Ориджиналы 15К+;количество слов: 25844
автор: Jelise A.
бета: Kira Sky

Три подковки от Сивки

саммари: К восемнадцати годам Саша всё ещё не вылезла из сложного пубертата, не попала на Олимпиаду, завалила ЕГЭ, лишилась особого отношения Федерации и не очень понимала, что делать дальше. Решение поменять тренера привело к переезду в другой город. А потом Саша влюбилась — но не просто в какого-нибудь парня с нового катка.
предупреждения: фигурное катание, спортивная драма, юст, разница в возрасте, элементы гета, вуайеризм
Глава первая. Новый сезон
Глава первая. Новый сезон

В сентябре приехал отец — помочь с жильём и обустройством на новом месте. И ещё потому, что через три недели Саша должна была отправиться в Германию на «Челленджер». Недавние открытые контрольные прокаты прошли в ужасной жаре и каком-то беспамятстве, она тяжело сажала прыжки и не успевала за темпом произвольной программы. Поругалась по телефону с папиной женой, вымотавшись от вновь хлынувшего внимания прессы. Толком не понимала даже, о чём её спрашивают — ну да, новый тренер, новый город, но какая разница, когда триксель она за межсезонье так и не восстановила. Очень старательно не думала о прошлом сезоне. Особенно обо всём, что произошло после Чемпионата России. А там и не заметила, как лето кончилось.

Перед немецкой бэшкой, конечно, следовало продышаться. Новый тренер, Сергей Павлович Наумченко, так и сказал, выгнав её в одну прекрасную субботу с катка.

Папа позвонил в восемь утра, Саша и ответить не успела — заорал, как обычно, во весь раскат: почему это ты ещё не одета, я на аварийке стою со стороны набережной, собирайся и бегом сюда, покатаемся. Саша собралась за пять минут, успев почистить зубы и запихнуть в рюкзак косметичку; сунула себя в ветровку и хлопнула дверью общаги, где жила всё ещё на чемоданах после сборов. Промозглый ветер с реки тут же взметнул волосы и задул в воротник. Она бросилась к подземному переходу, увидев на той стороне тепло мигающие фары отцовской машины. Вспомнила что-то: весной ссорились, как никогда в жизни; отправил её в родной Ярославль к бабушке с дедушкой на недельку каникул — у него самого на объектах тогда были проблемы. А потом она вернулась и до экзаменов с ним в Москве тусовалась, натерпелся он, конечно... И хоть не виделись всего пару месяцев, Саша, конечно, уже соскучилась. Папа в салоне был невыспавшийся, с серым от щетины лицом, но весело заблестел глазами и заворошил ей волосы, едва она прыгнула на переднее сиденье.

— Предупреждал же, что рано буду. Так, нормально дела, говоришь?.. — посмотрел внимательно, цепко. Саша пожала плечами и достала косметичку.

— Сезон ещё не начался, — сказала она, улыбаясь. — Конечно, нормально.

— Мне нравится, как ты говоришь, — папа зевнул. — Кое-что приготовил для тебя, потом покажу. Поехали завтракать. Погуляем, да?.. Заедем в Юбилейку, потом, не знаю... магазины?..

— Пап, — жёсткая кисточка нечаянно проехалась по верхнему веку, оставив почти фломастерный след, — шмотками хочешь откупиться, что в августе не приехал?

— Да всё. Подарок будет позже, сказано.

— Да всё! — передразнила она.

В день рождения куковала его Сашенька одна в Питере, тогда уже вернувшаяся с летних сборов. Вечером пришла с трени, скинула вещи и набрала пару подружек — одна в Москве с партнёром ставила произвольную, зашивалась совсем, вторая вообще на шоу в Японию укатила, благо, тогда не спала уже. Олимпийское серебро, между прочим. Поболтали недолго, по большому счёту — зря звонила. Вот и сейчас при мысли о Нине неприятно потянуло в солнечном сплетении. Саша уставилась в окно, которое успело покрыться размазанными стрелками дождя. Тогда она психанула — а чего психовать, спрашивается, кто виноват? — и, попрощавшись с девочками, набрала почти случайный номер из новых. Владислав Шумаков, девятнадцать лет, первая десятка мирового чемпионата. Он тоже у Наумченко тренировался, в единственном его танцевальном дуэте.

Весна-лето были такими странными, а это — закономерный итог.

В июне Саша сдала ЕГЭ, получила аттестат, постояла на линейке — и в одном кабинете посидела, злая от понимания, что со своими баллами по русскому и истории не проходит, куда хотела. Послушала какие-то нелепые обвинения, что она «сбегает» из родной СДЮСШОР, а ведь, между прочим, её замечательная подружка Ниночка — впервые! принесла! их катку! олимпийское! серебро! Сашины документы оформлялись уже с весны, а Федерации на её переходы было, в общем-то, наплевать. Перед подписанием очередного контракта папа решительно посадил её за стол, посмотрел в глаза и спросил очень серьёзно: «Саш, ты точно хочешь продолжать?»

Саша думала два дня. А потом сказала — хочу. Она дала официальное интервью и переехала в Питер, в группу Наумченко. Начинать новую жизнь.

Старая, правда, сразу заявила о себе недолеченным переломом малоберцовой да ужасным срывом, случившимся уже на третий день тренировок с Сергеем Павловичем. Ничего, за ручку взяли и отвели к врачу.

Саша позвала Влада тем августовским вечером, потому что слишком тоскливо было одной отмечать восемнадцатилетие. Сидела там, как дура, в шариках и цветах от курьера, которого прислал папа, читала инстаграм и чуть не плакала. А Влад с самого перехода не сводил с неё глаз, когда пересекались, нарушал личные границы, написывал где попало и что попало. Надо было сделать первый шаг.

Странное лето кончилось потерей девственности — тоже странной. Раскидав бёдра под размеренно двигающимся телом и разглядывая неровные пятна старой краски на потолке, Саша думала: что, это всё? Член был забавной штукой, прикосновения волновали, но сам секс ничего внутри будто не задел. Может быть, во второй и третий раз будет приятнее... если перестанет в процессе постоянно думать о том, как же сильно хочется вернуть тройной аксель.

— Тебе отлизать? — хрипло спросил потом Владик. — Или ты всё?

— Я всё, — Саша ответила на поцелуй, провела рукой между бёдер — горячо и влажно. Даже обидно стало.

...От умеренной езды тянуло в сон. Папа поставил негромкую музыку.

— Ты прости, Саш, правда. Никак вырваться не мог.

Она только прикрыла глаза. Разумеется, она не обижалась.

— ...Мама, кстати, не звонила? — отрешённо продолжил папа. — В октябре планирует в Россию, что ли. В Питер может заехать тоже.

— Писала, денег перевела и открытку прислала, — поморщилась Саша. — Она в Москве будет?

— Ну.

— Тебя же Марина с ней не пустит никуда, — не без яда заметила она. — Думает, мама от тебя ещё чего-то добивается.

— Глупости, — сухо отрезал тот. — Марина взрослый человек. Она была бы рада познакомиться с Лео, сама мне говорила.

— Мама с этим засранцем собирается приехать?!..

— Александра, он твой младший брат. Могла бы проявить чуть больше... нежности, — легонько упрекнул папа.

Саша вспомнила свою первую и единственную поездку в Гренобль двухгодичной давности — к матери и её новой семье. Мама постарела со времени развода, а характер пятилетнего Лео был даже хуже, чем у его отца, потного чернявого француза с отвратительными усиками над толстогубым ртом. Тогда Саша проводила последнее лето в статусе юниорки, с шестнадцатилетием пришла пора отбора во взрослые; почему-то чудилось, что встреча с матерью, которая когда-то и отвела её, маленькую, на первый каток, вдохновит на великие свершения. Но мама терялась, смотрела пустыми рассеянными глазами, слишком суетилась и проговаривалась, что Саша становится всё больше похожа на отца. Саша думала, что будет отдыхать, учить язык и кататься на лыжах, но в итоге только целыми днями ругалась с нагловатым толстозадым «братиком», который ревновал мать к ней и явно желал избавиться поскорее. А кататься на лыжах никто так и не научил, не до того было. Не очень-то и хотелось, еле дотерпела до конца — да и то потому, что напоследок скаталась на тур в Париж.

— Она будет мне мешать. У меня Скейт-Канада в октябре, вообще-то, списки опубликовали. Я же тебе говорила.

Папа ничего не ответил: они уже приехали к его любимой питерской кофейне на Фонтанке. Поговорив с официантом, он показал фото квартиры, которую присмотрел для неё, и начал расспрашивать про Наумченко. Саша особо не хотела трепаться, суеверие у неё такое было — до первых успехов слишком не восторгаться и ничего из внутренней кухни не выносить, даже ради папы, ближе которого нет на всём белом свете. Но кофе и сырники были такими вкусными, а папа, избавившись от дорожной усталости, снова стал казаться таким шикарным красавцем и молодцом, что Саша даже не заметила, как протрещала целый час.

— ...Завтра Шульцева вернётся из Штатов наконец, будет смотреть, что там с программами можно сделать ещё, — она коротко задумалась и тряхнула головой. — А ты давай лучше завтра приходи на каток, чтобы всех увидеть. Сегодня только Решётников с малышнёй и Кравитц, ну их. Сергей Павлович тоже завтра придёт, наверное.

— Хорошо, — улыбаясь, ответил папа.

Потом они вернулись на Петроградку — отправились смотреть квартиру на втором этаже относительно неплохо сохранившегося шестиэтажного дома, который находился практически посередине между Чкаловской и Петроградской.

«Два километра тут до «Юбилейного», кажется, — доброжелательно рассказывала владелица, старушка с седыми дульками с обеих сторон головы. — Как на Большой проспект выходишь, так ещё минут десять пешочком. Район хороший, тихий, парк рядом. Соседи все понимающие, никому не мешают, добрые. Коммуналок давно нет, живут тут или такие, как я, или студенты снимают. На крышу, правда, ползают, но вам, моя дорогая, не надо об этом беспокоиться. Плита газовая, но безопасная, комната большая, светлая, на кухне тоже есть где развернуться. В нашей парадной собачники живут, но питомцы у них все ласковые, мухи не обидят... Небольшая, уютная квартира, отличный вариант для молодой девочки».

Саша слушала и кивала. Ей большая квартира и не нужна — одна же будет жить. Потрогала обеими руками кровать в спальне, подумала с какой-то внезапной слабостью: Влада, что ли, позвать опять — вдруг понравится, с первого раза никогда и ничего толком не понятно. И вообще, не обязательно именно его, в группе Наумченко столько парней, и из соседней тоже посматривают. Она села на кровать. Из открытой форточки доносился скрип старых качелей и звенящий детский голос, на широком подоконнике лежали клетчатый плед и книжный томик, по которому ползла сонная муха.

— ...Холодно зимой, — пробормотал папа, ведя рукой по облупившейся раме, — окна.

— Нормально топят, — отмахнулась хозяйка. — Ну, носочки наденет. Старый фонд же. Вам ведь главное, чтобы тихо было и недалеко от катка, верно я понимаю?

— По существу, так и есть. Сашок, нравится тебе?

Она пожала плечами: какая разница, где жить?..

— Близко, — сказала она. — Нравится.

Хозяйка налила им чаю и усадила папу за стол. Саша была слишком погружена в изучение ленты фейсбука и не сразу поняла, что разговор зашёл уже не совсем про аренду. Она молча уставилась на папу и даже отложила телефон; папа ответил лукавым взглядом и набрал своего юриста.

Хозяйка провожала их чуть не с поклонами и попыталась сунуть ягодный пирог в довесок. Саша еле дождалась хлопка двери и сразу потянула за рукав отцовской куртки.

— Па, ты чего сделал?.. — почему-то шёпотом спросила она.

— Ну, нравится же, ты сама сказала, — самодовольно ответил тот. — Мне тоже этот вариант кажется оптимальным. А ещё я подумал, что на совершеннолетие ничего толком тебе не подарил. На платное ты у нас не собираешься поступать из спортивных принципов, на Наумченко мы с тобой расходы делим... В общем-то, я давно собирался квартиру. Правда, думал, в Москве, но в Питере даже лучше, учитывая, что летом на работе было не всё гладко. Москву прямо сейчас я бы не потянул. А Питер же — хороший город. Даже если что-то не получится с катанием, может, останешься. Да и в любом случае... Приехал, думал, если понравится, я Михалыча дёрну, оформим документы побыстрее. Бабуська говорит, она видеть эту квартиру не может. Продам, говорит, и с сестрой буду жить в новостройке, путешествовать собираемся.

— Обманул меня, — пробормотала Саша, опускаясь на ступеньку вниз. — Дорого же!

— Сюрприз же! Рада, нет?..

Саша кинулась ему на шею и с наслаждением вдохнула запах одеколона и табака.

***

Сергею Павловичу Наумченко было уже почти пятьдесят лет, но «неувядающая мужская красота» его всё ещё позволяла прессе выдумывать увлекательные сериалы про бесконечные романы в околоспортивном бомонде и даже скандальные связи с молодыми фигуристками. Насколько мягок он был «снаружи», на суше, насколько поддерживал и вёл своих по непростому спортивному пути, настолько же жёстко требовал результата на ледовых тренировках. Саша пока не очень поняла, чем именно Наумченко так отличается от её московской тренерши Надежды Степановны Ждановой, которую хотелось поскорее забыть — терзала то ли вина, то ли обида, чёрт знает, — но уже ощущала себя так, словно её окутали большими тёплыми руками. Сергей Павлович был технарь, как говорили все, от Бога. Он сразу сказал: «Будем возвращать тебе тройной аксель». И тут же направил к психологу, физиотерапевту и спортивному диетологу — пришлось ходить на дополнительное ОФП, увеличились аэробные нагрузки, плавание и танцы. Решётников занимался скольжением и раскаткой новисов, Кравитц — хореографией на паркете. Ещё в июне Саше поставили обе программы. Хоть она почти не принимала участия в процессе их создания (Наумченко сказал, что с учётом её психологического состояния они с хореографом, как взрослые умные люди, берут на себя всю ответственность) — и короткая, и произвольная ей нравились.

На парковке Саша заметила изящную «Ауди» приятного кофейного оттенка, а это значило, что Ада Александровна уже на катке. Ей стало неловко за стянутые в неряшливый хвост волосы, да и ногти требовалось привести в порядок ещё неделю назад.

— Зря нервничаешь, — похлопал её по плечу папа, — я мешать не буду. Дождусь тренера, поговорим. Ты иди.

Стоило оказаться за дверьми зала, как она переборола лёгкую нервозность, вызванную скорее приездом отца и неожиданными подарками, нежели чем-то ещё. Уже собираясь выйти на лёд, Саша медленно шнуровалась и краем уха слушала, как Шульцева, стоя в дверях раздевалки, говорит с Костиком Башкатовым о канадской системе общих тренировок. Костик был её любимчиком — гибкий, семнадцатилетний, по-кошачьи мягкий в движениях, пластичный и музыкальный, он отличался пока что ещё и старшими квадами. На него ставили многие. Если переживёт скачок роста — будет олимпийским чемпионом текущего цикла. Саша глянула — рука с тонкими сильными пальцами чуть сжимала плечо через тонкий эластик — и отчётливо вообразила, как тоненького Костика толкают спиной к шкафчикам, и Шульцева ведёт тёмными от помады губами по хрупкому белому горлу с трогательно выступающим кадыком. Белая рука тонет во вьющихся волосах.

На катке она была «Ада-Алексанна», ребята между собой звали просто «Шульцевой» — слишком тяжеловесные, длинные имя и отчество, — но для Саши, в её мыслях, второй человек после главного тренера всегда была просто — Ада.

— Нечаева, ты оглохла?

Саша дёрнула плечом и опустила глаза. Постучала ботинком по полу, проверяя, как сидит, и неторопливо натянула на ладони старые полуперчатки.

— Воды в рот набрала, — хмуро сказала Ада и вновь повернулась к Костику. — Иди к Сергею Павловичу. А ты ответишь, наконец, Нечаева — ты что с моими программами сделала?

— Они же ещё сырые были, — тихо откликнулась Саша, — когда вы уехали тренировать японок и американок.

— В вину мне ставишь, что не умеешь самостоятельно работать? — Ада неожиданно улыбнулась. Её строгое, графично-хмурое лицо озарилось и стало чуть мягче. — Ты уже не ребёнок, Нечаева, так что привыкай. Никто за тобой ходить не обязан.

— Мне тоже надо на лёд, — буркнула Саша.

Ада что-то листала в телефоне. Не подняла головы, но проводила её взглядом — Саша ощущала это всей своей жёстко выпрямленной спиной. В мыслях было мутно.

Лицо у Ады — неласковое и резковатое, хоть и красивое, наверное. Широкие заметные скулы, а глаза без блеска, светло-карие, глубоко посаженные. Верхняя губа как будто вырезана, такая чёткая, подбородок твёрдый и маленький. Тело под простым спортивным костюмом гибкое и стройное, как у действующей фигуристки. Самым красивым в Аде был какой-то завораживающий контраст почти чёрных волос и очень светлой, матовой кожи. Чёрное шло ей как никому другому, как Саше никогда не шло — молочная шея и трапеция груди над сетчатой майкой в узкой галке воротника, серебряная нитка с бусиной в углублении под горлом. Красиво!

Аде было тридцать два, она ставила одиночные и иногда парные прокаты, стоила очень-очень дорого — для японцев, канадцев, американцев, китайцев и так далее, — но её услуги шли со скидкой в тарифе группы Наумченко, потому что она уже почти шесть лет работала с ним на постоянной основе. Они даже женаты были раньше. Сама Ада каталась до двадцати, до компрессионного перелома позвоночника и серьёзной грыжи, а после много где побывала и в итоге стала отличным хореографом-постановщиком. В России другим группам и клубам она принципиально не ставила. Говорила, что здесь у спортсменов самые лучшие условия.

В июне она сочинила Саше две программы — короткая была лиричной, про аргентинскую поэтессу, а вторая — какой-то сумасшедшей, под «Цирк дю Солей». Саша, наверное, не боялась, но Ада точно действовала ей на нервы. Она отлично исправляла мягкость Наумченко, пусть никогда и не повышала голоса. Ей хотелось доказать хоть что-нибудь.

«Как юниорка, — вынесла Ада короткий вердикт на внутригрупповых прогонах, за день до своего отъезда. — Не беги ты за музыкой, Нечаева. У тебя ума нет, нет понимания».

Сегодня Саша начинала с дорожки шагов в произвольной. Руки бросила совсем, сама поняла — так распсиховалась с непривычки, когда к борту с той стороны подошла Ада и встала рядом с Наумченко.

Зло прыгнула во вращение, крепко зажмурилась.

— Нечаева!.. — звучно позвал Сергей Павлович. — Сюда иди.

Саша объехала качающегося в либеле Костика и напрыгивающую лутц-тулуп Костромскую, похлопала себя по холодеющим бёдрам, лихо тормознула.

— Знаю, что руки, Сергей Палыч, — скороговоркой пробормотала она. Наумченко только покачал головой.

— Корпус роняешь на дорожке, — сказала Ада, — на секвенции тоже. Серёж, ты не видишь — у неё грудь ещё выросла, нельзя было с корпусом и спиной поработать летом?

— Работаем, дорогая, ты девчонок не знаешь, что ли?.. Больше не будет проблем, мы думаем.

— Оформилась? — сдвинула брови Ада. Саша порадовалась, что на неё не смотрят. Щёки сильно пекло.

— Спина болит, Саш? — поинтересовался Наумченко.

— Спина? — в прострации переспросила она.

— Гнёшь. У Люси Костромской было так же лет в семнадцать.

— Не... Нет, как обычно. Сильно не болит.

Они посмотрели на неё совершенно одинаковыми взглядами. Ада прищурилась и велела:

— Повернись-ка. Да ближе ты встань... Господи.

Саша упёрлась ладонями в борт, и тут же чуть не подогнулись колени: узкая рука легла под лопатку, вторая — на плечо. Растёрла немного, и сразу загорелось.

— Зажимаешься, — от дыхания рядом плеснуло нездоровым жаром. — Больно?

Из-за давления твёрдых костяшек больно было так, что отдавалось в груди.

— Нет! — пролаяла она.

— Ты не в Москве, чтобы... — Ада не договорила и убрала руки. Саша не сразу поняла, что можно уже не стоять. Щёки у неё горели, будто снегом растёртые.

— Массажиста ей сообрази, — коротко велела Ада и, отвернувшись, потеряла интерес, стала наблюдать за Костромской.

От запаха духов, пряного, глубокого, перебитого острым цитрусом, кружилась голова. Когда слишком близко наклоняется, внутри всё сжимается, точно в ожидании неотвратимой критики. Разочарования.

Саша скользнула в тройку и услышала вслед негромкое:

— Хоть музыку начала слышать.

Сердце заколотилось, как после хорошего проката. Саша едва не обернулась, но сдержалась и поехала на свободную часть катка.

Папа сидел в первом ряду пластмассовых кресел и о чём-то говорил с Решётниковым, так старательно делая вид, что не наблюдает за ней, что Саша фыркнула в голос.

***

Он уехал через неделю, когда начались полноценные тренировки. Бэшка уже не маячила грозным призраком. Просто старт ради рейтингов и репутации. А ещё можно было выдохнуть с облегчением, потому что задница и грудь, кажется, действительно перестали расти. Наумченко одобрительно заметил, что она правильно сосредоточилась на ноябрьском этапе, нечего тут «сопли на кулак мотать». Ада говорила только по делу. И хорошо — иначе Саша слишком нервничала.

В пятницу шли с трени вместе с Владом.

— Тебя Полина не будет ревновать? — спросила Саша без особого интереса.

— Она не моя девушка, — огрызнулся тот. — Думаешь, мы это не обсуждали? Мы же... ну, как брат и сестра. Всё нам можно с кем угодно, как будто от этого на льду любовь показать не получится. Как ты думаешь геи в танцах катают?.. Их среди наших дофига.

— Не нуди, — Саша дёрнула молнию на куртке. — Я просто спросила.

— Так ты тут живёшь теперь?

— Угу, — она достала ключ от домофона.

Дома они выпили чаю, заедая его вялой кислой черешней. Саша не знала, что говорить.

— Как вообще... Шульцева? — поинтересовалась она, отодвигая стеклянную тарелку. — Ну, ты пять лет уже у Наумченко. Она тебе нравится?

— Ты больше нравишься, — усмехнулся Влад.

— Не в этом смысле.

— Нормальная она, умная. Терпеливая такая. Но я-то откуда знаю, она же редко с танцорами отдельно занимается.

— А по характеру?

— Характер как характер. Как с Наумченко развелась, там особо характера нет.

— А был?..

— Да её больше Палыча боялись!

Саша помолчала, болтая ногой под столом.

— Причём тут он вообще... — пробормотала она.

— Так страсть, блин, роковая. Разница в возрасте, он должен был её малой помнить. Тебе это, вообще, нахрена, кстати?

— Не знаю. Интересно.

После секса Саша лежала и смотрела на телефоне старые прокаты — всё, что нашла. Ада Шульцева когда-то была девочкой с огромными мерцающими глазами, отстранённой и редко улыбающейся. Тренер трясла её за плечи в кисс-н-край, когда оценки объявляли, и только после этого Ада отогревалась, оживала. Интересно, Наумченко уже тогда её полюбил? Знал же — на европейском первенстве и на Чемпионате России сияла... Тогда он только парней тренировал. А Ада долгое время была сложена как девочка, лет до восемнадцати. Но когда всё-таки стала меняться, травмы посыпались одна за другой, а за ними — провалы, провалы, провалы. Сложно было думать о ней как о тренере после таких видео. Просто Саше казалось, что она — понимает. Прошлое было совсем рядом: касалось руками, проглядывало через глаза сдержанной Ады жёстким победным блеском, переплавлялось в её ту самую «новую хореографию» — естественную, искреннюю и агрессивную, полную напора. Её хореография не признавала иных мест, кроме первого. Поэтому к ней и выстраивалась очередь из топов обоих полов.

Влад скроллил твиттер и комментировал порой, вольготно раскинувшись у неё на кровати. Саша поразмыслила немного, признала, что секс всё-таки имеет больше общего с глупыми яркими заголовками жёлтых спортивных изданий, чем с реальным удовольствием, и сказала, что ему пора домой. Он обиделся и ушёл, а Саше приснился странный и волнующий сон: стоя в дверях, она наблюдала, как кто-то стройный и гибкий от всей души имеется с распластанной на простынях Адой Александровной. И если лица мужчины было не разглядеть, то Ада выглядела даже слишком отчётливо — вся идеальность, «додержанность» и утончённость слетели с неё, кожа была покрыта потом и чёрт знает чем ещё, красная помада жалко размазалась. Саша проснулась как в тумане, дрожа, и схватилась за телефон. Выдохнула с облегчением — ещё полтора часа до подъёма — и уронила горящее лицо обратно в подушку.



Глава вторая. Оберстдорф — Лаваль
Глава вторая. Оберстдорф — Лаваль

Додерживай позы, говорила Ада перед «Небельхорн Трофи», не гони и не забывай про «воздух». Произвольная Саши была тяжёлой — и всё ещё были тяжелыми прыжки, особенно в каскадах, какой там воздух!.. Накануне рейса в Оберстдорф она впервые чисто посадила тройной аксель и в Германию полетела, стараясь не расплескать необыкновенное ощущение.

— Здесь не прыгаем триксели, — обломал Наумченко перед короткими. Олимпийская чемпионка, Мэйко Исида, летала по льду совсем рядом и очень отвлекала. — Не спеши. Тебе главное спокойно откатать, ты с этим контентом пьедестал получишь, слышишь? Всё, кризис прошёл, Саш, точно говорю. Просто покажи им, что ты работаешь. Согласна?

Саша кивнула. Наверное, дело было в том, что это просто бэшка: она вновь нащупала в себе то желание побеждать, которое в шестнадцать сделало её чемпионкой России и Европы — и вице-чемпионкой мирового первенства, где она уступила только Мэйко. В том, что баланс потихоньку возвращался, прыжки собирались, а дурацкая перестройка тела наконец чуть сбавила темп. В отдельном курсе массажа, который снял напряжение со спины. В том, что Саша полюбила программы — даже грустную короткую. В общем, она справилась. Заняла второе место, но радоваться слишком сильно всё равно не стала; только не удержалась и в кисс-н-край передала привет Аде Александровне, которая с Башкатовым и Костромской полетела на другую бэшку, в Италию. Смотрела ли та трансляцию?..

Они вернулись в дождливый и страшно тоскливый Петербург. Две недели совершенно куда-то пропали: в бесконечном потоке тренировок терялись лица — Костромской, парней, юниоров, малышни, Башкатова, парников. Саша просыпалась в холодной квартире и неслась на каток, чтобы уже там отогреться под горячим душем. Поменяли коньки — разнашивала, щиколотки пухли от мозолистых наростов. Вяло ругалась с диетологом и общим врачом, которые заставляли есть, а ей — правда — не слишком хотелось. «Сушиться будем после Нового года, к Европе, — ворчал Наумченко, — а пока ешь, Сашка».

В середине октября позвонила мама.

— У меня Гран-при... — промямлила Саша в ответ на полувопросительное: «Я приеду».

— Я только на пару дней, не переживай! — быстро отозвалась та. — Мы уже в Москве. Хочешь, вечерним поездом буду?

— Только без Лео, — выдавила Саша и бросила трубку, лишь бы не слышать пугливое «хорошо» в ответ. Ничего-ничего, пусть Маринка пообщается с мальчиком — сама ведь так мило и убедительно лопотала, что обожает детишек.

После вечерней тренировки, которая закончилась в восемь, Саша до упора торчала в Юбилейке: возилась с коньками, потом с платьями, капризничая перед дизайнером по костюмам, что где-то слишком пышно, а где-то сдвигается при скрутке и может зацепиться в том же бильмане. Но и эти дела кончились. Охранник дядя Вова с подозрением косился на неё, терзая кофейный аппарат, а Саша сидела на узкой скамейке под зеркалом и не соображала, как заставить себя подняться.

В пустом коридоре застучали каблуки; звук упругим эхом отскакивал от стен — и словно отдавался где-то за грудиной. Саша натянула капюшон.

— Почему ты всё ещё здесь?.. — шаги замерли.

Саша подняла лицо. Ада неторопливо перемотала шарф и, отведя взгляд от зеркала, посмотрела на неё с вопросом.

— Не знаю.

Ада приподняла брови.

— Иди домой, — непривычно мягким голосом сказала она. — Уже поздно.

Саша молчала, глядя на неё, и та отчего-то не уходила, смотрела в ответ отрешённо, но внимательно.

— Тебя подвезти, Нечаева? — аккуратно спросила Ада наконец. Саша на миг перестала дышать.

— Не надо, — прошептала она. — Я близко живу.

— Я не слышу. Громче.

— Спасибо, не надо! До свидания.

— До завтра, — отвернулась Ада. Саша встала следом и медленно побрела за ней. Идя к выходу, Ада один раз обернулась и коротко, непонятно усмехнулась — но ничего больше не сказала. Скоро они разошлись.

Мама сидела в «Севере» недалеко от метро, пила кофе под пышной сливочной пеной; она была в простой чёрной куртке, джинсах, невысокая и субтильная, с усталыми глазами.

— Я всегда хотела жить в Питере, — сказала она зачем-то вместо приветствия и поднялась.

— Но живешь во Франции, — раздражилась Саша, но покорно позволила себя обнять. Губы быстро мазнули по щеке. Она села за стол и смотрела, как мама пьёт кофе, ничего не заказывая. У неё болели ноги, хотелось в душ и, наверное, спать — думать об Аде, вспоминая короткий разговор, который чем-то отличался от разговоров по делу, — а не вот это вот всё. — Мам, пойдём уже...

— Завтра днём, когда у тебя будет перерыв, приходи на Невский. Погуляем.

— Хорошо, — послушно ответила Саша. Мама оставила деньги на столе, и они вышли.

Говорить было не о чем. После душа Саша немного посидела в сетях, без особого интереса полистала в читалке недавно скачанную книгу, ещё один раз зашла на страницу Ады; чуть позже разложила себе кресло-кровать с впивающимися в спину пружинами — уступила матери нормальную, конечно, — и почти сразу заснула. Утром проснулась от непривычных звуков присутствия другого человека, запахов кофе и свежего хлеба. Мама готовила на кухне завтрак, слушая какую-то театральную постановку. Тосты Саша есть не стала, но отрезала себе немного омлета. Пока завтракали, мама рассказала, что в этом году открывает собственную школу фотографии. Она привезла кофеварку — добавила в кофе корицу и ещё что-то, никак не угадать, но вкусный получился.

Школа фотографии. До этого было театральное ателье, а ещё раньше — небольшая галерея современной живописи. Ни один из проектов матери не прожил дольше нескольких месяцев. Саша уже привыкла пропускать это мимо ушей.

Ей было десять, когда родители развелись, и мать уехала. Сначала в другой дом, а потом в другую страну — она всю жизнь не могла себя найти. А ведь ей уже далеко не двадцать. Саша не понимала, что это за ерунда, а потом махнула рукой — каждый сам себе молодец.

Днём она действительно прогуляла с мамой по центру почти два часа, кутаясь в шарф и пряча лицо, прежде чем уйти под предлогом возвращения в Юбилейный. Да и на самом деле пора было. А вечером мама сказала, неуверенно разглядывая стену за её головой:

— Солнышко, заканчивай с этим и перебирайся к нам, во Францию. Там учёба, перспективы, Европа... Ты подумай.

Саша так изумилась, что ничего особо в ответ сказать не получилось. Она плохо спала, утром молча дождалась, когда мама соберётся, чтобы закрыть за ней дверь, бестолково походила по квартире и только после этого начала сама собираться в Юбилейку. Её будто немного потряхивало — и чувство это не прошло даже с началом тренировки.

В итоге чуть не наорала на Наумченко и ушла на станок. Там стало получше, но только потому, что Кравитц впитал лучшие советские принципы и лишнего никому не позволял.

Второй выход на лёд тоже не обернулся ничем хорошим: Саша продолжала прыгать триксель, не докручивала его и падала. Вскакивала, опять заходила на прыжок — недокрут, падение. Так разозлилась, что не особо слышала, как Сергей Павлович пытается ей что-то объяснить — благо, здесь за руку никто не придерживал. Понимающие же все. После очередного поцелуя со льдом пыталась прийти в себя, растирала бёдра и чуть не пропустила, как к ней подъехала Ада и, сделав короткий крюк, холодно и очень отчётливо велела:

— Вон с катка. Иди проветрись.

— За что?!..

— Не ори, Нечаева, — устало сказала Ада и скользнула назад. — Иди в раздевалку, я скоро приду. Поговорим.

Она вернулась к борту, к Сергею Павловичу, зашептала ему что-то. Саша будто проснулась — поняла, что остальные как-то усиленно отводят глаза, а кто-то не прячет сочувствия, та же Костромская. Проглотила очередную злость — нечего смотреть, первый раз, что ли.

Доковыляв до раздевалки, опустилась на скамейку и оцепенела. Всё раздражение испарилось куда-то, оставив внутри только выжженную пустоту. Саша с трудом вытащила ноги из коньков и стянула носки. Посжимала пальцы, чтобы уменьшить боль, и сцепила зубы, чтобы не разныться прямо тут. Не из-за боли, которая была привычна. Просто так. Период потому что такой.

Негромко стукнула дверь. Саша поспешно высморкалась в салфетку, нервно сунула её в карман мастерки.

— Что же ты несчастная такая, Нечаева... Выпей немного, — Ада протягивала небольшой термос. — Чай.

— А я думала, что алкоголь.

— Не умничай.

Саша отвинтила крышку. Горячий чай согрел горло, закололо теплом и в груди. Ада опустилась на скамейку рядом.

— Я просто хочу, чтобы уже поскорее был этап, — заторопилась Саша, поборов в себе желание отодвинуться.

— Из-за боли психуешь? — Ада посмотрела на её поджатые пальцы.

— Нет, — она спрятала ноги под скамейку и ссутулилась.

— Из-за чего?

— Не из-за чего, — грубовато ответила Саша. — Я не психую.

— Ну конечно, — вздохнула Ада и вдруг провела рукой по её спине, быстро погладила по шее под волосами. — Глаза на мокром месте.

Она крепко взяла Сашу за подбородок и развернула лицом к себе.

Наверное, та впервые видела её настолько близко — прозрачные, в каких-то тонких розоватых прожилках глаза, след лёгких кремовых теней на веках, еле заметные морщины на висках, родинка рядом с ухом, мягко сжатый рот. Собственные глаза наполнились горячей влагой, губы жалко затряслись. Саша дёрнулась в сторону.

— Мне страшно, — выдавила она, задыхаясь.

— Ясно, — Ада перекинула волосы через плечо. — Знаешь, чем взрослый спортсмен отличается от ребёнка?

— Параметрами и центром тяжести.

Ада хмыкнула.

— Чувством страха. Дети преодолевают только старые рекорды. Взрослые очень часто — самих себя. Бояться провала не так уж плохо, Нечаева. Плохо не видеть за этим страхом ничего, — она протянула руку и аккуратно потянула Сашу за выбившуюся из пучка прядь. — Возвращайся к тренировке. Я буду смотреть твой прокат целиком.

***

На «Скейт-Канада» опять была Мэйко, но ничего удивительного — она же тренировалась в Торонто. А ещё в Лаваль полетели Влад с Полиной и, конечно, Костя Башкатов. Перед короткими Саша дрыхла, как сурок, без снов. На старт её провожали и Сергей Павлович, и Ада Александровна — вдвоём. Пока Наумченко отдавал последние наставления, Ада сжимала её руки в своих. Взгляды встретились, и Саша ощутила прилив сил.

…С тройного акселя получился степ-аут. Но к такому сценарию они уже были готовы, и Саша поехала дальше. Докатала свою «Альфонсину» и, только добравшись до борта и увидев улыбки на лицах тренеров, поняла: а всё остальное-то сделано чисто. Наумченко обнял её, и они вместе пошли в кисс-н-край.

— Запас, — одобрительно сказал он. Саша смотрела на оценки, но они расплывались. Она катала последней и возглавила таблицу. Пусть короткие только, но… Саша безуспешно поискала взгляд Ады, но та выглядела ещё более отстранённой, чем обычно.

На пресс-конференции Саша сидела с каменным лицом — даже когда её закономерно стали расспрашивать про самые эпические развалы прошлого года. Их у неё было три. Чемпионат России, где она уступила третье место юниорке. Чемпионат Европы, о котором нужно было забыть навсегда, она ведь осталась там всего лишь шестой, никогда за всю свою карьеру так не опускалась. Журналисты обошли молчанием её отсутствие на Олимпиаде — у России было три путёвки, ну и поехали в Корею Нина, Люся Костромская и ещё одна девочка из Екатеринбурга. Федра тогда, помня о прошлых заслугах, посмотрела на Сашу, с травмой ноги и находящуюся на грани ухода из спорта, и справедливо лишила шанса исправиться, отправила стабильную, хоть и не слишком выдающуюся екатеринбурженку. И правильно сделала, потому что та въехала в первую десятку вместе с Костромской и Ниной.

Ну и, разумеется:

— В две тысячи семнадцатом вам не хватило двух баллов до мирового лидерства, — внимательно глядя ей в глаза, сказала девушка из американского спортивного еженедельника. — В прошлом сезоне вы поехали в Милан на Чемпионат мира вместе с Людмилой Костромской и Ниной Чхеидзе, но вам покорилось только пятое место. Собираетесь в этом году бороться за пьедестал?

— За золото, — автоматически улыбнулась Саша и тут же внутренне похолодела от ужаса: рано, Сергей Павлович говорит — живи сегодняшним днём, не гони, не привлекай внимания слишком. — Я думаю, что сейчас сосредоточусь на своей первостепенной цели. На попадании в финал Гран-при. Поэтому завтра приложу все усилия, чтобы выступить как можно лучше, — добавила она скомкано.

Первый старт после Олимпиады — всегда тяжёл. Вернувшаяся из Кореи с серебряной медалью Нина рыдала перед Ждановой, умоляя позволить ей не ехать в Милан. Панически боялась развала, видела, как разбивает голову о борт — черепно-мозговая, кома, смерть, — сама рассказывала. Но у неё не было травм, никто не разрешил ей остаться в Москве. Мэйко Исида с олимпийским золотом вот никуда не поехала, а им нельзя было. Каким-то невероятным усилием воли Нина всё-таки затащила себя на бронзу. Серебро и золото ушли канадкам. Дикий чемпионат был, помнился урывками, Саша уже ничего не хотела. Нога позволяла ей прыгать, но даже облегчённая программа не давалась, потому что тогда у неё был самый разгар пубертата.

— Нечаева! — позвали за микстом.

Саша сфокусировала взгляд на Костике, который растирал голеностоп, сидя прямо на полу и морщась.

— Нажраться не хочешь?

— Сейчас?..

— После произвольных, — он вытянул ногу и вздохнул. — Ну бля, как в Питер вернёмся, конечно. Хочешь или нет?

— Потом спроси, — проворчала она. — Тебе Шульцева разве не вставит за это?

Костик красиво махнул рукой и равнодушно ответил:

— Пошла она.

На вечерней тренировке Саша уверенно сделала тройной аксель. И даже почти попала в акцент. Под жидкие хлопки зрителей от группы своих порхнула невесомая Мэйко и на ломаном английском похвалила прыжок. Интересно, почему она после золота на Олимпиаде всё ещё хочет — и любит — кататься?..

— Всё будет нормально, Сашок, — ласково сказал Наумченко, отправляя её спать. — У тебя большой запас после коротких, мы возьмём тут медаль и потом на Капе, да?.. Пройдём в финал.

Саша запсиховала ещё на разминке своей подгруппы. Два раза из трёх сделала бабочку на акселе. Один раз на тройном лутце — сама охренела. Шум болельщиков сливался в один сплошной поток. Ничего не соображала.

— Иди-ка сюда, — сказала Ада, когда она подъехала к борту, пристыжённо пряча глаза. И обняла, крепко прижав к себе. Саша успела нервно вдохнуть её духи и на секунду ощутить себя вне пространства.

Не бойся.

Но, видимо, не всё с психологическим настроем было в порядке, мало с ней мозгоправы разговаривали. Первый триксель она не докрутила и упала, потом слишком торопилась под музыку. Второй посадила, однако качнуло на выезде слегка, успело внутри всё оборваться — вытянула. Кое-как докатала до конца. Поклон, глаза вниз, схватить мастерку из рук Сергея Павловича, говорить онемевшими губами и слушать, что «всё хорошо, не переживай, это только первый этап» с разрывающей грудь болью, рухнуть на диванчик и ждать оценок.

Оценки получились на удивление терпимыми. Потом Саша хмуро досматривала оставшиеся прокаты и даже отчётливо услышала вздох облегчения, сорвавшийся с губ стоящей рядом Ады — третье место. На бронзу накатала!

Следующие два дня прошли стремительно. Ещё несколько интервью, показательные, купила пару магнитиков отцу. Они прилетели в Петербург во второй половине дня и после недолгого разбора полётов в Юбилейке Саша с облегчением отправилась на боковую.

Через пару часов забытья, прошедшего в головной боли и тяжёлой хмари джетлага, позвонил Влад.

— Башкатов тебя приглашал, — сказал он.

— Куда? — затормозила Саша, невольно остановившись перед зеркалом в коридоре.

— В театр, блин. Пить. Ты приезжай, мы с Полей тоже будем. Он на Ваське живёт. Приезжай.

— Нахрен вы мне сейчас нужны...

— Слушай, не надо этого, а?.. Королева драмы с бронзой. Мы вообще с Полей мимо пьедестала, если забыла. Тащи давай свой зад сюда. Адрес скину, — и отключился.

Девушка-двойник в отражении ответила растерянным и таким несчастным взглядом, что стало противно. И правда, какого чёрта?.. Саша медленно стянула через голову тёплую домашнюю кофту и выскользнула из шорт. Кожа покрылась мурашками от холода, розовые соски заострились. Саша тряхнула волосами. Только они ей по-настоящему и нравились — пепельно-русые, прямые, блестящие, до задницы почти. А так, на лицо — ну что там?.. Нинка вот точёная и смуглая, с чёрными пышными кудрями, и запечатлевшая любой момент проката или интервью камера лишь подчёркивает её красоту. Ада тоже интересная. А у Саши лицо простенькое, отчётливо просвечивают вены. Глаза большие, но то ли серые, то ли зеленоватые, так сразу и не понять. И на фото она часто выглядит слишком бледной, злой или голодной. Саша показала себе язык.

Вообще-то, она, как правильная девочка, ни разу не пила. Не считая, конечно, того случая прошлым летом с Ниной: сидела у неё в гостях, в московской сталинке её дедушки — ну и попробовали коньяка из серванта. Детство золотое, конечно, больше делали вид, что напились. Саша поразмыслила, не написать ли Нине, но решила пока не лезть: у неё как раз на носу тоже первый, финский этап. На Капе встретятся.

Костик Башкатов ютился с матерью в двушке недалеко от Севкабеля; матери в квартире не нашлось, зато нашёлся дымчатый высокомерный кот, больше похожий на маленькую пуму. Попробовавшая было познакомиться с ним Саша с досадой потёрла расцарапанную руку о колено и решила больше не пытаться. Кот с достоинством облизнулся, окинул её презрительным взглядом и ушёл на кухню.

— Ещё повезло, считай, — сказал наблюдавший за мизансценой Костик. — Владосу Маттео в первый раз рожу исполосовал. Разувайся и проходи.

В силу своего опыта она решила взять обычного тёмного пива, а вот на круглом журнальном столике в комнате Костика уверенно стояла пузатая бутылка вискаря. Ещё за этим столом сидели Влад и Полина, уже розоватые и со счастливым блеском в глазах. Полина ела хлебцы и какой-то капустный салатик, сверкнула на неё зелёными глазами.

— Ваша Жданова, наверное, и на алкоголь пробы берёт после выходных?

— Нет, — Саша села на свободный стул и достала из рюкзака бутылки. — Она как-то чуяла даже пару дней спустя, я не знаю как, — принюхалась к горлышку и отпила, даже не поморщившись. — Так ребята говорили.

— А ты у нас правильная девочка?

— Да.

Она опьянела довольно быстро. Буквально только что болтала с Костиком об особенностях крутки на акселе и вот уже ржёт в голос над туповатыми шутками Полины. Полина была старше Влада на год, и очень многие считали, что в их дуэте именно мужчина танцует ярче и эмоциональнее, он прима. Саша не особо разбиралась что в танцах на льду, что в парном катании, но вникать в тему этим вечером было весело, легко и очень интересно. Потом Полина начала рассказывать про свою учёбу. Она училась, конечно, в Лесгафта, правда, специальность выбрала не самую тривиальную — хотела стать спортивным психологом.

Костик жаловался на Аду. Влад возражал, что та чем больше требует, тем больше любит — ну не умеет ласково, для этого в группе у них Наумченко, хотя обычно ситуация складывается наоборот: ведущий тренер жёсткий, а хореограф смягчает углы. Саша вспоминала, как Ада пришла к ней в раздевалку с чаем и гладила по спине — и молчала, загадочно улыбаясь. Влад смотрел на неё пристально и слишком нежно, поэтому, когда Полина выскочила из комнаты с кем-то поболтать по телефону, а Костик, кажется, совсем сошёл с дистанции, Саша не удивилась, увидев его руку у себя на бедре. Вторая уверенно полезла под короткую вельветовую юбку.

— Отстань, — сказала Саша и встала. Голова закружилась, стало как-то липко в висках. Она пошла по тёмному коридору в поисках балкона. На кухне Полина играла с котом. Саша вывалилась на свежий воздух и со стоном прижалась головой к краю окна.

— Первый раз бухаешь? — спросила Полина, прикрывая за собой балконную дверь. Рука её скользнула к маленькой поясной сумке, извлекла тоненькую пачку и почти плоский прямоугольник неведомой хрени. Айкос?..

— Нет.

— Первый, — улыбнулась Полина.

— Да, — согласилась Саша. Полина выпустила струю ароматного дыма прямо ей в лицо. — Слушай, а ничего, что ты...

— Норм. Это не настоящие сигареты, а я — не настоящая фигуристка.

— Чего?

— Ты знала, что я до тринадцати лет в одиночном катала? — спросила Полина равнодушно. — Да конечно ты не знала, я же даже по юниорам никуда как одиночница не поездила. У меня травмы были, и всё. Родители психанули, сказали, больше никаких прыжков. Я даже покончить с собой думала. В тринадцать лет, блядь!.. Вот так. А потом меня нашёл Сергей Павлович и сказал: есть мальчик, у него партнёрша ушла из спорта, хочешь к нам? Соберу, говорит, тебя, будешь звёздочкой в танцах. Да… Хобби у него, наверное, такое — детишек спасать.

— Я не знаю, что тебе сказать, — с трудом произнесла Саша. От дыма заволакивало собственную голову. — Вы вместе хорошо смотритесь.

— Я знаю, Саш. Владик меня тоже вытащил. Он младше, но тогда это вообще не ощущалось. Как будто умнее меня, он и сейчас такой. У меня ближе его нет. А ты... слушай, ты его девушка, да? Он молчит, но я же вижу, что кто-то есть. А кто ещё, если не ты?

— Я не его девушка, — поморщилась Саша. — Мы просто...

— Вы просто. Понятно. Не, ты не бойся, я же ничего. Он мне как младший брат, я это без проблем. В конце концов, подружек у него, знаешь, сколько было? Со всеми никакой встречалки не хватит встречаться. А я у него одна. Ты же не любишь его, да? — тоскливо спросила Полина.

Саша покачала головой, ощущая странную неуютную жалость.

— Я не люблю его, я вообще... — она замолчала. Сердце неожиданно стиснуло. Она тоже ощутила тоску, но иную, не похожую на ту, которая сквозила от Полины; и вообще эта тоска с ними не имела ничего общего, ни с кем из них.

Саша сумбурно попрощалась и вышла. Кот настороженно смотрел на неё, шевеля хвостом на клеёнчатом столе. Саша помахала и ему. Она зашла в комнату, забрала рюкзак, торопливо оделась и вышла на лестничную клетку. Открыла список контактов в телефоне. Долго искать ей не пришлось — нужный был записан просто, как Ада. Торопилась тогда, не стала отчество вводить. А потом привязалось, осталось коротким — словно она имела право. Надо спрятать, подумала Саша с тревожной нежностью, переименовать, вдруг кто узнает? Пальцы мелко дрожали.

— Я слушаю, — хрипловато ответили на другом конце провода. Саша открыла рот и начала говорить: о том, что не боится, что поняла окончательно — она хочет кататься, хочет пройти этот олимпийский цикл до логического завершения, в конечном счёте, хочет получить медаль и на Олимпиаде. Золото — да, она хочет золото, она же всегда хотела только его. Кажется, ещё Саша несла какую-то ерунду про то, что каждый должен делать то, для чего был рождён, но проблема в том, что это не всегда видно с отчётливой ясностью. Вот вы были рождены для катания, как и я, но неудача, природа или время сыграли против вас, зато теперь вы делаете такие программы, как мои — они для победителей, это золотая медаль, понимаете, да? Понимаете, Ада... Александровна?..

— Понимаю, — сухо отозвалась та, как только словесный поток иссяк. — Нечаева, ты что, напилась?

— Это имеет значение? — почти крикнула Саша.

— Где ты находишься?

— А вам что?

— Адрес скажи.

Саша повиновалась; Ада молча выслушала и коротко велела ждать. Саша запахнулась и пружинисто спустилась вниз. Сырой, холодный осенний воздух опьянил ещё больше, но долго ждать не пришлось — скоро знакомое авто тормознуло перед парадной. Саша подошла и увидела за плавно опустившимся стеклом весёлое лицо Наумченко.

— Нечаева-Нечаева, героиня вечера! Молодец. Давай, давай, лезь внутрь, холодно.

Саша послушно переместилась на заднее сиденье, хлопнула дверью и выпрямилась, пытаясь разглядеть в зеркале глаза Ады. Та не смотрела.

— А я думала... — начала Саша растерянно, но прервала себя. Наумченко коротко глянул на водительское место и обернулся.

— Сашок, что пила?

— Пиво.

— И всё?

— Да... нет, — она поморщилась, пытаясь вспомнить, соглашалась ли на предложенный виски со льдом. Наверное, соглашалась.

— Где ты живёшь? — спросила Ада спокойным голосом. Саша потёрла лоб.

— А вы почему вместе приехали? — все-таки не удержалась она, когда «Ауди» мягко тронулась с места.

— Не твоё дело, — сказала Ада.

Они выехали на шумный и многолюдный Средний проспект.

— Я переживаю, — искренне сказал Наумченко и ласково посмотрел на Аду, которая так и не повернула головы. — Ну, хоть Сашку повидал. Убедился вот, что жива. Только подшофе немножко.

Саша кивнула и ненадолго прикрыла глаза, стараясь не думать, что Сергей Павлович устроит ей послезавтра в Юбилейке; когда открыла, то увидела уже серые от сумерек, тихие очертания собственного двора. Впереди о чём-то вполголоса переговаривались. Заметив её шевеления, Наумченко вновь обернулся и сказал:

— Я тут посижу. Ада проводит. И не спорь.

— Простите, — буркнула Саша, вывалилась наружу и пошла, не оглядываясь. Не с первого раза попала магниткой куда надо и, запыхавшись от злости, рванула на себя железную дверь.

— Вам не нужно, — пробормотала она, когда мрак парадной скрыл и вошедшую следом Аду. — Я уже извинилась. Мне жаль, всё такое, вам не нужно меня провожать. Мне не десять лет, я сама как-нибудь...

— Разве ты не хотела меня увидеть? — с иронией в голосе спросила Ада. Саша прикусила губу и пошла по лестнице. Лампочки только-только начали разгораться.

Дом встретил тёплой пустотой. Она тревожно оглядела прихожую, но всё было убрано ещё до отъезда. Теперь только два полуразобранных чемодана стояли в коридоре, ну и чёрт с ними.

— Умойся, я подожду, — велела Ада и, не разуваясь, прошла на кухню.

В ванной Саша вновь встретилась со своим двойником, но на сей раз показалось, что девушка эта — красива, даже несмотря на смазавшуюся помаду и замытый взгляд. У неё было немного сумасшедшее лицо, но всё же от него захватывало дух. Она выкрутила кран холодной воды, и в голове отчего-то стало ясно.

На кухне Ада успела сделать себе чай, не погнушавшись пакетиками-пирамидками. Сидела, так и не сняв тёмное пальто и закинув ногу на ногу, о чём-то думала. Саша невольно залюбовалась, замерев в дверном проёме. Ада будто состояла исключительно из чистых линий и чистых глубоких цветов.

Это было красиво.

— Не стой там, — она подняла глаза. — Чайник ещё горячий.

— Я не хочу чай, — Саша села напротив и крепко сплела руки.

Пауза. Ада поднесла стеклянную чашку к губам, сделала небольшой глоток.

— У тебя психологическое развитие, как у подростка, Нечаева, — спокойно сказала она.

— Спортсмены тупые, я знаю.

— Преувеличение. Ничто не мешает развиваться, было бы желание. Ты впервые в жизни попробовала алкоголь?

— Да с чего вы все это взяли! — не сдержалась Саша. Ада бледно улыбнулась.

— Ты же понимаешь, что у меня могли быть свои дела этим вечером?

Саша как на борт наехала, не успев тормознуть.

— Я... я уже извинилась, — заторопилась она. — Я не просила вас приезжать. Я просто хотела сказать, что благодарна вам — за то... да, за то, что решили заставить меня бороться. За поддержку спасибо. Вот и всё.

— Конечно, ты не просила, но как иначе? Мы отвечаем за тебя. Сергей волновался, думал, мало ли куда ты потащилась — на эмоциях-то. Такое уже сто раз было. Вернуть из загула — полбеды, главное, никому на глаза не попадаться. Сама понимаешь. Хотя я не ожидала, — речь оборвалась резко, точно Ада не могла подобрать слов. Но Саша услышала только одно.

— У вас с Сергеем Палычем дела были? — выпалила она и буквально ощутила, что бросило в краску.

Ада ответила задумчивым, почти оценивающим взглядом и рассеянно прижала край чашки к губам. Стекло затуманилось от её дыхания.

— Я сделаю вид, что не слышала этого вопроса, — сказала она наконец, не отводя глаз.

Под таким прицелом Саша ощущала себя голой. Соски болезненно затвердели — как от холода.

— Вы верите в меня?

— Да, — просто ответила Ада и встала. — Вижу, что ты в порядке. Ложись спать. Послезавтра будем работать над второй половиной произвольной.

«Однажды, — говорила про себя Саша, идя за Адой к двери, купаясь в прощальном взгляде и улыбаясь в ответ, — вы придёте ко мне совсем не как тренер. И ваши губы будут касаться не только этой глупой чашки. Они будут касаться меня — везде, где я пожелаю. Именно это я хотела сказать. Вы же понимаете, да?»

Два раза провернув ключ в замке, она прижалась спиной к обитой мягкой материей двери.

Я люблю, думала она. Признать подобное казалось Саше простым и очень правильным. Она даже удивилась, что не осознавала раньше. Так понятно же.

Так правильно.

Как будто программа наконец-то собралась из отдельных, ничего не значащих элементов — в полную смысла, жизни и красоты историю.



Глава третья. Москва — Ванкувер
Глава третья. Москва — Ванкувер

— Что дальше было? — спросила Нина.

— А дальше он снял резинку и сказал, что я лучшая.

— Всё, что ли? — она тряхнула чёрными кудрями, как в рекламе новой линейки тренировочной одежды. — Пф.

— Я не знаю, может быть, Влад не слишком опытный. Не мой типаж?..

— Секс — это круто же? — съязвила Нина.

— Круто, — Саша немного поразмыслила. — Просто надо найти своего человека.

— Херня какая-то, — Нина со вздохом повалилась на подушки и широко раскинула руки. Одна прилетела Саше в рёбра. Та осторожно вытащила планшет из-под её спины, сняла блокировку. Засветилась вкладка с остановленной на середине серией.

Нина всегда была ужасно неловкой — везде, кроме льда и хореографического зала. Там маленькая корова преображалась в принцессу. Её так и прозвали после Пхёнчхана — Серебряная принцесса.

Теперь в роковом городе Москва принцесса была готова вновь на одной арене состязаться с Соперницей Всей Своей Жизни.

— Как твои контракты? — спросила Саша небрежно. Нина медленно провела ребром ладони по горлу.

— Заебало, — откровенно сказала она и покраснела от злости. — И шоу эти я тоже уже в одном месте видела.

— Устала?

Нина страдальчески наморщила лоб, забывшись, но тут же остро стрельнула чёрными глазами и вздёрнула подбородок.

— Немножко. Надежда Степановна тебя поминает постоянно, кстати, нехорошими словами. Если тебе интересно.

— Да, я же предательница.

— Ты знала, что моя произвольная изначально писалась под тебя? — со сложным выражением на красивом личике спросила Нина.

Саша медленно села, выпутываясь из наушников и проводов. Лежали же, смотрели сериал спокойно, кто только Нинку за язык потянул расспрашивать о «личной жизни»?

— Сказка странствий?

— Угу, — Нина почесала подбородок аккуратным ярким ногтем. — Ты же похожа на эту... как её...

— На кого?

— На Марту, — вспомнила та. — Девочку из фильма. Но ты свинтила, и Жданова отдала эту программу мне.

— Ну, — буркнула Саша. — А сейчас зато катаю короткую про женщину, которая покончила с собой.

— А писали, что про жизнь и про море.

— Ещё писали, что я не выкатываю положенную драму, я помню. Слишком незрелая.

— Мне нравится, — бесхитростно сказала Нина. — Ты похудела, да?

— Это из-за любви.

— Я знаю, триксель. Ой, да пошло оно всё к черту, включай.

Саша поставила планшет на кровать между ними и привалилась ко взбитой подушке; они сидели в её общем с Люсей Костромской номере. Та где-то шаталась. За окном лил дождь, кажется, уже вместе со снегом. Саша так соскучилась по Нине, оказывается. По Москве — тоже. Вчера на тренировку папа приходил, но больше она его не видела. Договорились, что Саша отзвонится уже после произвольной, нечего себе настрой перебивать.

Настрой был — ух. Она летала так, что Наумченко нарадоваться не мог. Говорил теперь меньше, кажется, боялся спугнуть. И не знал, конечно, что дело тут в человеке.

Чувство любви вдохновляло и придавало сил. Порой Саше было достаточно лишь взгляда, в котором из-за её успехов таял лёд, чтобы вновь бросаться ввысь, туго ввинчиваться в воздух и уверенно сажать. Она даже одолела очередной вызов — тройной аксель-тройной тулуп в произвольной. Каскад собрался почти нечаянно, из шутливой разминки, из фантастических проектов Наумченко — но получилось. Саша была, в общем-то, счастлива: к ней вернулся триксель, самый нестабильный, самый редкий элемент для одиночницы.

Сергей Павлович просил: не торопись так.

...После выстрелившей в телефон автоматной очереди гневных сообщений Нина ушла — с тяжёлым вздохом обняла Сашу и выскользнула за дверь номера. Она родилась в Москве, выросла в Москве, Капа была не только роковым, но и самым любимым её этапом. Саша же, пусть никогда не считала этот город родным, с утра тоскливо посмотрела в окно. Приободрила себя тем, что ещё какая-то пара дней, и она отправится гулять с отцом по любимым местам.

На тренировках Надежда Степановна остро и почти незаметно наблюдала за Сашей. Здоровалась при встрече довольно вежливо и спокойно, но в глазах бывшего тренера отчётливо тонула обида. Саша кивала в ответ и не позволяла чувству вины овладевать собой. Теперь это получалось уже гораздо лучше.

Старт запомнился Ниной в очень красивом сливочно-розовом платье и Адой, которая почему-то заплела волосы в две французские косы. Костиком Башкатовым, который сказал: «Порви их всех в клочья». Саша ощущала внутри себя жаркий и ровный источник силы, он казался безграничным. В очередной раз на тройном акселе получился степ, но даже это её не смутило. Она откатала программу и осталась на втором промежуточном, сразу за Ниной, которая вытащила себя в лидеры риттовым каскадом и компонентами. Саша всегда знала, что у той скольжение лучше, а транзишены сложнее. Её не смущало. При чистом прокате произвольной она победит Нину одной лишь техникой.

В произвольных их вновь поставили друг за другом, рядом, но на сей раз первой вышла катать Саша. Первый триксель был сделан. Сердце всё-таки дало нервный перебой перед каскадом с трикселем, но она посадила, смогла. В ушах грохотало. Остальное не запомнилось. Она стала частью музыки.

...На лёд летели мягкие игрушки. Саша подняла жёлтого львёнка, немного задыхаясь, и медленно направилась к выходу.

— Улыбайся, — напомнила Ада. Сергей Павлович от души хлопал её по спине, потрясал кулаком. Саша едва дождалась оценок, держа лицо и стараясь не радоваться слишком уж явно. Нина уже разминалась под нескончаемый рёв трибун, накатывая круги. На лице у неё было написано желание убивать.

Кажется, Нина забыла главное правило — не обращать внимания на предыдущие прокаты. Но — Саша отметила это с лёгким самодовольством — сегодня той следовало бы полностью выпасть из реальности, закрыть глаза и уши, ведь на Капе, как обычно, собралась толпа, и они были искренне благодарны своим за успех, не делая различий между олимпийской призёркой и позабытой триксельной звездой. Саша смотрела её прокат с экранчика в «комнате лидеров», и постепенно ликование уступило вниманию, а то сменилось непониманием и почти сочувствием: откуда взялась эта тяжесть, эта неуверенность в Нине? В Нине, которая почти взяла олимпийское золото в свой первый взрослый сезон — ей же полшага оставалось до заветной мечты любого фигуриста. Половина оборота.

Нина осталась с бронзой, помог запас с коротких прокатов и компонентная «подушка». В миксте отказалась говорить что-то внятное. Жданова шептала ей на ухо, гладила по спине, но как тут успокоить-то? Саша будто вернулась в прошлое, когда у неё самой начались первые провалы.

До неё медленно доходило, что она выиграла домашний этап. На награждении быстро поцеловалась с Ниной. Та уже повеселела и украдкой ущипнула её за ухо — больно, но не обидно.

— Я возьму реванш в финале, — пообещала она, дёргая себя за медальную ленточку. — Вот увидишь, Нечаева!

— Жду, — улыбнулась Саша.

***

Почти физически необходимо было видеть Аду как можно чаще, как можно больше времени проводить с ней. В мареве предфинальных тренировок снились чувственные, тягучие сны. В них Саша медленно расплетала тёмные косы, завороженно пропускала шелковистые пряди сквозь пальцы. Она просыпалась, ещё окутанная дымкой и распластанная под тяжёлой хмарью желания, в позе эмбриона тянула колени к груди, вжималась щекой в подушку, гладила себя между ног. Нижнее бельё становилось влажным. Саша задыхалась и тёрлась губами о плечо, чтобы загорелись — как после поцелуев.

На катке она находилась с семи утра до девяти вечера. Ада случалась не каждый день, но если приходила, Сашу порой скручивало болью и словно тянуло к земле, когда та уделяла больше внимания остальным.

К концу дня, шатаясь от усталости, она ходила по холлу первого этажа, слушала музыку и аудиокниги, полная нервного ожидания. Если Ада тоже заканчивала поздно, то чаще уходила вместе с Сергеем Павловичем. Они тихо переговаривались друг с другом, спускаясь по лестнице. Саша иногда ловила обрывки разговоров. Было стыдно, но не слишком.

— Это очень хорошая произвольная, — услышала она однажды. — Музыка простая, но Саша постепенно раскрывает её всё глубже. Как вино. Мне нравится, что она в принципе способна на такой темп.

— Ещё не всё, — отозвалась Ада, но договаривать не стала, заметив жавшуюся к стене Сашу. — Ты что здесь делаешь?

— Собираюсь идти домой, как и вы, — брякнула та.

— Неужели?..

Наумченко ласково кивнул ей и легонько потянул Аду за рукав пальто. А Саша чуть не задохнулась вдруг — столько тепла проступило сквозь жёсткие черты в ответ на это прикосновение. В ту ночь она терзала себя мыслью, что между бывшими супругами, наверное, всегда остаётся какой-то шанс, что вспыхнет опять. С чего Саша вообще взяла, что Ада... что она...

Но привитое годами в спорте стремление побеждать в очередной раз убедило её в том, что сдаваться нельзя. Саша не была дурой и не стала бы лезть накануне собственного финала Гран-при и уже маячившего впереди грозной тенью национального чемпионата, но точно знала, что терпеть вечно не будет — слишком воспламенено было у неё внутри.

В другой раз Сергей Павлович подошёл к ней сам. На лице у него была написана такая озабоченность пополам с неловкостью, что Саша сразу же напряглась.

— Сашок, у тебя что-то случилось?

Она испуганно замотала головой. Ничего у неё не случилось, последний прогон нормальный был — он же сам радовался, как ребёнок!

— Ты торчишь тут по вечерам, это... странно, — мягко объяснил Наумченко. — Почему сразу домой не летишь, как все остальные? В чём дело?

Саша чуть не засмеялась.

— Просто много думаю о финале, — легко сказала она. — Вы же понимаете...

— Конечно, понимаю, — после паузы вздохнул он. — Но всё-таки давай мы с тобой будем хорошо спать?.. Ты слишком бледная для будущей чемпионки.

Перед финалом пресловутый нервный недосып всё же стал сказываться. Саша немного психовала, и Ада придумала способ с этим бороться — когда Саша начинала трястись, брала её за руку, считала вслух от одного до пяти и в такт нажимала большим пальцем в середину ладони. Парадоксально, но такой контакт не будоражил.

Никого больше Ада так не успокаивала. Саша даже поддалась соблазну и пересмотрела в записи старты Башкатова и Костромской: там Ада после проката тихим голосом указывала на ошибки, а перед — давала краткие наставления. Это Наумченко держал их за руки, ерошил ладонью макушки, сжимал плечи и всё остальное.

Выводы делать воспалённое воображение боялось.

Они прилетели в Ванкувер.

...Нина носилась по льду, как сумасшедшая, и отказывалась разговаривать. Удалось поймать только накануне старта.

— Это тебе, — сказала Саша, отдавая ей новые перчатки. — С семнадцатилетием.

— Спасибо, — мрачно ответила та и тяжело покатила к своему хореографу. Кто-то во втором ряду снимал этот короткий диалог на айфон, и Саша поспешила скрыть эмоции, не хватало ещё, чтобы их личные отношения опять начали раздувать.

На разминке она упала, не успев правильно сгруппироваться, и, кажется, растянула икроножную — чёрт же дёрнул идти на ещё один прыжок, знала же, что не скрутит. Поэтому почти пятнадцать минут испуганно дышала, сидя на скамейке, и сквозь душную пелену глядела на шепчущего проклятия Наумченко, который быстро прикладывал к ноге холодные компрессы.

— Пошли вон, у нас всё в порядке, — грубо сказал он кому-то с камерой. Человек охнул. Саша почти хихикнула. Наумченко похлопал её по колену. — Саш, давай нормально.

Боль приходила, но она не позволила себе много думать о ней, просто силой воли отключила сознание, впала в своего рода обморок, который окончился только с финальной позицией «Альфонсины». Ничего она не потеряла, разве что скрутила каскад три-два. Просто знала, что полноценный три-три не вытянет. Но всё её состояние, конечно, сразу сказалось на оценках: нашли недокруты, сняли баллы за спотыкач на дорожке шагов.

Нина каталась по ощущениям даже хуже, чем Саша — не блистала, в общем, российская женская одиночка в коротких. Сидя в номере вечером, Саша смотрела короткую мужчин. Снаружи сыпал лёгкими белыми хлопьями снег. А ведь и правда, сообразила она, переводя взгляд с экрана, — уже началась зима.

«Нечаева, я знаю, ты ходить можешь, так что спустись в наш номер», — прилетело в чате. Она посмотрела на подпись, вылезла из тёплой постели. От лекарственного дурмана вело голову. Только сунула ноги в кеды, как пришло и второе сообщение: «Теплее оденься».

Наумченко и Шульцева жили в этом же отеле, только ниже на два этажа. Саша спустилась и в этот раз не удержала любопытства, заглянула в приоткрытую дверь. Убедилась, что апартаменты соединяются только прихожей, а комнаты — две, отдельные.

Кто-то подбежал сзади и легко толкнул в плечо. Она обернулась.

— Ты похожа на новогоднюю ёлку, — сообщил Костик. Саша рассердилась и сняла шапку.

— А тебе точно есть семнадцать? — спросила она. — Что за сбор?

— Палыч решил нас выгулять. Сказал, что очень мило получилось — нас только двое в финале, возни меньше, и вообще у него настроение такое.

— Именно так, Башкатов, — Сергей Павлович запахнулся в куртку, придержал дверь для выходящей Ады и посмотрел на Сашу. — Как твоя нога?

— Да плевать уже, — кисло сказала она.

Её сегодня полдня мурыжил выскочивший, как обычно, из пустоты и в самый неудобный момент допинг-офицер, а на нервах справить малую нужду по запросу немного непросто. Так что не до растяжения было. А ведь хотела ещё с Ниной встретиться, поболтать — день рождения всё-таки. Но та после проката написала, что её лучше не трогать. Саша надеялась, что она там хотя бы не рыдает у себя. Учитывая отношение Ждановой к провалам — Нинка финишировала в коротких пятой из шести, — такое было вполне возможно.

— Куда мы сейчас?

— Идём, — велел Наумченко. — Покажу вам своё любимое место в Ванкувере. Нечаева, если всё время, каждую минуту своей жизни, думать о фигурном катании, есть очень большой шанс сломаться и возненавидеть спорт навсегда. Не дуйся и просто иди за мной.

— Вы тоже так считаете, Ада Александровна? — спросила Саша, заходя за ней в лифт. Наумченко что-то негромко втолковывал Костику, тот строптиво и смешно поджимал губы. Тяжёл груз ответственности первого промежуточного номера. Саше вот на её третьем после коротких было вполне комфортно. Ада посмотрела на неё, будто только заметив, и ничего не ответила. Плотный комок обиды встал в горле. Ну что не так?..

Внизу уже ждал зелёный минивэн, таксист окинул их компанию равнодушным взглядом. Саша порадовалась, что села рядом с Адой, но тут же по соседству рухнул Костик, испортив всё впечатление. Они доехали до парка, и это почти разочаровало. Но Наумченко уверенно вёл их от обилия людей — мимо спортивных площадок, искусственных каналов, статуй неизвестных, через красивый узкий мостик. Саша глубоко дышала и ёжилась, думая — как Аде не холодно в такой тонкой и лёгкой курточке; медленно шла за ней, не участвуя в разговорах, и смотрела на белую шею, матово виднеющуюся между круглым воротником и волосами, убранными на правое плечо. Снег взбивался в пену под подошвами зимних кроссовок. На чёрных волосах Ады он таял быстро. Их хотелось потрогать руками.

— Вот они, мои любимчики, — сказал Сергей Павлович, сходя с широкой дороги, и устремился к стоящим в сени вечнозелёных деревьев разноцветным столбам. Подойдя ближе, Саша поняла, что никакие это не столбы, но вид сооружений настолько удивил её, что она замерла, разглядывая раскрашенные фигурки, которыми эти штуки были выложены снизу доверху.

— Попугай какой-то, — сказал Костик.

— Это не попугай, — негромко возразила подошедшая Ада и тоже подняла голову, — это индейская «thunderbird». Птица, вызывающая гром.

Под широко размахнувшей крыльями птицей безобразный медведь грыз рыбу — или кита.

— А это опять птица-гром? — спросила Саша. — Раскрашен так же.

— Нет, думаю, это человек. А в руках — лягушка.

— Они настоящие? — испытывая незнакомое волнение, поинтересовалась Саша. Ада улыбнулась.

— Конечно, нет. Копии. Настоящие тотемы в музее.

Ей пошло бы носить перья в волосах, кутаться в шкуры убитых медведей и спать у высокого пляшущего костра, свернувшись в звериный клубок. Саша, чуть поморщившись, прыгнула через наледь.

— Я видела... резервацию, — сказала она, — в Онтарио... на каком-то юниорском этапе, у нас была экскурсия к водопаду и прочему. Они не похожи на индейцев даже.

— Детям не показывают настоящие резервации.

Саша остановилась, снизу вверх заглядывая Аде в лицо; разница в росте была всего сантиметров десять, но из-за привычки той слегка запрокидывать голову всегда казалось, что больше.

— А вы видели настоящих индейцев? Вы жили тут... в Канаде, в США тоже...

— Где твоя шапка? — спросила Ада спокойно.

— Что? Нет.

— Надень капюшон. Тут океан рядом — ветер.

— Не нужно.

— Надень, — надавила Ада. Саша отвела глаза и вновь чуть не задохнулась, потому что капюшон на неё нахлобучили силой, взявшись второй рукой за плечо. Она вспыхнула и, не подумав, перехватила Аду за запястье.

Запястье было тёплым, а встреченный взгляд — удивлённым.

— Не слушаешь старших, — без выражения пробормотала Ада и шевельнула рукой, но Саша держала крепко.

— Я не...

— Поберегись! — воскликнула Ада и дёрнула её в сторону. В висках зашумело. Под ноги шлёпнулся и сразу же развалился серый, плохо слепленный снежок. Саша обернулась. Второй ком прилетел ей в спину — от Сергея Павловича, чья куртка уже темнела пятнами растаявшего снега. Костик раскраснелся, похорошел и запыхался. Вокруг шумели какие-то мальчишки, болтали по-английски, обстреливали Башкатова со всех сторон. И Наумченко тоже был похож на мальчишку. Саша стиснула зубы, испытывая досаду вперемешку с азартом, и наклонилась, загребла голыми руками холодный колючий снег...

...Потом они шли по дорожке поверх дамбы, которая тянулась из Стэнли-парка дальше в город. Серый океан бесновался, шипя и обдавая их порывами мокрого ветра, мимо неслись велосипедисты. Сергей Павлович заставил Сашу и Костика выпить по бумажному стаканчику неведомого питья — чего-то среднего между разведённым порошком от кашля и ягодным пуншем, — чтобы не замерзали. А после подхватил Сашу на руки со словами, что ногу всё же надо поберечь, и так и понёс дальше. От ветра слезились глаза, поэтому силуэты серых небоскрёбов делового центра размывались, становились нечёткими.

— Развеялась? — спросил Наумченко. Она уткнулась лицом ему в плечо и ничего не сказала.

В такси Саша чуть не уснула, привалившись к окну. И как по будильнику открыла глаза за мгновение до того, как Ада сказала, что они приехали и пора по номерам.

Снег продолжать сыпать в мыслях — странно, но день произвольных был пронизан этим же ледяным порывистым ветром, этим же слабым, острым запахом океана. Её собирали, как на войну, залепляли тейпами ногу, одевали в сверкающее платье, красили, покрывали лаком до неподвижности туго стянутые на затылке волосы, фиксировали макияж. Она разминалась в зале и молча смотрела, как тянет ногу полусобранная Нина — колени в таких же узких тейпах телесного цвета, лицо одухотворённое, злое и нездешнее, — как она крутит туры на полу и автоматически улыбается зашедшему оператору, как Мэйко Исида гнёт себя в шпагатах и тихо переговаривается с маленькой тренершей... Ничего не имело значения.

Наумченко был с Костиком на арене, Ада зашла в раздевалку, когда Саша сосредоточенно шнуровалась.

— Правильно, — сказала она, — ничего не бойся.

В горле пересохло, но пить Саше было пока нельзя.

— О ноге не думай, — велела Ада.

— Хорошо.

Мимо пролетел хореограф из старой школы, без интереса глянул на них и скрылся за поворотом. Там за открытой дверцей шкафчика была Нина.

— Расслабься, — Ада уверенно сжала пальцы под её правым коленом. Задержалась на миг и опустилась вниз, переминая икру. — Больно так?

— Наоборот, — выдохнула Саша. Ада усмехнулась, не поднимая глаз, и расцепила руки.

— Идём.

…Перед первым акселем, первым элементом, она отчётливо поняла, что не скрутит три оборота. Удалось оставить хотя бы дупель. Каскад получился, и трибуны взорвались, перекрыв на пару секунд даже музыку. Уже в последнем вращении Саша ощутила, что ногу опять будто рвёт изнутри, а вывалившись в финальную позу, чужими глазами посмотрела на своё мелко трясущееся колено. Возвращаться в реальность было тяжело.

Пересеклась взглядом с Мэйко, прежде чем та соскочила на лёд, так лихо пролетев мимо, что чуть плечом не задела. Сашу затрясло в ознобе, она схватилась за чью-то руку. На плечи легла мастерка, в пальцах оказались чехлы.

— Блядь, — шёпотом выругалась она. Наумченко услышал, кажется, но ничего не сказал. Нежным перезвоном полилась музыка программы Мэйко. Саша ждала оценок, успокаиваясь постепенно, отстранённо помахала на камеру. Сергей Павлович посадил на её колени медведя.

— Если бы не нога... — прошептала она отчаянно. Ада резким движением приложила палец к губам. После оценок наступило какое-то тотальное облегчение, близкое к равнодушию. В комнатке за микстом уже сидела Нина. Нервно щипала край юбки.

— Привет.

— Здоровались уже, — напомнила Саша.

— Я всё завалила, — торопливо сказала Нина. — Они столько поставили, но это просто за медаль Олимпиады... Я всё завалила, всё...

— Да брось, — вяло возразила Саша. — Ты здесь, осталась только Исида, а значит, мы с тобой гарантированно на пьедестале.

— Не утешай меня, — взъерошилась та.

Саша перестала. Просто опустилась в глубокое кресло, уставилась на экран, где поразительно гибкая для своих двадцати двух лет Мэйко стремительно вращалась в «карандаше». Досмотрела программу до конца и похлопала — та заслужила. Нина криво улыбалась и отводила от камеры взгляд.

Спокойное, узенькое и немного плоское лицо японки будто треснуло, как ледок на луже, когда она посмотрела на свои оценки.

Саша впервые видела, как та плачет — навзрыд, уткнувшись носом в салфетницу.

— Значит, мы с тобой серебро и бронза, — хрипло сказала Саша, осторожно посмотрев на Нину. Та зло вытерла глаза и кивнула.

— Не верю, — бормотала она, — не верю...




Глава четвёртая. Саранск
Глава четвёртая. Саранск

Только вылечили ногу от растяжения, как распухло и потемнело правое запястье. Саша даже не помнила, когда именно в череде падений травмировала его, но сразу по возвращении её отправили на рентген. Ничего рентген не показал. Саша прикладывала лёд. Через несколько дней боль стала такой, что она уже не могла молчать, её отругали и отправили на компьютерную томографию. Там уже стал виден перелом крохотной ладьевидной кости. Наложили гипсовую лангетку.

…Маленький телевизор в буфете крутил повтор вечернего шоу на федеральном канале, где Нина была в качестве приглашённой звезды. Она новым незнакомым жестом нервно заправляла за ухо выбивающуюся из художественного хаоса прядь, громко смеялась и казалась в чёрном коктейльном платье совсем маленькой, несмотря на уже вполне очевидные бёдра и плечи.

У неё появилось достаточно спонсоров после Игр, но не все люди готовы сотрудничать с девушкой, переживающей пубертат, с неопределёнными перспективами на оставшуюся часть сезона. Саша особо не разбиралась — этим занимались агенты, — но кое-кто уже пытался связаться с ней на тему обсуждения договоров. Перебежчики проклятые. Как обычно.

— Поехали, — сказала Ада. Саша оторвала взгляд от экрана.

На улице был почему-то дождь. Ада накинула тёплый платок на голову и наступала в лужи, то ли не замечая, то ли просто игнорируя этот факт реальности. Она выглядела особенно хмурой сегодня, поэтому Саша предпочла не лезть с разговорами.

— Нечаева, когда ты осознаешь, что молчать и терпеть — не просто глупо, но опасно для тебя самой и подставляет твоих тренеров? — раздражённо спросила Ада, хлопнув дверью машины. Саша вдавила затылок в сиденье.

— Оно несколько дней не беспокоило меня, — холодно произнесла она, — почти.

— Почти, — повторила Ада звенящим голосом. Дворники плавно двигались по стеклу, смывая пену. Шлагбаум замигал и плавно поехал вверх. — Пристегнись. Или тебе помочь?

— Не надо, — буркнула Саша и перекинула ремень левой рукой. — Я... я вообще не понимаю, почему вы со мной поехали. Я не просила.

— Мало ли чего ты не просила, — не осталась в долгу Ада. — Так решил твой главный тренер.

— Но мне уже делали операции.

— Хватит спорить. Почему ты всегда так реагируешь?

— Не всегда, — почти шёпотом ответила Саша.

— Что?

— Не на всех я так реагирую, — она скосила взгляд, но лицо Ады не изменилось. Она вновь будто не услышала. Саша прикрыла глаза.

После Чемпионата России они отдыхают больше месяца, и, если Саша отберётся на европейский старт, значит — у неё будут полноценные каникулы. Вообще, по-хорошему ей надо бы уже начать готовиться к пересдаче экзаменов, но в таком состоянии взяться за учебники она просто не способна. Поедет к отцу в Москву, отметит там Новый год. Плевать даже на Марину.

Вот жили же они с папой нормально. Ну, были у него девушки, но ведь он сам говорил, что больше себя никому изловить не даст. Так нет же, нашлась одна — по искреннему мнению Саши, не самая подходящая, не самая умная, не самая добрая, не самая красивая. Как-то незаметно и постепенно её становилось всё больше. То на день останется, то на неделю. Итог был закономерен — год назад съехались, а весной и расписались. И пусть Марина в силу своей работы постоянно уезжала в командировки, всё равно Саше это не нравилось.

Впрочем, наверное, это не её дело. Ей ведь не пятнадцать уже.

— Приехали.

Частная клиника с уютным садиком не первый год обслуживала спортсменов Наумченко. Их встретили, Ада даже мило поболтала с кудрявой медсестрой. Саша болезненно щурилась на этих двоих, испытывая к себе почти отвращение — каждый раз так реагировала, замечая, что Ада с кем-то излишне близка. Они понятным образом могли быть старыми знакомыми, но дружеская нежность в исполнении закрытой, взвешенной и сдержанной Ады виделась чем-то почти на грани.

Сашу отвели в тёплую палату, посадили на кушетку. Ада нечётким силуэтом замерла за матовым стеклом двери.

— Сашенька, как вам Петербург? — спросил анестезиолог с весёлыми зелёными глазами. Местный наркоз уже начал действовать, хирург принялся за работу, а этот человек, видимо, обязан был её развлекать.

— Нравится больше Москвы, — ответила она и посмотрела в окно. На подоконнике стояла ваза со свежими белыми розами, они источали густой пьянящий аромат. — Но я нигде ещё не была толком. Только в Петергофе и Кронштадте. И в Эрмитаже.

— Почему тогда больше Москвы?

— Мне люди тут больше нравятся, — она закрыла глаза. — Слушайте, я ведь смогу поехать на соревнования?

— Конечно, вы сможете, но только если дадите руке хотя бы пять дней на восстановление, а потом будете выполнять наши требования. Регулярно ходить на лечение, например.

— Пять дней!.. — ужаснулась она.

— Это минимум, Саша. Мы исправим смещение специальным винтом, но всё равно придётся беречь себя. Иначе попадёте на ещё одну операцию, а вы ведь не хотите этого, верно?..

— И почему это не могло случиться после Саранска... — расстроенно произнесла она.

Спустя некоторое время она вышла к Аде в коридор. Та поднялась с места, глядя на неё немного встревоженно. Это вызвало улыбку.

— Точно девочку забираете, Ада Александровна? — спросил вышедший в коридор врач. Не тот, что говорил с Сашей.

— Да, спасибо вам.

Новый бандаж-фиксатор намертво обездвижил правое запястье. Саша оделась сама, позволив Аде повязать себе на шею шарф, и запихнула тонкую книжечку с подробными инструкциями в задний карман джинсов.

— Ты в порядке?

Саша кивнула.

— Я отвезу тебя домой.

— Они сказали: пять дней без тренировок. Но как же тогда?..

— Я знаю. И чтобы мы тебя на катке не видели до следующей среды, ты услышала меня?

— Я услышала. Везите куда хотите, — обессиленно сказала Саша.

Она смотрела на Аду, думая — ну вот хотела же признаться! Теперь осознание кошмара собственного положения отодвинуло в сторону это желание. Перед внутренним взором вставали прокаты Костромской, прокаты четырнадцатилетних юниорок, которым отбор на Европу был до одного места, но соревноваться на взрослом всероссийском турнире они уже могли. Ещё не побитые, бесстрашные, невесомые, каждая третья с феноменальной круткой и феноменальными прыжками «в одно касание». К глазам подкатывали бестолковые, беспомощные слёзы. Она отвернулась к окну, шмыгнув носом.

...А ведь есть ещё плеяда взрослых фигуристок, которые через кровь и сопли тянут себя к главному старту сезона — национальным — через круги ада этапов Кубка России. Те, кто всегда готовы переехать ресурфейсером, если основной состав сборной, элита вроде Нины и её самой, оступится.

Всегда есть те, кем можно заменить.

Только когда машина остановилась у её парадной, Саша поняла, что вцепилась скрюченными пальцами здоровой руки в лямки рюкзака и застыла в согбенной, напряжённой позе.

— Ладно, — приглушённо сказала Ада и прикрыла глаза. — Хорошо, Нечаева. Пять дней без льда, это чётко. На паркете будешь. Никаких прыжков, ведь ты у нас ещё, оказывается, и падать разучилась, никаких вращений, и вообще будешь находиться всё время под моим личным контролем. С Сергеем я поговорю. Приходи завтра. Только слушайся — беспрекословно. Всё.

Саша чуть не бросилась к ней, но от такой дури остановило наличие хоть какого-то ума и самообладания. Ада смотрела почти ласково, с еле заметной прозрачной грустью в глазах.

— Спасибо, — выговорила Саша и облизала пересохшие губы. — Вы просто...

— Иди уже. Сегодня отдыхаешь.

Саша выскочила из машины такая счастливая, что даже перестала болеть рука и было плевать на то, что она в очередной раз едва удержала слёзы перед Адой.

Эти эмоции были единственной стабильной вещью в её нынешней фигурнокатательной жизни.

***

Каждый день теперь начинался и заканчивался в зале, у станка или на танцах. Первая тренировка была посвящена физической подготовке, вторая начиналась с приходом Ады.

Они отрабатывали каждую секунду, добиваясь отточенности движений. Хореографию этих программ Саши в прессе и на телевидении называли искренней и почти революционной, но кажущаяся естественность, конечно, нарабатывалась бесконечными повторениями.

Ты должна быть гладкой, должна течь сквозь волны — и при этом не забывать, что ты, прежде всего, женщина, говорила Ада про короткую, про «Альфонсину». Печальная история об аргентинской поэтессе, которая вошла в волны океана, чтобы избавить себя от страданий медленной смерти, обретала новый смысл и становилась песней женственности, борьбы и свободы.

За неделю до Чемпионата Саше дошили новый костюм — узкий комбинезон почти черничного оттенка ночного моря, который сделал её статуэткой, саму заворожило. Повезло с пропорциями, дизайнер нарадоваться не могла. Саша напоминала себе дельфинов, которых рисовали на старинных вазах уничтоженного извержением вулкана царства.

А здесь ты одновременно смешная и серьёзная, легкомысленная и глубокая, говорила Ада про произвольную. Один вечер Саша провела, пересматривая старые и новые записи «Алегрии», из которой и была взята музыка. В другой день Ада пригласила к ним актёрскую группу, и Саша несколько часов подражала животным — ей необходимо было научиться двигаться так же естественно, мягко и органично, как они.

Этого хотела Ада, а Саша доверяла ей полностью — пусть лепит, что сама видит. Перед большими зеркалами в зале они параллельными движениями сплетали воедино Сашины программы, а потом она прыгала, прижимая к груди обездвиженную руку. Ада страховала. Не будь Саша так напряжена подготовкой, она бы не отказала себе в удовольствии лишний раз оступиться и упасть в поддержку её рук. Но упала всего пару раз, жмурясь от удовольствия и выравнивая дыхание, — случайно.

Вокруг всегда были люди, но Саше это нисколько не мешало. Ада могла молчать сколько угодно, но — ей же тоже нравилось. Она улыбалась гораздо чаще. Гораздо чаще оставалась довольна.

Бандаж поменяли на более эластичный фиксатор, Саша послушно разрабатывала руку и регулярно ходила на физиопроцедуры. Знала, что с прыжками с поднятыми руками придётся временно попрощаться.

— Когда ты Нечаеву на лёд выпустишь, Ада? — спросил Кравитц однажды, помогая Саше во время растяжки. — Она же с ума сойдёт.

— Как врачи разрешат, так и выпущу, — отрезала та. Саша ушла в глубокий прогиб из положения стоя и посмотрела на неё, стоящую вверх ногами.

— Ну пожалуйста, — пробормотала она.

Это случилось за день до окончания положенного периода «восстановления», когда на катке уже никого не осталось. Ада включила свет, и он рассеял темноту зимней ночи над уставшим закатанным льдом. Саша стучала чехлами, идя следом, но все мысли кончились, когда она толкнула дверку и полетела по катку, задыхаясь от дерущего лёгкие холода.

— Начни «Альфонсину», — сказала Ада. — Вместе со мной.

Перед каждым Сашиным движением она как бы настороженно замирала. Первый тройной Саша посадила спокойно. Потом падала несколько раз, уже автоматически оберегая руку. Ада накатывала вокруг неё петли и следила внимательно и бесстрастно.

Никто так за Сашей не следил, с таким нежным вниманием.

Наверное, потому, что Ада писала эти программы через себя. Потому, что программы продолжали её жизнь в фигурном катании, оборвавшуюся слишком быстро.

— Хватит, Нечаева, хватит!.. Всё, домой. Завтра в общем режиме тренируешься, со всеми, хватит с тебя индивидуальных занятий.

Саша нагнала её уже на суше и сказала, задыхаясь от целой мешанины чувств:

— Спасибо вам.

— Не за что, — Ада посмотрела на её руку, — отблагодари меня прокатами в Саранске. Я очень надеюсь, что ты за это время хоть что-то уяснила.

— Я поняла, — язык почему-то плохо слушался, — кое-что я поняла, да.

***

В Саранске на жеребьёвке Наумченко болтал со спонсором, пил шампанское и вообще выглядел так, словно новогодние праздники уже начались. Саша вытянула свой десятый стартовый номер, отдала необходимый минимум фотографам, коротко отговорилась какими-то дежурными словами в интервью. Во всеобщем оживлении, конечно, ничего странного не было — национальные же! А Сергей Павлович сам говорил, что даже в бытность свою фигуристом больше всего любил именно этот старт. Он и гитару с собой прихватил, и отрывался на полную катушку. У Саши чуть глаза не вывалились, когда она увидела его мило беседующим со Ждановой. Эти двое, конечно, сидели в уголке, скрывшись за хвойным плетением украшенных ветвей, но с другой стороны на них уже хищно ощерились чьи-то объективы. Услышав низкий голос бывшего тренера, Саша ощутила ломоту в висках и решила не подходить, хотя любопытно было до жути.

Нина почти весь вечер болталась с одним московским парником; высоко заколотые волосы нежно вились у тонкой шеи, вокруг глаз мерцал бронзовый шиммер, тёплые губы были приоткрыты правильной, в меру нежной улыбкой. Хоть сейчас на обложку.

— Контрольные взвешивания были, — шёпотом рассказывала она Саше чуть позже. — Я сама видела, как Таня — ты помнишь, она в паре с Вадимом Самсоненко с прошлого года — разбила весы, ещё кровь носом пошла, ругались они с врачом... А вот у меня в Останкино недавно спросили, чем я вообще интересуюсь. Помимо катания то есть. И я выпала просто... Пытаюсь вспомнить, что мне нравится, блин, но кроме сериалов ничего в голову не идёт. Мы там потом пели, было весело, но... А у тебя классный комбез, я в инсте вашего клуба видела.

— Тебе бы отдохнуть, — сказала Саша.

— Пошла ты, — вяло отозвалась Нина. — Одна ты тут, что ли, преодолеваешь? Героиня.

Ада немного приболела и, может быть, именно из-за плохого самочувствия перебивала собственные рекорды по непубличности: всю жеребьёвку и сопутствующее медийное освещение тихо стояла в уголочке вместе с Решётниковым, который на этот раз поехал с ними. Отказалась от привычных каблуков и платья, надев узкие оксфорды и брючный костюм, и казалась среди всех самой стильной. Было смешно из-за её разницы в габаритах с мощным и плечистым Решётниковым. Саша думала подойти, но как-то слишком сильно билось сердце, и она только любовалась издали: длинный пиджак делал Аду похожей на юношу и был такого оттенка серого, который заставлял её кожу будто бы светиться.

Саша в очередной раз отвела взгляд.

— В таких случаях, кстати, я всегда говорю, что интересуюсь языками.

— Да ты только по-английски и можешь, и то не всегда.

Саша скривилась.

— Ещё французский учу, сама. И смотрела видеоуроки испанского.

— О, твой парень, — громко перебила Нина, глядя в сторону. Саша подняла брови и увидела идущих к ним аккуратных и до смешного похожих друг на друга Влада и Полину.

— Мы тут поспорили, — сказала Полина и с улыбкой пригладила коротко остриженные, непослушные и рыжеватые волосы. — Я думала, Нина Чхеидзе сломала своей сопернице запястье, чтобы та не заявилась в Саранск и не пыталась больше отбить у медалистки Олимпийских игр неофициальное звание лучшей фигуристки России и надежды всея Федерации. Владик сказал, конечно, что я с ума сошла...

— Что?! — воскликнула Нина и пошла красными пятнами. — Нечаева сама упала, потому что корова, я тут при чём вообще!..

— Она старше тебя на год, но прыгает тройной аксель, на который способны единицы, а ещё, кажется, весит теперь меньше тебя. Есть повод для беспокойства? Есть.

— Поля, это чушь какая-то, — вмешалась Саша, заметив, как бешено бьётся жилка на виске Нины. — Я действительно сама виновата. То столкновение перед Гала было случайным, скорее всего, я ещё раньше сломала руку. И вообще, не лезь, а?.. Это не твоё...

— Да мне всё равно, скучно, — пожала та плечами. — Ладно, это просто плохая шутка, клянусь-клянусь. Мир. У меня другой вопрос, серьёзный. Ты не думаешь о переходе к нам?

— Что? — уже в один голос воскликнули Саша и Нина. Влад утомлённо закатил глаза.

— Боже мой, — простонал он. — Вы как хотите, а я пошёл отсюда. Там Костяна кто-то из Федры мучает, спасать пора. Счастливо оставаться.

Саша уже пришла в себя и мрачно думала о том, что Полинка та ещё зараза, конечно. Странно, с чего ей злобствовать — Саша после их общей пьянки с Владом больше наедине не встречалась, пару раз отказала, и он всё прекрасно понял. Видимо, просто характер такой.

Но она заметила, каким задумчивым взглядом Нина провожает удаляющуюся спину Влада, и внезапно стало неудобно из-за того, что ещё на Капе рассказывала ей о нём с такой откровенностью.

День первого проката начался бодро и весело. Несмотря на то, что из узкого рукава комбинезона всё ещё выглядывал фиксатор — телесный, чтобы никого не смущать, — Саша не ощущала боли и особого волнения. Короткая программа пролетела, как один миг. Она как вырвалась в лидеры, так больше не была никем перебита; очень близко подступила четырнадцатилетняя юниорка из Сочи, взявшая недавно золото на финале юниорского Гран-при, но даже её прыжков не хватило, чтобы перекрыть Сашины компоненты. На этом старте были выше только компоненты Нины, но та в очередной раз не справилась, проиграла самой себе и стала четвёртой. Никакие компоненты не спасут при развале.

После пресски Саша долгое время не могла успокоиться. Вечерняя тренировка прошла быстро и без эксцессов, только Наумченко наорал за предпринятую попытку прыгнуть с поднятыми руками. Отдыхая за бортом, Саша быстро набрала отца, а ещё через десять минут тот пожелал увидеть дочь в скайпе. Пришлось поэтому терпеть кислое лицо Маринки, которую папа тоже подтащил.

— Эй, Люся!.. — спохватилась Саша, отключившись, взяла вещи и догнала устало бредущую к раздевалкам Костромскую. — Знаешь, где Ада Александровна? Я после зала её не видела.

— Она же болеет, — флегматично отозвалась та. — Решила отлежаться, наверное.

— Отлежаться? — растерялась Саша. — Значит, её лучше не трогать?..

— Откуда я знаю? — Костромская вложила наушник в правое ухо и застегнула мастерку. — Вроде, не просила не беспокоить. Если есть дело, подёргай в беседе.

Разумеется, Саша не стала писать в рабочий чат. Какое-то время размышляла, не написать ли в личные, но только посмотрела, что та была в сети полчаса назад, и решила пойти прямо так — без предупреждения.

Отступать было нельзя, неплохой результат короткой бодрил и наполнял той самой уверенностью, которая была сейчас нужнее всего.

Она долго плелась позади группы, идущей к гостинице, где жили спортсмены, не зная, как объяснить и оправдать себя, если спросят, в итоге плюнула на всё враньё, какое могла бы сочинить. А тут ещё и повезло, что Наумченко задержался в холле первого этажа с Башкатовым. Саша сказала ему, что немного пройдётся, а сама двинула в сторону гостиницы для тренеров и персонала.

В лифте затряслись руки, заболело запястье. Она посмотрела в зеркало и — украдкой — в зрачок камеры, облизала искусанные губы и вышла на шестом этаже.

Остановившись перед нужной дверью, Саша не позволила сомнению победить себя — всё равно ведь пришла уже! — и решительно постучала.

На ручке снаружи висела табличка с просьбой не беспокоить. Подкашивались ноги. Она нервно распустила схваченные в высокий хвост волосы, но не успела как следует уложить их по плечам — дверь открылась.

Ада смотрела с молчаливым вопросом, не спеша впускать к себе. Она была бледной и немного заспанной.

— В чём дело, Саша? — спросила она наконец. — Тренировка нормально прошла?

— Да, — Саша с неудовольствием услышала дрожь в своём голосе и постаралась сказать как можно твёрже: — Можно я войду?

— Пожалуйста.

Маленькая комната смотрела окнами на Ледовый дворец. На тумбочке рядом с кроватью стояло лекарство от кашля, лежали термометр и телефон. На дверце шкафа висел пиджак. Ноздри щекотал запах духов и лекарства. Саша прошла в середину комнаты и замерла, поборов бестолковое желание оглядываться и выхватывать из деталей обстановки как можно больше информации. Даже в расстёгнутом зимнем пальто становилось жарко.

— Нечаева, я жду, — поторопила Ада и прислонилась к стене. Саша перевела дыхание.

— Я не умею... не знаю, как правильно, — спуталась сразу, сбилась с мысли. Ада смотрела без раздражения, но всё равно так, что немного хотелось извиниться и сбежать. — Просто уже не могу молчать об этом, правда. Я думаю, нет... — она подошла ближе, пока ноги ещё слушались. — Нет, я уверена в том, что я люблю вас.

Было так тихо, что Саша слышала только грохот своего сердца и шумный ток крови в висках. Ада, кажется, и вовсе перестала дышать, то ли слишком удивлённая, то ли... Её взгляд остановился.

Никогда ещё эти глаза не казались настолько тёмными и непроницаемыми.

Саша не выдержала, посмотрела в сторону. Не слушались губы, но она надеялась, что улыбается хотя бы не слишком виновато.

— Вы мне очень нравитесь, я часто думаю о вас... — почти прошептала она. Сердце грохнуло вниз. Как будто она раскрылась в воздухе, как будто упала на лёд — страшно упала, до треснувшего позвоночника.

— Я знаю, — отмерла Ада. — Догадывалась.

Саша переждала пару мгновений и всё же решилась глянуть: Ада так и стояла неподвижно, но будто ещё немного побледнела.

— Если вы догадывались, значит вы тоже — вы тоже думали об этом, да?

Ада как-то сонно дёрнула головой.

— Что ты хочешь услышать от меня? — уточнила она тише и мягче.

— Я... — двигаясь словно в темноте, Саша неуверенно подошла ближе. Ада не тронулась с места. Саша никак не могла сфокусироваться на её лице взглядом — сейчас оно почти слепило. — Я как с ума сошла...

— Да, — едва слышно ответила Ада. Саша закрыла глаза и нырнула в тёмную пропасть без дна. Её губы прижались к этому плотно сомкнутому рту.

— Нечаева, — почти по слогам выговорил он. Непонятно, чего было больше — предупреждения, угрозы или даже просьбы, но Саша совсем поплыла. Она принялась спешно, взахлёб целовать неразжатые губы, уголок рта, подбородок. Ладонь скользнула между поднятым воротником водолазки и линией челюсти, утонула в распущенных волосах. Саша прильнула к телу, дрожа. От него веяло жаром.

В нём что-то дрогнуло, что-то ответило. Через невероятное количество секунд и головокружение губы Ады разомкнулись, руки вдруг вцепились Саше в плечи, и от этого ударило — насквозь. Мягкий влажный язык тепло заполнил рот, пол под ногами совсем перестал ощущаться.

Саша издала невнятный стон, и всё закончилось.

— Хватит, — выдохнула Ада. Саша моргнула, понимая, что её левая рука уже находится под тёмной облегающей водолазкой. Кожа там была очень горячая. Она отдёрнулась и отступила на шаг, поправляя пальто.

— Мы...

— Иди к себе, — напряжённым голосом велела Ада. Она опустила глаза и дышала быстрее обычного, на лице застыла сложная смесь чувств, расшифровать которые Саша не сумела.

— Хо... хорошо, ладно, — вытолкнули немеющие губы. — Но...

— После произвольных, — перебила Ада и совсем опустила голову, словно была не в силах справиться со своими мыслями. — Всё потом, поговорим потом. Забудь до завтра.

Она не двигалась до тех пор, пока Саша не вышла, пока не закрыла дверь. Саше хотелось вопить, держать выпрыгивающее сердце руками, она не помнила, как добралась до своего номера. Ночью ей не снилось ничего, а с утра она послушно выполняла завет и на самом деле почти не вспоминала и не думала ни о чём таком.

Во время проката ей впервые удалось ощутить тот самый «воздух», о котором Ада толковала уже почти полгода. Как раз то, что было в шоу «Алегрия» — летящие гимнасты и пышущие силой акробаты, бешено лупящий по лицу снег и нервно пылающий огонь факелов. Бледное золото брусьев, сверкание лент, перекладин, обручей. Дрожащий от страсти голос юной певицы.

— Дупель получился, Сергей Павлович, — с лёгким чувством вины сказала она, хотя всё равно улыбалась, — я просто знала, что либо дупель, либо бабка.

— Всё хорошо, — успокоил тот, отдавая чехлы. — Звенеть мы с тобой будем на Европе и на Мире. Идём.

Ада была с Костромской, но Саша не переживала особо.

Да и результаты её не удивили: вперёд таки вырвалась юниорка, но всего лишь на обидные пару баллов. Саша стала серебряной медалисткой, а дальше получилось интересно — стабильная и неяркая Костромская забрала себе бронзу, а Нина с падением и степом осталась на четвёртом месте.

В миксте Саша услышала знакомый шёпот, когда у неё брали интервью, и сама удивилась — вокруг новоявленной чемпионки России собралась куча журналистов, и они все вопили, а девочка прижимала к себе мягкую игрушку и совсем потерялась, не готовая к подобному обстрелу. Саша посочувствовала, но моральных ресурсов не хватило на то, чтобы заставить себя запомнить её имя. Живи здесь и сейчас — лучший принцип. Неизвестно, что с этой девочкой будет в следующем сезоне, даже если она пойдёт на взрослые.

Ничего, шептала Надежда Степановна, Ниночка, это ничего, ты же понимаешь, что первые три места, исключая юниорку, в любом случае отправятся в Минск, на европейский чемпионат. А там мы соберём тебя — всё ты вернёшь.

Саша гладила свою медаль и не понимала, радостно ей или грустно. Нина держала лицо и, лучезарно улыбаясь, махала всем своим бесчисленным поклонникам. Саша смотрела на трибуны, полные вспышек камер, и ей казалось, что она смотрит в ночное небо.

***

Снег шёл — он тут был настоящий, тяжёлый, густой и пушистый, не то что в Питере. Саша засунула руки в карманы и шла, стараясь наступать в следы Ады. Опять шла за ней — становилось привычным делом.

Ада сказала — после произвольных, но после старта и награждения, после всех положенных конференций, благодарностей, обращений и интервью позвала не к себе, а прогуляться. И молчала уже десять минут, если не больше.

Они дошли до какого-то садика, огороженного тёмной и мокрой декоративной решёткой. По земле между чёрными пустыми клумбами скакали нахохленные воробьи. Темнело стремительно, вползал холод под верхнюю одежду.

— Ничего не будет, это просто невозможно. Я вообще не понимаю, на что ты рассчитывала, когда шла с этим... признанием ко мне.

Саша провела рукой в перчатке по прутьям; завороженно смотрела, как ссыпается подмёрзший снег. Как блестит в свете фонаря.

— Саша.

— Я слышу, — она посмотрела на Аду, которая была очень бледной и злой. И очень поэтому красивой. — Я ни на что не рассчитывала, я просто хотела сказать, что люблю вас.

— Прекрати, — потребовала та, даже не дёрнувшись.

— Зачем же вы тогда меня целовали? Прогнали бы просто сразу, — она осеклась. Расширила глаза.

— Как я могла так поступить прямо накануне твоего проката, — Ада улыбнулась. С жалостью, которую Саша до сих пор ошибочно принимала за нежность.

Не было там никакой нежности. Она всё знала, всё видела — и жалела её, идиотку.

— Не переживай, — с тягучей неохотой, словно заставляя себя, сказала Ада, — ты забудешь. У тебя будет из кого выбирать. Ты уже звезда, а ведь сезон ещё не кончился.

— Я не хочу выбирать, — пробормотала Саша и шагнула вперёд. Ада сделала мягкое движение, уходя в сторону.

— Нет, — сказала она спокойно.

— Это потому что, — Саша сняла перчатку, побила зачем-то о колено, стряхивая с неё снег, снова надела. — Это из-за того, что вы мой тренер, или я вам просто не нравлюсь? В таком смысле?

Сердце гулко и больно билось, в голове зазвучал тоскливый рефрен — ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Больше похожий на мольбу.

Чуда не случилось.

— Ты мне не нравишься в таком смысле.

Что ж.

Саша повернулась и побрела в обратную сторону.

— Нечаева, — с лёгкой тревогой в голосе позвала Ада. Саша почти ненавидела её в этот момент. — Не надо так. Всё между нами останется как прежде. Будем работать дальше.

— Конечно, — сказала она чужим голосом.

...Кажется, прошло не меньше сорока минут, прежде чем Саша добралась до номера, где жила с Костромской и Полиной. В ней за это время по ощущениям остался только ветер. Лестница, ряд дверей. Тепло гостиницы разморило, и она не сразу сообразила, что шумные голоса исходят из комнат, а не порождены её скачущими мыслями.

— Сань!.. — взбудоражено воскликнула Нина, выскочив вдруг из её номера.

— Ты-то что здесь делаешь? — тупо спросила Саша.

— Да решила вот забежать к тебе на пару минут, — быстро сказала та. — Тебя нет, а тут ваш... Наумченко... блин, с гитарой. Ужас!..

— Ужас, блин, — эхом отозвалась Саша.

— Чхеидзе, тебе торт отрезать? — весело спросила Полина, тоже высунув голову в коридор. — Отлично, серебряная наша наконец-то вернулась. Заходите уже.

— Не надо мне торт, я и так жирная. Саш, пойдём, — Нина потянула её за руку, неловко схватив прямо за фиксатор. — Ох, прости...

В номере оказалось очень людно, потому что набились к ним почему-то все. И без того Саша, Полина и Люся не успели ещё вынести игрушки и цветы, только сегодня вечером планировали разобрать письма и другие подарки. Теперь в груде плюшевых котят, львов и медведей изящно возлежал Костик, а Влад резал чудовищного вида торт. Решётников багровел от духоты и растроганно болтал со спокойной Люсей — она была его любимицей. Сергей Павлович вскинул лицо, весело глянув на вошедших, и нежно провёл рукой по струнам:

— Ты нравишься мне, как тёплый ветер в лицо, как до-о-ождик... Как солнце в окне, как пьяный запах цветов — не бо-о-ольше. Ты чёрствая, ты бесчувственна! Ну и чёрт с тобой, я не хочу-у-у тебя! Всё... Я пошёл…

Пел он неплохо.

Саша тихонько сняла верхнюю одежду, шмыгнула в ванную, закрылась и пару минут тупо сидела на опущенной крышке унитаза, пытаясь собраться с силами. Потом ещё долго умывалась ледяной водой, и постепенно невольные слёзы кончились, оставив внутри место лишь звенящей злости.

— Дела, — сказала она, глянув в зеркало. Но было настолько всё равно, что она только досуха растёрла распухшее лицо.

Вернулась к своим и села рядом с Ниной. Тут же в руках нарисовалась чашка чая и тарелочка с развалившимся тортом; кусок в горло не лез, и она просто сделала пару глотков.

Сергей Павлович за время её одиноких рыданий в ванной сменил весёлый тон на лиричный:

«Мне сегодня прольётся,
Белой кошке в оконце,
Лучик бисера пыли...
Доброе утро!»


Нина подтянула колени к груди и уткнулась в них носом, не сводя с Наумченко горящих глаз. Экранчик айфона, который она сжимала в руках, то и дело подсвечивался всплывающими уведомлениями и тихо вибрировал, но она не обращала на это внимания.

«Мне сегодня воздастся
Три ступеньки от царства,
Три подковки от Сивки,
Три копытца от братца.
Три попытки вернуться,
Две попытки остаться…»


— Чёрт, — сказала Нина еле слышно и отвернулась.

«С вечера полоумного —
вокзал немноголюдный.
Прощай, моё детство.
А с утра — безголово
От короткого слова
На стекле электрички...»




Глава пятая. Минск
Глава пятая. Минск

После праздников Саша вернулась из Москвы с двумя лишними килограммами, балаяжем на волосах, воспоминаниями о съёмках на шоу и неприятными мыслями по поводу оговорок Марины, которая, кажется, уже начала думать в сторону ребёнка. Ещё и мать грозилась приехать в Минск на соревнования, так что настроения не было совсем.

На катке царила лень и сонливость, все с трудом возвращались в рабочую колею. Краем уха Саша услышала, как Наумченко выговаривает Владу за некие новогодние похождения и «торчащую во все стороны» личную жизнь, и внезапно вспомнила, что Нина за всё то время, пока она была в Москве, встретилась с ней только раз — а позже отговаривалась какими-то таинственными делами, следы которых нельзя было проследить в её официальной ленте. Заинтригованная этими двумя фактами, Саша потратила полчаса на изучение фан-аккаунтов, и догадка стала крепче — Влад, скорее всего, ездил к Ниночке, и они где-то успели наследить. Возможно, Нина делала это специально.

За активным подглядыванием в чужую жизнь её и застал Наумченко, забежавший в буфет.

— Нечаева, — рявкнул он. — Ты совсем?.. Вали на хореографию! Там человек ждёт, обещал тебя посмотреть. Не беси меня!

Саша с неохотой оторвала себя от стула.

В зале тянулись Полина и дети из младшей группы, Кравитц болтал с незнакомым мужчиной лет тридцати. Саша смутно припомнила — какой-то рижский преподаватель по джаз-модерну, его для танцоров пригласили.

У латыша оказались красивые глаза и широкая обаятельная улыбка, вкрадчивые движения и мягкий голос с почти незаметным акцентом, тоже приятным.

— Просто Артур, — сказал он, пожимая Саше левую руку. — Александра?..

— Саша, — она улыбнулась в ответ. — Но я одиночница, так что...

— О, знаю. Я болел за тебя в финале Гран-при и на российском чемпионате. Хорошая растяжка.

Кравитц довольно хмыкнул.

— Гибкость от природы у неё ничего особенного, но растянута Нечаева отлично, очень старательная, — одобрительно заметил он.

— Твои тренера хотят, чтобы ты была более естественна в движениях, более непосредственна, — проговорил Артур. — Позанимаемся с тобой современным танцем?

Саша была не против, Артур — узнала потом, что наполовину русский, отсюда хорошее знание языка — был очень мил, приятен и хорош собой. Танцы ей нравились.

Наумченко говорил, что они возьмут золото в Минске, и Саша, несмотря на то, что в этом сезоне её преследовало серебро, ему верила.

Ада вновь бывала не каждый день, и всякий раз, когда им приходилось общаться чуть больше необходимого минимума тренерской поддержки, Саша просто старалась не думать о том, какие податливые у неё губы — и при этом жёсткие, жестокие слова. Но тело всё же наливалось жаркой тяжестью, а во рту сохло как от жажды, когда взгляды встречались.

Не получалось, в общем, не думать. Не запретит же она себе.

А ещё она не могла не замечать, что Ада сторонится её и старается это самое общение минимизировать. Саша получала немного больше, чем ей теперь было положено: вошло в привычку по вечерам ждать у выхода — так выигрывала ещё пару минут, которые Ада тратила на путь к машине. Пару минут, когда Саша незаметно наблюдала за ней.

Зачем она это делала, понять было непросто, но подобное ощущалось необходимостью.

Она пыталась найти хоть что-то помимо того, что уже знала. На свою голову нашла Олимпиаду в Турине, где Аде было уже двадцать и где она почти полностью развалилась в прокате. Наверное, после этого и ушла. Игры часто ломают спортсменов. Ну, и травмы.

Ещё поиски привели к немного подозрительным фото с некой неизвестной, сделанным, судя по всему, в то время, когда Ада жила в Канаде и тренировала на постоянной основе совсем малышей, но Саша решила обойтись без выводов, вилами по воде. Да и легче бы всё равно не стало. Зато везде, куда она ни тыкалась, встречалась целая россыпь кадров с её свадьбы с Наумченко — странное чувство. Потом Саша откопала старое интервью, которое у Ады брали уже спустя пять лет. Там тридцатилетняя Ада отвечала на любые подводы на тему «Почему развод?» своим спокойным: «Без комментариев». Саша немного спотыкалась на мысли, сколько всего было в жизни у Ады — собственная, запоем проведённая в большом спорте, казалась совсем короткой, однобокой и скучной.

Долго о таком она думать не могла. Хотела заполучить Аду, и плевать было на все эти условности.

В голове всё вертелась некая мысль; однажды она обрела очертания — и тогда Саша подошла к Артуру с просьбой.

— Хочешь другую показательную? — улыбнулся тот. — Хорошо, я помогу, подумаем. Покажи, что у тебя уже есть в голове. Что за музыка?

Это была песня из саундтреков сериала, который они с Ниной начали смотреть на Капе, и одним только названием звучала весьма красноречиво: «Я и дьявол».

Получилась такая программа, что Наумченко открыто рассыпался в комплиментах, а Ада после просмотра ничего не сказала, даже рядового комментария не отпустила, не выжала из себя. Саша испытывала весёлую злость.

Был вечер среды; в очередной раз Саша собрала вещи и ждала Аду в холле первого этажа. Дождалась. Сердце упало и заколотилось где-то в желудке, когда та спустилась вместе с Артуром. Он смотрел на неё горячими и ласковыми глазами. Ада сдержанно улыбалась, но позволяла ему быть на расстоянии более близком, чем обычно допустимо для коллег.

На посте охраны что-то коротко сказала, ей ответили какой-то шуткой. Артур мягко засмеялся. Потом они вышли на улицу. Саша выскользнула следом, непослушными пальцами поднимая молнию до подбородка. Ветер чуть не сбил с ног и швырнул в лицо горсть ледяного мелкого снега. Ада и Артур не пошли к машине. Некоторое время они стояли у светящегося баннера, тихо разговаривая и улыбаясь, а после двинулись по проспекту Добролюбова и прогулочным шагом добрались до набережной и Кронверского пролива. Петропавловка нежным золотом светилась в неплотных синих сумерках.

Саша с трудом, но заставила двигаться свои будто замороженные мысли, и тогда решение сложилось очень быстро. Она потянулась за телефоном.

— Чего тебе? — дружелюбно спросил Костик вместо приветствия.

— Чем занимаешься?

— В «Доту» играю.

— Не хочешь сходить в ресторан? — напряжённо спросила Саша.

— Чё? Когда?

— Прямо сейчас. Вызовешь такси и приедешь. Тут недалеко от Юбилейки, я тебе адрес скину... Хотя подожди, сейчас лучше сама вызову.

— Нечаева, ты чего, — Костик глубоко вздохнул. — Я тут в одних труханах уже сижу, мамка пироги готовит, пожрать и баиньки, какой ещё тебе ресторан?..

— Я угощаю, — быстро сказала Саша. — Всё, что ты захочешь. Он классный, это тебе не мамкины пироги. И буду тебе должна по гроб жизни. Мне надо, выручай, ну!.. Согласен? Вызываю?

— Ладно, — буркнул тот. — Кто откажется...

— Жду.

Прошло ещё двадцать минут промозглого, парализующего ожидания, но вот очередной серебристый «Хёндай» выплюнул взъерошенного и бестолково хлопающего глазами Башкатова. Саша окинула его взглядом, взяла за локоть и, ничего не объясняя, потащила в тепло.

Их встретили довольно равнодушно, но не без призрачной симпатии. Саша вовсе не была уверена в том, что их лица так уж известны, но, пусть она сама сегодня была затянута в простые джинсы и чёрную водолазку, Костик был из той породы людей, которые одним своим присутствием прибавляют окружающим презентабельности. Внешность такая, небрежный шик. Да и оделся он хоть и наспех, но неплохо. Мать его за стилем следила. Это была, в общем-то, одна из причин, почему Саша его позвала. Помимо очевидной лёгкости на подъём и отсутствия болтливости.

Тёплый зал ресторана напоминал советскую гостиную, только хрустальных люстр не хватало. Полки ломились от старых книг, за сияющим стеклом буфетов стояли хрустальные сервизы, портьеры тяжёлыми складками падали на пол. Часы с кукушкой. Саша сразу заметила столик Ады и Артура и выбрала местечко в нише у огромного книжного шкафа. Отодвинула плетёное кресло, толкнув в сторону подушки, и села так, чтобы видеть лицо Ады и спину Артура.

— Туда садись, — указала она на кресло напротив. Костик покорно сел и тут же открыл барное меню.

Цены были, конечно, что-то. Саша чуть поморщилась, но слишком думать об этом не стала. Заказала вина — может же позволить себе раз в месяц-два! — и салат с камчатским крабом. Костик помахал длинными ресницами над строчками и не стал стесняться. Ну, Саша сама виновата.

Ада тоже пила вино. И разговаривала с Артуром. О чём именно — отсюда не разобрать, конечно, но ей явно было хорошо: щёки потеплели, глаза заблестели. Саша с силой прикусила нижнюю губу. До солёного вкуса крови.

— Нечаева, — осторожно позвал Костик и тихо кашлянул. — Ты только честно скажи. Я пойму. Ты там не запала на меня случайно?..

Саша осознала услышанное и рассмеялась. Получилось немного нервно и громко. По счастью, её смех сразу перебила приятная игра расположившихся неподалёку музыкантов.

— Я не запала на тебя, Башкатов, — выдохнула она. — Не переживай, пожалуйста. Мне... мне просто нужно было найти кого-то, чтобы прийти сюда сегодня, сейчас. А ты хороший друг, я знала, что согласишься.

— Ладно, — не без облегчения произнёс Костик. — Это хорошо. Отношения все эти — не моё совсем. А здесь ничего так, кстати... миленько.

Саша улыбнулась и в очередной раз кинула взгляд на другой столик. Тут же стало нечем дышать. Ада смотрела прямо на неё.

Услышала, наверное, как она смеётся. Саша уставилась с молчаливым вызовом.

Ада вновь перевела глаза на своего спутника. Артур скоро взял её за руку, продолжая что-то рассказывать — это вызывало у Ады улыбку. Пропустил её пальцы через свои.

Саша осушила целый бокал залпом, и кровь влажно стукнулась в виски.

Костик набивал брюхо, минуты текли. Двое за чужим столиком были поглощены друг другом, разговором и винами, но Саша то и дело встречалась глазами с этим безмолвным взглядом. Костик наконец заметил, куда она всё время смотрит, обернулся и вновь озадаченно глянул на неё.

— Что?.. — хрипло спросила Саша.

— Ты здесь из-за них. Из-за Шульцевой и этого Петерсонса.

Ледяные иглы воткнулись в позвоночник. Саша поджала губы.

— Учитель танцулек так понравился? — хмыкнул Башкатов.

С губ сорвался выдох облегчения.

— Очень.

— А я думал, он за другую сборную.

— Как видишь, ты ошибся, — вяло ответила Саша и вся вытянулась: Ада что-то сказала Артуру, поднялась из-за стола, подхватила телефон и скрылась в стороне уборных.

Саша тряхнула головой и тоже встала на ноги. Костик заметил все эти передвижения и вздохнул с некой тревогой:

— Ты же не собираешься устраивать ей истерики из-за мужика?..

Саша только отмахнулась и решительно двинулась через зал. Из-за вина всё вокруг казалось мягким, даже пол пружинил под ногами. Она потянула на себя дверь женского туалета и замерла перед огромными зеркалами. Их было слишком много. Ада ответила ей взглядом — оттуда, из отражения, и привычным неосознанным жестом провела рукой по волосам.

Там, в зеркале, Ада улыбалась, словно была рада её видеть. Словно между ними существовала какая-то тайна и она вышла специально — ждала Сашиного прихода.

Когда Ада развернулась и посмотрела на неё в упор, от улыбки не осталось даже призрачного следа. Только усталость и упрёк. Нечто, похожее на разочарование.

— Мне жаль, что ты не понимаешь с первого раза и не можешь вести себя как взрослый человек, — сказала она.

— Мне жаль, что вы не можете уйти отсюда сегодня со мной, а не с ним, — сказала Саша и сама себе удивилась, но останавливаться не хотела. — Очень, очень жаль.

Ада тоже удивилась. По крайней мере, чуть расширила глаза, потемневшие от расплывшихся зрачков.

— Следишь за мной? — одними губами спросила она.

— А вам это нравится?

В голове зашумело. Саша прикрыла глаза дрожащими веками и медленно выдохнула. Дверь тяжело открылась, мимо простучала каблуками невысокая женщина и скрылась в стороне кабинок. Саша провела пальцем по краю раковины.

— Я думаю, тебе пора уходить. Вернёшься за столик, возьмёшь сумку в зубы и отправишься домой, как хорошая девочка.

— А вы чем сегодня планируете заниматься, Ада Александровна? — широко улыбнулась Саша.

— Ты же не собираешься следить за мной до конца вечера, — с лёгким напором на последнее слово уточнила Ада.

— Да хоть бы и так, — пробормотала Саша.

Она протянула руку, но Ада только отодвинулась. Взгляд её взлетел к камере над дверью. Она постучала телефоном по своему запястью, окинула Сашу задумчивым взглядом и вышла за дверь.

Саша потрогала горящие губы, вспоминая тот раз, и отчаянно стиснула зубы на кончиках пальцев.

Боль немного прояснила мозги.

— Заканчивай здесь, — велела она Костику, когда вернулась за свой столик. — Всё, уходим.

Костик посмотрел на неё со смешным состраданием, но ему хватило ума промолчать.

***

— Саш, где твой договор? — спросил Сергей Павлович.

От неожиданности она чуть не положила грязную салфетку в карман — вместо мусорного ведёрка, стоявшего за бортом.

— Вы хотите его расторгнуть?

— Что? — Наумченко недоумённо нахмурился. — Господи, нет, конечно, что за чушь?.. Не могу найти свой экземпляр, а электронные копии в ноуте, который я пару дней назад сдал в ремонт. Надо пару моментов уточнить про организацию зимних сборов, хочу кое-что попробовать, чтобы проблем не было. Так твой экземпляр при тебе? Он в Питере?

— Не уверена, — Саша потёрлась костяшками о край борта. — Мне кажется, он лежит у папиного юриста. Я копии попрошу прислать, подождите, — она полезла за рюкзаком и тут же наткнулась на взгляд Ады, которая сидела неподалёку, закинув ногу на ногу и почти всё время глядя в телефон. Даже обидно было — за два часа льда ни слова не сказала по поводу Сашиных прокатов.

Такое равнодушие точно не предполагалось договором.

Ада опустила ресницы. Лицо вновь подсветилось экраном.

— ...или я его в первой тренерской оставил, там же архив. Ада, ты помнишь?..

— Да, возможно, — сухо ответила она и подняла голову. — Точно, я уверена, что оригиналы всех бумаг последнего года хранятся в первой тренерской. Отправь туда Нечаеву после льда, пусть поищет.

Саша отвернулась.

— Да я сам...

— Тебе надо ехать на обед со спонсорами, вернёшься поздно, — прохладным голосом напомнила Ада. — От Александры не убудет, если немного в бумагах покопается. Там всё по указателям.

— Саш, ты посмотришь?

— Конечно, — неохотно сказала она. — Только ключ дайте.

— После тренировки.

Ада снова с улыбкой уткнулась в телефон.

Через полчаса Саша быстро приняла душ, переоделась, заплела влажные волосы в косу и, получив ключи от Сергея Павловича, пошла к первой тренерской, которая давным-давно превратилась просто в склад устаревшего и сломанного инвентаря и архив документов. Юрист так и не отвечал.

В комнате было душно, пахло старым деревом и резиной. Саша открыла форточку и зашла за высокие стеллажи с бумажными рядами, пробежалась глазами по перепутанным указателям. На букву «Н» ничего не нашла. Она заметила коробку с подписью «свежее» и нырнула туда. Договор обнаружился в отдельной тоненькой папке, она взяла её и уже почти дошла до двери, когда вспомнила про открытую форточку. И одновременно услышала шаги и голоса.

Сердце подпрыгнуло отчего-то испуганно; Саша узнала голос Ады. Да и второй... Она метнулась к окну, но закрыть не успела и, вместо того, чтобы просто выйти, вернулась за стеллажи, которые разделяли тренерскую на две неравные части. Замерла между ними и высоким ящиком со старыми «удочками» и скакалками. Просвет между рядами папок и полкой позволял ей видеть вторую, более свободную часть кабинетного назначения.

В тренерской сначала оказалась Ада — вошла, легко вертя на пальце ключ с колечком. Положила его на подоконник и обернулась. Саша приникла к просвету, вдыхая сухой запах жёлтых от старости, толстых рабочих журналов.

— Никого здесь нет, — мягко проговорила Ада.

— А ключ был снаружи в замке, — справедливо возразил Артур, — да и окно открыто.

— Нечаева заходила недавно, больше некому было открыть, — спокойно сказала Ада и присела на стол. Саша видела её спину в красно-белой олимпийке и заколотые на затылке волосы настолько близко, что при желании дотянулась бы рукой. — Я её видела. Очевидно, она забыла ключ в двери. Завтра с ней поговорю.

Саша перестала дышать, жалея о том, что не успела уйти раньше — но к сожалению примешивалось какое-то тягучее и дурманящее ожидание.

— Как скажешь, — хмыкнул Артур, подходя. — Интересное место для свидания.

— Здесь хочу.

Ада уверенно потянула его за воротник рубашки и сама подалась навстречу. Долгий поцелуй сопровождался жаркими нетерпеливыми движениями рук, быстрым дыханием. Пальцы Артура оказались в тёмных волосах, дёрнули за заколку. Волосы густо рассыпались по плечам.

Ада откинула голову, позволяя целовать себе шею, а потом коротко оттолкнула и быстро скинула олимпийку. Артур со смехом потянул её за майку. Подхватил под ягодицами и стащил со стола.

Саша уткнулась лбом в перекладину, перед глазами расплывались чёрные масляные круги. Смотреть всё равно хотелось больше, дольше, до самого конца. Она вновь прижалась к просвету, немного привстав, потому что Ада уже лежала на старом мате на полу, а Артур нависал сверху.

Он целовал её в круглый вырез на груди, двигаясь текуче и пластично. Ада широко гладила его тело под свободной рубашкой, улыбалась еле заметно. Открыла глаза, когда Артур раздвинул ей бёдра коленом, перехватил поудобнее и нырнул рукой в её штаны.

— Ты вся мокрая, — шепнул он. Глядя ей в глаза, облизал стянутые прозрачными нитками влажные пальцы. Ада мельком улыбнулась.

— Давай быстрее, — потребовала она.

Сама надела ему презерватив. Трахать он начал там же, на полу, приспустив свои джинсы и рванув с неё брюки с нижним бельём. Саша, как безумная, высматривала на лице Ады хоть что-то напоминающее страсть и исступление, но оно, хоть и было налито теплом, особо не изменилось. Ада коротко выдохнула, опрокинув голову, взгляд блуждал по стенам.

Потом Артур встал, потянул её за собой и толкнул к стене. Она машинальным, тягучим движением избавилась от мешающей одежды.

Саша судорожно выдохнула, без удивления ощущая, как ей самой уже влажно. Внутри всё пылало. Она видела будто кадрами — тонкая полоска волос на лобке, побелевшие пальцы на поднятых бёдрах. Он держал, она оплетала его ногами и руками, откинув голову, — и он трахал её, засаживал, имел. Толкая спиной о стену. Её майка задралась вверх.

Всё было очень торопливо. Скоро Саша вообще перестала соображать, кто именно трахается с Адой, и видела только влажные стрелки прилипших к шее прядей, слышала только короткие ритмичные шлепки, вздохи на грани со стонами. Думала — ещё немного, и она сама умрёт к чертям.

В последние секунды он входил так глубоко, судорожными рывками. Лицо Ады было напряжено, глаза закатывались, и она наконец-то была не похожа на саму себя. Ему стало хорошо — и Ада тихо опустилась на пол, поджимаясь и вздрагивая, точно была ранена. Ещё какое-то время дышала запалённо. Приходила в себя.

Саша чуть не рухнула тоже. А было бы забавно — обнаружить себя в такой момент. Когда уже всё кончилось. Она села на пол.

...Артур затуманенно смотрел, как Ада натягивает штаны, а Саша — как потемневшая местами от пота ткань майки скульптурно обозначает чёткие, но плавные линии груди, пресс и крупные горошины сосков. Ада механически как-то закуталась в олимпийку и вернулась к столу — за заколкой. Пальцы медленно прошлись по неровному дереву в точках и царапинах. Она быстро глянула на стеллажи, но не выдала чужого присутствия, хотя Саше уже казалось, что обязательно скажет нечто вроде: «Поняла теперь, что значит «Ты мне не нравишься»? Меня трахает красивый мужчина, а я рада ему отдаваться, ты сама видела».

Дура. Малолетка глупая.

Саша сжала зубы и до жгучей боли стиснула заколку в кулаке. Та с самого начала завалилась за стеллаж. Ада не заметила.

***

— Сашок, — сказал отец по ту сторону экрана и устало подпёр щёку, — ты мне объясни, почему ты маме нагрубила. Она хотела приехать, выходной взяла. Хотела в Минске посмотреть на тебя.

Саша только поморщилась — уже донесла, значит, пожаловалась уже. И что это за желание такое, которое исчезает после небольшой ссоры?

— Хотела бы приехать — приехала бы, — ровно ответила она, — а так мне ни холодно ни жарко от встреч с ней. Пусть сидит в своей Франции, она мне не нужна. Только мешать будет.

Папа поворчал ещё немного, но сильно ругать не стал. Саша ощущала мрачное удовлетворение — он всегда побаивался лезть в её отношения с матерью, слишком это для него тонкий вопрос. Нет ничего плохого в разводе и в том, что ребёнок остаётся с одним родителем, но Саша никогда на самом деле не была нужна второму.

Она знала, что мать ненавидит Москву, ненавидит Россию, ненавидит свою жизнь — возможно, ненавидела и мужа, а в таких условиях, наверное, сложно любить его ребёнка, тем более когда видишь, насколько этот ребёнок от тебя далёк.

— Мы прилетим к твоей второй программе, — пообещал папа.

В Минске Саша вновь ощутила себя в полной мере на своём месте. Предстартовый тонус благотворно влиял на психологическое состояние: оно настолько стабилизировалось, что даже получалось смотреть на Аду просто как на тренера и не думать, как она поступила. Поменьше думать в принципе.

Но всё равно преследовало ощущение какого-то эмоционального паралича. Дрочилось зато после того случая особенно сладко, жаль, что рукоблудие не даёт ничего, кроме временного облегчения.

На Европе у русских фигуристок не было конкуренток — кроме, разве что, французских одиночниц, стабильно отличавшихся особой компонентностью и хорошим скольжением.

— Я не любитель вешать медали заранее, — говорил перед прокатом Наумченко, сидя вместе с Сашей и Костромской, — мы знаем, лёд скользкий, однако, девочки, на этом старте вам просто нужно не проиграть самим себе.

С Костиком было посложнее, но он пока ещё не торопился расти, а к концу января очень правильно вышел в свою «звенящую» форму.

Перед короткими Ада зашла к ним в номер — принесла Люсе забытую в раздевалке зарядку. Поговорила с ней негромко, похлопала по колену и подошла к Саше, расчёсывающей волосы на своей кровати — подобные размеренные занятия помогали снять внутреннее напряжение и немного ослабить лихорадочное ожидание предстоящего дня, помогали уснуть.

— Ты бледная, — сказала она. Саша несколько раз провела гребнем по всей длине и разомкнула губы:

— Не очень хорошо сплю.

— Не надо. Не думай о плохом, — совершенно бесстрастно посоветовала Ада. — Ну-ка, посмотри на меня, — и взяла Сашу за подбородок. Внутренности как кипятком облило. Она вяло дёрнулась. — Веснушки были летом... — быстрая улыбка.

— Но сейчас не лето, — хмуро ответила Саша. Ада не стала спорить. Большой палец скользнул в ямку на подбородке, туда, где её перерезал старый угловатый шрам.

— Откуда?

— Коньком на тренировке, ещё в детстве, — Саша закрыла глаза и почувствовала, как пальцы разжались.

— Спи спокойно, — после паузы сказала Ада. — Всё будет на старте хорошо. Всё получится. Люда, у тебя тоже.

— Ага, — сонно отозвалась та.

Ада была права. Саша с лёгкостью откатала короткую программу, сделала всё, включая тройной аксель — и даже не помешала всё ещё не зажившая рука. Костромская тоже сдала на «отлично» и после пресс-конференции пошла спать, набираться сил. Саша смотрела мужчин, сидя рядом с Ниной на трибунах. На ту было немного страшновато глядеть: скулы торчали, натягивая кожу, тоненькие ручки-ножки на арене сегодня казались совсем прозрачными, но прыжки она скрутила, это да. Правда, в Нине исчезла пресловутая лёгкость и знаменитая нежность. Но это уже не её вина.

— Ты с нашим Владом встречаешься? — тихо спросила Саша, когда Башкатов, откатав своё, изящно поклонился судейской техпанели.

— Не твоё дело, во-первых, — сразу ощерилась та. — А во-вторых, ты что, думаешь, мне нужны твои объедки? То программа, то парень. Серьёзно?

— Я просто спросила. Не признавайся, если не хочешь. Так бы хоть порадовалась.

— Ты какая-то фригидная, Саш, — ядовито прошептала вдруг Нина. — Не знаю, почему тебя все так любят.

— Кто — все? — поразилась та, проглотив обиду.

— Все, — неопределенно махнула Нина рукой и утомлённо прикрыла глаза. — Я устала...

— Ты бы ела, — не сдержалась Саша. — Так и умереть можно.

Нина в ответ зло посмеялась.

— У меня обмен веществ фиговый, как оказалось. Не всем повезло родиться такой, как ты, тебе же даже ничего особо делать не надо, чтобы быть худой. Не всем повезло, ясно? Не лезь ко мне.

Саша замолчала, уставившись на арену. Смысла спорить она не видела. Да и не особо хотелось.

На произвольной у Нины закружилась голова и скрутило судорогой ногу. По счастью, это случилось уже на последней минуте проката, и кое-как до финала она всё же доковыляла. Задыхалась потом в кисс-н-край, стараясь не плакать, бледно задирала подбородок. Трибуны зато рыдали, не скрываясь, поддерживали аплодисментами. Они любили Нину, зря она наговаривала.

Может быть, именно такое пристальное внимание и завышенные ожидания привели к тому, что в пубертат Нина не то что въехала — вползла, подвывая от боли.

Золотая медаль легла Саше на грудь, на такое же бледное золото шитья её шампанского платья. Она подняла букетик и улыбалась всем, немея от счастья — такого огромного, что казалось, все беды и волнения её обычной жизни остались позади. Она поджимала дрожащие губы и с улыбкой брала протянутые с ближайшей трибуны тетради для автографов, выводила косым росчерком свою подпись.

После награждения папа чуть ли не подкидывал на руках и сразу же потащил гулять. Наумченко, конечно, только рад был, и Саша с облегчением оставила любимую группу и нырнула в поток людей. В голове было блаженно пусто и сладко.

«Вы были совсем другой на этом чемпионате, — говорил спортивный журналист, — у вас качественный скачок произошёл, даже несмотря на травму. Как вы добились такого результата? Это же лучшие баллы за сезон!»

«Не знаю, я просто сильно этого хотела, и мне очень помогают. Ещё... знаете, скажу откровенно, я влюбилась, но мне… ну, не отвечают взаимностью. Мне теперь кажется, такие вещи очень сильно мотивируют на всякие свершения».

Она даже не боялась, что пожалеет об этих словах. Всё это случится позже, а сейчас она попросту заслужила честность.

И вообще всё на свете.



Глава шестая. Сайтама. Конец сезона
Глава шестая. Сайтама. Конец сезона

В начале февраля Саша нашла двух репетиторов, а Артур Петерсонс наконец уехал в свою Латвию, но это уже почти не имело значения. Саша прекрасно понимала — то была никакая не любовь, просто так получилось у Ады.

Репетитор по истории приезжал к ней домой, а встречаться со вторым Саша частенько ездила в какие-нибудь антикафе, кофейни и тому подобные заведения. Девушка, преподававшая ей языки, таким образом расслабляла её, снимала языковой барьер, которого на самом деле не существовало — просто зубрить всегда было очень скучно, мозги начинали кипеть. После одного такого урока Саша вышла на морозную, схваченную мозаикой льда Мойку и ещё полчаса бесцельно блуждала по набережной. Наумченко велел отдыхать. Почти полтора месяца оставалось до Мира — в этом случае страшно было оступиться перед последней высотой, страшно растерять приобретённое. Сергей Павлович лучше знал, конечно, но теперь Саше некуда было себя пристроить. Её звали на съёмки чаще, но это не занимало много времени.

Нечем было заняться, и, едва ли не впервые за полгода, Саша опять сожалела, что не поступила в вуз. Она присела на корточки, чтобы погладить кота, брезгливо ступающего по маленьким каменным плиткам, но он сверкнул на неё глазами и стрелой метнулся мимо припаркованных, запорошенных снегом машин. Саша решила пройтись до дома своим ходом, чтобы хоть как-то убить время.

У Башкатова был день рождения, восемнадцать лет. На катке уже все поздравили, Саша в том числе, но он решил отмечать. Дома Саша сделала упражнения для руки, включила фоном японскую передачу про Мэйко и села краситься.

Костик арендовал сектор закрытого ночного клуба, который находился в старом рабочем здании на отшибе красной ветки, среди заводов и сталинской архитектуры. Саша хлопнула дверью такси, прошла охрану, где её имя отметили в электронном списке, была проведена синеволосой девушкой в одежде из кожаных полосок через несколько коридоров — мимо дверей и кабинок, тихо вибрирующих низкими тонами, — и оказалась внутри низкого зала с длинным балконом наверху. Там стояли столики и футуристические кресла, тёк дым кальянов. Душу охватил покой. Она ехала сюда с твёрдым, простым желанием напиться — может быть, до полноценного похмелья, до рвоты и ненависти к себе. Она заслужила. Даже хорошо, что совпало это желание именно с днём рождения Костика: в закрытом клубе среди своих меньше шансов опозориться, чем в любом другом месте.

— Привет, — Башкатов подлетел, хлопнул её по плечу и сразу сунул в руки коктейль, который отливал потусторонней синевой, а на поверхности плавал искрящийся снег. Саша попробовала — сладко и нежно.

Размеренный, чёткий бит тёк от стен и пола. Саша пила коктейли, но голову не заволакивало, просто безумно хотелось танцевать. Знала она далеко не всех гостей, и было приятно ощущать на себе чужие взгляды. Они воспламеняли нервы, жидким огнём разливались под кожей.

…один: Саша торопливо целуется с высоким незнакомым парнем в кожанке и обилии металлических деталей по всему телу. Ей страшно хочется трахаться, прямо тут, прямо у стены — но она отталкивает его и возвращается к бару.

…два: Полина и Влад выясняют отношения, сидя за столиком наверху. Под дрожащей над столом рукой Полины собралась горстка огрызков стиков-сигарет, её лицо и шея усыпаны блёстками, волосы наэлектризовано топорщатся, глаза огромные и сияют стеклянными слезами. Саша останавливается у колонны и решает не подходить к ним. Есть ощущение, что Полине и Владу давно следует поговорить начистоту, потому что — ну нельзя так. Нельзя обманывать себя тем, что тот, кого ты любишь, тебе просто друг, и нельзя делать вид, что ты не замечаешь, что тебя любят.

…три: девушка из подгруппы Решётникова, кажется, из другой Федерации вообще — Казахстан? Украина?.. — танцует с ней на невысокой сцене, жаркие руки её задирают драную Сашину майку, ногти царапают кожу. Саше до одури хорошо, хоть она и видит перед собой не эти хищные и чуть раскосые глаза, а осенние карие, полные золы и пепла. У девушки широкие скулы и светлая кожа, прямые блестящие волосы так же темны. Её хочется — губами, губами, губами. Саша слышит чужие вопли и смех и, улыбаясь, тянет девушку на себя, хватает за цепь на шее. Та не сопротивляется, и вот они уже жадно целуются, и пол вертится под ногами, всё вертится и пропадает — даже наверняка снимающие этот момент зрители. Не в правилах негласного этикета фигуристов сливать подобный компромат, но всё равно понимание того, как это выглядит, возбуждает до предела, и Саша готова выебать её прямо здесь, на этой сцене.

…четыре: её мечта сбылась. Саша подождала ещё где-то минуту, но внутри, кажется, уже ничего не осталось, и она утёрла рот дрожащей рукой. Выпрямилась, выбралась из туалета почти на ощупь, плохо соображая, что тут происходит и который уже час. Заела горький вкус мятной жвачкой.

— Ну ты дала, конечно, пожар просто, — возбуждённо сказал Костик, обнимая её, и засмеялся. — С Оксаной-то. Мы прям... вообще... — он длинно присвистнул.

— С Оксаной, — пробормотала она и опустилась за столик, испытывая отвратительную слабость. — А это...

— Да вы сосались, как в последний раз, уже забыла?

— И всё? — еле слышно уточнила она.

Костик остро прищурился и лёг щекой на столешницу, чтобы удобнее было заглядывать ей прямо в глаза.

— Тебе мало? — вкрадчиво спросил он.

Саша поморщилась и попыталась заснуть. Но ей всё ещё было муторно, темно, плохо. Музыка уже давно звучала тише, спокойнее, люди разошлись по углам — вот как они с Костиком.

— Ты как-то не очень.

— Времени сколько сейчас?

— Не знаю. Пять?.. Многие уже спать ушли. Тебе тоже, может?

— Не хочу, — сказала Саша и выпрямилась. — У меня даже кота нет, Костя. Даже крысы какой-нибудь.

— Боже, не начинай вот это всё, — жалобно попросил он. — Давай я позвоню... кому-нибудь? Хочешь?

— Да, позвони, — Саша закрыла глаза. — Аде позвони.

— Шульцевой, что ли?

Саша не стала отвечать; немного знобило, и она попыталась поплотнее укутаться в короткий пиджак.

— А... а что сказать? — как-то по-детски растерялся Костик. — Рано же.

— Скажи, что я умираю. Она не откажет.

***

Иней красиво лежал на чёрной траве, совсем как кружево. Саша смотрела на белые, подсвеченные фонарём узоры, стоя очень прямо. В кармане несколько раз конвульсивно дёрнулся телефон, но ей не хотелось отвечать на звонки.

Потом кто-то пришёл, её взяли за руку и повели за собой. Она пошла, совершенно не сопротивляясь.

— Второй раз, — сказала она только.

— М?..

— Ты второй раз вот так забираешь меня с собой. А я всё время... как будто только и делаю, что бухаю, но ведь это же неправда. Ты спала, да?

— Нет, я работала. Садись.

Саша посмотрела на Аду, там было так красиво-красиво, молоко и чернота, и нежные без помады губы, и прозрачные почти, отороченные густыми ресницами глаза, и пятна от мороза на скулах. Сердце с таким не справилось, поэтому Саша быстро залезла в прогретый салон и тут же завопила, не сдержав радости.

На заднем сиденье обнаружилась небольшая красивая собака, похожая на маленького волчонка. Она нервно подпрыгнула и заворчала, но Ада цыкнула, и собака снова улеглась на плед. Уши стояли торчком, голубые глаза пристально следили за Сашей.

— Я не знала, что у тебя собака!.. — почти обвиняюще сказала она.

— Успокойся, он просто очень не хотел оставаться один.

«Ауди» мягко тронулась с места и поехала сквозь кружащийся в воздухе снег. Собака сопела на заднем сиденье, Саша выворачивала шею, но быстро устала и застыла, глядя в окно. В какой-то момент поняла, что едут они не к ней. Вокруг поплыли старинные и аккуратные малоэтажные дома, потом — густая сень парков, чистая линия серой и сонной набережной. Вдали ледяной глыбой поднималась Лахта, прорезая чёрное небо. Красиво. Это был Крестовский остров.

Поднялся шлагбаум, из калитки рядом вышла женщина в пальто и с маленьким шпицем на поводке. Она была похожа на призрак, потусторонним взглядом скользнула по чужой машине. Саша вновь глянула назад. Волчонок любопытно прижимал изящную мордочку — белую с ровной чёрной полоской вдоль носа — к окну.

Он послушно пошёл к Аде на руки, та легко подхватила его и понесла в парадную. Саша плелась следом.

— Связи с тренерами нормально, если все совершеннолетние, — зачем-то сказала она. Девушка в зеркале лифта посмотрела на неё дикими глазами с осыпающимся глиттером, с истерзанными зацелованными губами. — Можно же просто не афишировать.

— Не думаю, что это так.

Собака обрадованно влетела в квартиру и запрыгала в ногах улыбающейся Ады. На Сашу она теперь посматривала почти кокетливо, видимо, больше не видя в ней угрозы.

— Невероятно, — прошептала Саша. — Как её зовут?

— Марсель. Это он.

— Это хаски?

— Нет, кли-кай, — хмыкнула Ада и сказала ему: — Не мешай, пожалуйста. — Он что-то забормотал, но особо не расстроился и упруго рванул через тёмную прихожую. — Проходи.

— А как же... — Саша всё никак не могла заставить себя двигаться. — Ты постоянно в разъездах, как он тут?..

— Когда меня нет, его выгуливает одна девочка-студентка. А ещё сюда приходит сестра с ребёнком. Марсель любит их.

— У тебя сестра есть, — пробормотала Саша и размотала шарф непослушными руками. Ада отбросила волосы за спину и сказала, глядя на неё:

— Ванная прямо и налево. Тошнит?

— Нет.

В санузле Саша какое-то время с интересом рассматривала стеклянный шкафчик, полный пузырьков и ёмкостей. Обманутые её неподвижностью, начали медленно гаснуть маленькие светильники.

Потом наугад шла. Ада почему-то не включала свет, и это волновало потаённое, вновь будило желание. Она нашлась в комнате — гостиной, соединённой с кухней, за поворотом в которую было совсем темно. Тут же стоял геометричный чёрный диван, опускались серые занавески. Тоже глубокие, чистые и зимние цвета, как у самой Ады, почти монохром. Красный элемент декора на стене, квадраты чёрно-белых фотографий — линии горизонта, узкая дорога, мёртвый город небоскрёбов, — Ада не любила людей и любила строгие фигуры. Прямоугольник чёрной плазмы. А над ней почему-то висела деревянная и почти страшная маска какого-то божка. Она напомнила Саше ванкуверские тотемы. Или что-то африканское.

Несколько светильников над диваном, расположенные треугольником, рассеивались мягким приглушённым светом. На прозрачном журнальном столике оплывали воском в стеклянных чашах две толстые свечи. Лежал раскрытый блокнот на пружинах, знакомый язык — 3Tw4, 3STh, 2A, CCoSp4 — и вопрос «Болеро Ванессы Мэй?» вызвали улыбку. Ада действительно работала над какой-то программой.

С лёгким звяканьем закрылась дверца холодильника на кухне. Ада вернулась со стаканом воды, в котором шипела, растворяясь, белая таблетка.

— Это от похмелья, — насмешливо сказала она.

— Новое, — Саша взяла стакан и показала на блокнот. — Для пары, да?..

— Да, летом приедут к нам из Краснодара. Очень хорошие юниоры.

Саша выпила воду с белой взвесью и поставила стакан на стол.

— А свет...

— У меня ночью болят глаза от электрического света.

Саша не знала, что сделать или сказать, чтобы перестало так больно давить в груди. Она вязко улыбнулась и отвела глаза. Людям с такой внешностью, как у Ады, должно быть запрещено зажигать свечи — потому что тонут во мраке, становятся его частью, и их больше не ухватить рукой.

— Итак, — сказала Ада, отложив блокнот и телефон, в котором что-то читала, — у нас с тобой назрел разговор.

— Ещё с Саранска, — сразу заторопилась Саша. — Потому что я не поняла совсем. Ты не казалась... Не казалось, что тебе противно целоваться или... Но ты...

— Если будешь перебивать, я отправлю тебя на прогулку с Марселем.

Саша подавилась воздухом, в ушах зазвенело. Она откинулась к спинке дивана и показательно сложила руки на груди.

— Хорошо, — чуть улыбнулась Ада. — Я предлагаю нам обеим высказать всё, что накипело. Мы обсудим это и, надеюсь, придём к какому-нибудь компромиссу. Согласна?

Саша резко кивнула.

До Ады не дотянуться, она абсолютно спокойна. Как волк или, там, удав.

— Я начну, — флегматично продолжила Ада. — Мне жаль, что я спровоцировала не слишком приятную ситуацию и вовлекла в неё тебя. Я имею в виду то, что ты стала свидетелем секса в тренерской. Я абсолютно чётко осознавала, что делаю и чего хочу, поэтому виновата перед тобой. Тогда я поддалась эмоциям и жалею об этом. Тебя это, должно быть, ранило. Мне жаль. Однако ты несёшь ответственность за то, что не пожелала услышать меня раньше: мне кажется, я довольно прозрачно дала понять, что не заинтересована в изменении наших отношений. Тебе восемнадцать лет, я полагаю, этого достаточно, чтобы уважать других людей, их личные границы и внутренний комфорт. Я хочу выстроить наше общение заново. Так, чтобы избегать подобных эксцессов в будущем.

Саша заметила у стены стеллаж, на котором тускло сияли кубки и медали — от местечковых стекляшек до полноценных международных наград. Какую-то часть этого мемориала точно должны были занимать грамоты и кубки Ады, полученные уже в качестве тренера.

— Саша?

— Да, я знаю, знаю, — рассеянно сказала она. — Ты меня не любишь, я тебе не нравлюсь, это я поняла. Но ты солгала мне, сказав, что не хочешь меня. Как мы должны выстраивать общение заново, если одна сторона изначально откровенна не до конца?

Ада промолчала. Наверное, потому, что в этот момент прибежал дружелюбный пёс, уставший от одиночества. Он глянул на хозяйку умными красивыми глазами и уже без прежнего напряжения переместился по дивану в сторону Саши, что-то забормотал почти как человек и запросто положил морду ей на колено.

— Во-первых, об этом мы тогда, на национальных, не говорили. Вопрос стоял только о «нравишься или не нравишься», — Ада заправила соскальзывающую прядь волос за ухо. — Во-вторых, если тебе так проще, я скажу сейчас: я тебя не хочу.

— Это ложь, — с трудом шевеля пересохшими губами, ответила Саша.

— Мне жаль, — Ада опустила голову. Марсель спрыгнул с дивана и устроился на лежанке в углу комнаты.

— Ложь! — Саша подавила в себе желание вскочить с места. — Скажи, тебе нравилось, когда я на тебя смотрела? А?.. И вот ещё, — она рывком дёрнула заколку из собственного пучка на затылке, кинула на диван. — Ты была так близко, что я смогла забрать эту заколку, когда он снял её с тебя. Хватит врать. Ты позвала его только потому, что я была там!..Ты... только поэтому... так хотела...

— Вряд ли ты до конца понимаешь, как это работает, — прошелестела Ада. — Сомневаюсь, что у тебя большой опыт.

Саша взяла со стола свечу и посмотрела на Аду. Перед глазами опять расплывались чёрные круги.

— Перестань врать, — потребовала она. Ада бледно дёрнула бровями.

— Что ты сделаешь? — показалось, что в бездонных от полумрака глазах вспыхнули жадные огоньки. — Подожжёшь мой дом этой свечкой?

— Я хочу, чтобы ты сказала мне всю правду.

— А я хочу, чтобы ты перестала мне тыкать, девочка, — глухо ответила Ада. Саша поднесла правую руку, и ладонь тут же лизнуло жаром. Больно. Пламя затрепыхалось, но почти сразу выровнялось.

Саша закрыла глаза.

— Скажи, — прошептала она, опуская ладонь ещё ниже. Начала тлеть материя фиксатора. Саша зажмурилась, но слёзы уже побежали из глаз.

— Хватит, — сказала Ада, наклонилась и попробовала забрать свечу, взяла за другую руку. Но Сашино запястье нервно дёрнулось. Шёлковые волосы вспыхнули сразу, снизу резво побежало жидкое пламя. Саша в ужасе отставила свечу и схватила из рядом стоящего кресла плед. Накинула его Аде на голову, захлопала сверху ладонями. В голове бахало, и сердце тоже из-за выброса адреналина бешено билось.

Скоро Ада скинула плед и медленно, как будто удивлённо тряхнула головой. Пламя нервно выгрызло пряди её волос по левую сторону лица.

— Боже мой, — пролепетала Саша и обняла её, приникая всем телом. Руку плавило от боли, но было уже всё равно. — Прости, я виновата, я не хотела...

Ада дышала ей в шею. Замерев, Саша прижималась к ней. Пока не оттолкнули.

— Руку мне дай, — процедила Ада, быстро посмотрев на себя в зеркало. — Иди подержи под холодной водой.

Когда Саша вернулась из ванной, она, уже скрутившая волосы в узел, обработала небольшой ожог на ладони спреем и наложила бинт.

— Купишь новый. Этот даже не сильно испортился, — сказала она, снова застёгивая фиксатор.

— Мне жаль, — Саша неуверенно улыбнулась. Получилось, наверное, больше как оскал.

Вот и поговорили. Ада не спешила уничтожать её в пух и прах из-за последней выходки, не спешила выгонять.

Предложила ей сок.

Саша понимала: на кону медаль Чемпионата мира, на кону состояние не самой стабильной фигуристки. Именно этим путём, через таких, как она, просто очень хороший клуб становится элитным. Если Наумченко и Ада приведут к медали чемпионата одиночницу, которая меньше года назад была почти полностью развалена пубертатом, это станет их личной победой и даст много плюсов к репутации.

Одиночница, на самом-то деле, просила не так уж много, но для Ады, по всей видимости, это было невыполнимо.

Думала, наверное, стоит ли переступать через себя.

— Ты мне не нравишься, — откровенно сказала Ада. Саша прижала высокий бокал с ледяным апельсиновым соком к губам. — Мне не нравится то, как ты себя ведёшь, что ты о себе думаешь, что позволяешь себе. Ты избалована вниманием публики, избалована особым отношением тренеров. Считаешь себя особенной. То, что ты хочешь от меня — просто каприз девочки, которую научили побеждать. Но я тебе не медаль. Как ты себе это представляешь, чего ты просишь?.. Чтобы я ещё больше возилась с тобой? Спала с тобой? С чего ты вообще взяла, что я люблю женщин? — неожиданно заинтересованно спросила она.

Саша пожала плечами:

— Я хочу, чтобы это было так.

— Вот именно.

— И ты тоже целовала меня.

— Ребёнок ты, — сказала Ада.

— Можно я тут посплю немного? — взмолилась Саша, не в силах справиться с тяжелеющей головой. — Ты обязательно скажешь мне всё нужное, правильное и так далее, мы придём к консенсусу. Только утром, пожалуйста. Можно?

Ада разрешила. Она застелила раскладной диван — хрустким, тёплым и ароматным бельём, — выдала одноразовую щётку и зубную пасту, наверняка из отельных комплектов. Саша проигнорировала совет принять душ и рухнула на горизонтальную поверхность; заснула мгновенно.

Сквозь сон пробился звук закрываемой двери, потом вибро-сигнал, писк и ворчание собаки, негромкий разговор по телефону. Тихая музыка и утробное бульканье чайника, аплодисменты и глубокий вокал в записи. Саша открыла глаза и увидела, что Ада задумчиво смотрит на экран ожившей плазмы, где две незнакомые фигуры опускаются ко льду в синхронном вращении. Она стояла, поддерживая локоть одной руки другой, сосредоточенная и по-утреннему свежая.

— Ада.

— Пора вставать, — без удивления повернулась та. — Двенадцатый час.

В душе Саша глубоко дышала, пытаясь осознать, где находится, и перестать по этому поводу психовать, но мысли всё равно обручем стягивали голову. Плитка расплывалась перед глазами, тёплые потоки воды казались ледяными. Уже привычной болью отзывалась правая рука.

Не нравится, не любят, не хотят. В общем-то, дело было решено раз и навсегда, теперь осталось только высушить волосы, одеться в пропахшую духами и кальяном вчерашнюю одежду, выпить кофе и уехать домой, забыв окончательно всё, что было связано в её душе с Адой вне льда, вне работы. А завтра снова начинаются тренировки — прекрасный повод назвать происходящее переходом в новую жизнь.

Что-то внутри горячо убеждало не сдаваться до победного, но даже Саша не была настолько дурой, чтобы опять прислушаться. Она больше не желала биться лбом о закрытую дверь.

Пёс по имени Марсель ожидал её у двери и кинулся навстречу, когда она вышла, чувствуя себя слегка скованно: пришлось надеть чужой халат, больше похожий на гостиничный. Всё равно, несмотря на тонкий аромат свежей ткани, едва ощутимо пробивался запах духов Ады. В доме человека всё пахнет человеком, правильно же.

— Чем сегодня занимаетесь? — тусклым голосом спросила Саша и села на диван. Ада остановила запись, посмотрела на неё со слабым интересом.

— Наверное, мне надо сходить на стрижку, — сказала она. — Кофе? Завтрак?

— Кофе, если можно, пожалуйста.

В глазах Ады светилось любопытство, но Саша была настолько подавлена, что прятала взгляд — то на стеклянной поверхности столика, то в маленькой белой чашке с чёрным кофе.

— Как рука?

Саша не ответила, а когда Ада потянулась посмотреть сама — нормальным, привычным движением тренера, — отодвинулась в сторону и сделала глоток, который тоже обжёг горло. Ада выпрямилась.

— Только не плачь.

— Мне ничего не достаётся просто так, — сухо сказала Саша, вспомнила подарок от отца в виде квартиры и какими были условия в государственном общежитии, поморщилась и поправилась: — Почти ничего.

— Я знаю, — отозвалась Ада. — Когда Сергей начал с тобой переговоры прошлой весной, я уже думала о программах. Думала, какая же не испорченная славой девочка, какой высокий и удивительно пролётный прыжок, какая непосредственность без грамма жеманства. Хотелось это всё вернуть, конечно.

— Зачем вы меня мучаете? — прошептала Саша. — Не надо так.

Ада замолчала. Саша допила крепкий и чуть кисловатый кофе, от которого першило во рту.

— Ты была права, — как ни в чём не бывало снова заговорила Ада, — вчера ночью. Я солгала, я — хочу.

Саша вскинула голову, не веря своим ушам, но внутри что-то скрутило. Вновь подумала — решила, как поступить, решила, что будет выгоднее поддаться. Ада выглядела так, словно говорила об обыденном, но её взгляд был обращён в себя.

— Но это ничего не значит, — она кивнула своим мыслям, — не меняет. Вступать в какие-то неофициальные отношения — неправильно. Слишком неудобные могут быть последствия. Слишком много аргументов против. Я не могу выделить тебя, даже если хочу этого сама.

— Тогда надо было и дальше молчать, — просипела Саша, встала с дивана, подошла к ней и встретила тёмный взгляд.

В этих глазах словно отражались мысленные картины — и там делали с Сашей то, что она часто себе воображала. А может, и больше.

— Эй, — хрипнула она. — Нравится меня мучить, да?.. Что я бегаю за тобой, нравится?

— Это довольно приятно, — не стала отрицать Ада и погладила её по щеке. — Дурочка такая...

Сашу кинуло к ней.

Она обняла Аду за шею, подтянулась выше. Встретила её тёплые губы своими и застонала в них. Перед внутренним взором встало — как Ада откидывает голову, когда её ласкают чужие руки, как быстро и горячо дышит, будто болезненно кривя рот, когда её трахают. Саша слегка подтолкнула Аду к стене, пьянея от того, что та подчиняется, и дрожащей рукой подняла на ней футболку, вжалась лицом в грудь, а ладонью зашарила по краю мягких светлых джинсов, ища молнию. И услышала — чёткое, прохладное: «Хватит, ты разве не слышала меня?»

Ада медленно разжала руки, спокойно поправила её распахнувшийся халат и аккуратно завязала пояс.

— Блядь, — от души произнесла Саша. Кружево в голове исчезло.

Через десять минут она сидела в такси, окна которого заметало снегом, и ехала домой.

***

Прошлый февраль исчез из памяти. Это был какой-то психологический эффект, типа блока на травмирующие воспоминания. Саша без труда вспоминала, как следила за трансляциями из Пхёнчхана, как ходила к репетитору и на непривычно безлюдный московский каток. Но не помнила при этом себя — как будто просто смотрела ролик на ютубе.

Она с двенадцати лет шла на Олимпиаду в Корее; это было жизненной целью, путеводной звездой и навязчивой мечтой.

Нынешний февраль был очень тёмным, сонным, странным, от него хотелось плакать и гулять ночами, пьянея от сырого ветра.

Люся Костромская, которой на днях исполнилось двадцать два, сказала однажды, когда Саша обессиленно лежала на скамейке в раздевалке, не в силах пошевелиться, заставить себя пойти домой:

— Дело не в конце зимы, это не авитаминоз или что-то вроде. Перед Миром всегда так. Как прыжок в неизвестность.

— Неправда, я никогда так не...

— Раньше ты была ребёнком, теперь всё по-другому.

Саша перестала преследовать Аду, хотя изнутри жгло, опаляли взгляды, хотелось порой подойди к ней со спины, пока стоит и смотрит на чужие прокаты, дотянуться губами до шеи, сзади, под шёлком волос. Они теперь опускались на плечи ассиметрично. А ещё у неё появилась новая помада, совсем весенняя, цвета давленой земляники.

Саша решила — будь что будет — и больше события не форсировала. Февраль действовал и на желание близости, физически забирая много сил.

Ожог зажил за несколько дней, оставив смутное сожаление: шрама, что ли, немного хотелось. А запястье — не заживало, и было понятно, почему; наверное, после соревнований отправят на ещё одну операцию.

За неделю Сашу начали полировать: сделали брови, которые побледнели за последние недели, и ногти, перевели на режим активной сушки, ушили платье, выложили бодрый пост в инстаграме для поклонников, проверяли коньки и физические параметры, тщательнее обычного следили за рационом, за нагрузками и психическим состоянием, корректировали режим сна — под японский часовой пояс. Потом они полетели в Токио, в префектуру Сайтама. В аэропорту их компанию уже ждали и встретили с цветами. Саша тихо шла за Адой, никого не замечая, села вместе с ней в заказанную до отеля рядом с ареной машину.

Та взяла её за подрагивающие руки, крепко переплела с ней пальцы. Костик на переднем сиденье спал с открытым ртом.

— Всё хорошо, — с еле слышной нежностью сказала Ада.

— Джетлаг, — сглотнув, объяснила Саша. — Пройдёт.

— Конечно.

На открытой тренировке, под прицелом взглядов самых преданных фанатов, Саша завалила лутц-тулуп и аксель; поднималась на ноги, и всё закружилось перед глазами. Ничего не сказала Наумченко, просто ушла со льда и опустилась на сиденье. Ада скоро подошла, села рядом с ней.

— Всё нормально, — злым голосом произнесла Саша.

— Куда ты хотела поступить?

Послышалось, что ли. Ада встретила её удивлённый взгляд улыбкой.

— В МГИМО. Но я историю завалила.

— Ясно. Дипломатия?

— Международная журналистика, — покачала головой Саша. — Мне нравятся языки и путешествовать.

— Если ты поступишь, значит, придётся уехать в Москву, — сказала Ада бесстрастно.

— Что-нибудь придумаю, — отмахнулась она и вдруг не справилась с собой, закрыла лицо руками. — В прошлом году...

— Знаю. Но ты изменилась. Ты готовилась к этому целый месяц — а на самом деле почти год. Ещё с момента, как решила дать себе второй шанс. Всё ты откатаешь.

После тренировки её спрашивали, что случилось, но она молчала и улыбалась уже спокойно.

С утра тянулась в зале, поболтала с Ниной и — внезапно — с Мэйко немного; дальше часы сбились всмятку.

Альфонсина входила в морскую воду. Ада не любила излишний трагизм, поэтому до сегодняшнего дня Саша катала не саму поэтессу, а, скорее, воплощала настроение лиричного и светлого кавера на старую песню.

К Чемпионату мира ей сделали более тёмный и более глубокий макияж глаз, но никто всё ещё не знал, что на этот раз, на этот прокат, она и есть Альфонсина. На трикселе качнуло, но — устояла. Ладонь мазнула по воздуху, по пустоте, до льда — сантиметров десять. Выброс адреналина. Лутц-тулуп зато получился легчайший, как в детстве — давно такого не было. Уже вращаясь в глубоком бильмане, ощутила, как рука болит. Да хоть бы вторую сломала, лишь бы только триксель нормальный получился...

— Я не смогла, недокрут, кажется, — в ужасе шептала она, теряясь в руках Наумченко. На неё надели мастерку. — Был недокрут? Был?!..

— Нечаева, приди в себя, — велела Ада и потащила её в кисс-н-край. Кто-то передал розу в прозрачной обёртке.

Дальнейшее было сопоставимо с состоянием перед глубоким обмороком. Через пятнадцать минут стало понятно, что она — вторая, ноздря в ноздрю с Исидой.

— Я могла гораздо лучше, — огрызнулась Саша в миксте на коротком интервью. — Завтра и узнаю, был ли смысл во всех этих тренировках.

— Ты знала, что Мэйко катает последний сезон? — спросила Нина после старта.

— Что? Нет, откуда ты это взяла?.. Ты вообще как?

На короткой та еле дышала, все думали — сознание потеряет. У неё совсем сил не хватало теперь.

— Существую, — сказала Нина и вдруг горячо, совсем как раньше, усмехнулась, сверкнув влажно-белой полоской зубов. — После произвольных расскажешь мне свой секрет. Поняла? А я тебе расскажу свой.

Саша чуть не ляпнула, что её секрет знает добрая половина тусовки.

— Тебе не понравится.

— Да плевать, главное не это, — отмахнулась Нина. — Главное, что мы вообще доехали сюда. Вместе. Прикинь? Кому рассказала бы в прошлом году, не поверили бы.

— Ты в курсе, что я тебя люблю? — не сдержалась Саша. Нина довольно усмехнулась.

На произвольных она выложилась так, что рыдали всей Супер-ареной. Со льда Нину в тот день вынести можно было бы только вперёд ногами, наверное. Саша не смотрела, но заметила чужое оживление. Даже выдернула наушники, чтобы узнать, чего там происходит. И увидела на экранчике искажённые, зарёванные лица болельщиков.

Борьба у Нины Чхеидзе всё-таки была в крови.

Подошло время её проката. Наумченко и Ада держали её за обе руки, пока она прикрывала глаза и считала от пяти до одного, всё медленнее. Ледяное вытекло по хребту, ушло через поры на коже. Внутри остался стальной стержень.

— На счёт, ты знаешь, когда, и про дыхание не забывай, — шептал Наумченко. — Такт, полутакт, акцент, прокати дальше, замедлись перед прыжком, пусть будет медленнее, это ничего, и — в акцент, быстро, не думая. Скрутишь, и — на автомате — тулуп сразу подцепляешь. Всё ты можешь. Иди.

Саша кивнула и полетела через каток. Краем уха слышала перечисление своих титулов — чемпионка России однажды, двукратная уже — Европы, финалистка серии Гран-при. Ды-шать.

Технически, нужно было прыгнуть каскад с акселем на плюсы, а остальное не завалить, и обойдёт тогда олимпийскую чемпионку. У Саши база сильнее, надо только каскад, только каскад... Музыка началась. Она выдохнула.

...Саша подняла плюшевого дельфина и закрыла им лицо, так и ехала обратно, с трудом понимая — но вскинула всё равно кулак вверх, помахала ревущим зрителям.

— Ты всё сделала, — счастливо выдохнула Ада и крепко её обняла.

Потом ещё десять минут судьба покачивалась на весах, всё зависело от проката Исиды.

Она даже не поняла сначала, не сосчитала в уме правильно — а Наумченко уже набросился, уже начал её трясти. Вслед за ним подлетела с поздравлениями довольная своей бронзой француженка. Саша вышла к трибунам, ковыляя на чехлах непослушными ногами, из которых ушла вся сила, увидела бледную Аду — и покачнуло от очередного объятья.

— У меня золото, да?

У Ады было такое лицо, казалось — поцелует. Но она только рассмеялась и толкнула к выходу:

— Иди. Они уже вынесли пьедестал, скоро поедете.

Когда медаль оказалась у неё на шее, Саша посмотрела наверх и подумала: зря их с самого детства учат не плакать у всех на виду.

***

Саша прилетела из Москвы в середине апреля. В Питере уже довольно потеплело. Рюкзак за спиной был набит конспектами, в голове носились лёгкие как пух мысли, воспоминания о съёмках, о контрактах, о папе.

О Нине, которую почти уговорили пройти лечение от анорексии.

На подмосковном ледовом шоу её просили катать всего лишь показательную. Симбиоз собственной идеи и грамотной обработки Артура настолько всем нравился, что Саше начинало казаться, будто основная масса людей запомнила её на главных стартах сезона исключительно по «Дьяволу». Это смешило.

Человек, которому программа была посвящена с самого начала, тоже только в Японии, кажется, понял, что это посвящение. Саша помнила, как Ада смотрела на неё после проката во время Гала. Какими глазами.

Она заехала домой, скинула вещи и переоделась.

Башкатов писал, что Ада не появляется второй день, а Наумченко грозится свозить их всех на дачу в Зеленогорск. На катке царят разброд и безделье. Будут ещё старты, но это такая ерунда, после Чемпионата — все в коме. Костик сам вернулся из Сайтамы с серебром.

— Триста двенадцатая, — сказала Саша на КПП. — Это сюрприз.

Охранник окинул её взглядом, полным сомнений, и потянулся к телефону.

— Не говорите! — Саша поспешно сдёрнула очки с носа и покрутила лицом. — Узнали? Нет? Я чемпионка мира, — она улыбнулась. — Ада Александровна — мой тренер. Вбейте в гугле Александру Нечаеву. Может быть, даже общие фото увидите. Пустите уже.

Её пустили. Саша прошла весь двор напрямую, позвонила в домофон. Ждала минут пять, ничего не произошло, и она с досадой прикусила костяшки пальцев: ну и дура, конечно, надо было предупредить.

Вот это номер — заявиться без приглашения и рассчитывать застать человека дома. Погода тем более такая хорошая. Она вернулась на велодорожку и пошла, озираясь. Взяла в руки телефон, но так и не воспользовалась им — повезло.

Ада нашлась вместе со своим псом. Тот играл с мячом, активно носился по маленькому парку и захлёбывался счастливым лаем. Ада отрешённо слушала музыку.

Марсель заметил Сашу первым, метнулся к ней под ноги. Она засмеялась.

— Привет, — сказала она, выпрямившись. — Я вернулась.

— Вижу, — Ада посмотрела на букет. — В честь чего?..

— Просто, — Саша поняла, что её это смущает, и поспешно вручила цветы, — для тебя.

Она скучала, вообще-то.

— Спасибо. Я не ждала гостей, — шёлковым голосом произнесла Ада.

— У тебя дела?

— Да нет. Напою тебя кофе, да? — она усмехнулась. — Бери пса на руки и идём.

Маленькое бело-чёрное тело оказалось вдруг довольно тяжёлым — и очень горячим. Саша неловко обхватила его левой рукой.

В лифте они молчали, разглядывая друг друга. Саша впивалась глазами в линию ключиц, видную в вырезе синей спортивной рубашки, в светлую гладкую кожу, Ада отвечала ей полной безмятежностью.

— Ещё у меня есть это, — сказала Саша, стянув джинсовку. Поставила рюкзак на пол и достала бутылку сухого красного вина.

Ада с сомнением скривила губы.

— Хочешь меня споить?..

— Себя, — поправила Саша.

— Марсель в ванной, надо лапы помыть, подожди, — после паузы сказала Ада и исчезла. За время её отсутствия Саша добралась до кухни, справилась со штопором и сразу опрокинула в себя целый бокал.

От продолжения банкета остановила вернувшаяся Ада. Оплела пальцами бутылку, убрала её в сторону.

— Ты зачем пришла? Хочешь накидаться? Успокойся.

— Я пришла за победой, — сказала Саша, не поняв, риторический это был вопрос или нет, и покраснела. — За своим.

— Медалью? — отозвалась Ада.

— Ты сама виновата, надо было молчать, — мстительно сказала она и опустилась на барный стул. — Хорошо, сделай мне кофе. Пожалуйста.

— Пожалуйста.

Зашумела кофеварка. Белая тонкая чашечка с волнистым краем появилась перед Сашей. Салфетка, сахарница с коричневыми кубиками. Пахло корицей и ещё чем-то пряным, полузнакомым.

Саша выпила немного, настороженно слушая, как Ада за её спиной закрывает дверцы шкафчика, звякает посудой и, кажется, постукивает пальцами по столешнице. От невидимого, но неотрывного наблюдения хотелось привычно вытянуться по стойке «смирно».

— И за что мне это, — тихо сказала Ада, подходя почти бесшумно. Прохладное, невесомое прикосновение волос. Дно чашки звонко ударилось о блюдце.

Ада отодвинула её очень хитро сплетённую, уходящую немного вбок косу, и поцеловала в шею, скользнув губами по позвонкам.

Саша глотнула ещё немного горького эспрессо. Тёплая рука обвилась вокруг шеи, взяла в захват. Вспышкой представилось, как сильно смыкается это объятье, как перестаёт поступать воздух. И сразу полоснуло влажным жаром всю.

Ладонь замерла на нагрудном кармашке.

— Какая же ты упрямая, — низким шёпотом сказала Ада и коротко прихватила её ухо зубами. — Сто раз было сказано. Нет, опять лезет.

— И часто ты мастурбируешь, думая об этом? — откликнулась Саша. Ада хмыкнула и небольно потянула её за кончик косы.

— Что ты знаешь.

— То, что у тебя на меня стоит.

— Что это за лексика?

Саша развернулась, и её сразу подхватили — под лопаткой и под бедром. Она удивлённо обняла в ответ, подняла колени.

— А твоя спина...

— Мне не шестьдесят, — почти возмутилась Ада. Саша прикрыла глаза, соглашаясь — не шестьдесят, конечно. И поцеловала её; губы были сухие, тёплые, а рот внутри — влажный и горячий. Встала на ноги, но тянулась дальше — и тянула к себе. В поцелуях было что-то бесконечно важное. Они были горячие и захлебывающиеся, правильные. От них становилось сладко и разливалось жаром внизу живота.

Я не верю, чуть не сказала она, когда они оказались в спальне и вместе опустились на кровать. Ада расстёгивала пуговицы на своей рубашке, но бросила на середине и принялась стягивать с Саши тонкую полупрозрачную блузку и плотно облегающий топ под ней.

Сашины пальцы запутались в круглых деревянных пуговицах и крепких петлях. Ада откинула волосы, улыбаясь.

— Да подожди ты.

Под топом ничего не было. Ада прижала ладони к её плечам, заставила лечь на постель.

В очередном поцелуе языки толкались друг о друга, а в голове не осталось ни одной связной мысли.

Тёмные волосы упали на дрожащее плечо, заскользили по напряжённому животу. Ада приникла губами к её правой груди, кончиком языком едва задела сосок, и Саша тихо ахнула. В ответ Ада плотно обхватила его ртом, посасывая с лёгким влажным звуком.

Саша порывисто прижала к себе её голову ещё сильнее, давя на затылок. Не отрываясь от своего занятия, Ада рукой ласково схватила её за вторую грудь. Потом переместилась немного в сторону и, медленно целуя — соски, натянутую кожу, солнечное сплетение, — сунула ладонь между животом и поясом джинсов. Саша суматошно ослабила ремень, дёрнула бегунок на молнии. Ада хмыкнула как-то смазанно, длинно и неторопливо лизнула шею. Горячо выдохнула рядом с ухом.

— Так нравится? — спросила она, с нажимом раздвигая пальцами половые губы.

— Д-да.

— Хорошо.

Эти пальцы продолжали двигаться так — вниз, вверх и рывками по кругу. Ритмично, уверенно, почти так, как Саша сама себя ласкала — но лучше, потому что от самой себя её так никогда не выгибало. На бёдрах было очень влажно. Хотелось снять дурацкие джинсы, и одновременно не хотелось. Она обессиливающе дрожала от прикосновений к клитору, закусывала губы. Ада поняла, вновь потерзала зубами ухо и толкнулась пальцами внутрь. Саша думала раньше, что так много смазки не бывает. Но Ада скользила по очень влажному, Саша сжималась мышцами, ткань пропиталась насквозь.

— Ну, давай, — хриплый смешок перешёл в поцелуй.

Саша двинула задом и продолжала насаживаться на эти пальцы, ближе, ближе... Может, и сама схватилась, направляя в себя, всё происходило как сквозь пелену.

...Сладкое и судорожное отпустило её. Она открыла глаза, ощутив, как тянут вниз джинсы, и с облегчением избавилась от них. Хотелось ещё. После поцелуя Ада медленно опустилась вниз, погладила её по бедру, потёрлась гладкой щекой о живот.

— Нет, стой, — сказала Саша, когда та запечатала поцелуй на внутренней стороне бедра. — Я хочу.

…Под одеждой Ада оказалась ещё более плавных и каких-то нежных очертаний, чем запомнилось с того раза. Саша снимала её рубашку, будто разворачивая подарочную бумагу — и трогала дрожащими от волнения руками тугую грудь. Уткнулась лицом в мягкий упругий живот, несильно царапнула ногтями кожу на бёдрах. Её охватило умиротворение, и теперь хотелось смотреть, как на картину, потому что в Аде всё было закончено и прекрасно: от тёмных мягких волос, неровно разбросанных по подушке, нежной кожи, сладкого изгиба талии и совершенной линии бедра — до полупрозрачного треугольника ткани на тонких полосках в паху. Неровные колени, узкие лодыжки и крутой подъём стопы. Саша поцеловала над коленом, в мягкое.

— Ада, ты очень красивая.

Она легла между её расслабленных ног, раздвигая бёдра, носом потёрлась о треугольник трусиков с тёмным пятном проступившей наружу влаги. Осторожно потянула зубами за край, выпустила, прижалась раскрытыми губами, надавила языком. Аде нравилось. Она медленно согнула ноги в коленях. Саша вновь припала ртом, позволяя слюне течь и обильно смачивать тонкую ткань. На губах было солоновато. Язык зачесался.

— Просто ведущая рука не очень активна, — кривовато усмехнувшись, пояснила она. — Извини, если я...

— Всё хорошо, — выдохнула Ада, — продолжай.

Хриплый подтон её голоса воодушевил. Саша мигом стянула её мокрое бельё и боднула лбом в бедро — шире. Влажная вульва мягко раскрылась от движения её пальцев. Саша провела языком по всей длине и широко лизнула блестящий клитор, Ада застонала — наконец-то! Саша задвигала языком, стискивая пальцами поднятые бёдра. Ада зашарила рукой по её затылку.

— Быстрее, — шёпотом сказала она.

И Саша слушалась: до онемения языка, до пряного вкуса во рту, до стянутых подсыхающей смазкой собственных губ и подбородка. У самой уже снова стало внизу мокро, саму жарко встряхивало. Набегали волны удовольствия.

Потом она медленно и мокро целовала изнутри бедра, а Ада в бешеном темпе металась ладонью по клитору. Резко выдохнула, мучительно застонала. Саша уткнулась лицом ей в живот, ощущая, как та вздрагивает, и улыбаясь.

***

Марсель валялся на другом краю кровати, Саша лежала головой на плече у Ады, под лёгким одеялом оплетая её ногами и руками. А на подушках мешались их волосы — наверное, они с ней выглядят очень красиво, утомлённо и нежно.

— Он знает, чем мы занимались?

— Он не вуайерист. Он умный мальчик и каждый раз находит себе интересное занятие в другой части квартиры.

— Каждый раз? Часто? — тут же спросила Саша.

— Мы женаты? — в этом голосе постоянно сквозила скрытая насмешка, всё время. Саша злилась раньше, а теперь ощущала в этой насмешке тайну, одну на двоих, похожую на пузырьки в бокале с шампанским. — Для таких допросов?..

— Пока ещё нет, — сказала она. Ада сняла сонно потяжелевшую руку с её торчащего из-под одеяла голого плеча и больно ущипнула за щёку.

Саша вскинула глаза.

— Ты меня поражаешь, — призналась Ада.

— Я же малолетка, — напомнила Саша, — хочу всё и сразу.

Она оторвала голову и потянулась навстречу. Поцеловались сонно и размеренно, поласкались языками. Почти невинно, но с еле заметным привкусом недавнего огня.

— Я люблю тебя, — выдохнула она, глядя прямо в карие глаза.

Вместо ответа Ада поцеловала её в уголок рта, в подбородок, зарылась пальцами ей в волосы, заправила прядь за ухо. Большего ожидать, наверное, и не следовало.

Саша вернулась на плечо, по-своему уютное, посмотрела на Марселя — он понимающе вздохнул и зашевелил ушами.

Ничего, подумала Саша, обнимая крепче, — ничего, она своего добьётся, зря, что ли, учили побеждать?.. Ада будет её любить, никуда она не денется от неё.

Однажды Саша вырвет себе и это золото. Она знала.


av22020.09.30 16:17
Ля какой кайф, переживала за Сашку больше чем за себя! Вот это драма, спорт, я в восторге! Классно!
Хотя честно говоря до последнего не верила в ответные чувства Ады, мне показалась она куда более расчетливой мадам, об которую отлично взрослеется разным девочкам вроде Сани. Но я люблю хэппи энды, поэтому принимаю и понимаю концовку такой, какая она есть.
Jelise A.2020.10.05 15:52
av2, спасибо :3. ХЭ по искреннему мнению автора нет, а вот про взрослеется очень точно замечено.
Книззл2020.10.07 18:35
Сначала история подкупила меня своей простотой, размеренностью, и уже потом я стала замечать, как порой красиво и метко вы подбираете слова. "он рассеял темноту зимней ночи над уставшим закатанным льдом". Как будто кто-то рассказывает, близко и понятно. Много таких моментов-крючков, когда читаешь и текст становится еще более объемным. Про раз-два-три в клубе про сомнения Саши, что Ада поддалась лишь из желания чемпионки для клуба и других. Прочитала с большим удовольствием. Спасибо!
Jelise A.2020.10.07 22:15
Книззл, спасибо вам! очень приятно слышать такие слова про язык и саму манеру повествования - в отношении больших текстов, мне кажется, особенно. рада, если удалось.
Nelson2020.11.02 09:17
Вот знаете, ничего не понимаю в фигурном катании, но это мне вообще не помешало. Наверное, если бы что-то понимала, то мне понравилось бы еще больше, потому что программы из чего-то абстрактного, превратились бы в конкретные образы))
Прекрасный текст. И девушки удивительные и, уверена, что из Саши вырастет женщина еще круче Ады, и в их отношениях перья еще будь здоров как полетят.
Честно говоря, почему-то кажется, что эти отношения будут стоить Аде карьеры в России, как минимум, и Саша в этом сыграет первую роль. Так что хэ мне тут не видится.
Отличный текст, спасибо вам!


Jelise A.2020.11.03 19:37
Nelson, ыыы, спасибо! Тоже думаю, что у Сашки большой потенциал.

Честно говоря, почему-то кажется, что эти отношения будут стоить Аде карьеры в России, как минимум, и Саша в этом сыграет первую роль. Так что хэ мне тут не видится
Насчёт карьеры вопрос открытый (хотя, конечно, вся эта затея очень рискованная), но вот что перья полетят — это точно, тоже так вижу.

Очень рада, что вам текст зашёл))
Cornelia2020.11.13 19:00
Очень понравилось. Я тоже далека от ФК и вообще спорта, и оказалось очень увлекательно погрузиться в незнакомый мир. Понравилось, что вы даете не только атмосферные детали, но и психологию и менталитет спортсменов. Это было безумно интересно читать.
И любовная линия понравилась. Ада просто огонь!
Спасибо за классную историю.
Jelise A.2020.11.16 13:14
Cornelia спасибо за отзыв)) люблю фк, очень рада, что эта часть зацепила.

И любовная линия понравилась. Ада просто огонь! отрадно слышать)
monokuma2020.11.21 12:29
Так хорошо пишете, прямо мурашки по коже иногда бегут)) И слова точно подбираете, ничего лишнего, фразы емкие, сочные, описания чувственные. Очень далека от фигурного катания, но прочитала с большим интересом, понравилось, как изобразили внутреннюю кухню. Замечательная главная героиня, отдельный респект за нее, и за Аду тоже, очень понимаю Сашу в этом смысле))
Jelise A.2020.12.05 16:44
monokuma автор ужасный тормоз прастити спасибо огромное за отзыв!

(тоже понимаю Сашу))
цитировать