Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 19093
автор: Lake_Badger

Двадцать лет спустя

саммари: Император Великой Лян получает тревожные вести из Архива Ланъя.
предупреждения: UST, временная слепота, постканон
Молодой командующий Сяо Тиншэн поставил на доску чёрный камень, и его величество Сяо Цзинъянь покачал головой:

— Боюсь, теперь мне уже не отыграться.

Тиншэн принялся убирать один за одним окружённые камни с доски.

— Ещё партию, отец-император? — спросил он. Тот весело усмехнулся:

— Почему бы нет? Иначе следующей партии мне придётся ждать до нового года, пока ты не приедешь в столицу.

Они сгребли оставшиеся камни в чашки, и Тиншэн заварил новый чайник.

Снаружи послышались чьи-то голоса, и отец-император нахмурился, прислушиваясь.

— Неужели Северная Вэй решилась… — пробормотал он. Тиншэн замер с чайником в руке. Дверь отворилась, и на пол на колени упал его адъютант Линь Шэнь.

— Ваше величество, ваше высочество, простите! Здесь… мальчик, он говорит, у него донесение из Архива Ланъя.

Глаза отца-императора расширились, и Тиншэн поспешно кивнул Линь Шэню:

— Зови его сюда.

Тоненький угловатый мальчишка бухнулся в пол, и Тиншэн едва успел разглядеть его выпачканные колени и дорожную пыль на щеке.

— Подданный почтительно приветствует его величество и его высочество князя Чанлиня, — проговорил мальчонка тоненьким, явно охрипшим голосом. — Имя ничтожного — Линь Цзю, мой наставник — мастер Линь из Архива Ланъя. Умоляю вас: помогите ему!

Прежде чем Тиншэн успел ответить, император, поднявшись, поспешно подошёл к Линь Цзю:

— Не нужно церемоний, — он поднял его с колен. — Что произошло, сяо Цзю?

— Архив окружён армией Великой Юй. Учитель приказал всем уйти из Архива и спасать свои жизни, — голос мальчика дрожал — и Тиншэн понял вдруг, что это от ярости. — Линь Чжэ, старший ученик, предал Архив и привёл юйцев. Мы оборонялись неделю, но учитель, — он шумно вздохнул, — учитель сказал, что больше нельзя.

— Неделю! — вскричал отец-император и обернулся к Тиншэну:

— Отсюда до Ланъя три перехода.

— Если поторопимся, будем там уже к вечеру третьего дня, — отозвался Тиншэн, следуя за его мыслью. — Я прикажу готовиться к выступлению.

Отец кивнул и спросил:

— Сколько у Великой Юй солдат?

— Они выставили отряд в десять тысяч, — глухо сказал Линь Цзю. — Но их осталось не больше восьми.

— Хорошо, — пробормотал отец. — А Линь Чэнь? Где он?

— Учитель остался в Архиве, — ответил Линь Цзю и поднял голову. — Один. Он прогнал всех… и сам остался, чтобы отвлечь внимание. Два дня назад.

— Боги!.. — вырвалось у Тиншэна. Мастер Линь был едва ли не лучшим воином, которого он знал, они на равных дрались с Мэн Чжи, но восемь тысяч!..

Отец стиснул пальцы.

— Сяо Цзю, — переменил он тему, — ты два дня добирался сюда, тебе нужна еда и сон.

— Ваше величество! — воскликнул тот звонко. — Прошу вас, возьмите меня с собой!

Линь Цзю было на вид не больше десяти. Всего на сколько? Два, три года больше, чем его Пинчжану? Тиншэн взглянул на отца — тот смотрел на Линь Цзю неотрывно.

— Ты поедешь с нами, — наконец произнёс он. — Но до утра — поешь и выспись.

— Спасибо, ваше величество! — Линь Цзю опустился в поклон, и отец снова перехватил его за руки, поднимая.

— Я распоряжусь, — вызвался Линь Шэнь и увёл его. Тиншэн помолчал несколько долгих мгновений. Отец наконец нарушил тишину, перехватывая его взгляд:

— Я пойму, если ты не согласен с моим решением.

— Хотя горы Ланъя находятся за пределами Лян, а Архив не повинуется никому, мы не можем закрыть глаза на нападение Великой Юй, — перечислил Тиншэн. — И именно потому, что Архив всегда был неподвластной никому территорией — мы не можем не откликнуться. Я поддерживаю ваше решение, отец-император.

— Именно потому, — эхом отозвался отец. — Всё правда. Но под благовидным предлогом в моём решении кроется причина, которая непозволительна императору Великой Лян. Мэй Чансу выговорил бы мне.

— Учитель Мэй не стал бы вас и отговаривать, — поспешно возразил Тиншэн. — Архив может быть разрушен, но юный Линь Цзю заслуживает того, чтобы отдать долг своему наставнику.

А отец, не сказал Тиншэн вслух, заслуживал хотя бы попрощаться со старым другом.

***

Цзинъянь был в горах Ланъя всего один раз. На третий год после вступления на престол. Вместе с Тиншэном они тогда навестили Мэйлин — и тайно заехали в Архив. Две недели всего лишь пробыл Цзинъянь в Ланъя, и Линь Чэнь тогда всё водил его по горам, а вечерами они долго, до самой глубокой ночи разговаривали: про сяо Шу, про Лян, про то, что неплохо бы Тиншэну постранствовать по цзянху. Тиншэн следующей весной и отправился странствовать — и несколько раз ещё бывал в Архиве, но после того, как Цзинъянь назначил его командовать армией, старался не появляться в цзянху лишний раз. Цзинъянь всегда опасался, что поползут толки о связи Архива и Великой Лян и это ударит по Линь Чэню, и настаивал на осторожности — даже лишний раз не посылал голубей. Но происходящее теперь разбивало вдребезги все его бессмысленные предосторожности.

Передовой отряд в пять тысяч человек Цзинъянь вызвался вести сам. Тиншэн пытался с ним спорить, но почти сразу отступил — только отправился вместе с тем же отрядом.

Юйская армия заняла все подступы к Архиву — и хотя они, очевидно, не ожидали, что кто-то явится Архиву на подмогу, позиция у них была изначально удачнее. Первым наскоком Цзинъяню и Тиншэну удалось раздробить юйцев, но, раздробившись, они заняли разные высоты на дороге к Архиву, и отряд оказался почти зажат между островков юйцев.

— Пробиваемся выше! — скомандовал Цзинъянь и ринулся вперёд, вскидывая лук. С годами он пользовался им реже, но тренировался часто — и всё ещё не до конца утратил сноровку.

Им повезло — прорвав оборону Архива, юйцы не успели позаботиться о том, чтобы после восстановить разрушенное, и в стенах всё ещё зияли дыры, а ворота едва держались. Цзинъянь ворвался на двор: земля здесь, как и ступени лестниц, ведущих вверх, были залиты побуревшей кровью, и кое-где ещё торчали стрелы, а кое-где Цзинъянь видел так и брошенные тела — не в доспехах, но в белых халатах, которыми пользовались подмастерья.

Теперь загнанными в угол оказались юйцы — и оставшаяся в Архиве часть их, собравшись с силами, прорвалась вниз в отчаянном рывке. Цзинъянь на мгновение потерялся в пылу боя под их натиском; Тишэн оттеснил его в сторону, защищая. Цзинъянь успел сбить стрелой пролетающего мимо юйца — и остатки их исчезли за деревьями. Внизу рубились его солдаты и подходила основная армия, так что Цзинъянь, предоставив им заканчивать битву, развернулся и спешился, осматриваясь.

Архив был пуст, и несмотря на доносящиеся издали лязг мечей, ржание и крики, был пугающе тих. Цзинъянь на мгновение застыл, не понимая, куда идти, и шагнул на лестницу.

Он смутно помнил, где что — и почти наугад поднялся к одному из павильонов. Двери его были распахнуты, а порог пропитался кровью. Внутри — Цзинъянь заглянул — не было никого, и лишь свалены в кучу были свитки, и по половицам растеклась и высохла тушь. Он направился дальше. Один за другим его взору представали опустевшие и разорённые дома. Кое-где были видны следы боя, и Цзинъянь шёл по ним, словно по указательным огням.

Он спустился через перевал и вошёл в хранилище. Тиншэн, следовавший за ним, молча зажёг лампу, и они спустились по узкой лестнице вглубь.

Лампы не горели, и в свете фонаря было лишь видно, какой беспорядок царил в святая святых Архива Ланъя. Цзинъянь шагнул вперёд, и под сапогами захрустела бумага. Он поспешно отступил назад и посмотрел вниз: развалившийся переплёт был порван.

Вышли наружу они так же молча.

Цзинъянь остановился у перил, вглядываясь в туманную пропасть. Разорённый и пустой Архив — думал ли он когда-нибудь, что такое возможно? Может ли хоть что-нибудь быть восстановлено? Выжившие ученики Линь Чэня — вернутся ли они в разрушенный дом?

Цзинъянь обернулся и окинул бессильным взглядом крыши архивных павильонов. Сколько им потребуется времени, чтобы осмотреть всё — и чтобы найти Линь Чэня? Смогут ли они вернуть юному Цзю хотя бы тело его учителя?..

Цзинъянь повернул голову на Тиншэна: того, судя по мрачной задумчивости, одолевали те же мысли.

— Ты бывал здесь много раз, — произнёс Цзинъянь. — Где юйцы могли устроить ставку?

— В учебном зале, может быть. Там достаточно места — и он почти в центре Архива. Туда не слишком высоко забираться, — предложил Тиншэн.

— А где, — Цзинъянь почти не хотел задавать этот вопрос, но мог ли он его не задать? — они могли бы держать пленных? Едва ли в Архиве есть казематы.

Тиншэн покачал головой.

— Как я слышал, провинившимся подмастерьям предписывалось медитировать в своих комнатах. Внизу есть ещё складские помещения. Но, отец… едва ли у них были пленные.

— Юйскую армию в Ланъя привёл ученик и почти наследник Линь Чэня, — Цзинъянь ступил на лестницу. — Скорее всего, это была личная обида. Он мог не хотеть убивать учителя сразу.

Он помнил Линь Чжэ — в один из приездов Линь Чэня в Цзиньлин он помогал учителю с лекарствами. Тогда у Тинмина была ужасная лихорадка. И Линь Чэнь ещё шутил, что выбирал себе ученика по имени: у императрицы Лю тогда уже родился Тинчжэ. Линь Чжэ следовал за учителем везде, выполнял любые просьбы расторопно и смотрел на учителя с ревностным обожанием. Линь Чэнь ведь собирался передать ему Архив, что же произошло между ними?.. В последних письмах Линь Чэнь, как обычно, говорил и про Линь Чжэ, и про Линь Цзю — и о том, как Архив навестил Фэйлю, но Цзинъянь не мог вспомнить ничего необычного. Разве что в их последнюю встречу — три года назад — его старый друг всё больше говорил о прошлом и казался уставшим, но с тех пор принял под своё крыло юного Цзю — и даже в письмах было заметно, как он воспрял духом.

Мысль о Линь Цзю заставила его сердце сжаться. Едва ли Линь Чэнь бы пожелал своему младшему ученику жизни в разорённом Архиве.

Они подошли к большому дому, где, судя по всему, проходили занятия с учениками, и первым раздвинул двери и вошёл внутрь Тиншэн. Здесь не было того хаоса, который встретил их в хранилище; залом пользовались, и хотя уходили в спешке, видно было, что здесь юйское командование отдыхало и жило. Цзинъянь подобрал с пола оторванный кусок карты. «Ланчжоу», — прочёл он на обрывке.

— Здесь надо будет ещё раз всё осмотреть, — сказал Цзинъянь. — Но пока — где те склады, о которых ты говорил?

У складов не было ни души, но в пыли Цзинъянь разглядел бурые пятна. Он дёрнул дверь; свет едва пробивался из щелей, и в полутьме склада Цзинъянь сначала разглядел у дальней стены бесформенно лежащие тела — грязные белые халаты и посеревшую кожу. Он в три шага пересёк комнату, опускаясь перед ними и переворачивая к себе лицом. Холодные, мёртвые уже день-два, определил Цзинъянь. Убитые были подмастерья Архива, едва ли старше Тиншэна. Оба были связаны, видимо, пойманы в плен, у одного было перерезано горло, второго же — Цзинъянь заставил себя не отвернуться — бросили умирать с рваными ранами живота, в мучениях. Цзинъянь прикрыл обезумевшие остекленевшие глаза, повернулся, осматриваясь, и только тут заметил у противоположной стены третье тело. Третий человек был тоже весь в крови — и как будто стоял, но Цзинъяню хватило одного мгновения, чтобы заметить удерживающие поднятые руки цепи. Голова его была безвольно опущена, и Цзинъянь не сразу узнал Линь Чэн, безжизненного, бессловесного — неужели это действительно был он?..

Цзинъянь очутился рядом и прижал пальцами жилку на шее. Линь Чэнь был тёплым, но биение сердца чувствовалось едва-едва. Тиншэн сбил цепь, и Цзинъянь едва не отступил назад, когда на него тяжело рухнул Линь Чэнь — безвольно и гораздо больше похожий на мёртвого. Взгляд Цзинъяня упал на перевёрнутую пустую плошку. Тиншэн, проследив его взгляд, поднял её и осторожно принюхался.

— Это, должно быть, какое-то лекарство.

Цзинъянь приподнял голову Линь Чэня, оттянул веко.

— Скорее яд. Позови лекарей!

Он сам вытащил Линь Чэня наружу, и вместе с подоспевшим адъютантом они перенесли его в соседний павильон, где не стоял хотя бы смрад от грязи, крови и гниющих тел. Его уложили на стол и вместо валика под голову подложили свёрнутый плащ. Белый халат Линь Чэня казался весь пропитавшимся кровью, и в нескольких местах был порван, но раны — две от стрел и ещё три от меча — были все неопасные и, кажется, их кто-то даже обработал. Был ли это ещё сам Линь Чэнь, или он зачем-то был нужен юйцам живым? Цзинъянь бережно отёр мокрым платком его лицо и запоздало понял, что ещё казалось ему таким странным: Линь Чэнь, ещё три года назад выглядевший моложе него, был совершенно сед.

Цзинъянь отнял руку и опустился рядом на соседний стол. Запыхавшийся, в зал вбежали лекарь Яо, а следом — едва не обгоняющий его Линь Цзю.

Цзю кинулся к Линь Чэню обмертью и ухватил за руку, сразу прощупывая вену. Видно было, как шевелятся напряжённо его губы, отсчитывая. Учил ли его Линь Чэнь лекарским премудростям? Была ли у юного Цзю родня, мелькнула мысль, кроме принявшего его в род Линь Чэня? Подробную историю Цзю тот не поверял бумаге, а виделись они в последний раз слишком давно.

— Ваше величество, — лекарь Яо, осмотрев раны, растянулся перед Цзинъянем в поклоне. — Знания ничтожного слишком малы, чтобы распознать яд, что убивает тело мастера Линя. Раны его сами по себе опасности не представляют, яд же — действует медленно, но природа его мне неизвестна. Ничтожный может лишь предположить, что яд влияет на потоки ци, предотвращая их восполнение и разрывая связь с миром, нас окружающим, но с уверенностью я могу лишь сказать, что здесь нужен лекарь, гораздо опытнее вашего покорного слуги.

— Я пошлю за мастером Ли, — тут же сказал Тиншэн. — Он должен быть сейчас в Ланчжоу, или кто-то из его учеников.

Цзинъянь кивнул. У лекаря Яо же спросил:

— Можете ли вы сделать хоть что-нибудь?

— Укрепить ци, насколько возможно, иглами. Промыть и подлечить раны, — откликнулся тот. — И устроить в тепле.

— Сяо Цзю, — обратился Цзинъянь к мальчику, вцепившемуся в руку учителя, — можешь показать покои мастера Линя? Их нужно подготовить. И — расскажешь лекарю Яо, где у вас здесь вода и припасы?

К вечеру в предгорьях Ланъя расположилась уже лянская армия. Лагерь развернули на подступах к Архиву, пленных юйцев отправили под конвоем в Ланчжоу, а собранные по разорённому Архиву тела с почтением сложили в прохладный погреб. Кого мог, опознал Цзю — вызвался сам и выдержал с честью. Двое подмастерьев, которых Цзинъянь нашёл вместе с Линь Чэнем, судя по всему, вернулись против воли учителя — спасать. И попались. По всему выходило, что Архив потерял едва ли не больше половины своих обитателей — о книгах же пока не шло и речи.

Удивительно, правда, но покои Линь Чэня остались почти не тронуты — как и дальние павильоны. Хоть в них и порылись юйские солдаты, по-видимому, много ценного они не нашли и оставили так. Оружие, конечно, выгребли подчистую — и деньги, какие были, но бумаги Линь Чэня, хотя и поворошённые, лежали на месте, халаты — перерыты, но оставлены в сундуке, и даже его любимый веер обнаружился под столом для письма. А рядом — распахнутый, но так и брошенный ларец с письмами. Цзинъянь узнал свою руку и руку сяо Шу (Чансу), — и от вида этих сохранившихся воспоминаний было и легче, и больно.

Цзинъяню самому обустроили соседние комнаты, но он так и не шёл спать, сидя у постели старого друга и следя за жаровней; счастье, что военные дела теперь можно было сдать сыну на откуп и его присутствие, в общем, не требовалось.

Рядом молча же сидел Цзю и раскладывал травы — для укрепляющей мази, как ему разъяснили. Вдруг в какой-то момент его рука замерла, и он, бросив пестик, подскочил и тут же упал в поклон перед Цзинъянем.

— Ваше величество, простите ничтожному его вину! Я забыл выполнить поручение учителя Линя.

— Вставай-вставай, — Цзинъянь потянулся к нему. — Учитель Линь тебя простит. И передо мной ты точно не виноват.

— Нет, ваше величество, — Цзю зашуршал чем-то в рукаве и протянул ему обеими руками свёрнутую бумагу, — я виноват, я забыл отдать вам письмо. Перед тем, как учитель наказал мне уходить, он дал мне письмо — и сказал отдать вам, когда доберусь до Цзиньлина.

Цзинъянь помедлил, взял письмо из его рук и с усилием поднял Цзю с колен.

— Мы не в Цзиньлине, — сказал он серьёзно, глядя ему в глаза. — А значит, ты ещё не мог выполнить поручение. И потом — если бы Линь Чэнь хотел передать мне что-то срочное, он бы мог так и сказать. Не беспокойся. И ты можешь отдохнуть. Я прослежу за жаровней и учителем Линем.

Письмо было аккуратно сложено и написано так же аккуратно. Не второпях: Линь Чэнь хорошо его обдумал. Цзинъянь перевёл взгляд с письма на неподвижное лицо. И, решившись, развернул и погрузился в чтение.

«Цзинъянь, — начиналось письмо совершенно неподобающим образом, — прости, что я так и не навестил столицу за эти три года, что мы не виделись. Боюсь, мне не удастся ещё раз поблагодарить тебя за дружбу лично, поэтому благодарю тебя сейчас — и смиренно прошу за своего юного ученика. У Линь Цзю нет другой родни, но есть чистый ум и доброе сердце. Я прошу тебя позаботиться о его будущем — и доверяю тебе во всех решениях. Ещё о важном: если тебя или твоё семейство постигнет тяжкий недуг, посылай за мастером Ли из школы Цзифэн. В остальном же — зная, что рядом с тобой есть Тиншэн, я спокоен: сострадание его велико, как и твоё, а ум остёр, как подобает ученику Мэй Чансу.»

«Я прошу тебя также, — продолжалось письмо, — не искать мести. И отговорить — если придётся — от неё моего Цзю. Свои беды я навлёк на себя сам, как ответственен и за беды моих учеников. О самых ценных свитках Архива я позаботился; спроси у сяо Фэйлю, где он подкарауливал наших голубей. Распорядись по своему усмотрению. Кланяйся от меня вдовствующей императрице. И не угробь себя до срока, иначе я вернусь мстительным духом.

Да здравствует сын Неба ещё десять тысяч лет!»

Цзинъянь моргнул. Гуев хозяин Архива! Обо всём ведь позаботился. Если бы он ещё мог позаботиться о себе — хотя бы сказать, как его лечить теперь…

***

Мастер Ли из школы Цзифэн приехал из Ланчжоу на третий день.

Линь Чэню за всё время, по словам лекаря Яо, не становилось особенно хуже, но тело его продолжало слабеть. Цзю сидел в покоях учителя всё свободное время, и хорошо хоть Тиншэн старался занять мальчика. Цзинъянь, впрочем, присоединялся к нему не реже. Следил, чтобы не погасли угли, и разминал холодные руки — как когда-то ему показывал сам Линь Чэнь, давая наставления, как помочь больным, лежащим в истощении и беспамятстве. Тогда он примчался в столицу на отчаянное письмо Цзинъяня, едва не потерявшего супругу-императрицу при покушении.

Теперь же Цзинъянь прилежно растирал точки на пальцах и запястьях самого Линь Чэня и силился уловить хоть что-нибудь в его лице, кроме бесстрастности.

Решения мастера Ли они ожидали во дворе, оставив его с больным, чтобы не мешать. Цзю будто задеревенел и смотрел в одну точку. По правую руку Цзинъяня молчал Тиншэн.

Мастер Ли вышел и обвёл их всех взглядом.

— Яд в крови мастера Линя — коварный и изнуряющий, но, похоже, столкнулся с противоядием. Ци его будет восстанавливаться долго, и восстановится ли до конца, мне неведомо, но я восстановил потоки, как смог, и очнуться он должен самое позднее завтра вечером.

— Значит, опасность миновала? — спросил Тиншэн, озвучивая вопрос за всех. Мастер Ли вздохнул.

— Немедленная смерть мастеру Линю не грозит. Но опасен ли яд, всё ещё не выведенный из его тела? Опасен. Опасны ли повреждения его внутренних органов? Опасны. Можно ли это вылечить? Возможно. Но пока, я бы сказал, больше поводов обнадёжиться, чем отчаяться.

Еле слышно выдохнул Цзю. Цзинъянь подавил порыв коснуться его плеча.

Самое позднее — завтра вечером. Цзинъянь запретил себе надеяться на то, что пробуждение может случиться раньше, но когда пришёл поутру, на рассвете, проведать раненого, застыл: лицо Линь Чэня, до того застывшее, будто маска, исказило мучение, а прерывистое дыхание его было как от сильной боли.

Цзинъянь так и рванулся к нему, бросая на ходу приказ охраннику, смочил тряпку и принялся обтирать горячечный лоб.

— Линь Чэнь, — позвал он негромко. — Линь Чэнь.

Примчался Цзю, и мастер Ли, и лекарь Яо — Цзинъяня оттеснили от постели, и он только мог беспомощно смотреть, как в беспамятстве мечется Линь Чэнь, и пытаться уловить в шипении и рваных выдохах хоть какие-нибудь слова.

Его глаза распахнулись, резко, как после ночного кошмара, и Цзинъянь вздрогнул. Взгляд казался уставленным в одну точку, яростный, но не осмысленный, будто у дикого зверя. Цзю схватил его за руку и воскликнул тонким голосом:

— Учитель! Учитель!

Его голос как будто заставил Линь Чэня замереть, и он, по-прежнему глядя прямо вперёд себя, затих, медленно и совсем тихо дыша.

— Сяо Цзю, — прозвучал в наступившей вдруг тишине его голос — и Цзинъянь не сдержал вздоха облегчения. — Сяо Цзю, — повторил Линь Чэнь, и лоб его пробороздили хмурые морщины, хотя он по-прежнему не отводил взгляда от точки на потолке, — что ты здесь делаешь?

Цзю бережно сжал его ладонь в обеих своих.

— Учитель, простите меня. Я привёл подкрепление, и они вас спасли. Вы сказали мне найти императора Великой Лян — и я нашёл.

— Императора? — повторил за ним медленно Линь Чэнь.

Цзинъянь шагнул к нему.

— Боюсь, теперь тебе не отговориться от связей с Великой Лян, — проговорил он, чувствуя, как пересохло во рту. Линь Чэнь повернул голову и сощурился, как будто плохо его видел и никак не мог разглядеть.

— Ваше величество? Кажется, — уголок его губ чуть-чуть изогнулся, — я так долго не навещал Цзиньлин, что ты потерял терпение. Непростительное упущение с моей стороны.

— Непростительное, — подтвердил Цзинъянь и коснулся его плеча. Линь Чэнь отчего-то нахмурился.

— Цзю? — попросил он. — Помоги мне сесть.

— Мастер Линь, — тут же вступил мастер Ли, — вам следует лежать! Вы ранены — и яд истощил ваше тело. Лучше выпейте-ка снадобья.

— Ли Ёнцюань, — узнал Линь Чэнь. — Что скажет мастер школы Цзифэн? Я умираю быстро или медленно?

— Пока медленно, — пробурчал мастер Ли, поднося ему ко рту чашку. — Но это легко испортить. Будь так добр, старый плут, пощади мою репутацию.

Линь Чэнь послушно выпил снадобье и снова нахмурился. Цзинъянь бросил встревоженный взгляд на мастера Ли.

— Что это был за яд, которым тебя напоили? — спросил тот. Линь Чэнь закрыл глаза.

— Яд памы, дурман, возможно, сонная одурь, — перечислил он. — И ещё что-то — кровегоняющего свойства. И влияющее на верхние источники ци.

— Для такого набора ты даже как-то слишком хорошо себя чувствуешь. — Мастер Ли развернул чехол с иглами. — Что ты выпил перед тем, как выйти к восьми тысячам юйских солдат?

— Фу-цу, шен-ма и «драконья кровь», — отозвался Линь Чэнь, снова открыл глаза и медленно моргнул. — «Драконья кровь» столкнулась с ядом и перекрыла верхние источники ци. Думаю, со временем яд выйдет, но пока мне придётся положиться на милость ближних.

Он слегка повернул голову, и Цзинъянь увидел, что взгляд его бессмысленно блуждает.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил он, пытаясь поймать взгляд Линь Чэня, но тот лишь безразлично проскользил мимо.

— Тени. Размытые. И как в глубоких сумерках, — ответил он ровно, и Линь Цзю едва заметно придвинулся к учителю, готовый защищать от любых нападающих.

Мастер Ли покачал головой.

— Я приготовлю очищающие кровь снадобья, но… — он ещё раз качнул головой, — это тебе небыстро мучаться. Твоё счастье, если это вообще лечится!

— Лекари школы Цзифэн, — отозвался в тон Линь Чэнь, — беспощадны и не знают жалости к больным.

Цзинъянь поднял голову и обвёл взглядом столпившихся у постели.

— Сколько человек сейчас знают, что Линь Чэнь жив? — спросил он.

— Семь, — раздался голос Тиншэна. — Все, кто здесь, и ещё Линь Шэнь и мой адъютант.

— Значит, скрыть это будет несложно.

Линь Чэнь ничего не сказал на его предложение, но повернулся лицом.

— Юйцы оставили тебя умирать, — проговорил Цзинъянь, — и слухи о твоём спасении могут всколыхнуть лишний интерес. В лучшей форме — ты бы не обратил внимания, но сейчас…

Он умолк.

Линь Чэнь облизнул губу.

— Ты прав, — сказал он негромко. — И моя смерть безусловно полезнее для Архива. Но я надеюсь, ты понимаешь, что я не могу затаиться здесь?

— В Цзиньлине достаточно неприметных усадеб. Мастер Ли, — обратился к нему Цзинъянь, — когда его можно будет перевозить?

Тот цокнул языком.

— Я подождал бы до конца недели. А там — думаю, уже не страшно. Только снадобья запасите.

— Что скажешь?.. — Цзинъянь повернулся к Линь Чэню. Тот лежал, с закрытыми глазами, и казался почти спящим.

— Что скажешь, Цзю? — спросил он.

— Неважно, куда, возьмите меня с собой, учитель, — попросил тот. Линь Чэнь перехватил его руку и сжал.

— Вверяем свою судьбу вам, о милостивый сын Неба, — произнёс он, и невидящие глаза удивительно точно нашли Цзинъяня.

***

Линь Чэнь не возразил ни одному его решению.

Похороны хозяина Архива организовал Тиншэн — нашёл священника из маленького буддийского храма на южном склоне Ланъя. К церемонии успели вернуться даже несколько учеников — и судя по всему, они намеревались восстановить Архив. Пересказывал ему всё Линь Цзю, подробно, обстоятельно, но Линь Чэнь, услышав о них и о планах, отмалчивался.

К концу недели мастер Ли подтвердил, пусть неохотно, что можно ехать, выдал на дорогу снадобий и указаний и распрощался с ними в Ланчжоу. Тиншэн оттуда же возвращался в гарнизон, а Цзинъянь с сопровождением — дальше в столицу.

Линь Чэня, о чьём присутствии знали только самые доверенные слуги, устроили тайно в императорской повозке. Чтобы не было ненужных вопросов, Цзинъянь переместился в повозку и сам, чем заслужил к тому же и тихое одобрение верного евнуха Вана, каждый раз вздыхающего, когда Цзинъянь «вспоминал военную молодость».

Линь Чэнь, всё ещё не оправившийся, несмотря на все заверения, большую часть дороги спал — или, может быть, не хотел долгих бесед — и Цзинъянь старался не докучать ему сверх необходимого. Разве что на каждой стоянке к ним немедленно прибегал Цзю, и в эти часы Линь Чэнь весь обращался в слух и расспрашивал ученика о дороге и том, что Цзю успел прочесть.

Устроить их Цзинъянь приказал в бывшей усадьбе Су. Усадьбу он выкупил ещё давно, почти сразу как стал императором, и с тех пор поддерживал в ней порядок, но не пользовался. В его старой резиденции теперь жил Тиншэн с семьёй, и Цзинъянь как-то предложил ему усадьбу Су, но Тиншэн отказался.

Что же, теперь у него был удачный случай ею воспользоваться. Сяо Шу, полагал Цзинъянь, предложил бы такой вариант и сам. И ему, шепнул внутренний голос, было как нельзя удобнее навещать Линь Чэня тайно через подземный ход, который пусть и был закрыт двадцать лет назад, всё ещё соединял два дома.

Тревожило его разве что, как к этой затее отнесётся Линь Чэнь. Но тот не проявлял особенного интереса к деталям вроде того, где его поселят, а Цзинъянь, воспользовавшись его нелюбопытством, об этом не заговаривал.

У выхода из потайного хода его встретил Цзю. Поклонился степенно и сообщил:

— Учитель в саду, отдыхает. Позвольте проводить ваше величество.

Линь Чэнь сидел в чайной беседке на берегу пруда, под сенью уже опавших деревьев, кутаясь в три халата. На звук шагов он повернул голову. Глаза его были закрыты, а лицо выражало лишь лёгкое любопытство. Седые волосы выбились на ветру из простого узла, и по тому, как Линь Чэнь сидел, чуть согнувшись, видно было, что ему всё ещё неудобно двигать левым плечом после ранения.

Цзинъянь подошёл, протянул руку и коснулся его ладони, как всегда теперь делал в знак приветствия. Линь Чэнь усмехнулся.

— Ваше величество отлынивает от дворцовых дел, как я погляжу. Или же вы пришли ко мне за советом, как некогда к почтенному советнику Су?

Цзинъянь почувствовал укол совести.

— Тебе неудобно в усадьбе Су? — спросил он. — Прости, что не сказал раньше, я вспомнил о подземном ходе, и она всё равно принадлежит мне, так что никто не обратит внимания на мои поездки к Тиншэну.

— Это очень логичный выбор, — согласился Линь Чэнь. — Нет, я не испытываю никаких неудобств. Благодарю тебя за такое внимание. Хотя, конечно, занятно оказаться здесь через столько лет.

Цзинъянь сел рядом с ним.

— Как ты догадался? — спросил он. Линь Чэнь дёрнул здоровым плечом и подставил лицо ветру, чтобы сдуть некстати упавшую на глаза прядь.

— Это было логично. Много ли ещё в столице мест, куда ты мог бы беспрепятственно попасть? Даже Чансу бы согласился. Жаль, он никогда не заботился о саде — только бамбуком и любоваться. Мне же, как сам понимаешь, нынче этим заниматься недосуг. Так что уж извини за печальную картину.

— Я попрошу Тиншэна по весне прислать цветущие ветки, — пообещал Цзинъянь. — Даже Фэйлю нравятся сливы в его усадьбе.

— Раз Фэйлю нравятся, я спокоен, — хмыкнул Линь Чэнь и умолк. Едва заметно натянул глубже верхний халат, и Цзинъянь, сбросив с плащ, набросил его Линь Чэню на плечи.

— Мастер Ли говорил, что твои раны следует держать в тепле, — укорил Цзинъянь мягко.

— Школа Цзифэн и школа Ланъя не всегда сходятся в методах лечения, — возразил тот, но плащ поправил.

Разговор терялся, и Цзинъянь вновь заговорил о делах:

— Всего ли хватает вам с Цзю?

— Чего нам может не хватать? — отозвался Линь Чэнь. — Нам благоволит его величество император Великой Лян.

— Я слышал, юный Цзю познакомился с юным Пинчжаном, — попытался развернуть разговор в другую сторону Цзинъянь. Ему повезло — о Цзю Линь Чэнь говорил гораздо охотнее:

— Действительно. Они уже устроили поединок на бамбуковых палках и пришли друг от друга в восторг. Кажется, они условились учить друг друга тайным приёмам — и назначили первый урок на завтрашнее утро.

— Смотри, как бы юный Цзю после их занятий не записался в армию, — усмехнулся Цзинъянь. Линь Чэнь фыркнул, приняв оскорблённый вид:

— Это за чьё влияние ещё кому из нас стоит опасаться!

— В самом деле, — согласился Цзинъянь и одёрнул на нём плащ, — ведь, помнится, учитель юного Цзю в молодости и сам был не чужд армейской жизни.

— Это был один исключительный раз, — возразил Линь Чэнь, пряча ладони под плащ. — Не надейся: мой ученик найдёт себе какое-нибудь более пристойное занятие.

— Конечно, — Цзинъянь поднялся на ноги. — Может, кстати, угостишь меня чаем?

— Чаем! Сяо Цзинъянь, если ты пытаешься заставить меня уйти с холода, хотя бы выбирай повод поизящнее, — Линь Чэнь встал, и Цзинъянь подхватил его под руку. — Ты не отличишь сяньлу от сяолу.

— Не отличу. Но матушка отличает и прислала тебе сяолу из Шаанси.

— Благословенны будут дни её, — отозвался Линь Чэнь. Они медленно шли к веранде.

Войдя в комнату, Цзинъянь сам плотно прикрыл ставни.

— Не стоит лишать себя прекрасного вида из-за моих незначительных неудобств, — заметил Линь Чэнь.

— Боюсь, без возможности разделить эти прелести с другом, пейзаж теряет свою привлекательность, — Цзинъянь аккуратно помог ему сесть и подвинул жаровню.

— Вы до неприличия радушный хозяин, ваше величество. Приятно узнать после стольких лет, что ты так меня ценишь, что выдерживаешь долгие часы любования луной и цветами. — Линь Чэнь протянул руку к углям.

— Конечно, я ценю… — Цзинъянь почти крикнул, чтобы он был осторожен, но рука так и замерла в воздухе. Цзинъянь, затаив дыхание, следил за опасно зависшей ладонью.

— Ценишь? — подсказал Линь Чэнь. — Ты что-то хотел сказать. Я весь внимание.

Ладонь исчезла в его многослойном рукаве.

Цзинъянь мотнул головой.

— Наши встречи. Разумеется, я ценю наши встречи, будь они на фоне красот или на поле боя.

Линь Чэнь фыркнул, не слишком пряча смех.

— Подумайте, сколько усилий мне пришлось приложить ради такого признания моих достоинств!

— Если тебе хочется комплиментов, не обязательно было так мучиться, — Цзинъянь поставил на огонь чайник и принялся готовить заварку. — Достоинства твои неоспоримы и едва ли поддаются исчислению…

— Довольно, довольно, иначе ты вгонишь меня в краску, а у меня даже нет с собой веера, чтобы прикрыться, — оборвал его Линь Чэнь. Он слегка отвернулся, и Цзинъянь не мог распознать выражение на его лице.

Цзинъянь послушно умолк и отставил коробку с чаем.

— Довольно забавно, — нарушил молчание Линь Чэнь, — оказаться в этой усадьбе через двадцать лет — да ещё в виде больного. Навевает странные чувства.

Цзинъянь почувствовал, как заворочалось в груди беспокойство.

— Я надеюсь, — сказал он, отмеряя слова, — что твои недуги не так опасны. Я бы не хотел потерять и тебя.

— Ну, раз уж ты так настаиваешь, тебе придётся потерпеть меня ещё немного.

— Пару дюжин лет.

— На меньшее ты не согласен?

— Зачем тогда я столько мучился?

Линь Чэнь наконец рассмеялся в голос.

— Ваше величество не мелочится. Что же, слушаюсь и повинуюсь.

***

Когда верный Чжаньин только принёс донесение о Линь Чжэ, Цзинъянь сомневался, говорить ли Линь Чэню. Приказал следить по возможности и новости докладывать ему лично.

Когда Линь Чжэ появился в Ланчжоу, Цзинъянь почти отдал приказ об аресте, но, помедлив, оставил его неподписанным и отправился в усадьбу Су.

Линь Чэнь учил сяо Цзю и сяо Пинчжана правильному дыханию.

Пинчжан появился в доме Тиншэна всего два года тому назад; сын его названного брата остался без матери при рождении, а когда Лу Юань погиб в бою, Тиншэн забрал Пинчжана к себе. Пинчжан всё ещё немного шугался Цзинъяня и дворца, когда Тиншэн приводил его на семейные торжества, но привыкал. Линь Чэнь же, с облегчением заметил Цзинъянь, не вызывал у Пинчжана такого трепета, и он бегал к нему вместе с Цзю, нисколько не стесняясь.

Впрочем нынче Цзинъянь и слова не успел сказать, обнаруживая себя, как Линь Чэнь уже отослал детей.

— Вы сегодня неожиданно, ваше величество, — сказал он, похлопывая по скамье. — Присаживайся. Неужели по делу?

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Цзинъянь, но Линь Чэнь вдруг нахмурился, и закрытые глаза как будто пронзили его насквозь:

— Не увиливай, если пришёл по делу. Ну же?

— Линь Чжэ видели в Ланчжоу, — признал Цзинъянь. Он ждал… чего-то. Линь Чэнь нахмурил брови.

— И?

— Я решил, что тебе следует знать.

— Зачем? Я не собираюсь иметь с ним дело. Мы друг другу всё сказали.

Пальцы Линь Чэня разглаживали рукав.

— Его арестовали? — голос его вдруг стал совсем спокойным, как выглаженным.

— Нет, — ответил Цзинъянь просто.

— Значит, ты ещё не подписал указ. Зачем ты пришёл ко мне? Спросить? Ты не должен в это вмешиваться. Линь Чжэ не нарушал законов Лян.

— Архив… — начал Цзинъянь, но Линь Чэнь оборвал его с внезапной резкостью,

— Архив — что? Архив не имеет никакого отношения к Великой Лян. Архив стоял и стоит на земле, которая никому не принадлежит. Что происходит в Архиве, не подчиняется законам Лян. Линь Чжэ невиновен с точки зрения Великой Лян. За что ты собираешься его преследовать?

— Преступление остаётся преступлением, тем более преступление против учителя — как и против родителей — особенно тяжкое. Как я могу сделать вид, что ничего не произошло? — возразил Цзинъянь. — Архив неподвластен никому, но Ланчжоу — земля Великой Лян…

— И на своей земле ты можешь казнить и миловать. Всё так. Но разве уже недостаточно того, что Великая Лян освободила Архив от войска Великой Юй? Ещё долго не избежать пересудов, кому теперь подчиняются горы Ланъя.

— Разве Великую Лян интересовало что-нибудь, кроме остатков ценных свитков, ещё не разграбленных Великой Юй? — хотя бы на это у Цзинъяня ответ был. — Неудивительно, что мы воспользовались случаем, раз уж Великая Юй повела себя столь неосмотрительно — да ещё и рядом с нашими границами!

— И несомненно, теперь, без меня во главе Архива, моим бывшим подмастерьям будет проще отговориться от влияния Лян, но если ты начнёшь мстить за Архив, как это воспримут в какой-нибудь Южной Чу? Или в Великой Юй? — Линь Чэнь распахнул глаза, всё ещё слепые, но от невидящих — от них всё равно будто веяло яростью. — Я благодарен тебе за помощь сяо Цзю и спасение моей жизни, но ты не знаешь, чем живёт Архив, как не знаешь порядков цзянху, и не видел, что произошло и в чём был замешан Линь Чжэ.

— Я не знаю, что произошло с Линь Чжэ, ты прав, — Цзинъянь выдержал его взгляд. — Но даже если не он лично влил тебе в горло яд, это не извиняет его участия. Как я могу не винить его, видя, какая чудовищная несправедливость обрушилась на дорогого мне друга?

Линь Чэнь молчал несколько долгих ударов сердца.

— Справедливость или несправедливость — судить не нам, — наконец произнёс он. — Но моё дело с Линь Чжэ — только моё. Я был его учителем почти двадцать лет. Если мой ученик так разочарован во мне… значит, у него были причины. Оставь это дело, Цзинъянь.

На миг Линь Чэнь показался совсем постаревшим, и как будто солнце высветило разом его осунувшееся лицо, впалые щёки, морщины у глаз и на хмуром лбу, и даже плечи его ссутулились.

Цзинъянь, подчиняясь порыву, накрыл его ладонь своими.

— Прости меня.

Линь Чэнь прикрыл глаза.

— Оставь Линь Чжэ самому себе, — повторил он.

***

Тиншэн вернулся в столицу в двенадцатую луну, и Цзинъянь, пользуясь отличным предлогом, отправился к нему в резиденцию. Встретил его чем-то озабоченный старик Ли, и Цзинъянь сразу напрягся.

— Все ли в доме здоровы? — спросил он, вспоминая, что бедная Сяоли, супруга Тиншэна, страдала пару недель головными болями.

— Благодарение небесам, все в добром здравии! — тот поклонился. — Позвольте проводить ваше величество? Господин занят делами в кабинете…

— Не стоит, — Цзинъянь направился к дому, — я не отвлеку его надолго. И можешь меня не провожать, я знаю дорогу.

В кабинете, однако, Тиншэн был не один. Цзинъянь узнал второй голос — это был его младший сын, Тинчжэ, и невольно замедлил шаг. Что так срочно понадобилось его младшему сыну, что он примчался к старшему, едва вернувшемуся с границы?..

— …долг нельзя оплатить, но как иначе я смогу хотя бы отблагодарить его! Хотя бы попросить прощения!.. — расслышал он и замер на мгновение.

Тиншэн что-то ответил — увещевающе и негромко, не разобрать.

— Его величество император! — возвестил из-за его спины старик Ли, бросаясь открывать двери.

Оба его сына стояли, застигнутые врасплох; Тинчжэ казался и вовсе встопорщенным, словно воробей после драки.

— Отец-император! — нестройным хором поприветствовали его оба, вставая на колени.

— Поднимайтесь, — остановил их Цзинъянь. — Я не знал, что вы заняты.

— Прошу отца простить меня за проявленную беспечность, — Тиншэн встал. — Я не подготовился к встрече.

— Это скорее моё упущение, что я не предупредил тебя. — Цзинъянь перевёл взгляд на младшего сына. — Надеюсь, я не помешал вашей беседе?

— Нет, отец, я собирался уходить, — Тинчжэ поклонился — сначала ему, потом Тиншэну. — Благодарю старшего брата за беседу.

— Рад видеть тебя наконец дома, — произнёс Цзинъянь, когда Тинчжэ скрылся в коридоре. — Всё ли благополучно у вас с Тинчжэ?

— Младший брат спрашивал моего совета по одному личному вопросу. Отцу-императору не стоит волноваться: всё вполне благополучно.

Тиншэн говорил, как и всегда, рассудительно и спокойно, но в этой рассудительности, Цзинъянь знал, могли прятаться бури. Однако что он знал так же хорошо, так это что Тиншэн как никто из его детей был способен обуздать эти бури, и усомниться в том сейчас было бы несправедливо по отношению к нему.

— Я только надеюсь, — сказал Цзинъянь, подходя к нему и сжимая запястье, — что ты обратишься ко мне, если это будет необходимо.

Встреча эта, хоть и не забылась, была отодвинута за другими тревогами, но прошла всего только неделя, и к Цзинъяню в покои вечером пришёл просить о встрече младший сын.

Тинчжэ, второму сыну императрицы Лю, шёл семнадцатый год. В отличие от Тинмина, их первенца, у Тинчжэ было больше способностей к военному делу — и гораздо лучше здоровье, так что вот уже третий год Цзинъянь посылал его обучиться уму-разуму то к старшему брату в гарнизон, то к Нихуан на границу, и они, кажется, были довольны результатами.

Ему скоро ведь нужно будет жениться, мелькнула некстати странная мысль, когда Тинчжэ вошёл в его покои и поклонился. Статный и рослый, сын пошёл в его породу, и если Тиншэн напоминал Цзинъяню брата Цзинъюя и его матушку супругу Чэнь, а Тинмин — императрицу Лю, то Тинчжэ был из всех сыновей больше похож на него — и на его отца.

— Что гложет тебя, сяо Тинчжэ? — спросил он, указывая на стол у жаровни. — Не откажешь отцу разделить с ним трапезу?

Тинчжэ вдруг вновь опустился на колени и ударился лбом об пол.

— Сын просит отца-императора простить его за дерзость, — глухо произнёс он. — Моя вина велика, и я не могу просить отца-императора простить её, но прошу выслушать.

В тишине шуршали только свечи.

— Раз так — говори, — медленно сказал Цзинъянь.

— Ваш недостойный сын совершил ошибку, — произнёс тот. — И ещё большую ошибку, когда из трусости скрыл её от отца-императора. Я был… недостойным и неблагодарным сыном, — выговорил Тинчжэ, — и в порыве гнева едва не совершил чудовищное преступление. Ваш недостойный сын был готов поддаться речам чиновника Цзи, которого полтора года назад казнили за измену. Мастер Линь из Архива Ланъя каким-то чудом узнал о его планах — и спас меня от того, чтобы совершить самое ужасное из преступлений — мятеж против отца-императора.

Цзинъянь как будто не чувствовал ничего — такое вдруг настигло его опустошение.

Тинчжэ продолжил.

— Я не догадывался тогда, что моим благодетелем был мастер Линь, но когда я услышал о разорении Архива юйцами, я решил навести справки. Узнал, что по цзянху бродили слухи, что глава Архива слишком уж тесно связан с Лян, и понял. Старший брат отказывается говорить со мной, но, отец-император, я умоляю вас о малой милости: скажите мне, жив ли мастер Линь, могу ли я ещё отблагодарить его и выплатить свой долг — хоть частью, ведь это долг невозможный?

Цзинъянь промерил шагами комнату, повернулся обратно, не находя слов.

— Ваш недостойный сын знает, что пусть он не поднял мятеж, одна мысль о том — преступна, и я готов принять любое наказание, но умоляю вас! Я слишком многим обязан мастеру Линю! Скажите мне, жив ли он.

Цзинъянь закрыл глаза, выравнивая дыхание, как Линь Чэнь учил сяо Цзю и Пинчжана. Открыл.

— Когда ты выйдешь из дворца, — произнёс он, — то отправишься в свою резиденцию и проведёшь там два месяца в затворничестве. Покинуть усадьбу тебе будет позволено только для проведения новогодних ритуалов.

Он ещё помолчал и добавил, всё ещё не глядя на сына:

— Мастер Линь жив, но об этом ты не скажешь ни единой живой душе. Он очень болен, и навестить его сейчас я тебе позволить не могу. Возможно, позже. Пока же можешь возблагодарить богов и поразмыслить над своими действиями.

— Ваш недостойный сын принял приказ! — Тинчжэ ещё раз стукнулся в пол. — И благодарит отца за милосердие.

— Иди, — пробормотал Цзинъянь.

Совершенно один, он тяжело опустился перед столом, сделал глоток вина, поморщился, не чувствуя вкуса. Со всей силы он швырнул чашку о стену, и та разбилась на осколки с оглушительным звоном. Цзинъянь зажмурился, стиснул ладони в кулаки и уткнулся в них лицом.

***

Линь Чэнь грел руки у жаровни, и можно было бы решить, что он так и уснул сидя, судя по размеренному дыханию. Сейчас, в скромном сером халате и с просто подвязанными волосами, он казался усталой тенью себя прежнего, и Цзинъянь мог только гадать, сколько в этом было его неосмотрительности.

Цзинъянь подошёл к чайному подносу и взялся за заварку.

Забурлила вода.

— Ваше величество сегодня особенно молчаливы.

Цзинъянь снял чайник с огня и разлил по чашкам.

— С тех пор, как Тиншэн вернулся в столицу, хлопоты наваливались одни за другими. Боюсь, после стольких речей красноречие мне отказывает.

— Цзинъянь. — Голос его прозвучал так мягко, что у Цзинъянь вновь беспокойно сдавило сердце.

Он осторожно вложил в ладони Линь Чэню чашку. Его пальцы задержались на пальцах Линь Чэня, и Цзинъянь с трудом отнял их от тёплой кожи.

— Я не знаю, как начать, — признался он глухо. — И двух лун не прошло, как я едва не потерял драгоценного друга — а теперь узнал, что едва не потерял ещё и сына.

— Сына? Что-нибудь случилось? — Линь Чэнь рывком повернулся к нему, и на лице его сразу отразилась тревога.

— Все они живы, — успокоил Цзинъянь. — И здоровы. То, что я узнал, — дело прошлого.

— Прошлого?..

Линь Чэнь сделал глоток и поставил чашку. Цзинъянь сдвинулся, тяжело откидываясь на выставленные назад руки.

— Ты спас моего сына.

Тот промолчал.

— Ты спас моего сына, — повторил Цзинъянь. — И гораздо больше.

Он тоже умолк, собираясь с мыслями.

— Что Линь Чжэ сделал с тобой? — спросил он наконец. — Почему привёл юйцев в Ланъя?

— Потому что я не был учителем, достойным своего ученика. — Линь Чэнь протяжно вздохнул. — Я учил его двадцать лет — и нарушил собственные принципы.

— Почему?..

Линь Чэнь не обернулся к нему.

— Я привёз тебе тело Чансу, — произнёс он медленно. — Пил с тобой после похорон покойного императора. Ходил за Тинмином в лихорадке. Перевязывал раны Тиншэна. Принимал роды у твоей жены, когда рождался Тинчжэ. Слышал его первый вскрик. Как я мог не написать?

Цзинъянь стиснул зубы; горло сводило, как будто он задыхался.

— Почему ты не сказал мне? — выпалил он. — Неужели ты думал, что я казню сына за одну мысль о мятеже?..

— Конечно, ты бы не казнил Тинчжэ за одну мысль. Это была всего лишь моя слабость — я не хотел тебя вмешивать. Тинчжэ тогда шестнадцати лет не исполнилось — совсем мальчишка. В шестнадцать лет всё кажется однозначным и легко сделать глупость. Он пошёл резкостью характера в тебя, а много ли нужно слов юношескому тревожному сердцу, чтобы увериться в том, что отец-император отправил его в гарнизон от нелюбви и в наказание? Много ли нужно злых языков, чтобы заронить в мятущемся сердце сомнение?

Слова отливали холодной тяжестью, как давящий шлем.

— Я пренебрёг тревогами собственного сына. Но ведь не только о нём ты говоришь сейчас, — Цзинъянь тяжело вздохнул. — И не только его гложут сомнения.

Он поднялся — медленно, как будто его всем телом тянуло вниз, как ко дну. Прошёл два шага и опустился перед неподвижным Линь Чэнем на колени, не отрывая взгляда от такого же неподвижного лица, с закрытыми глазами похожего на маску неумолимого божества.

Неумолимого божества, лишившегося дела жизни и убежища, и душевного покоя, и собственного почти сына.

В уголках глаз больно защипало. Цзинъянь сложил перед собой руки и уткнулся лбом в пол.

— Я не могу тебя даже отблагодарить, — проговорил он хрипло. — Ты вернул мне сына. Но какой ценой?

— Не вздумай винить себя и каяться тут, — отозвался Линь Чэнь. Его руки нашли Цзинъяня, и Цзинъянь тоже на ощупь ухватился за его ладони, прижался к ним губами и уткнулся в них лбом.

— Цзинъянь, — проговорил Линь Чэнь, и его пальцы под Цзинъяневым лбом дрогнули. — Твой сын жив. И в случившемся со мной вины твоей никогда не было. — Подушечки его пальцев осторожно, ласково гладили его брови и скулы. — Не думай о прошлом. Юный Тинчжэ жив — и обжегшись раз, не полезет в пекло, не подумав. Это самое главное.

Цзинъянь поднял голову, натыкаясь взглядом на закрытые глаза.

— А ты? Что теперь будет с тобой?

Губы Линь Чэня дрогнули в тени улыбки.

— Похоже, моя судьба связана теперь с Великой Лян.

***

Новогодние торжества подходили к концу. Отослав придворных, Цзинъянь потихоньку передал сыновьям просьбу прийти в его покои и теперь ждал, перебирая в руках камни для вэйци, оставшиеся с недоигранной партии с Тиншэном.

Так они и пришли к нему: Тинмин, почтительный наследник, Тиншэн, мудрый старший брат, и Тинчжэ, младший сын — теперь тихий и виноватый.

— Садитесь, — пригласил их Цзинъянь, разливая вино. Слуг он отпустил заранее — и теперь в его покоях были только они четверо. — Пусть этот новый год будет для вас беспечальным, сыновья мои.

Они осушили первую чашу, и Цзинъянь оглядел их троих. Цзинъянь был счастливым государем: из шести детей его, не считая Тиншэна, лишь один не пережил младенчества, остальные же — росли и радовали отца. Двое дочерей, из которых старшую Цинь-эр уже счастливо сосватали в Дунхай, а младшая Ланьтин нынче познавала мир под присмотром Нихуан — и четверо сыновей, одному из которых ещё только была третья весна. Трое взрослых, талантливых и здоровых. Это ли не было благословение?

Благословение, которым он раз за разом был обязан Линь Чэню.

— Когда я был ещё всего лишь седьмым принцем, — сказал он, поворачивая в пальцах чашку, — мои братья без конца грызлись друг с другом. Доставалось, конечно, и мне. Потому, дорогие мои сыновья, моё сердце радуется, видя, что вы так тщательно покрываете друг друга, однако, думаю, пришло время обо всём поговорить начистоту. Ведь я прав, Тиншэн, — обратился Цзинъянь сначала к старшему, — что мастер Линь действовал через тебя? А ты, Тинмин, когда расследовал дело чиновника Цзи, обошёл стороной его попытку втянуть в мятеж твоего брата.

— Отец-император, — Тинчжэ распластался по полу, — прошу вас, не вините старших братьев. Недостойный сын ваш втянул их по незнанию.

— Они могли бы отказаться, сяо Тинчжэ.

Тиншэн и Тинмин оба легли в поклонах.

— Отец-император, — твёрдо произнёс Тиншэн, — я признаю свою вину и готов принять любое наказание, но прошу вас не гневаться на моих младших братьев. Это моя невнимательность, что дело дошло до такой крайности.

— Отец-император, — вступил Тинмин, — это моя вина, что я скрыл произошедшее от вас, когда вы доверили мне расследование, однако я не могу сожалеть о своём решении. Но то, что я скрыл, я скрыл один и по своей воле.

— Какое трогательное единодушие, — Цзинъянь покачал головой. — Что ж, по крайней мере, если когда-нибудь вам вздумается свергнуть меня, есть шанс, что вы сумеете провернуть это успешно и Великая Лян не пострадает. Хорошо.

— Отец-император, — в голосе Тиншэна, почтительном и кротком, прорезались смешливые нотки, — разве могут недостойные осмелиться? Ведь в этот раз на нашей стороне был мастер Линь из Ланъя, а он едва ли одобрит свержение отца-императора.

— В самом деле, — Цзинъянь невольно усмехнулся сам. — Раз так, мне придётся приложить усилия, чтобы не разочаровать не только вас, но и мастера Линя.

Тинчжэ бросился к нему, замер в земном поклоне — протянуть только руку.

— Отец! Недостойный сын разочаровал вас, и мои дурные мысли — непростительны, но прошу вас, отец, не гоните меня, не отнимайте у беспутного сына надежду — я готов служить на дальних границах, отправиться в любую ссылку, в казематы, моя жизнь ваша, отец, только позвольте мне быть вашим сыном.

Цзинъянь положил ладонь ему на затылок.

— Сяо Тинчжэ, — он провёл рукой по его волосам, — конечно, я огорчён случившимся — и тем, что мои сыновья не говорят со мной прямо. Но разве нет в этом и моей вины? И если ты держишь на меня обиду в своём сердце, скажи мне, в чём я перед тобой виноват? — он поднял его лицо, и в глазах Тинчжэ стояли слёзы.

— Разве может быть в этом ваша вина?.. — проговорил тот, сглатывая. — Ваш недостойный сын пустил в сердце гнев и зависть и не понял намерений отца-императора.

Цзинъянь наклонился и коснулся губами тёплой макушки, как делал, когда сын был ещё совсем ребёнком. Тинчжэ подался вперёд, прильнул к его руке.

— Глупый ребёнок, — прошептал Цзинъянь, закрывая глаза. Если бы не счастливое вмешательство Линь Чэня, не мудрость его старших сыновей — смог бы он вот так вот поговорить со своим младшим сыном? И если бы тот зашёл слишком далеко — что? Неужели Цзинъянь бы своей рукой отправил своё дитя в камеру? Приказал бы выпить яд?

Он привлёк сына к себе, прижимая голову его, плачущего и живого, к груди.

Когда он поднял всё ещё затуманенный взгляд поверх успокаивающегося Тинчжэ, его старшие дети улыбались ему в ответ.

***

Он добрался до усадьбы Су уже в глубокой ночи. Втайне, укрывшись от чужих глаз под тёмным плащом, Цзинъянь прошёл по пустующей усадьбе и обнаружил Линь Чэня в дальнем павильоне, который когда-то сяо Шу использовал для гостей. Вероятно, Линь Чэнь часто бывал там — и теперь проводил остаток новогодней ночи.

Несмотря на две жаровни, угли в одной из них едва тлели, и холодный ветер выдувал из комнаты почти всё тепло. Цзинъянь поёжился и подбросил углей.

— Замёрзнуть в новогоднюю ночь — разве не дурное знамение? — спросил он, подходя ближе. Линь Чэнь слегка повернул голову на звук.

— Пусть ваш год будет счастлив и обилен, ваше величество.

Цзинъянь опустился позади него, набрасывая на него свой плащ и расправляя по плечам.

— Пусть твой год будет безбедным, мастер Линь.

— Слово сына Неба — закон, — откликнулся эхом Линь Чэнь.

— Не для хозяина Архива Ланъя. Даже бывшего. Всего лишь пожелание тебе, драгоценный друг мой.

Цзинъянь провёл ладонью по складке плаща, а затем приник к его спине и обхватил обеими руками.

— Драгоценный друг мой, — повторил он и прижался щекой к затылку Линь Чэня. — Когда мы только встретились, ты, в доспехах лянской армии, ненавидел Великую Лян. И всё равно пошёл на Мэйлин. Я никогда не хотел обременять тебя связью с Лян, зная о твоей нелюбви и принципах Архива, твоя помощь мне едва не погубила тебя и Архив, но когда я спросил, ты согласился вернуться со мной в Цзиньлин.

Цзинъянь крепко обнял его, согревая в ладонях замёрзшие пальцы.

— Глупый император, — пробормотал Линь Чэнь, и холодные пальцы переплелись с пальцами Цзинъяня. — Ты мог не дожидаться, пока от Архива останутся одни развалины.

— Впредь буду следовать совету почтенного мастера, — Цзинъянь устроил подбородок на его плече.

Линь Чэнь легонько стукнулся о его висок своим. Цзинъянь улыбнулся и боднул его в ответ.

— Что мы теперь будем делать?.. — проговорил он почти шёпотом.

— Встречать рассвет нового года, — отозвался Линь Чэнь, не повышая голоса.

Цзинъянь нахмурился.

— Но ты… — он осёкся. Линь Чэнь громко фыркнул, отвернулся, уставившись прямо в раскрытые ставни широко распахнутыми слепыми глазами.

— А ты здесь на что? Будешь подробно рассказывать, что происходит! Новогодний рассвет, знаешь ли, не та традиция, которой можно просто пренебречь, даже если ты временно ослеп.

— Я буду очень тщателен в описаниях, — пообещал Цзинъянь. Вдалеке, за деревьями и заборами, появлялись уже тонкие светлеющие отблески. — Солнце ещё только начинает подниматься, и тёмные силуэты гор и верхушек сосен как будто окружены синим ореолом среди чёрного неба…

В его объятиях Линь Чэнь поёрзал, устраиваясь удобнее, и откинулся на него, чуть сползая и укладывая голову у него на груди. Цзинъянь перехватил руки, поддерживая его. Подбородок его теперь лежал на макушке Линь Чэня, приминая сбившийся узел волос, и Цзинъянь неслышно вдохнул травяной запах.

— Ты как-то быстро умолк, — протянул тот капризно. Цзинъянь усмехнулся.

— Небо сегодня чистое, — продолжил он, — и луна всё ещё видна, совсем новая, тонкий серп…

***

Пригласить Линь Чэня в загородную усадьбу — в укромное место в предгорьях, построенное прямо у долины горячих источников, — надоумила его матушка вдовствующая императрица. Усадьбу там Цзинъянь приобрёл ещё когда только стал императором, для отдохновения матушки, Тиншэна и новорожденного сына.

Вскорости после наступления нового года, матушка, проведывая семейство Тиншэна, навестила украдкой и Линь Чэня, не упустив, конечно, шанса осмотреть его.

Вердикт матушки был не очень угрожающим, но кроткий вздох сказал Цзинъяню о здоровье Линь Чэня больше, чем все путанные тирады лекаря Яо.

— Бедный мастер Линь, — сказала матушка, подливая ему лилейного супа, — тоскующему сердцу непросто справиться с ядом. Мой добрый сын, нынче в столице спокойно, отчего бы тебе не показать мастеру Линю твою загородную усадьбу? Воздух предгорья и целебные воды источников помогают не только телу, но и болезни духа, а ароматы цветущих слив утишают раненые души.

Цзинъянь склонил голову перед мудростью матушки и в следующий же раз испросил разрешения у Линь Чэня.

— Разве я могу отказаться, если его величество просит? — отозвался тот легко, хоть улыбка не задержалась на его лице. И Цзинъянь приказал заложить повозку.

В день приезда Цзинъянь ввечеру раздал все распоряжения и, выяснив от расторопного Цуя-второго, что дражайший гость попросил провести его в купальню, отпустил слуг и отправился туда же, приказав натопить на потом гостевые покои и оставить ужин.

Линь Чэнь обнаружился у схода в выложенный шершавым камнем бассейн. Сходить в воду он как будто не решался из-за своей слепоты и прогуливался рядом, беззвучно ступая по камням босыми ногами. Расторопные слуги уже помогли ему переодеться, и он стоял, пряча ладони в рукава, в одном лишь нижнем халате белого шёлка, и по спине лунным потоком серебрились подхваченные лишь у висков белой лентой волосы. Заслышав шаги, он повернул голову — и Цзинъянь поспешил к нему и подхватил локоть.

— У тебя ужасная прислуга: бросают гостей в самый опасный момент, — пожурил его Линь Чэнь. — Только я надеялся заговорить с юной барышней, что помогла мне облачиться в купальное, так она привела меня сюда и исчезла, как утренний туман. Какая невоспитанность!

— Юная барышня, о которой ты говоришь, следовала моим строгим указаниям, — возразили Цзинъянь. — Я отослал слуг, чтобы чужое присутствие не тяготило тебя, но если ты желаешь отказаться от моей помощи…

— Отказаться? От столь редкого шанса, когда мне, простолюдину из цзянху, сам лянский император готов помочь в купальне? Пожалуй, я сначала оценю ваши умения, ваше величество.

— Я мог бы столкнуть тебя в воду, — усмехнулся Цзинъянь ему над ухом, снял с плеч халат, сложил бережно, по-армейски, и аккуратно подвёл к краю. — Ступенька. И ещё. Вот так.

Линь Чэнь сел на корточки, погружаясь по грудь, и, зачерпнув горячую воду в ладони, опустил в них лицо. Цзинъянь опустился рядом, переполз сзади него и потянул на себя, позволяя опереться и вытянуть ноги, и вода чуть-чуть не дотянулась до проступающих косточек ключиц. Цзинъянь чуть отодвинулся, и Линь Чэнь от неожиданности съехал в воду и тут же вынырнул, отфыркиваясь.

— Так и знал, что ты хочешь утопить меня! Учти, я вернусь мстительным духом и обоснуюсь в твоей купальне! — он ещё раз фыркнул и с усилием моргнул. Цзинъянь вновь притянул его к себе и убрал с глаз и ушей налипшие волосы.

— Возвращайся, — согласился он. — Я прикажу установить в ней курильню.

Под рукой Цзинъянь почувствовал неровный шрам и почти невесомо провёл по нему пальцем. Линь Чэнь вздрогнул, но не отстранился. Цзинъянь нашёл на его запястье жилку и прижал её, вслушиваясь в биение сердца. То, как и последние месяцы, билось неровно, но не сбиваясь, и Цзинъянь надавил на ладони на нужные точки, разогревая кровь, припоминая матушкины слова, что в тёплой воде массаж действует лучше.

— Большой палец чуть выше, на пол-подушечки, — подсказал Линь Чэнь, укладываясь у него на груди и расслабленно выдыхая. — Главное — сразу вытащи, если я вдруг начну засыпать.

На берегу Цзинъянь сразу же помог разморённому Линь Чэню укутаться в нательный халат, который облепил его спину, немедленно промокнув от влажных волос. В покоях, к счастью, уже трещали жаровни — на всякий случай две, и Цзинъянь усадил Линь Чэня между ними и вручил ещё одно платье — собственное, чёрное с золотом. Линь Чэнь, проведя пальцами по вышивке, усмехнулся:

— Я надеюсь, ты отослал слуг достаточно далеко. Мне бы не хотелось оказаться в Небесной тюрьме за попрание ритуала.

— Он тёплый, — отозвался Цзинъянь, одёргивая на нём чёрно-золотой рукав. Он приподнял в ладони его ногу за холодную пятку, провёл по такой же холодной ступне, так и удерживая, одел в длинный носок и потянулся за второй повторить процедуру. Его палец коснулся изгиба стопы, и нога Линь Чэнь дрогнула. Цзинъянь бережно и медленно погладил складку на коже, и тот сглотнул.

— Цзинъянь, — в голосе его послышался укор. Цзинъянь провёл по чувствительному месту ещё, и Линь Чэнь наконец сдался; его смех рассеялся по комнате.

— Где твоя совесть? — Линь Чэнь с шумом выдохнул, откидываясь на локтях. — Что за манера мучить старого больного человека, который даже не может ответить тебе тем же?

Цзинъянь натянул на его вторую ногу носок и отпустил:

— Если тебе вздумается мне мстить — вот он я, перед тобой, готовый к любой каре.

— Кара, — Линь Чэнь фыркнул. — Кара должна быть не только заслуженной, но и внезапной.

— Я буду ждать, — покладисто согласился Цзинъянь. Он придвинул жаровню чуть ближе, поворошил угли и подложил под локоть Линь Чэню толстую подушку-валик. Тот улёгся на неё, вытянул руку к теплу жаровни. Перебросил влажные волосы на плечо, и Цзинъянь засмотрелся, как лунное серебро стекало по чёрно-золотому шёлку.

В саду поместья уже расцветали сливы, и благоухание их окутывало покои.

Палочки Линь Чэня стучали по тарелкам, ловко, быстро, как будто ему совсем не надо было видеть, чтобы подхватывать аккуратно нарезанные куски. Только иногда он промахивался — и едва уловимо морщился. Цзинъянь, заметив один случайно ускользнувший от него ломтик мандарина, поднял его и поднёс к лицу Линь Чэня.

— Открой рот и не двигайся, — скомандовал он, вкладывая дольку ему между приоткрытых губ. Тот втянул её в рот, прожевал и медленно облизнул губу. Цзинъянь неотрывно следил за розовым кончиком языка, обводящим пухлый изгиб.

Он потянулся к кувшину с вином, разлил и поднёс Линь Чэню чашу. Они выпили в молчании, и Цзинъянь уже долил следующую порцию и поднял чашку, когда Линь Чэнь остановил его:

— Погоди.

Он отсалютовал вином:

— Пусть не разглядеть во тьме / но голос родной / мне сбиться с пути не даёт / на дороге к дому.

Цзинъянь сморгнул и осушил чашу вслед за Линь Чэнем. Взялся за новый кувшин и замер, подбирая слова.

— Не обязательно, — снова остановил его Линь Чэнь, улыбнулся, и впервые за два месяца его улыбка задержалась на лице больше считаных мгновений. — Когда-нибудь потом.

***

Цзинъянь проснулся первым — и первым же делом увидел, раскрыв глаза, лицо спящего Линь Чэня напротив. Они лежали на расстоянии вытянутой руки в сбитых одеялах, но одетые, и Цзинъянь вспомнил, как уговорил сонного Линь Чэня остаться в его покоях на ночь — просто чтобы не идти через полдома.

Цзинъянь соскользнул с кровати, поёжился и, выйдя в коридор, шёпотом приказал принести новую жаровню и умывальные принадлежности. Вернулся в комнату, сел на краю постели, вытащил недочитанный свиток и в тишине принялся ждать, пока тот проснётся.

Линь Чэнь заворочался через, может быть, полстражи. Растянулся на спине, потянулся, раскидывая руки. Одна рука его зацепила Цзинъяня за рукав, и он в ответ коснулся и сжал его пальцы.

— Хорошо ли ты выспался? — спросил Цзинъянь, откладывая книгу. Линь Чэнь приподнялся, садясь рядом, взъерошенный, и попытался на ощупь пригладить встопорщенную прядь.

— Пожалуй. У тебя удобная кровать, — признал он. — Не найдётся ли у тебя юной барышни, проводить старого больного человека в гостевые покои? Я бы не отказался привести себя в порядок перед трапезой с его величеством императором Великой Лян.

— Тебе не обязательно уходить, — Цзинъянь придвинул ближе стол, где стоял уже заготовленный таз для умывания, и, взяв Линь Чэня за руку, помог найти край.

— И полотенце подержишь? — усмехнулся Линь Чэнь, оборачиваясь на него. Глаза его были закрыты, но в морщинках в уголках глаз чувствовался смех.

— Держу, — отозвался Цзинъянь серьёзно.

Вода для умывания пахла тонкими цветочными благовониями. Линь Чэнь зачерпнул её, омыл лицо, шею, руки до локтя, сполоснул рот — Цзинъянь следил за простейшим утренним ритуалом и отмечал почти военную экономность движений, аккуратность, которой не ожидаешь от незрячего больного, и проявившийся от холодной воды на всё ещё не вернувших свою прежнюю мягкость щеках лёгкий румянец.

Цзинъянь протянул ему раскрытое полотенце.

— Может, у тебя и гребень найдётся? — Линь Чэнь задрал руку, вытащил из спутавшихся за ночь волос ленту, привычным движением скрутил пряди в узел. — Не то чтобы слепому это помогло. Но негоже пренебрегать гостеприимством, надо соблюдать какие-никакие приличия в императорском доме.

Цзинъянь перехватил его запястье.

— И гребень найдётся, — пообещал он, разворачивая Линь Чэня к себе спиной. — Так что не пренебрегай моим гостеприимством, отдай ленту.

Тот разжал пальцы, и волосы в беспорядке съехали ему на спину. Цзинъянь выловил уцепившуюся за халат прядку и высвободил другую из-за уха Линь Чэня. Конечно, он всегда знал, что Линь Чэнь был его старше — на полдюжины лет, что было не так уж важно, когда оба они перевалили за полвека, — но если сам Цзинъянь находил редкие седые волоски уже на пятом десятке, Линь Чэня как будто не касалось течение времени. Он играючи дрался, выматывал Тиншэна и Фэйлю одновременно, летал по крышам императорского дворца и был, казалось, подобен непрерывному потоку.

И всё же сейчас Линь Чэнь в своей неподвижности и окутанный будто серебряным туманом, напоминал зимнюю замёрзшую реку. Цзинъянь разобрал густую седину на части и провёл гребнем. Неровно высохшие пряди понемногу поддавались мерным движениям, и Цзинъянь перебирал их одну за другой, распутывая мелкие узелки. Заготовленное душистое масло пахло сладостью камелии. Окинув взглядом свою работу, Цзинъянь, помедлив, густо вымочил в нём зубья гребня и потянулся снова к серебристым прядям. Замёрзшая река под его руками превращалась в жидкий шёлк.

— Уж прости, — обратился он к Линь Чэню, откладывая гребень, — плести я плохо умею. Придётся оставить так.

— А слугам не доверяешь? — хмыкнул Линь Чэнь. — Придётся довериться твоему чувству прекрасного.

— Не всякая красота нуждается в огранке. — Цзинъянь, не сдержавшись, провёл ладонью по гладким мягким прядям ещё раз.

— Одна купальня, одна кровать, полотенце, гребень… — перечислил Линь Чэнь, находя на ощупь его запястье. — Как будто меня на старости лет стукнуло жениться.

— Ты предпочёл бы дворец в императорском гареме? — Цзинъянь накрыл его руку своей, улыбаясь.

— Я предпочёл бы разве что увидеть свою красавицу-жену, — отозвался Линь Чэнь, склоняясь к нему, и положил ладонь на его щёку. — А то как будто и за вуаль не заглянул. Досадно.

— Три года не такой большой срок, чтобы я изменился — неужели ты не помнишь? — подначил Цзинъянь. Ладонь Линь Чэнь погладила его щёку, обвела скулу, легла на лоб, пальцы обрисовали надбровные дуги и пригладили брови. — А если и изменился — едва ли к лучшему.

— Вот именно, — подушечки пальцев Линь Чэня скользнули к его глазам, и Цзинъянь прикрыл веки. Тот бережно провёл по ним и задержался на ресницах, — ты видишь меня постаревшего, а я тебя — нет. Это, знаешь ли, нечестно.

— Ты, — заверил Цзинъянь, улыбаясь пальцам, касающимся его губ, — только хорошеешь.

— Так вот почему ты ждал двадцать лет? Тебя так оскорблял мой бедный облик?

Вторая рука Линь Чэня легла на его вторую щёку, и его пальцы чуть щекотно гладили подбородок.

Шутливый вопрос всколыхнул давние сожаления.

Цзинъянь прижал его ладони своими.

— Я должен повиниться перед тобой.

Рот ему немедленно закрыла мягкая ладонь.

— Мой милый Цзинъянь, — произнёс Линь Чэнь; тёплое дыхание его щекотало нос и ресницы, — разве я просил твоего покаяния? Конечно, в своём благородстве ты не желал обременять хозяина Архива Ланъя тем, что могло бы пошатнуть его беспристрастность. Меня печалит лишь то, что и я раз за разом уступал твоему желанию и продолжал молчать сам.

Цзинъянь сильнее прижался губами к его ладони, всё ещё закрывавшей ему рот. Линь Чэнь ещё раз провёл обеими ладонями по его лицу, не забывая ни одного изгиба, и коснулся лба своим.

— Кажется, — сказал он, улыбнувшись, — я должен тебе десять лет.

— Двадцать, — поправил Линь Чэнь.

— Тогда и с тебя — двадцать, — фыркнул Цзинъянь. Линь Чэнь поддел его лоб своим:

— Идёт. Сначала твои двадцать, потом мои двадцать. И не отлынивай.

***

Он застал Линь Чэня в саду, под цветущими сливами. Тот сбросил плащ и плавно перетекал из одной стойки в другую, медленно и тягуче, никакой спешки, никаких быстрых движений. Было видно, что тело его всё ещё привыкает к себе после ранений, но мастерства было так же не утаить.

Цзинъянь подошёл ближе и осторожно пристроился рядом, повторяя движения. Линь Чэнь как будто внимания не обратил, но переходить из стойки в стойку стал чётче, как будто показывал ученику. Так, отражая друг друга, они дошли до конца последовательности, и тут Линь Чэнь развернулся к нему и резко подсёк, Цзинъянь едва успел вернуть равновесие. В следующее мгновение они уже сплелись в схватке.

Они разгонялись медленно, вспоминая и пробуя заново слабые и сильные места друг друга, проверяя старые стратегии и выжидания реакции. Удары становились быстрее и точнее, от уклонений они всё больше переходили к атакам, и даже ослепший и ещё не оправившийся от ран и яда Линь Чэнь был более чем достаточным противником для редко выезжающего из столицы императора.

Но прервал поединок всё же Цзинъянь: в очередном раунде Линь Чэнь с непривычки сорвал дыхание и пошатнулся, и Цзинъянь, притормозив, принял на себя его падающее тело. Он сам, не рассчитав, не удержался и рухнул дальше, врезаясь в ствол дерева, и уже Линь Чэнь выставил руку, защищая его затылок от удара.

Всколыхнувшиеся ветви окатили их обоих водопадом запахов и лепестков. Цзинъянь зажмурился, крепче стискивая рукой спину Линь Чэня, а когда наконец открыл глаза — одежды их обоих были усыпаны лепестками, забивающимися за ворот, цепляющимися за складки, путающимися в волосах — особенно, конечно, в распущенных волосах Линь Чэня, переливаясь теперь нежно-розовым и алым между серебряных прядей. Цзинъянь протянул руку, вылавливая один такой лепесток у него из-за уха.

По-зимнему холодный порыв ветра скользнул между ветвей и заставил их поёжиться. Они вернулись в дом, всё ещё отряхиваясь от сливовых цветов, и Цзинъянь принялся готовить чай.

Зашуршали почти неслышно одежды, и тишину резко прорвал кашель. Цзинъянь поспешно обернулся. Линь Чэнь стоял, держась за стену, у раскрытого окна, подставившись заходящему солнцу и ветру. Цзинъянь остановился у него за плечом.

— Не потому ли ты так долго ждал, что раньше я был здоров, а теперь своими болячками напоминаю болезного Чансу? — проворчал Линь Чэнь, не поворачивая головы. Цзинъянь шагнул ближе и обнял его со спины.

— Нет, конечно, я ждал, пока у тебя испортится характер. Я соскучился по занудству.

Цзинъянь осторожно сдул зацепившийся лепесток.

— Но ты обязательно поправишься, — произнёс он с убеждённостью. Ни лекарь Ли, ни матушка не давали ему однозначного прогноза, но Цзинъянь слышал стук сердца Линь Чэня — и шёпот собственного, убеждающие его надеяться и ждать.

— Поправлюсь, — задумчиво согласился тот, и Цзинъянь невольно заулыбался: это не были слова утешения, но осознание лекаря, что больной (пусть и он сам) идёт на поправку. — Когда мы вернёмся в столицу, стоит поговорить с твоей матушкой-императрицей, у неё могут быть интересные идеи с травами… — Линь Чэнь умолк, развернулся в его руках и безошибочно нашёл пальцем его губы. Цзинъянь приоткрыл рот и сжал палец губами, чуть втягивая внутрь.

— Ваше величество голодны? — осведомился Линь Чэнь, не убирая руку. — Я вот после тренировки ужасно голоден.

Он встал совсем близко, прижимаясь к Цзинъяню всем телом, и к пальцу присоединились другие, обводя его губы и лаская кожу. Цзинъянь отступил вглубь комнаты, и ещё, ведя за собой Линь Чэня. На широкой постели, укрытой несколькими расшитыми одеялами, они могли вдвоём развалиться без стеснения. Цзинъянь перевалил Линь Чэня на спину, несколько ударов сердца любуясь: бледный румянец на щеках, приоткрытые губы, сбившиеся волосы — он был весь из плоти и крови, и силы возвращались к его замученного телу. Цзинъянь поцеловал бьющуюся на шее жилку.

Матушка некогда учила его лекарской премудрости — конечно, не высотам её, какие постигали она и Линь Чэнь, — но мелочам, которые могли бы пригодиться ему в походах. Так Цзинъянь выучил основные потоки ци — и теперь поцелуями разогревал кожу в основных точках. Запястья, ключицы, виски, предплечья, выемка между рёбер, — Линь Чэнь отзывался на его движения тихими вздохами, но грудь его вздымалась свободно, а руки и ноги, казалось, потеряли всякую жёсткость.

Они сплелись телами, как целомудренные новобрачные, не снимая халатов, и до сияющих пиков им, как юнцам, хватило одних лишь рук друг друга и горячего дыхания на коже. Линь Чэнь, кажется, провалился в краткий сон, уснул, положив голову на груди Цзинъяня, и Цзинъянь не смел двигаться и не давал себе заснуть, с усилием удерживая грозящие закрыться веки. Его пальцы тонули в серебре волос, каждым движением вздымая их гладь волнами, и даже на грани сна он не мог оторвать взгляд от дрожащих ресниц Линь Чэня и упавшей ему на лоб пряди.

Сон всё же сморил его, и очнулся Цзинъянь уже в тихих сумерках. Линь Чэнь, не сдвинувшийся с места, дышал глубоко, но, кажется, уже не спал. Цзинъянь одним взглядом указал появившейся в дверях служанке на стол, и та исчезла, ускользнув за ужином. Так же тихо она оставила у самой кровати поднос с плошками, зажгла лампы и испарилась. Цзинъянь придвинулся ближе к краю, и тут же Линь Чэнь что-то недовольно промычал и обхватил Цзинъяня крепче.

Цзинъянь всё же приподнялся, и голова Линь Чэня оказалась у него на коленях. Тот поморщился, просыпаясь.

— Не говори, что уже утро.

Цзинъянь наклонился и поцеловал его в висок.

— Вечер, — подтвердил он. Глаза Линь Чэня всё так же оставались закрыты, но выражение лица смягчилось. — Кажется, ты говорил, что голоден?

— Ужасно, — подтвердил тот немедленно, и уголки его губ дёрнулись. — Соединение тел требует питательного ужина для закрепления результата.

— Раз лекарь Линь говорит, что надо, значит, надо, — Цзинъянь поднёс к его губам дольку сушёного яблока.

— А вина? — потребовал Линь Чэнь, так и не двигаясь с места. — Всухомятку есть, ваше величество, негоже.

Цзинъянь усмехнулся, обмакнул два пальца в чашу и провёл ими по приоткрытым губам. Язык Линь Чэня шустро слизал капли.

— Мало, — пожаловался тот. — И послаще бы.

Цзинъянь отставил чашу с вином и взял тарелку с мёдом. Тот обволок его пальцы густой липкой сладостью и протёк между пальцев, Линь Чэнь приподнял голову, вылизывая его руку. Одна капля скатилась ему на подбородок, и Цзинъянь наклонился сам, снимая губами липкий мёд.

Линь Чэнь, уцепившись за его шею, поднялся, оказываясь лицом к лицу, и потянулся к губам. В его дыхании смешались и сладость мёда, и горечь вина, и Цзинъянь вдыхал его и робко, и жадно, и языком осторожно касался губ — чуть-чуть шершавых и мягких, таких мягких.

Линь Чэнь подтолкнул его ладонью, и уже сам Цзинъянь оказался на спине на сбившихся простынях. Линь Чэнь возлежал у него на груди, и мокрые — судя по запаху, винные — пальцы водили по его рёбрам и поднимались к шее, обрисовывая ключицы, и спускались к бёдрам, щекотно проходясь поперёк живота. Линь Чэнь наклонился к нему, закрытые глаза его сощурились в улыбке. Седые пряди посыпались с плеч, щекоча кожу. Цзинъянь обхватил его ладонью за затылок, притягивая и целуя.

— Если у тебя всё ещё липкие руки, я затворюсь в гостевых покоев, — предупредил Линь Чэнь, не забывая, впрочем, ловить его дыхание.

— Это, между прочим, твоя недоработка, — отозвался Цзинъянь, глубже зарываясь пальцами в волосы. Ощущение мягких прядей, окутывающих его руку, было блаженством. — Но я заранее готов всё исправить в счёт покаяния.

— Ваше коварное величество, — усмехнулся Линь Чэнь и соскользнул ниже, оставив Цзинъяня разочарованно вдыхать пустоту. Мягкие губы, только мгновение назад накрывающие его рот, обнимали теперь янский стебель, уже налившийся крепостью, словно яшма. Его словно окутывало горячим и мокрым одеялом, глубже и глубже.

Линь Чэнь не отпустил его, и когда сияющие пики показались совсем близко, и когда Цзинъянь, не в силах сдерживаться, излился, ещё напоследок поцеловал его разгорячённые бёдра и облизнул губы.

— Хороший ужин, сытный, — одобрил Линь Чэнь, укладываясь рядом. — А вот вашему величеству следует подкрепить силы. Боюсь только, этих жалких остатков тебе не хватит… И оно уже успело остыть.

— Можем подождать до утра, — предложил Цзинъянь, которому совершенно не хотелось двигаться с места.

— Ну уж нет. Императора надо кормить вовремя. — Линь Чэнь хлопнул в ладоши, и дверь со свистом раздвинулась. — Сяо Ли, скажи на кухне, что его величество желает мяса. И суп с клецками, пожалуй. И ещё мёда. И вина.

— Я мог бы подождать до утра, — укорил Цзинъянь, но Линь Чэнь накрыл его губы поцелуем.

— Кто из нас лекарь? — шёпотом спросил он и сам ответил. — Слушай лекаря.

***

— …и я приготовила снадобье для умывания. Боюсь, сразу зрение не восстановится, но с промыванием будет полегче, — матушка-вдовствующая императрица вложила в руки Линь Чэню пиалу. Тот склонил голову.

— Помощь вашего величества неоценима. Что до восстановления — боюсь, видеть как раньше я не смогу никогда, но хотя бы вернуться к чтению, пусть и с труду — этого мне будет достаточно.

Матушка улыбнулась чуть-чуть печально и скользнула пальцами по ладони. Линь Чэнь выпрямился, поднёс пиалу ко рту и выпил залпом.

— Вам стоит прилечь, — добавила матушка. — Я уже отослала лекарства в покои моего сына.

Линь Чэнь расхохотался.

— Я всегда восхищался вами, ваше величество, — признался он. — Хотя надеяться на ваше одобрение было всё же большой наглостью.

Матушка улыбнулась:

— Я рада, что вас это не смутило, мастер Линь. Идите и отдохните как следует. Пусть яд уже частично вышел, в вашем возрасте не следует слишком нагружать тело во время выздоровления.

— Ваше величество, вы раните моё сердце, — горестно сказал Линь Чэнь. Цзинъянь поддержал его за руку, помогая встать:

— В твоём возрасте стоит уже привыкнуть, что матушка плохого не посоветует.

— Не так уж сильно ты меня и младше, — проворчал тот, но на руку опёрся и послушно последовал за ним. Перед ними расступились молчаливые евнухи.

Когда Цзинъянь проснулся, первое, что он увидел, были широко распахнутые тёмные глаза. Взгляд их как будто прилип к нему и напряжённо бродил по его лицу.

Бродил.

Цзинъянь бережно коснулся пальцем скулы Линь Чэня.

— Я снова вижу тебя, — прошептал тот, всё ещё глядя прямо на него. — Цзинъянь. Когда я очнулся в Ланъя, и ты был рядом, я вдруг понял, что помню тебя, как старое сновидение. Лишь… — Линь Чэнь провёл ладонью по его волосам, — в общих чертах. За три года забываешь самое важное.

Цзинъянь подтянул его к себе, целуя — сначала губы, а потом, по очереди, прикрытые веки. Он осторожно коснулся губами дрожащих ресниц и крепко прижался губами к переносице.

— Насколько хорошо… Насколько к тебе вернулось зрение? — спросил Цзинъянь осторожно, садясь на постели. Линь Чэнь последовал его примеру, повернулся к раскрытым ставням и заморгал на утреннее солнце.

— Вдалеке всё расплывается, да и у окна уже… пятнами, — Линь Чэнь сощурился, снова повернулся к Цзинъяню:

— Тебя вижу неплохо. На свету — ещё лучше. Нужно ещё дождаться вечера, но если я прав, то в сумерках глаза мне не помогут. Но я могу видеть — и читать — уже хорошо. И тебе не придётся теперь помогать мне с простейшими действиями вроде умывания.

Глаза его, живые, блестящие, яркие, были прекрасны. Цзинъянь потянулся за поцелуем, и ещё, и ещё.

— Цзинъянь, — ладонь Линь Чэня легла ему на грудь, ласково останавливая, — не бойся, я никуда не сбегу. Но, пожалуй, мне бы хотелось осмотреться — и потом, меня ждут снадобья твоей матушки.

Цзинъянь отпустил его и со вздохом откинулся на постель. Он слышал, как Линь Чэнь встал, прошёл, видимо, к умывальному столику: плеск воды, ещё плеск, шорох полотенца — и потом вдруг наступила тишина.

Цзинъянь нахмурился и приподнялся, выискивая его взглядом.

Линь Чэнь всё так же сидел у умывального столика, сжимая в руках полотенце и гребень, и совершенно замер, глядя в начищенное зеркало.

Цзинъянь поспешил к нему, не накинув даже халата. Подошёл и застыл в шаге, не зная, что сделать.

— Я ведь теперь совсем старик, — нарушил молчание Линь Чэнь. Повертел в пальцах седую прядь. — И почему меня это так удивляет?..

— Это всего лишь седина, — попытался возразить Цзинъянь. Тот оборвал его:

— А ещё всего лишь полуслепые глаза, всего лишь тело, которое никогда не восстановится до конца, и то, что я потерял хватку и проворонил собственного ученика! Дело не в седине, а в том, что я сейчас и всего четыре месяца назад… — он вновь умолк. Цзинъянь опустился на колени за ним и обнял со спины.

— Ты мне даже не сказал.

— Забыл, — отозвался Цзинъянь, всё ещё обнимая его. — Это было как-то неважно.

Он почувствовал, как тот вздохнул, тяжело.

— Ты прав. Это неважно, — произнёс Линь Чэнь и медленно высвободился из его рук. — Прости, это было неожиданно. Я постараюсь не задерживаться. Сегодня много дел.

— Я прикажу подать завтрак, — Цзинъянь нехотя поднялся. У дверей он всё же повернулся ещё раз: Линь Чэнь быстро и сосредоточенно орудовал гребнем, собирая волосы в узел.

***

— Я не могу вернуться в Архив, я не могу оказать поддержку тем, кто решил его восстановить, — перечислял Линь Чэнь, — и заявить о том, что я выжил, будет неблагоразумно.

Он строил из камней башню, и она опасно шаталась с каждым новым.

Новый камень едва не скатился на землю, но устоял.

— Неблагоразумно, потому что это поставит в сложное положение юного Цзю и тебя вместе с Великой Лян, а также потому, что это поставит в сложное положение моих учеников, которые пытаются возродить Архив, — добавил он.

К башне добавился ещё один камень.

— Поэтому, — Линь Чэнь оглядел своё творение, примериваясь, — они должны найти меня сами.

— Найти? — уточнил Цзинъянь. Каменная башенка пошатнулась от неудачно сдвинутого камня и рухнула, рассыпавшись между ними. Взгляд Линь Чэня вспыхнул кратким раздражением.

— Найти, — повторил он. — Хозяин Архива должен быть достаточно хорош, чтобы справиться с таким простым заданием, не правда ли? А я… дам им подсказку. Старая сеть Архива всё ещё существует.

— Но разве Линь Чжэ, — Цзинъянь следил за выражением его лица, опасаясь реакции, но Линь Чэнь как будто не заметил, — не знает о её существовании?

— Знает, — согласился Линь Чэнь. — О некоторой — большой — части. Насколько эта часть предана ему… Вот и проверим. Подсказок будет несколько, и пущу я их по разным каналам.

Он снова выставил камень, на него другой, и следующий.

— Ты хочешь, чтобы Линь Чжэ тебя нашёл, — сказал Цзинъянь. — Но ты всё ещё не восстановился.

— Рано или поздно… — Линь Чэнь дёрнул плечом, не поднимая взгляда от камней. — И потом, он не хотел меня убивать. Юного Цзю, конечно, лучше бы отослать, но для меня? Едва ли он будет настолько опасен.

— Не хотел убивать? — переспросил Цзинъянь. Осторожно: Линь Чэнь до сих пор не распространялся о том, что случилось в Ланъя.

— Сначала напоил ядом. — На горку лёг очередной камень и закачался. — Не рассчитал дозу. Я умирал быстрее, чем он думал. Он испугался — и влил мне в глотку противоядие. Какое сумел сделать, конечно. Такого действия он не ожидал. Нельзя сказать, что оно совсем не помогло, но в мою смерть ему, думаю, поверить было очень легко.

Пальцы Линь Чэня с зажатым между ними камнем замерли над башенкой и медленно вернули камень на место.

— Чем быстрее я решу эту проблему, — он наконец встретился с Цзинъянем взглядом, — тем лучше. Поэтому помоги мне, если хочешь, но если не хочешь — я прошу хотя бы не вмешиваться.

— Одно твоё слово — и Тиншэн всю Лян прошерстит, чтобы найти и привести Линь Чжэ, — предложил Цзинъянь.

— Это слишком заметно, — усмехнулся тот. — И бессмысленно. Только спугнёшь. Я не сомневаюсь в Тиншэне — но с Линь Чжэ проще иметь дело мне. Всем безопаснее.

Он снова потянулся к камням, и Цзинъянь остановил его руку, перехватив ладонь.

— Всем, чем я могу помочь, — сказал он, бережно сжимая пальцы и гладя костяшки, — я помогу.

— Не бойся, я не сбегу в ночь в одиночку. — Линь Чэнь коснулся его запястья. — И не откажусь от твоей помощи. Я всё ещё не собираюсь умирать.

Цзинъянь кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Когда ты хочешь начать?

Линь Чэнь куснул губу.

— Мне нужна неделя на подготовку. Потом — чего медлить? Моё здоровье не станет сильно лучше.

— Хорошо, — повторил Цзинъянь, ещё раз стискивая его пальцы.

***

Двери растворились с негромким скрипом. Цзинъянь отложил кисть и повернул голову.

— Твоя охрана даже не спросила, зачем мне вдруг понадобилось потревожить ваше величество в такую позднюю пору, — перед ним возник Линь Чэнь. С сожалением Цзинъянь отметил, что тот всё верен белым халатам, несмотря на то, что Цзинъянь сам прислал в усадьбу Су разнообразного шёлка под предлогом смены сезона. — Тебе следует провести с ними разъяснительную беседу.

— Уже, — отозвался Цзинъянь, убирая бумаги. — Я специально сказал Чжаньину, чтобы тебя пропускали ко мне в любое время.

— Не могу сказать, что мне не льстит такое доверие, но если бы мне было нужно, я бы и сам обошёл твою охрану, — проворчал Линь Чэнь. — По крайней мере, днём.

— А ночью? В любом случае, теперь тебе незачем об этом беспокоиться.

Было видно, как Линь Чэнь едва заметно поморщился. Цзинъянь встал и подошёл к нему, беря за запястье.

— Зачем расходовать силы на такую ерунду? — Цзинъянь ещё мог различить в биении крови тягучую злую болезнь, но она стала гораздо тише.

— Ты всё пытаешься сделать мою жизнь проще, величество, — укоризненно произнёс Линь Чэнь. — Не стоит. Если мне не с чем будет бороться, как моё тело привыкнет к обычной жизни? Хватит и того, что уже точно не вернуть, я не собираюсь так просто сдавать позиции. Я стар, а не немощен.

— Ты ни то и ни другое, — возразил Цзинъянь, ещё крепче сжимая его руку. — Но если бы это был я, разве ты бы не поступил так же? Помнится, когда десять лет назад я лежал после покушения, ты сам соорудил мне костыли.

— Которые помогали твоему телу двигаться, но это другое! Ты же — открываешь передо мной двери, как будто я не могу сделать этого сам.

— Я всего лишь хочу без помех и лишних вопросов видеть тебя чаще.

Они застыли в звенящей тишине, и только тут Цзинъянь осознал, что оба они почти кричали.

— Ты хотел меня видеть? — спросил Линь Чэнь первый. — Сяо Цзю сказал, что сегодня ты заходил дважды.

— Твоего ученика видели на тракте в сторону Южной Чу. А неподалёку от того места нашли юйских шпионов. Вернее — одного мёртвого, и ещё двое, предположительно, ушли.

— Карта есть?

Цзинъянь молча вытащил из рукава сложенный свиток и протянул ему.

Линь Чэнь пробежал его глазами.

— Великая Юй, должно быть, им недовольна, — пробормотал он, запихивая карту в рукав уже своего халата. — Но поймать Линь Чжэ им, конечно, будет непросто.

Он замолчал, и на сей раз молчание было тяжёлым. Тени залегли на лице Линь Чэня, и Цзинъянь отметил мысленно, что тот плохо спит. Он заступил Линь Чэню за спину, размял напряжённо замершие плечи и осторожно снял тяжёлую заколку, расправляя волосы и массируя пальцами затылок.

Спустя долгие минуты Линь Чэнь наконец сдался, обмякая под его руками, и Цзинъянь подвёл и усадил его на ложе. Тяжёлый полог скрыл их от внешнего мира, и Линь Чэнь вяло возмутился:

— Вот, значит, каков твой план? Заманить меня и лишить зрения?

В полумраке полога в своём белом халате и с распущенной по плечам сединой Линь Чэнь казался лунным небожителем.

Цзинъянь урвал с губ, пахнущих чаем и снадобьем, поцелуй и уложил Линь Чэня рядом с собой.

— Ты сам говоришь, что стар; вот я и забочусь о твоих бедных старых косточках. И бедных старых глазах, — он с нежностью потёрся носом о его висок, шебурша мягкие волосы.

— Только потому, что ты император, тебе сходит подобное с рук, — Линь Чэнь заворочался в его руках. — Иначе от тебя бы сбежала самая отчаянная наложница.

Цзинъянь прижался губами к его виску.

— К счастью, ты — не наложница.

— Действительно. Чего не сделаешь во имя старой дружбы, — фыркнул тот, но его пальцы незаметно переплели пальцы Цзинъяня.

***

Весна уже подходила к концу. Сяоли вот только третьего дня как объявила, что в тягости, и у них с Тиншэном сияли глаза. Цзинъянь как раз раздумывал, кого бы отправить вместо Тиншэна смотреть пограничные гарнизоны, как к нему с утра пришёл Тинчжэ и попросился сам вместо брата.

Тинчжэ. Цзинъянь всё ещё с болью вспоминал эту историю, но, кажется, братьев несостоявшийся заговор только сплотил.

Он сел на стол, растёр тушь, опустил кисть. Молодой евнух с поклоном поставил рядом поднос с супом и удалился. Цзинъянь, прервавшись от письма, прикончил суп в три глотка и отставил пустую плошку.

Мир перед глазами отчего-то пошатнулся, и Цзинъянь сам не понял, как очутился на полу, ударившись виском об пол. В глазах на мгновение потемнело, но почти сразу туман рассеялся. Он попытался пошевелиться, но попытка была тщетной.

Перед глазами показались чьи-то сапоги. Потом чьи-то руки подхватили его под мышки и поволокли по полу. Голова Цзинъяня безвольно болталась и почти кружилась. Он закрыл глаза, но ощущение головокружения так и не прошло. Его тело затащили на постель и бросили, развернув так, что Цзинъянь видел часть комнаты — и краем глаза мог разглядеть окно. Он попытался двинуть хоть пальцем, хотя бы издать звук — но не мог.

— Извините, ваше величество, — произнёс незнакомый голос. — Это ненадолго. Мне нужно всего лишь прояснить кое-что с моим учителем.

Цзинъяня не слушался голос — и даже глаза с трудом, поэтому он не решился даже попытаться их закрыть снова: так он мог хотя бы видеть происходящее. В мыслях билась надежда, что Линь Чэнь слишком занят, что он, может быть, опять не в духе — и как бы Цзинъяню обычно не хотелось обратного и немедленно растормошить его, пусть бы сегодня он был не в духе, пусть бы только не приходил к нему! Надолго одного его не оставят, только если бы у него был Линь Чэнь.

Снова заскрипели двери, и Цзинъянь задержал дыхание. Только бы не Линь Чэнь…

— Кто-то говорил, что рад видеть меня чаще, и где?.. — громкий голос развеял его сомнения. Отчаяние затопило его мысли.

Перед его взором появился Линь Чэнь, поворочал головой, заметил его, подошёл и наклонился, касаясь щеки и шеи:

— Цзинъянь?

Цзинъянь смотрел на него, не в силах вымолвить и слова, а позади Линь Чэня уже стоял его ученик. Блеснул меч, и у Цзинъяня едва не разорвалось сердце.

Клинок застыл у открытой шеи Линь Чэня, вжимаясь в голую кожу, такую тонкую, что сквозь неё просвечивала кровеносная жилка.

— Учитель. Как вы себя чувствуете?

Линь Чэнь всё ещё не отрывал взгляда от глаз Цзинъяня.

— Линь Чжэ. Благодарю за беспокойство: как видишь, я всё ещё жив.

— Я догадывался, что слухи врут. Но — хорошо, что вы живы.

— Чем ты его напоил? — спросил Линь Чэнь.

— Медленный яд. Сначала обездвиживает мышцы, потом постепенно проникает внутрь тела. Через три стражи дойдёт до сердца.

— Сонная трава с берегов Долгой реки Великой Юй, — проговорил Линь Чэнь. — Ты всегда был хорош в лекарском деле.

— У меня был хороший учитель.

Несколько мгновений оба молчали.

— Зачем ты меня искал? — снова спросил Линь Чэнь.

— Поговорить. Посмотреть, правдивы ли слухи. Удостовериться, был ли я прав.

— Удостоверился?

— Более чем, — меч у его шеи сполз чуть ниже, почти царапая белый ворот. — Принципам Архива вы предпочли лянского императора в постели.

— Разве это для тебя новость? Ты, кажется, был недоволен моим вмешательством ещё очень давно.

— Я вам поверил, когда вы нашли меня на Мэйлин. Мальчишку из юйской армии, — голос Линь Чжэ стал резче, — мальчишку, которого вы выходили, взяли к себе — и я спросил вас тогда: почему? Помните, что вы мне ответили?

Линь Чэнь молча смотрел прямо на Цзинъяня.

— Помните? — повторил с нажимом Линь Чжэ.

— Для Архива не имеет значения, кто ты и откуда. Нас не интересуют царства.

— Вас не интересуют царства, — повторил Линь Чжэ. — Я ведь вам верил. Или что — скажете, вас не интересует Великая Лян, которую вы всё время спасаете?

— А ты как думаешь? — Линь Чэнь повернул голову, и меч царапнул его по коже. На кромке появилась ярко-алая капля.

— Император Великой Лян, — произнёс Линь Чжэ, — равен самой Великой Лян. Он не человек. Он император.

— А тебя? — спросил вдруг Линь Чэнь. — Тебя интересуют принципы, Великая Лян или император Ань-ди?

— Вы отдали всё этой Великой Лян! — Линь Чжэ возвысил голос. — Всё. Репутацию. Принципы. Архив.

— Архив? Не ты ли привёл туда армию Великой Юй?

— Архив, который служит Великой Лян, не имеет права существовать!

Линь Чэнь усмехнулся.

— Ну что. Ты победил. Архива, который служит Великой Лян, нет. Чего ты хочешь от меня?

Меч Линь Чжэ всё ещё опасно дрожал у горла Линь Чэня. Если бы Цзинъянь мог закрыть глаза, он бы не сумел.

— Я хочу всего лишь спросить: почему? И получить честный ответ.

— Что — почему? — Линь Чэнь не отводил взгляда, как от дикого зверя.

— Почему вы нарушили свои же принципы?

Тишина длилась целый удар сердца.

— Потому что люди первичнее принципов, — ответил Линь Чэнь и резко вывернулся, уводя Линь Чжэ от Цзинъяня и перехватывая руку с мечом. Линь Чжэ ответил тем же и перешёл в атаку. Он был быстр и гибок — ученик Архива в полной силе. Линь Чэнь уклонялся и уходил от ударов. Один из выпадов задел его — кажется, сбоку, по рёбрам. Линь Чжэ теснил бывшего учителя, а Линь Чэнь не уходил с поля боя.

В окно вихрем ворвалась плохо различимая с его места фигура, и Линь Чжэ переключился на незнакомца. Линь Чэнь, получив передышку, бросился к ларю с лекарствами, который Цзинъянь по его и матушкиному настоянию держал в своих покоях.

Сбоку слышны были звуки ожесточённого боя.

Линь Чэнь появился рядом с каким-то снадобьем. Его пальцы разжали непослушные губы Цзинъяня, и он почувствовал на языке горечь лекарства.

— Глотай, ну! — скомандовал Линь Чэнь, нажимая на какие-то точки на его руках и торопливо ставя иголки почти у самой шеи.

Цзинъянь сглотнул, как мог. Моргнул. Линь Чэнь взял его за запястье и выдохнул.

— Как только почувствуешь, что можешь двигаться, убирайся отсюда к гуям немедленно, — прошептал он, развернулся и снова ринулся в бой.

С усилием Цзинъяню удалось повернуть голову — самую малость, но в вихре боя он наконец узнал неизвестного воина: это был Фэйлю. Тиншэн, понял Цзинъянь, на миг закрывая глаза. Его сын вновь оказался предусмотрительнее него.

Зазвенел меч, и кто-то закашлялся. Тело со стуком ударилось об пол.

Линь Чэнь сидел на полу, удерживая на коленях потяжелевшее тело Линь Чжэ.

— Учитель, — прошептал тот тоненько, как будто был совсем юным, и Линь Чэнь опустил голову, прижимаясь губами к его лбу.

«Сяо Чжэ», — разобрал Цзинъянь в его шёпоте.

Он перевалился на постели, попытался встать. Ему помог оказавшийся тут же рядом Фэйлю, и Цзинъянь, опираясь на него, медленно подошёл к Линь Чэню. Тот, всё ещё согнувшись, держал голову бывшего ученика.

— Он мёртв, — произнёс Линь Чэнь, не поднимая взгляд. Затем уложил его на пол и поднялся, как деревянный. Повернулся, взял Цзинъяня за запястье. Кивнул чему-то. И пошатнулся.

— Фэйлю, помоги ему! — приказал Цзинъянь, оглядываясь. — Воды… Воды! — крикнул он, распахивая двери. — И позовите матушку-императрицу!

***

— К учителю сейчас нельзя, — объяснил серьёзный Линь Цзю. — У него брат Сун из Архива.

Покой учителя юный Цзю охранял бдительно. В последнее время Линь Чэнь почти не выходил из усадьбы Су, и Цзинъянь, глядя на суровые лица его юного ученика и оставшегося тут же Фэйлю, сам подчас медлил с визитом и посылал письма. Ответы приходили неизменно быстро, но — краткие и как будто ничего не сообщающие.

Брат Сун. Это и вправду было что-то новое. Верно, ученики из Архива его всё-таки нашли.

— Могу я подождать? — спросил Цзинъянь.

— Позвольте предложить вам чаю, ваше величество, — поклонился Линь Цзю. Цзинъянь последовал за ним в небольшую каменную беседку у пруда. Отсюда просматривался вход и хорошо видна была веранда.

Линь Цзю принялся разогревать воду на жаровне.

— Как себя чувствует Линь Чэнь? — спросил Цзинъянь.

— Учитель почти оправился от ран, но ещё не приступал к тренировкам, — последовал ответ.

Цзинъянь принял у него чашку. Судя по запаху, чай был отличный, но Цзинъянь, потерявшись. в своих размышлениях. не чувствовал вкуса.

На ступенях появился молодой человек в дорожном плаще и белом халате и почтительно пропустил Линь Чэня вперёд. Тот вышел, огляделся и направился к беседке. Незнакомый молодой человек безмолвно шёл следом и поклонился, как положено, когда они приблизились.

— Сяо Цзю, — подозвал Линь Чэнь. Тот выпрямился струной и согнулся в поклоне:

— Ученик готов выполнить ваши указания!

По губам Линь Чэня мелькнула тень улыбки, но растворилась, как не было её.

— Сяо Цзю, ты хороший ученик. У тебя есть острый ум и трудолюбие. Но тебе следует учиться, чтобы оттачивать их, а я, к сожалению, сейчас не лучший учитель. — Линь Чэнь коротко замолчал. — Брат Сун может взять тебя с собой в Архив.

Линь Цзю встал на колени и глубоко поклонился. Его узкая спина была совершенно прямой.

— Благодарю учителя за заботу. Прошу прощения, что не могу принять доброту брата Суна. Учитель, пожалуйста, позвольте мне остаться!

— Сяо Цзю, — Линь Чэнь шагнул к нему и сам опустился рядом, — ты хотел быть подмастерьем в Архиве, и Архив — это, наверное, лучшее место обучения для тебя. Брат Сун научит тебя философии и работе с рукописями, брат Ле — обучит мастерству обращения с мечом, а он скоро войдёт в список лучших бойцов. Сестрица Вэй прекрасный лекарь, да и в Ланчжоу есть школа Цзифэн.

— Зато в Цзиньлине есть вы, — произнёс Линь Цзю твёрдо.

На лбу Линь Чэня залегла хмурая складка.

— Я не смогу вернуться в Архив, сяо Цзю, — сказал он, помолчав. — Возможно, никогда.

— Если я не смогу вернуться в Архив, это неважно! — Линь Цзю поднял голову, и ученик с учителем столкнулись упрямыми взглядами. — Если мне придётся остаться в Цзиньлине на всю жизнь — я что-нибудь придумаю. Научусь лекарскому делу и пойду к Пинчжану в армию! Только не прогоняйте меня, учитель, — голос юного Цзю едва-едва задрожал. — Если в Архиве нет вас, зачем мне Архив?

Линь Чэнь закрыл глаза и медленно привлёк Линь Цзю в объятия.

— А воинскому искусству я и у брата Фэйлю научусь, — добавил Линь Цзю, изо всех сил сдерживая шмыгающий нос. Линь Чэнь издал смешок и взъерошил ему чёлку.

— Ладно, сяо Цзю. Но если ты передумаешь…

— Не передумаю, — тут же мотнул головой Цзю.

— Архив всегда будет рад видеть тебя, юный Линь Цзю, в качестве ученика, гостя или мастера, — степенно произнёс брат Сун. — Мастер Линь. Спасибо вам. Простите, что я побеспокоил вас.

Линь Чэнь выпрямился. Рука его лежала на плече Линь Цзю, обнимая его за спину.

— Мастер Сун. Архив в надёжных руках. И береги себя и учеников.

Новый хозяин Архива Ланъя удалился. Линь Чэнь отпустил юного Цзю, и тот исчез в саду.

— Цзинъянь. Прости, в последнее время я плохой собеседник. И не слишком внимательный друг.

— Ничего, юный Цзю напоил меня чаем, — отозвался Цзинъянь, украдкой оглядывая его. Траурное одеяние как будто высвечивало худые руки и растерявшую загар кожу.

— Мастер Сун привёз из Ланъя мои личные вещи. И кое-что, что я хотел бы тебе показать.

Цзинъянь вошёл в дом следом за ним, и Линь Чэнь раздвинул двери в маленькую комнату, где стояла табличка Линь Чжэ — и рядом другая. «Мэй Чансу», — прочёл Цзинъянь.

— Ты и в самом деле не собираешься возвращаться в Архив, — произнёс он, глядя на табличку.

— Мне больше нет там места.

Линь Чэнь вложил ему в руку жёсткий металлический обод. Армейский браслет.

— Давно следовало отдать его тебе.

Голос Линь Чэня звучал как будто сквозь густой туман. Цзинъянь повернул обод. Символ армии Чиянь как есть. Ещё с тех времён, когда Линь Шу после Мэйлин попал в Ланъя?..

— Зачем? — спросил Цзинъянь с прямотой. — Зачем ты мне это сейчас показываешь?

Линь Чэнь дёрнул плечом.

— Мы с тобой…да Фэйлю, вероятно, единственные, кого он считал семьёй. Фэйлю это не интересует. А тебе, может быть, важно.

Цзинъянь вздрогнул и рывком бросился к нему, изо всех сил сжимая в объятьях. Линь Чэнь стукнулся носом о его скулу.

— Ты как будто глупость какую-то задумал и прощаешься! — Цзинъянь поцеловал его висок. — Линь Чэнь. Драгоценный, любимейший друг мой. Не молчи.

Линь Чэнь смотрел в сторону табличек.

— Я нашёл сяо Чжэ, когда мы возвращались с Мэйлин… Я, Фэйлю, люди из Цзянцзо, молодые Янь и Сяо, которые вызвались нас проводить, мы свернули раньше, к Ланчжоу. Война была уже выиграна, а Чансу — два дня как мёртв. Мы проходили мимо поля боя — уже прошедшего и, конечно, не основной битвы, так, отколовшегося отряда. Тела ещё не успели убрать. А у дороги еле живой лежал мальчишка лет тринадцати — замёрзший, весь в крови, с разбитой головой. В доспехах юйской армии. Я увёз его в Ланъя, а потом предложил остаться в учениках. У сяо Чжэ был прыткий ум и огромная жажда учиться…

Он прислонился к Цзинъяню, тяжело наваливаясь. Цзинъянь обнял его за спину, придерживая, и прижался губами к волосам.

— Сяо Чжэ почти никогда со мной не спорил — и это был единственный недостаток, который не давал мне с чистой совестью назвать его наследником. Я всё тянул… Всё отговаривался, что ещё не так стар, — он усмехнулся.

Цзинъянь выловил его руку, притянул к губам, перебрал холодные костяшки.

— Его смерть на моей совести, — произнёс Линь Чэнь.

Цзинъянь кончиками пальцев коснулся его щеки. Кожа была мокрой.

— Ты не небожитель, как бы ни был на них похож, — проговорил он тихо. — Кто сказал, что мысли своих же детей угадать проще?

Цзинъянь обнял его лицо, и наконец Линь Чэнь встретился с ним взглядом. Глаза его блестели.

— Разреши мне разделить твою ношу, — сказал Цзинъянь.

Линь Чэнь положил свою ладонь поверх его.

— Это безрадостная и долгая дорога. И медленная.

— Но ведь мы никуда и не спешим, — возразил Цзинъянь.

***

Письмо от Тинчжэ пришло в начале девятой луны.

— В Ецине мор, — Цзинъянь сидел в саду усадьбы Су. Рядом читал и хмурился Линь Чэнь, — и скоро дойдёт до границы. Не пройдёт и двух недель, как люди побегут в Лян, но сможем ли мы дать им уход и лечение?

— Ваши армейские лекари их точно не вылечат, — отозвался Линь Чэнь, разворачивая следующий лист. — Тинчжэ молодец, описал признаки болезни. Мне она незнакома, но лекари школы Цзифэн тоже с ней не справились — пока что. Но болезнь растекается быстро. Не пройдёт и двух лун, как приграничные земли Лян вымрут следом.

— Я собираюсь отозвать Тинчжэ в гарнизон и закрыть границу, — сказал Цзинъянь. — Мы пошлём в Ецинь обозы с провизией и лекарствами — какие могут облегчить их страдания, но я не могу подвергать опасности всю Лян.

— Не можешь, — согласился Линь Чэнь. — Делай, что должно императору, лекари — сделают, что должно лекарям.

Он ещё раз перечитал страницу.

— Ли Ёнцюань сейчас в Дунхае; он знает уже, наверное, до него должны были дойти новости, а значит, он будет там через две декады — если повезёт с дорогой. Возможно, ему удастся найти действующее снадобье. Но границы тебе придётся перекрыть. А мне надо поговорить с твоим сыном.

— Тинчжэ? — удивился Цзинъянь.

— С Тиншэном, — уточнил Линь Чэнь. — Линь Цзю должен где-то жить, пока я буду в отъезде.

— Ты собираешься в Ецинь? — понял Цзинъянь. Но ведь границы!..

— Завтра с утра. Мой опыт может быть полезен.

Цзинъянь глубоко вздохнул.

— Если мы перекроем границу, ты не сможешь вернуться, пока мор не закончится.

— Я и не надеюсь, — отозвался Линь Чэнь, возвращая ему письмо и вставая. — Если у Сяоли будут трудности, напиши в Архив. Или скажи сяо Цзю — он знает, кому и что.

Цзинъянь дотянулся до его руки. В глазах Линь Чэня горело что-то, чего он давно не видел.

— Возвращайся, — сказал он только. — Живым.

Отпускать Линь Чэня в Ецин не хотелось. Это всё чудовищно напоминало те двадцать — больше — лет, и, как и тогда, у Цзинъяня под кожей скреблась тревога.

Он оставил усадьбу Су нехотя; Линь Чэнь был занят сборами и хлопотами; Тиншэн вызвался распорядиться об отряде сопровождения — и Линь Чэнь даже не отбивался.

Вечером, навестив матушку, Цзинъянь долго не мог заснуть. Он сидел за столом, уже в спальном халате, и бездумно гонял кисть по свитку.

Двери заскрипели, и Цзинъянь поднял кисть от бумаги.

Линь Чэнь — всё ещё не снявший траурную белую ленту и халат желтоватого небелёного шёлка — остановился в шаге.

— Я думал, ты готовишься к отъезду, — вымолвил Цзинъянь в растерянности.

— Я достаточно путешествовал в своей жизни, чтобы это не занимало много времени. И мыслей. А вот не прийти к моему дорогому императору перед отбытием было бы чёрной неблагодарностью — и жестоко. Для нас обоих, — добавил Линь Чэнь. Цзинъянь вскочил, оглядываясь:

— Могу я предложить тебе чай? Или вина?

— Тебя одного мне вполне хватит.

Цзинъянь замер, не решаясь спросить. В любом другом случае он бы первый не одобрил нарушение траура, но будь он на месте Линь Чэня, он не мог бы представить, как бы поступил сам.

— Нет, — угадывая его мысли, пояснил тот, — поминальные ритуалы по сяо Чжэ я выполню до конца. Но разделить ложе можно и без нарушения ритуалов. Если ты, разумеется, не против.

Цзинъянь сам задул свечи и задёрнул занавесь. На ещё холодных простынях было неуютно, и Линь Чэнь сдвинулся к нему, прижимаясь боком. Цзинъянь лёг, повернувшись, чтобы — не то чтобы видеть его, это было невозможно в темноте кровати, — но хотя бы смотреть в его сторону. Линь Чэнь сам пригрёб его к себе, перехватил за спиной, гладил по плечу и скользнул губами по уху.

— Я знаю, что ты не можешь не ехать, — шёпотом сказал Цзинъянь. Палец Линь Чэня прижал его губы.

— Я также не могу не вернуться. Кто-то должен присматривать за твоей семьёй.

Цзинъянь поцеловал его палец.

— И я буду писать, — пообещал Линь Чэнь. — Новости о победе над мором ты узнаешь из первых рук.

Линь Чэнь уехал на рассвете, и уехавший с ним же Чжаньин увёз приказ для Тинчжэ — вернуться в гарнизон и перекрыть границу.

Через девять дней он получил два письма и первым развернул послание Тинчжэ.

«Отец-император, — говорилось в послании, — прошу вас простить мне мою дерзость, если можете, но я не могу покинуть Ецинь. Я могу помочь с распределением обозов и уменьшить страхи местных жителей, но если я сбегу сейчас, оставив их, они возненавидят Лян. К тому же я уже пробыл здесь достаточно долго — кто знает, не поселилась ли уже болезнь в моём теле и не ждёт ли своего часа! Я вверяю свою жизнь Небу и мастеру Линю. Если мне суждено погибнуть от мора, значит, таково моё искупление. Отец-император, умоляю, простите меня! И передайте моим братьям, чтобы не держали на меня зла».

Цзинъянь в волнении вскочил, и евнухи мгновенно пали ниц. Глубоко вдохнув, Цзинъянь развернул второе письмо. Рука Линь Чэня была тороплива, но тверда:

«Дела в Ецине всё хуже. Лекари Цзифэн делают, что могут, но пока не нашли лекарства, и наши снадобья только облегчают страдания болеющих. Меньше всего болезни, к счастью, подвержены дети, но и их мор не щадит».

«Я знаю, — продолжалось письмо, — что Тинчжэ нарушил твой приказ, и могу представить твоё волнение. И всё же я скажу в его защиту: позволь своему сыну следовать своему плану. Он хорошо чувствует настроение в Ецине, и его присутствие поможет сохранить присутствие духа. Даже сейчас, пусть границы и перекрыты, люди не будут чувствовать, что Лян их бросила. Я знаю, что всё не так просто — и на кону жизни, и жизнь Тинчжэ, и тут даже боги не смогут тебе обещать какого бы то ни было итога, но знай, что я буду рядом с ним и приложу все усилия, чтобы мы все пережили этот мор. Знаю, мне нечем сейчас утешить твои тревоги, сердечный друг мой, но я напишу сразу же, как будут новости».

Цзинъянь сжал бумагу в кулаке. Затем расправил, сложил бережно и ещё раз глубоко вдохнул. Написал несколько строк, оттиснул печать и вручил главному евнуху Чжу:

— Передай в гарнизон Сишань. Пусть организуют доставку припасов к границам Ециня и выделят, если могут, ещё лекарей.

***

Магистрат города выделил им резиденцию, казарменные бараки и несколько складов, переоборудованных для больных. Мастер Линь и мастер Ли пропадали там с утра и до ночи, а сам Тинчжэ, не разбираясь в лекарском деле, разбирал обозы и каждые два дня объезжал окрестности, собирая новости.

Он вернулся из очередного объезда, задержавшись на полдня из-за снегопада, и сразу же отправился к мастеру Линю, но на пороге его остановила Юань, помощница мастера Ли.

— Простите, ваше высочество. Мастер Линь просил никого не пускать к нему, кроме целителей.

— Он болен? — Тинчжэ остановился, как на меч налетел. — Давно?

— Вчера вечером. Мастер Линь не прерывает работы, — уточнила Юань, — но не хочет, чтобы вы заразились.

— Здесь каждый второй — болен, и я хожу по этим улицам, так ли важно, будет ли рядом ещё один болеющий? — воскликнул Тинжэ. — Госпожа Юань, прошу вас, позовите мастера Линя или скажите ему хотя бы, что я хочу его видеть. Я должен с ним хотя бы поговорить! Что я напишу отцу?..

— Напишешь, что и обычно, и не станешь упоминать о моей болезни. Пока, — раздался из-за ширмы ворчливый голос. — Как обстановка?

— Мастер Линь!

— Какие новости? — повторил тот. — У меня есть, самое меньшее, дней девять. Не спеши. Растревожить отца-императора ты всегда успеешь, но что толку?.. Так что?

Тинчжэ собрался с мыслями и доложился:

— По окрестным деревням полторы сотни умерших и ещё три сотни заболевших. Я развёз травы, как вы сказали, и прошлое снадобье госпожи Юань и мастера Ли, говорят, помогает.

— Умирают медленнее, — пробормотал за перегородкой мастер Линь. — Хорошо. Можешь отправить письмо в столицу.

— Но зачем вы просите умолчать о вашей болезни? Разве это будет справедливо? Если бы болел я…

— То это был бы мой долг — уведомить о том его величество, — оборвал его мастер Линь. — Твой долг — рассказать отцу о главных новостях. Пока я не умер, это не новость.

— Хотя бы пустите меня! Я вижу больных людей десятками, сотнями каждый день! Если я не увижу вас, это меня не спасёт, — с вызовом потребовал Тинчжэ. Мастер Линь шумно вздохнул и вышел к нему. Выглядел он почти как три дня назад, когда Тинчжэ уезжал, но под глазами залегли синяки.

— Удостоверился? Я всё ещё жив, писать не о чем.

Мастер Линь вернулся в комнату, и Тинчжэ бросился за ним. Внутри на столе и полу были разложены травы, нарезанные корни, грибы, какие-то склянки, мешочки со странным запахом, а на нескольких маленьких жаровнях кипели котелки.

— Может быть я могу быть вам чем-то полезен, мастер Линь? — предложил Тинчжэ. — Или если вам нужны какие-нибудь особенные травы, я могу раздобыть!

— Едва ли. — Мастер Линь остановился и развернулся к нему:

— Впрочем, возможно, что понадобишься позже. Пока — тебе всё же не следует близко общаться с болеющими. Волноваться рано.

Через два дня Тинчжэ выехал в следующий объезд, и мастер Линь всё ещё не выглядел смертельно больным. Но когда — ещё спустя два дня — он вернулся, мастера Линя в его привычной резиденции не было.

В первое мгновение у Тинчжэ в мыслях вспыхнуло лишь: «Мастер Линь умер, пока меня не было». Должно быть, его отчаяние отразилось на лице, потому что вошедшая госпожа Юань посмотрела на него с сочувствием и сказала, успокаивая:

— Здесь сквозняки, и мы перенесли мастера Линя во внутренний павильон.

Следующим чувством, окатившим его, было облегчение. А следом — сразу — новый виток тревоги.

— Перенесли? — переспросил Тинчжэ. — Прошу вас, госпожа Юань, мне надо его увидеть!

Мастер Линь лежал на постели, и на лбу его лежало сложенное полотенце, вымоченное в травяном отваре.

— Сяо Тинчжэ, — голос его не растерял бодрости, — хорошо, что ты вернулся. Нам понадобится твоя помощь. Мы пробуем новые снадобья — и у нас заканчиваются довольно редкие травы. Их можно найти в предгорьях Ешань, но это два дня пути, а с голубем такую тяжесть не отправишь.

— Дайте мне список, я выеду немедленно! — отозвался Тинчжэ. Мастер Линь кивнул, и госпожа Юань протянула ему письмо.

— И ещё, — сказал мастер Линь, — твоему отцу я напишу сам. Об этом можешь не беспокоиться пока.

Что-то было в его голосе, потом вспоминал и всё думал о том Тинчжэ, когда метался по деревням у подножья Ешань. Что-то, что задело его — почему он не спросил?.. Почему не написал сам?… Мастер Линь ведь отсылал его — так явно! Отсылал подальше, в забытую всеми деревню, чтобы Тинчжэ не видел — чего? Как тот умирает?

Тинчжэ был вынужден остаться на постой в третьей из деревень. За стеной ревела вьюга. Он сидел у жаровни, укутавшись в мех, и перед ним лежали разложенными писчие принадлежности.

В мыслях Тинчжэ отчаянно ругал себя, что не написал отцу сам. И что послушался увещеваний мастера Линя. Теперь же — что ему останется писать в следующий раз? «Отец-император, мастер Линь скончался от мора, неожиданно, и до последнего не желал, чтобы вам об этом сообщали»?

Кисть проскребла по засохшей туши. Тинчжэ уронил голову. Если бы он сам заболел! Это было бы даже правильно. Но теперь — что ему оставалось? Только ждать и трусливо, отчаянно надеяться на чудо.

Пустой, в кляксах, лист рассыпался на углях.

Он возвращался в ециньскую столицу торопясь и страшась того, что его ждёт. Он загнал коня — и путь, который преодолел туда за двое суток, пролетел за один день.

В глубокой ночи Тинчжэ постучался в двери лекарей. Ему открыла Юань, и он бросился ей наперерез, не спрашивая и только сказав что-то про привезённые травы.

У постели мастера Линя сидел седой и степенный мастер Ли, и что-то бурчал под нос, ставя ему иглы.

Иглы — ведь их можно ставить только живым, правда ведь? — заставили Тинчжэ застопориться. Мастер Ли неспешно повернул к нему голову:

— Ваше высочество, — он сложил ладони полукругом и поклонился, — вы как раз вовремя. Его лихорадка идёт на спад. Думаю, мы нашли лекарство. Мастер Линь очень кстати вспомнил яд, который ему не так давно пришлось испытать на себе.

— Вы… отравили его?

— Иногда малые дозы яда могут быть лекарством, — наставительно сказал мастер Ли. — Подождём до утра, но, думаю, завтра мы начнём раздавать снадобье. Попробуйте выспаться, ваше высочество, боюсь, вам опять найдётся занятие.

***

Вести приходили скупо. «Прибыл мастер Ли из школы Цзифэн», «лекарства ещё нет, но нам удалось замедлить распространение болезни», «из пяти заболевших двое умирают за десять дней, двое за две недели на пороге смерти, редкие — выздоравливают за месяц, но очень слабы».

В середине одиннадцатой луны письма пропали. С севера пришли бури, и дороги замело, особенно в предгорьях рядом с Ецинем.

Молчаливое тревожное ожидание царило во дворце и уже расползалось в усадьбу Чанлиней.

Сяоли уже оставалось меньше двух лун до разрешения от бремени, и Цзинъянь, когда бывал у старшего сына, старался не говорить о новостях. И всё же во взгляде Тиншэна и в молчании почти незаметного Линь Цзю он ловил то же мрачное напряжение, что давил в себе.

Одиннадцатая луна сменилась двенадцатой, гонцов всё не было, и письма, отправленные Цзинъянем, оставались без ответа. В бессоннице он добрёл до святилища семьи Линь в дальнем пределе дворца. Когда-то он подолгу сидел здесь, одолеваемый неизвестностью, — невольный император едва не разрушенной страны.

Перед табличкой сяо Шу Цзинъянь зажёг благовония и поклонился.

Свечные фитили чуть потрескивали, отражаясь колышущимися, словно водоросли, тенями на табличке.

Цзинъянь сел на дощатый пол.

— Прошлое ведь не повторяется, да, сяо Шу? Но иногда кажется, что всё уже было — так, и я не могу не вспоминать и не думать, что, может быть, так мне начертано. Расплата за мои прошлые перерождения, может быть. Или просто за мои прошлые грехи? — он запрокинул шею. — Ты говорил, что я единственный вариант — но это ведь не значит, что из меня получился хороший император, а, сяо Шу? Ты ушёл — и я пытался поступать, как знаю, но ты сам знаешь, я никогда не готовился быть императором. — Цзинъянь усмехнулся, вновь перевёл взгляд на табличку. — Линь Чэнь поддерживал меня, как мог, и поплатился за мою глупость, а теперь, как ты, сражается за Великую Лян со смертью… и за моего сына. Как мне быть, сяо Шу? Чем я могу помочь им здесь, в Цзиньлине? Моё сердце жаждет немедля отправиться в Ецинь, но здесь — Тиншэн, и Тинмин ещё слишком молод, чтобы взваливать на него страну в тяжёлое время… Ты бы меня не пустил. Как не пустил на Мэйлин двадцать один год назад. Но может быть, ты — в отличие от меня — можешь хотя бы присмотреть за ними.

В дверях почтительно замер главный евнух Чжу.

— Ваше величество. Вам срочное послание. Князь Чанлинь просит аудиенции.

Тиншэн был не один. Рядом с ним стоял, тихий и решительный, Линь Цзю.

У Цзинъяня перехватило сердце.

— Что случилось?

— Мастер Сун из Архива передал письмо, вчера прилетел голубь. Учитель и мастер Ли нашли лекарство от мора, — скороговоркой выпалил Линь Цзю и протянул ему двумя руками письмо. Письмо было написано Тинчжэ.

«…сегодня утром мастер Линь подтвердил, что снадобье работает. Нельзя сказать, сколько времени займёт лечение, но если Небо будет милостиво, в новом году границу можно будет открыть».

***

Сяо Пинцзин родился за десять дней до нового года. Сяоли чувствовала себя прекрасно, а юный Пинцзин кричал с бодростью и если молчал, то взгляд его не замирал и на минуту.

Тинчжэ и с ним Линь Чэнь вернулись в Цзиньлин через неделю, как закончились новогодние торжества и министры вновь начали работу. И на аудиенцию явились оба, уставшие, запылённые от дороги, но улыбающиеся.

— Отец-император, — зазвенел по залу высокий голос Тинчжэ, — мор в Ецине окончился! Нуждающимся распределены припасы и снадобья. Народ Ециня благодарит Великую Лян и ваше величество за милость! Однако больше всего следует возблагодарить лекарей школы Цзифэн и мастера Линя, чьи добродетели неисчислимы. Мор невозможно было бы прекратить без их беззаветного служения.

Цзинъянь спустился с тронного возвышения и остановился перед коленопреклонённым сыном.

— Спасибо, Тинчжэ, ты хорошо потрудился, — произнёс он. — Но в следующий раз, надеюсь, ты всё же последуешь приказу.

— Отец-император, — пробормотал тот покаянно.

Цзинъянь улыбнулся, поднял его с колен и обнял за плечи. Тинчжэ его уже перерос, отметил он.

— Приказы, которые я отдаю, — сказал он, — я отдаю не по блажи, сын мой. Но иногда — я бываю неправ. Я рад, что вы наконец вернулись.

Цзинъянь отпустил сына, подошёл к Линь Чэню, всё ещё почтительно замершему в земном поклоне, и помог ему подняться. Тот поднял голову, и у Цзинъяня перехватило дыхание: у Линь Чэня, казалось, помолодел взгляд.

— Спасибо, мастер Линь, — повторил он, — и я уже передал мою благодарность лекарям школы Цзифэн. Ваш труд поистине неоценим.

— С благословения Неба, — откликнулся Линь Чэнь, и в глазах его полыхнула шальная улыбка.

Два месяца и неделя — столько оставалось ему до конца траура, напомнил себе Цзинъянь.

— Я надеюсь, — сказал он всё-таки, — вы расскажете мне подробности лично.

***

В усадьбе Су вновь была жизнь. И по-прежнему никаких цветущих слив, поэтому пару ветвей позднего сорта Цзинъянь принёс сам — чтобы обнаружить, что Фэйлю уже наломал букет в соседнем саду.

Линь Чэнь на заднем дворе тренировался — как раз с Фэйлю — и возмущался, когда тот в очередной раз выигрывал.

— Медленно! — крикнул Фэйлю, легко уворачиваясь. — Ты стал совсем старый!

— Да что бы ты понимал в старости, мальчишка! — Линь Чэнь бросился за ним, и оба они взвились под крышу. С земли за ними жадно смотрели Линь Цзю и Пинчжан, оторвавшись от собственной тренировки.

— Буйвол! — Фэйлю заметил его и остановился. Рядом приземлился Линь Чэнь и чопорно поклонился:

— Ваше величество.

— Довольно, — Цзинъянь махнул рукой. — Не возражаете, если я прерву ваш поединок?.. У меня есть разговор к Линь Чэню.

Они вновь очутились в его комнатах, пустоватых и полных ещё неразобранных сундуков. Впрочем, Линь Чэнь всё равно выудил откуда-то чайный набор и даже печенье, в котором Цзинъянь сразу же узнал печенье матушки.

— Фэйлю передал, — пояснил Линь Чэнь, перехватив его взгляд. Он сел напротив, разлил чай и поднял чашку. Цзинъянь последовал его примеру. Они выпили ещё две, и наконец Цзинъянь не выдержал и просто перебрался через столик к Линь Чэню, усаживаясь подле него и сгребая в объятия.

Тёплый Линь Чэнь в его руках заворочался, сам уселся между его ног и откинулся спиной на грудь Цзинъяню. Цзинъянь прижался губами к гладко забранным волосам.

Комната погрузилась в уютное молчание. Линь Чэнь лежал в его объятиях, и дыхание его было легко и размеренно; Цзинъянь дышал ароматом его волос, и руки его бродили по тёплым рукам и укутанному халатом худому телу.

— Тинчжэ ведь не всё рассказал. — Цзинъянь поудобнее перехватил и сцепил руки у него под грудью. — И в письмах почти ничего не было, но мор был тяжёлый. Как ты себя чувствуешь?

Линь Чэнь протяжно вздохнул.

— Тинчжэ проговорился?

— Значит, болезнь тебя всё-таки настигла?

— Ненадолго, — признал Линь Чэнь. — Я попросил его не писать, сказал — сам напишу. Не хотел тревожить тебя попусту.

Цзинъянь уткнулся носом ему в основание шеи, закрывая глаза.

— Тинчжэ мне ничего не говорил. Но у тебя склянки стоят — а ещё неделю назад приехал Чжаньин.

— Генерал Ле, значит.

Линь Чэнь вздохнул, повернулся и приник поцелуем. Губы его были шершавые, обветренные после поединка.

— Так ли это важно? — спросил он.

Цзинъянь поцеловал его сам.

— Мне стоит как следует поблагодарить лекарей школы Цзифэн.

— Это были совместные усилия, — проворчал Линь Чэнь. Цзинъянь аккуратно прикусил его шею и зализал след.

— Кстати, поздравляю, — Линь Чэнь перепрыгнул на другую тему, не давая допросу уйти дальше, — с новым внуком. Чудный малыш. Жаль, я не успел вернуться до его рождения, но княгиня Чанлинь и юный Пинцзин, к счастью, обладают крепким здоровьем.

Цзинъянь отметил ещё одним коротким поцелуем край его уха и прижался щекой.

— Пинчжан и сяо Цзю делают успехи, — продолжил Линь Чэнь.

— Фэйлю их хорошо тренирует, — согласился Цзинъянь. — Хорошо бы ещё потренировать их в классических сочинениях…

Линь Чэнь обернулся на него и приподнял брови:

— Ты предлагаешь мне этим заняться?

Цзинъянь усмехнулся.

— Боюсь, должность императорского наставника тебе слишком мелка. Но — разве могу я пожелать своим внукам учителя лучше?

— Если ты ещё помнишь, мои учительские таланты довели Архив до разорения, — хмыкнул Линь Чэнь, но — без страсти.

— Я не прошу тебя обучать их всему — только присмотреть. С Тинчжэ у тебя получилось, — возразил Цзинъянь.

Линь Чэнь вновь улёгся в его руках и откинул голову ему на плечо.

— Может быть, — произнёс он, помолчав. — Мне в самом деле надо чем-то заняться, почему бы и нет.

***

На весеннюю охоту выдвигались с утра. Было ещё прохладно, и главный евнух Чжу охал и умолял Цзинъяня сесть в повозку, но Цзинъянь раз за разом отсекал все возражения. Он запахнул поплотнее плащ с меховым воротником, вскочил в седло и осмотрел собравшийся у ворот караван. Матушка улыбнулась ему из окна повозки, Тиншэн о чём-то шептался с Сяоли, а рядом юный Пинчжан вытягивал голову, высматривая Линь Цзю, верного товарища по играм. Цзинъянь сощурился, приглядываясь. Линь Цзю как раз привёз Фэйлю, но вот Линь Чэня нигде не было видно.

— Брат Чэнь медленный, — пояснил Фэйлю весело, останавливаясь рядом с ними. — Опаздывает!

Цзинъянь кивнул. Нужно было уже выдвигаться, но догнать процессию одинокому всаднику не составило бы проблемы.

Они миновали городские ворота и обогнули смотровой холм, и Цзинъянь, в очередной раз оглянувшись, заметил одинокую мчащуюся к ним фигуру. Человек на коне приблизился, сбавил ход — и Цзинъянь потерял его за толпой, но тут он вынырнул рядом с Фэйлю, и Цзинъянь наконец уверился, что это Линь Чэнь.

Им так и не довелось переброситься словом по пути, но вечером, когда разбили лагерь, Линь Чэнь бесшумно возник у императорского шатра, напугав молодого стражника.

— Пропустите его, — приказал Цзинъянь и, не дожидаясь ответа, нырнул под полог, знаком отсылая евнухов.

— Возможно, мне стоило согласиться на должность императорского наставника. Мой визит к тебе тогда не был бы так подозрителен.

Линь Чэнь подошёл сзади, и его дыхание грело Цзинъяню шею.

— Это большая часть для скромного простолюдина участвовать в Весенней охоте.

Он прошёл вперёд, сбрасывая с плеч тяжёлый плащ, и Цзинъянь улыбнулся, узнав небесно-голубой халат с серебряным шитьём.

— Это большая радость для меня, что почтенный мастер Линь принял моё приглашение, — сказал он. Линь Чэнь, заметив его взгляд, раскинул руки.

— Скромный старый лекарь из цзянху едва ли имеет достойное представление о столичной моде, но надеюсь, ваше величество не разочарованы.

Цзинъянь шагнул к нему, дотронулся до виска и скользнул ладонью на затылок. На ощупь развязал узел и зарылся обеими руками в высвобождённые пряди. Линь Чэнь улыбнулся и поймал его губы поцелуем.

Цзинъянь налетел спиной на выставленные сундуки и едва не сбил вбитый опорный столб.

— Возможно, мне стоило назначить тебя императорским наставником, — согласился он. — Тебе пришлось бы переехать во дворец.

Глаза Линь Чэня смеялись, и это было одно из прекраснейших чудес, на которые ему так везло в последнее время.
Ласточка А2020.10.04 15:34
Очень мне нравится линия с учеником. Сразу делает ярче параллели между Архивом и всевозможными пиками совершенствующихся, такая в общем-то недодатая (прекрасная!) ау.
Lake_Badger2020.10.05 15:21
Спасибо! =)
(я тоже люблю этакий уся-стайл))
Bacca2020.10.07 23:12
Прекрасно, что выложили его здесь, очень люблю этот фик
цитировать