Тобирамой и Изуной, было абсолютно очевидно: он знал, если не все, то хотя бы в общих чертах.

Тобирама мог бы ответить, что ему плевать, что это не его забота, но в этом не было никакого смысла: такую откровенную ложь скрыть не то что от Мадары, даже от Хаширамы было бы сложно.

— Твой брат тебе расскажет, если нужно, — сказал Мадара таким тоном, будто они обсуждали какой-то важный военно-политический вопрос.

Тобирама стоял, не шевелясь, изучая его выражение лица и постепенно закипая: лицо Изуны всегда было подвижным и выразительным, все эмоции считывались на раз-два, а Мадара вечно выглядел либо недовольным, либо безразличным как сейчас.

— Он послушает только тебя, — сказал он. — Не позволяй ему использовать шаринган.

Тобирама распахнул глаза от удивления. Конечно, болезнь немного туманила разум, и ухо заложило еще три дня назад, но он был уверен, что не ослышался. Учиха Мадара, чья ненависть временами становилась почти осязаемой, сейчас, по сути, просил Тобираму присмотреть за младшим братом.
Общались они с Мадарой мало, но Тобирама за ним присматривал; в конце концов, он вполне допускал, что однажды наступит тот день, когда они вновь станут врагами и будут сражаться не против общего врага, а друг против друга. Он знал, на что способен Мадара в бою и знал, как тот любит сражения, запах крови и звук чужих сломанных костей; вероятно, сильнее этого Мадара любил только своего младшего брата, насколько Тобирама мог судить.

Ради Изуны он был готов наступить себе на горло, с уважением подумал Тобирама и кивнул. С подобными вещами он привык считаться.

Мадара тоже кивнул в ответ, поджал губы, но ничего не сказал. Кивнул своим людям, и они стройным, мерным шагом обошли Тобираму и скрылись за воротами.



Слишком много дел, сказал сам себе Тобирама, раздав указания своему отряду, а сам отправился к Хашираме. Тот, к счастью, оказался в своем кабинете, сидел за столом, с сосредоточенным видом рассматривая бумаги. Увидев на пороге Тобираму, поднялся и улыбнулся.

— Давно вернулся? — спросил он, откладывая отчеты в сторону.

Тобирама стянул с плеч верхнюю одежду и аккуратно сложил ее на стул рядом с письменным столом.

— Около часа назад.

Усталость, наконец, перестала скрываться и вспыхнула тупой болью в ногах.

— Как прошла миссия? — поинтересовался Хаширама.

Тобирама взглянул в его спокойное, улыбающееся лицо и вздохнул. Хаширама читал его так же легко, как Тобирама — свитки, которыми занимался ежедневно, поэтому не было никакого смысла даже говорить. Он вернулся, отряд тоже на месте — это было главным. Вслух Тобирама сказал:

— Я встретил у ворот Учиху.

Они оба знали, кто именно имелся ввиду; улыбка медленно сползла с лица Хаширамы, он поднялся из-за стола и подошел ближе. Тобирама ожидал от него лекции и аргументов, почему ему следует в этом вопросе пойти им всем навстречу, почему стоит отложить их извечное соперничество с Изуной до лучших времен, которых может и не быть. Тобирама думал об этом, пока направлялся в додзё и, в принципе, был готов согласиться после первого же довода брата — драться с обессиленным Изуной ему не доставит никакого удовольствия. Хаширама, однако, уговаривать не стал, а сказал просто:

— Проведай его.

В этих словах читалось что-то еще, но Тобирама чувствовал, как усталость закрывает ему веки, поэтому не стал задумываться о скрытых смыслах.

— Как скажешь.

Если нужно проведать, то он это сделает, ему не сложно.

— Но перед этим, будь добр, — догнал его уже в дверях спокойный голос Хаширамы, — отдохни как следует, Тора.



Утром пошел дождь, и Тобирама проснулся от раздирающего горло кашля. Мышцы болели так, что хотелось остаться в постели если не навсегда, то хотя бы на ближайшую неделю, но дела не могли ждать так долго, поэтому Тобирама выпил приготовленный кем-то отвар из трав и отправился в душ.

Мысли то и дело циркулировали вокруг и, конечно же, возвращались к Изуне. Он находился в своем клановом додзё, куда Тобирама старался не соваться без особой необходимости, но видимо, подобные обстоятельства за таковую считались. В кабинете Тобираму ждала кипа бумаг, которые нужно было заполнить, проверить и передать Хашираме; он подумал и справедливо решил, что они с Изуной не виделись почти месяц, переживут, если не увидятся еще один день.

К вечеру дождь неожиданно закончился, но небо все еще было затянуто темными тучами, которые ветер, впрочем, постепенно отгонял к западу. Когда совсем стемнело, Тобирама решил, что если Изуне по какой-то причине кто-то сообщил, что он собирается зайти, то как-то невежливо получится. Не то чтобы Изуна обращал внимание на подобные вещи, но Тобираме не понравилась мысль, что кто-то может счесть его неисполнительным, пусть даже если этот кто-то — Учиха.



В резиденции его встретил Кагами; он выглядел слегка уставшим и встревоженным, сдержанно поздоровался и попытался улыбнуться, но получилось не слишком убедительно.

— Вы к Изуне-сенсею? Он у себя, — сказал Кагами, кивая в сторону длинного темного коридора: — Прямо до конца, потом налево и третья дверь. Ну, знаете, которая ведет к саду.

Тобирама знал.

— Спасибо, — коротко ответил он и мягко обошел Кагами, чтобы оказаться в темноте коридора.

Чертовы Учихи, кажется, вообще все без исключения умели смотреть так, что этот обжигающий взгляд можно было почувствовать лопатками. Тобирама немного замедлил шаг, чтобы дать возможность Кагами сказать, потому что он явно хотел что-то сказать, но по какой-то причине не решился. Ничего, тогда придется узнать все у Изуны лично, с глазу на глаз.

Дверь в комнату была приоткрыта, у беспорядочно разложенного футона стоял нетронутый поднос с едой; сам Изуна обнаружился на ступенях, ведущих в сад. Тобирама ожидал, что его привычно окатит злостью, как часто происходило, стоило им с Изуной пересечься где-то на улицах деревни или на тренировочном поле, но волнение было неожиданным.

Тобирама замер у порога, вглядываясь в знакомую, неширокую спину, на черные волосы, собранные в небрежный хвост. Изуна не повернулся к нему, но ему и не нужно было: Тобирама знал, что Учиха почувствовал его чакру, наверное, еще на подходе к додзё.

— Как твои глаза? — спросил Тобирама, чувствуя, как голос его подвел, и прокашлялся.

Изуна, неподвижно сидя на ступеньках, ответил не сразу:

— Иди к черту.

Вот это уже было больше похоже на Изуну, подумал Тобирама и присел рядом. Взгляд сразу зацепился за бледное бедро, выглядывающее из-за косодэ, и Тобираме вдруг захотелось вцепиться пальцами в светлую кожу, сжать так, чтобы остались следы. Изуна, будто читая мысли, ухмыльнулся своей скотской улыбкой, от которой обычно сводило зубы от раздражения, но сейчас Тобирама почувствовал прилив необъяснимой радости.

Взглянув мельком, он отметил, что Изуна выглядел абсолютно нормально. Он, признаться, ожидал, что тот будет либо с повязкой на глазах или с стянутой бинтами грудью, такой же изможденный и раненый, как три недели назад, но за это время его как следует подлатали. Глаза, насколько мог судить Тобирама по мимолетному взгляду, брошенному на лицо Изуны исподлобья, были в порядке — по крайней мере, внешне.

— Иногда я вижу только очертания, — устало сказал Изуна и закрыл глаза, сильно надавливая на веки.

Они сидели на ступеньках додзё, совсем рядом друг к другу, и в любой другой ситуации Тобирама всегда мог обхватить его торчащее колено, заставить Изуну развести бедра в стороны и накрыть его собой, но сейчас он абсолютно не знал, что ответить — настолько пусто было в голове.

Дела семьи Учиха и все, что связано с шаринганами, его решительно не касалось, а посему Тобирама не мог сказать наверняка, изменилось ли что-то в отношениях между ними двумя.

При ближайшем рассмотрении Изуна выглядел абсолютно вымотанным, как будто кто-то другой за него отлеживался последние несколько недель. Наверняка все это время смотрел в стену, а сон никак не приходил, подумал Тобирама, вспоминая, что Изуне свойственно было так делать, если его голову занимала какая-то серьезная проблема.

— Дай руку, — бесцветным голосом попросил Изуна и неуверенно поднял свою.

Тобирама посмотрел ему в лицо, оглядел закрытые глаза и поджатые в недовольной гримасе губы, мягко взял его руку в свою и положил себе на бедро. Изуна выдохнул сквозь сжатые зубы, намереваясь что-то сказать, но, видимо, передумал в последний момент, потому что полностью закрыл рот и приоткрыл глаза.

Они, на первый взгляд, не претерпели никаких изменений: такие же непроглядно черные, большие глаза, никакого бельма или что там обычно бывает у слепых. Но Тобирама знал об этих глазах даже больше, чем, возможно, ему хотелось, поэтому присмотрелся и увидел, что нет этого беспокойного блеска, по которому Изуну нельзя было спутать ни с кем на всем белом свете. Глаза будто оставались неподвижными, хотя глаза Изуны такими никогда не были: они горели огнем практически всегда, нетерпеливо скользили по тебе взглядом, обещали драку или предупреждали об опасности. Он практически мог говорить глазами, и Тобирама всегда мог его понять, даже если они оба не произнесли ни единого слова.

Тобирама потянулся к нему второй рукой, осторожно коснулся скулы и очертил крепкую челюсть кончиками пальцев; у Изуны явно имелось мнение насчет этого прикосновения, но он заставил себя промолчать. С закрытыми глазами лицо Изуны было будто совсем другим — просто очень красивым, с ровными линиями, и Тобирама абсолютно некстати вспомнил церемонию у дайме, где Изуна нарядился в женское кимоно и ходил с ним под руку, будто невеста.

— Я не настолько слеп, чтобы не видеть твоей идиотской ухмылки, — сказал Изуна, впрочем, беззлобно. Потом убрал руку Тобирамы и тряхнул головой.

Открывать глаза ему явно было неприятно, скорее всего, больно, но он старался всем видом этого не показывать, хотя наверняка понимал, что от Тобирамы не получится скрыть подобное.

— Прекрати, — жестко сказал Тобирама, не зная, какие еще доводы привести.

Он ощущал бескрайнее бессилие и был очень раздражен из-за этого.

Изуна поморщился, вцепился во вторую руку Тобирамы сильнее, сжал так, что у того хрустнули пальцы. На секунду Тобирама увидел — или, может, почувствовал — блеск шаринганов, а потом Изуну сложило пополам от боли.

— Перестань, идиот, — сказал Тобирама, удерживая себя на месте, хотя очень хотелось положить ладонь на дрожащую спину, попытаться успокоить.

Ему не нравилось видеть Изуну таким — больше был по душе Изуна, вечно готовый его убить или хотя бы подраться. Его будто подменили и на его месте оставили слабого, подслеповатого, с перевязанньй грудью Изуну, который выглядел потерянным и слабым.

— Иди командовать в какое-нибудь другое место, — не без труда проговорил Изуна, кое-как выпрямляясь.

Он глядел на Тобираму исподлобья, щурясь, силясь рассмотреть лицо напротив; судя по всему, получалось плохо, потому что в следующий момент Изуна громко выругался и что есть силы ударил кулаком по деревянному покрытию, на котором они сидели.

Тобирама отвел взгляд и задумался, глядя в краснеющее закатом небо. Хаширама наверняка сказал Изуне все то, что он сказал Мадаре; когда дело касалось здоровья и шансов выжить, он был серьезен и прямолинеен. Наверняка Изуне это не понравилось — Тобирама заметил покрасневшие, сбитые костяшки еще утром, едва только взглянув на его подрагивающие руки.

— Есть что-то, что я могу сделать? — спросил он, только потом осознав, насколько жалко звучит его вопрос.

Изуне он тоже не понравился, судя по тому, как дернулись его плечи, будто услышали что-то очень мерзкое и неприятное.

— Иди к черту, Тобирама.

Собственное имя прозвучало из этих уст каким-то чужим, но все-таки звенящая ярость Изуну выдала. Он редко называл Тобираму по имени, обычно делал это либо чтобы позлить, либо в моменты близости — сейчас, сидя на ступеньках додзё, Изуна выглядел как человек, который бесконечно и неотвратимо устал от происходящего.

Тобирама решительно протянул руку и залез Изуне в волосы на затылке, чуть потянул к себе; конечно, тому не понравилось — он вообще крайне ревностно относился к своим волосам и позволял их трогать только в отдельно взятые моменты. Очевидно, сейчас ситуация не благоволила, но Тобирама все равно подтянул его к себе, перебирая пальцами, зарываясь глубже в непослушные пряди.

— Отпусти, ублюдок, — прошипел Изуна ему куда-то в грудь, даже предпринял решительную попытку вырваться, но все же не смог, слишком уж он ослаб.

Пока Изуна бился у него в руках, будто птица в клетке, Тобирама провожал взглядом садящееся солнце, вот-вот готовящееся исчезнуть за пригорком, очерченным красноватым закатным небом.

— Отпусти, — повторил Изуна из чистого упрямства, потом добавил, но гораздо тише: — Тебе не помочь мне никак.

Тобирама усмехнулся, с силой поглаживая пальцами чужой затылок.

— Думаю, кое-что я все же могу сделать.

Он немного отстранился, подцепил подбородок двумя пальцами и встретился с его обжигающим взглядом. О, как же он скучал по этому взгляду.

— Такой уверенный в себе, — выплюнул Изуна, но на лице у него появилась та улыбка, которая вызывала у Тобирамы желание то ли набить ему морду, то ли уткнуть носом в доски и стянуть штаны.

Изуна дернулся первым, ловко перекинул ногу через бедра и оседлал, потом прижался к Тобираме горячим ртом, впуская чужой язык. Тобирама скользнул руками под полы его косодэ и погладил горячие бедра, сжал пальцы до боли, и Изуна в его руках протестующе зарычал и дернулся.

На долю секунды, когда Изуна насаживался на его пальцы, а сам смотрел в лицо напротив — внимательно, изучающе, — Тобираме показалось, что ему хотят что-то сказать. В сознании болезненно вспыхнули фразы, которые могли бы сейчас прозвучать и к которым Тобирама был откровенно сейчас не готов, поэтому он подмял не сильно сопротивляющегося Изуну под себя и вгрызся в бледную шею.

Изуна понимал его, он всегда понимал его; обхватил Тобираму ногами за пояс и прижал к себе так сильно, что мышцы бедер противно заныли. Он был горячим и податливым, а это уже неплохое достижение, решил Тобирама. На сегодня им обоим этого более, чем достаточно.



Когда солнце заглянуло в комнату, Тобирама обнаружил, что Изуны на футоне нет, хотя его часть постели была еще теплой. Он обнаружился там же, где и вчера — на ступеньках, ведущих в сад. Волосы Изуна собрал в неаккуратный хвост, причем выше, чем он привык носить, но Тобирама не стал спрашивать. Вместо этого сел чуть позади и стал водить пальцами по шее с редкой россыпью следов от зубов.

— Нравится? — усмехнулся Изуна и положил руку ему на бедро, притягивая поближе. Так, чтобы откинуться спиной на чужую грудь.

Сегодня у них не было выхода, придется поговорить, и Тобирама осознал, что сам оттягивает этот момент. Изуна в кои-то веки пришел к нему на помощь и сказал, повернувшись вполоборота:

— Не знаю, что мой брат сказал тебе, но тебе не обязательно следить за мной как нянька.

Тобирама кивнул. Он был согласен, что Изуна, при всей безрассудности и вспыльчивости, был взрослым и не самым глупым человеком, но Мадара слова не сказал по поводу няньки. Его задача состояла скорее в сдерживании, и до этого времени Тобирама, по его скромному мнению, неплохо справлялся.

— Заткнись, — устало сказал Тобирама и положил подбородок ему на острое плечо.

Им предстояло много работы.
цитировать