автор: Mu Tsubaki

Еще есть жизнь в руне волос

номинация: Западные книги, фильмы, комиксы 3-15К
тип работы: текст
количество слов: 8709
предупреждения: Гомофобия
саммари: Ричард не хотел смотреть на неё - это горе было некрасивым, а от того не чествовало память усопшего. Но это лицо, эта молчаливая печаль и бледность - как будто он существовал в немом черно-белом кино, пока остальные мельтешили в текниколоре.


========== Часть 1 ==========

Всё, что Ричард видит над гробом - этот силуэт посреди толпы.

Все гости со стороны жены умершего были одеты совершенно неподобающе и смешиваются в серо-коричневую массу расплывчатых форм - разве это траур? Разве бурая тряпка, по недоразумению называемая пиджаком, передает всю скорбь? Разве пошлые рыдания в клетчатый платок - уместны?

На месте покойного Ричард бы встал из могилы и разогнал их всех. Кроме него - строгой черной фигуры из углов и прямых линий - кипарис в пустыне.

Этот юноша не проронил ни одной слезы. Дама же, держащаяся за его руку, и сотрясающаяся от своих рыданий, как парус у мачты, растерла лицо докрасна. Ричард не хотел смотреть на неё - это горе было некрасивым, а от того не чествовало память усопшего. Но это лицо, эта молчаливая печаль и бледность - как будто он существовал в немом черно-белом кино, пока остальные мельтешили в текниколоре.

Ричард поймал всего лишь один долгий взгляд огромных черных глаз - прямо перед тем как на крышку гроба с грохотом упала первая горсть земли.

— Стэнли, - он шепчет своему другу, стоящему рядом, - кто это?

— Рич, мало того, что невероятно грубо приходить на похороны и не знать, в чью они честь, - он качает головой, - так еще и на надгробии написано.

— Я очевидно не об усопшем, - слишком громко, и родственники кидают ему укоризненные взгляды, - а об этом... создании.

— Ну конечно, где еще ты бы мог положить на кого-то глаз, - Стэнли делает недовольное лицо, - Я без понятия, это же кто-то с той стороны семьи.

Ричард в принципе готов перешагнуть через яму, а может, провалиться в неё - но оказаться рядом с ним.

Но он ждет, пока разойдется воющая толпа - чтобы та не взвыла больше. У могилы любимой бабушки растет чудесный розовый куст, и Ричард со всех ног спешит к ней, чтобы спросить благословения - и какой-то помощи. Никогда ведьмин совет в любви не лишний.

Когда он возвращается к свежей могиле с цветком, его Адонис так и стоит у края, задумчиво оглаживая гранитный край надгробия кончиками пальцев. Ричард набирается смелости.

— Вы дышите за моей спиной, как будто готовитесь напасть, - впервые Ричард слышит этот голос, тихая соловьиная песнь, ветер в осенних листьях - им не сравниться нежностью с ним, - это пугает.

— Простите меня, - Ричард обретает дар речи, - я лишь не хотел вас тревожить.

— О нет, что вы, - он поворачивается, и наконец Ричард видит эти глаза, эти удивительные резкие черты, вблизи, - сделайте так в следующий раз.

— Следующий раз? Не торопитесь ли вы с обещаниями? - он делает шаг и вкладывает розу в руку, - Ричард Тозиер. Прихожусь покойному, кажется, четвероюродным племянником.

— Какие прекрасные шипы, - тонкие пальцы обрывают алый бутон и тот падает на землю. Острый взгляд пронзает Ричарда. - Эдвард Каспбрак. Моя мать была с покойным некогда близка. Не настолько, чтобы подозревать мое незаконное происхождение, но достаточно, чтобы слать открытки на Рождество.

Эдвард. Имя для короля - красная роза ему не под стать.

— И это не обещание. Лишь предзнаменование, мистер Тозиер. Всего доброго.

Когда Эдвард уходит, с ним уходит и холодный ветер; стая воронов снимается с места и следует по его пути, как глашатаи его неслышной смертоносной поступи или королевская гвардия. Ричард замечает, что край могилы раскопан, будто кто-то забрал с него горсть земли.

— Могу ли я пригласить вас на чай, мистер Каспбрак? - опомнившись, кричит ему вслед Ричард, пытаясь заглушить ветер.

Эдвард останавливается на секунду и оборачивается. В руках он бережно держит стебель.

— Можете, мистер Тозиер.




========== Часть 2 ==========

Этот октябрь выдался необычайно удачным для любителей осенних прогулок: целых две недели было тепло и пасмурно, ночные ливни насыщали землю влагой, от которой утром в воздухе разливался сладковатый запах гниющих листьев, как только посеребривший их иней таял. На тот короткий момент, почти в первый час после рассвета, когда листья еще морозно хрустят и трескаются под ногами, но ветер уже пахнет сопревшими яблоками и травой, Ричард и назначил встречу.

Свидание ли это было? Ричард не был уверен, отправляя письмо; конечно, было бы быстрее написать сообщение, но он по глупости забыл взять номер. Маман обещала, что почтовый ворон всегда найдет адресата. Да и почему-то Ричард знал, что Эдвард оценит жест.

Местом встречи Ричард решил назначить ту же могилу; городское кладбище, на котором не повезло оказалось быть похороненным дядюшке как-там-его, уходило в парк, окружающий озеро. Там Эдвард и обнаружился - в черном пальто, закутанный в пашминовый шарф до носа так, что на бледном лице были видны одни глаза. Ричард внезапно засомневался, что стоило вытаскивать его из теплой постели в такой час, только ради прогулки вдоль озера.

С другой стороны, стал бы Эдвард приходить в такую погоду и в такой час на дружескую встречу?

— У нас немного времени, - встречает его Эдвард, - Я к вам сбежал.

Ричард берет его руку - без перчатки, что странно - в свою. Он сомневается в том, что собирается сделать - у Эдварда еще есть время, чтобы пожать ему руку и отнять. Но Ричард касается губами пальцев, мимолетно, практически символически - и видит, как взгляд темных глаз теплеет.

— Очень жаль, - он продолжает держать руку в своей, накрыв поверх ладонью, - я собирался отогреть вас чаем после прогулки.

— Тогда не дайте мне замерзнуть.

Они идут под руку сквозь своды кладбищенских аллей, и Ричард рассказывает одну за одной байки о похороненных; он пытается быть смешным. Эдвард не смеется, но слушает - нет-нет, но иногда уголок его рта дергается вверх.

Хочется не держать Эдварда под руку, а сгрести в объятия; почувствовать под слоями одежды острые углы птичьих костей, защитить от ветра и незримого, неумолимо надвигающегося рока, умолять позволить быть защитником. Ричард держит себя в руках, только что отогревая его пальцы в своих, позволяет себе держаться крепче, чем нужно.

— Моя мать считает, что я занимаюсь мелким мошенничеством, - когда они доходят до озера, речь наконец-то заходит о личном, - исключительно в силу её понимания. Стоило нам сюда переехать, как я тут же нашел клиентов. Кто бы в наше время не хотел бы знать хотя бы немного о будущем? - Эдвард обеспокоенно заглядывает Ричарду в лицо, словно ища в нем насмешку, - В вашем городе, впрочем, высокий спрос на любовную магию, чем я, разумеется не занимаюсь. Только в качестве очень серьезных проклятий.

— Вам, разумеется, хватает своих чар, - Эдвард выглядит возмущенным, - Хотя это не в упрек вашему искусству. Если вы меня привораживали, вышло удачно - я от вас без ума.

— Вы совершенно не понимаете, о чем говорите, - Эдвард отступает на шаг, - Вы слишком беспечны! Мистер Тозиер, вы не представляете, как легко люди поступаются чужой волей, только бы получить желаемое. - он вскидывает руки, - Страсти плоти толкают людей обратиться ко мне, но даже когда я отказываю им, я знаю, что они найдут способ, совершат что угодно для того, чтобы заполучить тех, кого, как они считают, любят, раз им уже хватило смелости обратиться к сверхъестественным силам.

Эдвард смотрит куда-то вдаль, поверх озерной глади, укрытой туманом; он обхватывает себя руками и его рот обеспокоенно кривится, будто он не решается что-то сказать.

— Вы, вероятно, правы, - мягко начинает Ричард, пытаясь загладить неловкость, - в моем доме темные искусства были таким же инструментом, как молоток, и я утратил перед ними хоть какой-то пиетет. Матушка до сих пор варит свои зелья рядом с готовящимся ужином. Думаю, и путала она их не раз.

— Мистер Тозиер, вы чуть не стали жертвой подобного бесстыдства, - рот Эдварда сжат в тонкую линию, - и я мог бы стать его соучастником. Мне принесли вашу перчатку, - Ричард замирает, словно пораженный громом, - я успел взять её, пока посетившая меня дама не сказала о цели своего визита. Я увидел вас, - Эдвард смотрит на него с необъяснимым отчаянием, и у Ричарда сжимается сердце, - я ощутил непреодолимое желание встретить вас, будто судьба требует этой встречи.

Эдвард осекается. Он выглядит потерянным, будто жалеет о сказанном. Поднимается холодный ветер, и над ними кружит поднявшаяся с места шумная воронья стая. Эдвард выглядит ужасающе одиноким, уязвимым посреди хищных голых ветвей ив. Это неправильно, так быть не должно - Ричард поддается своему порыву и подходит ближе, чтобы обнять Эдварда за плечи. Его лицо оказывается так близко.

— Если уж кто кого и приворожил, мистер Тозиер, - он говорит совсем тихо, отводя глаза, - так это вы меня.

— Я думаю, что это колдовство случилось без нашего ведома, - Ричард прижимает его к себе ближе так, что голова Эдварда оказывается у него на груди, - и я поражен, что оно взаимно.

Эдвард в его руках расслабляется, прижимается ближе, и никакому холоду теперь до них не добраться. Даже просто стоять так, вдали от чужих глаз, просто быть вдвоем, пока ноги не врастут корнями в землю, кажется спасительным чудом от всего злого и дурного.

— Я все равно сделаю для вас оберег, мистер Тозиер. Ту особу я уже глубоко проклял.

— Пожалуйста, называйте меня Ричард.

========== Часть 3 ==========

— Ричард, ты где пропадал? - Стэнли восклицает, спускаясь по лестнице и застегивая на ходу пальто, - Мы вообще-то твою принцессу из башни едем красть, мог бы и не опаздывать.

— Прости, Стэнли, - он сбрасывает с плеча лопату, - очень важное было дело. Доставал кольцо.

На площадку между лестницами спускаются остальные - Бенджамин под руку с Беверли, кузен Билл и его, как пока они называли, сосед по комнате Майк. Все их маленькое общество разъехалось по местам учебы и теперь собиралось редко - но традиционный бал в честь Самайна пропустить было оскорблением для семьи. Даже смерть не является уважительной причиной для отсутствия - тем более, на Самайн.

— Ты собрался делать предложение человеку, которого еще даже семье не успел представить? - Билл скептически складывает руки на груди, - И зачем тебе лопата была нужна?

— Ну ты же знаешь, что я пообещал бабушке, что сделаю предложение только с её фамильным кольцом, - Ричи стряхнул землю с лацкана пальто, - и что её с ним похоронили.

— Зачем она тогда заставила тебя это пообещать? - с ужасом спрашивает Майк. Ох, Майк.

— Чтобы я сделал предложение только тому, ради кого буду готов разграбить её могилу, конечно же - отвечает Ричард, - Эдвард стоит того, чтобы быть проклятым и умереть в страшных муках, когда демоны придут забрать душу нарушившего покой бабули. Хотя знаете, она даже и проклятия не наложила, разве что пылью да плесенью подышать пришлось.

Он достает кольцо из кармана - сверкающее серебром, убранное мелким узором из слов древнего языка, - и понимает, что совсем забыл про коробку.

— А Эдвард как отнесется к тому, что ему сделают предложение кольцом мертвеца? - Беверли достает из кармана бархатный мешочек, - Знала, что тебе понадобится.

— Ты моя спасительница, - с благодарностью говорит Ричард и прячет кольцо, - И он поймет. Поэтому я и тороплюсь, Беверли - я не могу упустить такой шанс.

Они выходят к ожидающему их катафалку, когда солнце уже давно село, и последние остатки тепла растворились в так рано наступившей ночи. Ричард волнуется, как никогда в жизни - он знает, что Эдвард согласится, он не сомневается в нем, но что-то все равно тревожит его, то чувство надвигающегося рока, которое возникло у него впервые тогда, у озера, и которое возвращалось каждый раз, когда он видел в глазах Эдварда смешанную с бесконечной печалью любовь: кажется, они оба чувствовали и знали, что не могут терять времени.

Машина останавливается неподалеку от дома Каспбраков: двухэтажного пригородного монстра, настолько же безвкусного, насколько простого - не в укор миссис Каспбрак, ведь дом уже был в таком состоянии, когда они въехали. Но контраст между этим местом и сокровищем, которое в нем обитало, раздражал Ричарда.

— Подождете меня, или хотите поучаствовать в спасении? - Ричард собрался выходить.

— Ну нет, я хочу на это посмотреть, - Билл выбрался из катафалка за ним, а следом и остальные - с тем же намерением.

В этот раз Ричарду все же приходится воспользоваться телефоном. Он заходит с заднего двора к окну Эдварда и пишет «Рапунцель, скинь свои волосы» - и тут же оборачивается к друзьям, чтобы шикнуть на них - еще разбудят Цербера.

Через несколько секунд окно распахивается и из него высовывается улыбающийся Эдвард. Он скидывает вниз сумку, которую ловит Ричард, и встает на подоконник.

— Он что, будет прыгать? - громко шепчет Майк, и как по волшебству, Эдвард приземляется прямо в руки Ричарда.

— Мать проспит как минимум до полудня следующего дня, - говорит Эдвард, соскальзывая на землю, - У нас вся ночь впереди.

На нем совсем не парадная одежда, но у Ричарда снова перехватывает дыхание от одного взгляда. Может, дело в свете луны, и так Диана благословляет его избранника - хищной, опасной красотой; может, дело в том, что Ричард головокружительно влюблен.

Он представляет Эдварда друзьям и рад видеть ту же очарованность им в их лицах; кажется, только Майк как-то насторожен.

— Как ты знаешь, что твоя мама не проснется? - он спрашивает, когда они возвращаются к машине.

— О, я в каком-то роде эксперт по особым... настоям и снадобьям, - Эдвард отвечает, оборачиваясь через плечо, - если вы понимаете, о чем я.

Майк не понимает. Билл снисходительно объясняет ему на ухо.

Их встреча не могла быть ничем иным, как судьбой. Эдвард, отравитель, чародей, принадлежал их семье, это было ясно, как день. Даже его родные братья, выросшие среди Тозиеров и Урисов, склонялись иногда более к жизни в мегаполисах, где вся магия иссякла, а смерть потеряла весь сакральный смысл. Но Эдвард выстроил самого себя таким, таким было стремление его души - к потустороннему, запретному, к темной силе - и его место было с такими же, как и он.

И хотя Ричард знал, что его будущий супруг превзойдет его в могуществе, и равными стать им удастся с трудом, он обещает себе стремиться к этому.

— Мне нужно будет переодеться, - Эдвард прерывает его размышления, когда они едут к поместью, - Найдется для меня угол?

— Тетя Кальперния выделила нам комнату, - Ричард переплетает их пальцы.

В их родном городе из всего клана жило всего две семьи - Тозиеры и Урисы, на севере и юге соответственно. На этот Самайн выпала очередь Урисам принимать гостей - но все друзья Ричарда сначала всегда собирались в их доме. Прошло не так много времени с того момента, как они были детьми и проводили каждый день вместе в школе - но каждый из них был слишком ярким, слишком талантливым, чтобы остаться в том же месте, где провел юность. Билл взял с них обещание перед выпуском - всегда поддерживать связь, не пропадать, связаны ли они кровными узами или нет.

И они держались. Но Ричард искренне считал, что и без кровной клятвы они бы не потерялись - клятва была лишь манифестацией их глубокой любви к друг другу.

Темная аллея встает над ними черным непроглядным куполом из-за пламенеющих вдоль неё факелов - тетя Кальперния готовит дом к ритуалу так же тщательно, как и к светскому приему. Их первый Самайн вместе - вероятно, таким составом они и будут его встречать теперь каждый год, если только Майк не решит сбежать.

— Эдвард, вы же присоединитесь к нам в ведьмин час? - спрашивает Беверли, и он кивает, оставляя Ричарда в недоумении. Он не говорил - и кажется, теперь ему придется терпеть сразу двух оракулов в семье, которые еще и кроме того понимают друг друга без слов.

—А что будет в ведьмин час? - отзывается Майк, и Ричард вместе с остальными пытается сдержать смешок. - Хей, я чувствую себя как-то неловко.

— Ничего из того, где обязательно наше присутствие, - пытается приободрить его Билл, награждая укоризненным взглядом друзей.

Ричард сочувствует Биллу. Билл не уверен, что его спутник может понять и принять эту семью: он столько времени провел с людьми, поборовшими страх перед неизведанным тем, что забыли его, что начал стесняться собственных корней. Билл пишет восхитительные приключенческие повести, и семья гордится им - но почему-то газеты пишут о нем как о мастере ужасов столетия. Возможно, и сам Билл начал забывать, каков на деле настоящий страх.

— В любом случае, сначала нас ждет несколько часов утомительного вальса, - подает голос Бен, до этого молчавший, - я все убеждаю наших родственников разучить что-то посовременнее и повеселее, ну хотя бы гавот, но они непримиримые консерваторы.

— До какой степени? - нервно спрашивает Эдвард, напрягаясь всем телом. Ричард мгновенно притягивает его к себе.

— Только в вопросах церемониальной магии и танцах, - успокаивает его Беверли со смешком, - Вся семья будет вам рада, я в этом уверена.

Они подъезжают к дому, и когда за ними лязгают ворота, Ричард чувствует, как на него волнами наступает будоражащее волнение. Светская часть праздника, сдержанный бал в кругу семьи - это одно, но предстоящий шабаш - это празднование совершенно другого толка. Он устыдился, что не подумал пригласить Эдварда самостоятельно - раз он уже решил, что женится на нем, и что они станут одной семьей.

И конечно же, появление на шабаше Эдварда в его дебют будет достаточно громким заявлением.

Наверняка Эдвард знает, вдруг осознает Ричард, что он собирается сделать ему предложение. Наверняка ему был вещий сон или видение.

— Я никогда не был на шабаше физически, - признается Эдвард, когда они поднимаются в свою комнату, - летательные смеси позволяют перемещаться только духу. Это очень волнительно, - он сжимает пальцы Ричарда в своих, - спасибо. Я никогда не забуду эту ночь.

Ричард закрывает за ними дверь. В нем слишком много чувств, словно с истончившейся гранью между мирами все его подавляемые страсти более не могли быть скрыты - но разве его в том вина, когда Эдвард смотрит на него так.

Его выдержки хватает только на то, чтоб спросить:

— Можно я...

— Да, - Эдвард выдыхает ответ в его губы, и их первый поцелуй привязывает Ричарда к нему сильнее любой клятвы; это поцелуй ведьминский, на вкус отдающий ядом - этот яд разливается по его телу, меняет каждую его клетку, связывая, заклиная. Ричард падает перед ним на колени, и покрывает его руки суматошными поцелуями, поверженный острым желанием поклоняться этой красоте и силе.

Сколь бессмысленными будут его слова о браке, когда Эдвард уже обладает им целиком?

— Встань, я прошу тебя, - Эдвард нежно гладит его по щеке, - Ричард, встань. Здесь же пыльно.

Ричард смотрит на него снизу вверх и улыбается.

— Все же на твоем лице бывает цвет, - Эдвард смотрит на него с недоумением и подходит к зеркалу. Его губы раскраснелись, и он тут прикрывает рот рукой.

— Как вульгарно, - шепчет он себе под нос, но когда Ричард подходит к нему со спины и обнимает, то осторожно и медленно опускает руку, разглядывая их обоих в зеркале.

— Здесь всего одна кровать, - говорит Ричард, притворно-серьезно, - если ты чувствуешь, что не готов разделить её со мной, в этом доме найдется какой-нибудь меч, который можно положить между нами.

— Как смело с твоей стороны, - в глазах Эдварда появляется что-то странное, дьявольские искры, которых Ричард не ожидал увидеть, - приглашать в свою постель того, кто вернется с шабаша.

Ричард прижимается к его виску и зарывается носом в волосы - от Эдварда пахнет дурманом, бурьян на его могиле.

— Я буду ждать тебя внизу, - он с трудом отрывается от Эдварда, как будто отрезает себе обе руки, - и буду мучаться каждой секундой ожидания.

Эдвард не заставляет его страдать слишком долго, но они все равно торопятся - только ворвавшись в полутемный бальный зал и закружившись в вальсе, Ричард успевает рассмотреть, как великолепно выглядит Эдвард в черном бархате.

Снова кто-то заменил скрипку музыканта на проклятую из семейной коллекции, и придется танцевать, пока её струны не окропит кровь - шутка старая, и порядком надоевшая, но кто-то из детей каждый год да проворачивает этот трюк. Впрочем, Ричард не склонен жаловаться в этот раз - Эдвард двигается вместе с ним в унисон, подхватывая малейшее движение, и это тот редкий и прекрасный момент, когда им обоим не нужны слова, чтобы понять друг друга. Ричард смотрит на игру света на прекрасном лице и едва ли может оторвать взгляд, но он видит краем глаза, как смотрят на него окружающие - и восхищение радует его ничуть не меньше, чем зависть.

— Я бы танцевал с тобой всю вечность, - говорит Эдвард, - но все же хотелось бы, чтобы этот несчастный музыкант сдался чуть раньше. Поговорить бы с Беверли.
— Можем попробовать украсть её у Бена, - Ричард ищет их глазами в сверкающей толпе, - прокладываю курс!

За несколько туров по залу они настигают Беверли и Бена; легконогая ведьма выглядит так, будто бы не кружилась час без перерыва, а вот её партнер уже начал выдыхаться. Ричард подмигивает ей и в очередном повороте они меняются - вот он уже ведет на поворот запыхавшегося Бена.

— Привет, - Ричард ухмыляется, - как твои ноги?

— Как будто их нет, - жалуется Бен, - каждый год одно и то же, ничему меня жизнь не учит. И зачем твой парень украл мою жену?

— Если честно, без понятия, - отвечает Ричард, уворачиваясь от локтя, - сказал, что им нужно поговорить. Думаю, что это по поводу шабаша. Он сказал, что никогда не был на них, - он вздыхает, - боги, Бен, что нас сегодня ждет.

Слышен резкий свист и болезненный вскрик - все оборачиваются и видят, что на скрипке лопнула струна и музыканты обессиленно бросили свои инструменты. Зал содрогается от аплодисментов.

— Мои дорогие! - раздается голос миссис Урис, - Проклятие спало в самое подходящее время, чтобы удалиться тем, кому это требуется.

Ричард видит, как Беверли и Эдвард тихо покидают зал.

— Всех же остальных присутствующих я снова приветствую на ежегодном празднике поворота колеса. Моя дорогая, любимая семья, - миссис Урис обводит присутствующих любящим взглядом, - и те, кто вскоре станет её частью. Мой дом - ваш дом: веселитесь, пойте, зовите тех гостей, что придут преломить с нами хлеб с другой стороны - пока наши особенные гости не призовут их по-настоящему!

Она поднимает бокал, и зал наполняется разнообразными громкими тостами - невпопад, шумно, но так подходяще для момента. Ричард усмехается - и идет за своим бокалом вина.

— Ричард! - его окликает Стэнли, - Дорогой, где твой спутник? Я хотел познакомить его с матерью. Черт, Ричи - он говорит на полтона ниже, - ты был прав. Когда я увидел вас танцующими вместе... да я бы помог тебе откопать бабулю.

— Ох, Стэнли, я думаю, они сейчас и знакомятся, - Ричард отпивает свое вино, - Беверли увела его готовиться к ритуалу. Чертова скрипка - я даже не смог самостоятельно представить его семье, - они смеются, и вскоре один бокал сменяется другим, встреча с одним горячо любимым родственником - дуэлью на рапирах с нелюбимым кузеном, и более никто не хочет слышать скрипичную музыку как минимум до конца вечера.

Когда раздается звон часов, и замирают все звуки - замирает и сердце Ричарда. Все гости молча выходят в сад, где тринадцать человек в черных плащах уже стоят в ритуальном кругу, и среди них - его Эдвард; сейчас их слова едва ли слышны за оглушительным треском пламени. Но вот толпа замирает, не приближаясь к костру слишком близко, и хор голосов нарастает, в унисон повторяет слова заклинания. Облаченные в черное фигуры медленно поднимаются над землей, раскинув руки - когда они переходят на крик, разрывающий ночную тишину, и им вторят каркающие вороны, стенающие лесные волки, их одежды падают вниз, открывая обнаженные тела.

Духи семьи появляются в тот же момент с резким порывом ветра. Дребезжат стекла; может ли кто-то из их родни удержаться от того, чтобы будучи духом не навести ужаса? Не то, чтобы это работало - раздаются счастливые возгласы воссоединившихся с любимыми, и где-то даже Ричард слышит слезы: он сам видит перед собой бабушку, довольно кивающую и улыбающуюся ему.

Только в её глазах все равно видны замершие слезы, и Ричард знает, что это не от избытка чувств. Снова это дикое чувство страха выкручивает его внутренности, разрывает ему сердце - теперь потерять Эдварда становится еще страшнее.

Бабуля гладит его по щеке, успокаивая, и исчезает до того момента, как он успевает спросить её - что же делать. Как защитить. Как им спастись.

Ведьмы переходят на вой и хохот, и гудение леса заменяет им музыку в диком танце между небом и землей. Их время; Ричард видит, как Билл уводит замершего в шоке Майка за руку в дом вместе со всеми и качает головой.

Смертным действительно лучше прятаться в ведьмин час.

Он и Бен обмениваются гордыми взглядами - это чувство они разделяют.

И если Эдвард вернется в их комнату через окно, чтобы сожрать его сердце, потому что только плоть может утолить его голод, Ричард будет не против.


========== Часть 4 ==========

Ричард едва ли спал. Удалось выкроить чуть ли не час неглубокой дремы, но уже в семь утра он открыл глаза. Голова ныла и гудела, но волнение не могло позволить ему остаться в постели. Тем более, когда в этой постели рядом с ним не было Эдварда.

Его вещи, однако, оставались на месте: две аккуратные стопки праздничной и обычной, рядом - сумка. Прикинув, куда мог ноябрьским промозглым утром уйти Эдвард в одном халате, Ричард сразу отправился в ванные комнаты.

Зал из белого мрамора был наполнен ароматным паром. Кроме яркой ноты пачулей в воздухе переплетались тонкие, едва различимые терпкие запахи, травы то были или экзотические цветы - Ричард не знал. Он различил вдалеке знакомую фигуру в каменной ванне и застыл.

Эдвард покоился в темной бордовой воде, казалось, густой как кровь. Почти всего его скрывала вода, кроме головы и откинутой на борт руки. Заслышав торопливые шаги, он медленно открыл глаза и потянулся.

— Кажется, я успел задремать, - сказал он, ополаскивая шею, - не слышал, как ты вошел.

Дурманящий аромат стал сильнее. К вискам Эдварда прилипли вьющиеся от влаги пряди. В алой воде он казался фарфоровым, светящимся изнутри - Ричард не знал, игра ли это света или его воображения, но между этим Эдвардом, хрупким и нежным, и тем, что вернулся к нему в ночи после шабаша, стихийным бедствием, был потрясающий контраст.

Он думал, что как только они станут близки физически, желание стихнет, но как оказалось, эта близость была словно первый глоток холодной воды после дней в пустыне. Всё, о чем он мог думать теперь - какой на вкус будет покрытая красными каплями кожа Эдварда над ключицами, как больно будет целовать уставшие, истерзанные губы, и как сладко.

Ричард глубоко, безнадежно отравлен.

— С добрым утром, - он садится на край ванны и пробует воду пальцами, - как ты?

Под водой он натыкается на его колено и не может удержаться, чтобы не огладить его.

— Вымотан, - с улыбкой отвечает Эдвард, - не менее, чем ты, думаю. Семья Стэнли невероятно гостеприимна, - он делает жест рукой, как бы указывая на окружающее его пространство, но его пальцы оказываются на шее, двигаются вниз по груди и исчезают в алом, - не знаю, смогу ли когда-нибудь отплатить им тем же.

Конечно же, да. Черт, следующим хозяином бала будет Эдвард, с его фамилией - а может и со своей, может, так ему больше нравится и Тозиером он быть не захочет, - и в поместье, которое будет его по праву.

— Уверен, что сможешь, - наплевав на то, что он вымочит халат, Ричард скользит рукой по его бедру выше. Эдвард почти не меняется в лице, - Присоединишься к завтраку?

Эдвард подается вперед, и оказывается совсем рядом. Его пальцы оставляют красные следы на щеке Ричарда.

— Как насчет меня на завтрак? - Ричард не успевает ответить, когда их губы соприкасаются. Он тянется, чтобы вытащить Эдварда из воды и унести на руках в спальню прямо так, он бы протащил его по всему дому, не стесняясь упавших от усталости прямо на месте пьяных гостей, потому что всем, кто видит Эдварда обнаженным, следует считать себя благословленными. Эдвард останавливает его, перехватывая запястья.

— Дай мне пару минут, - они соприкасаются лбами, - возвращайся в комнату. Я приду за тобой.
Ричард не может его ослушаться, хотя очень хочет.

***

Через полтора часа они едут в катафалке по домам. Беверли и Бен остались у Урисов, когда Билл и Майк закинули себя в машину и продолжили дремать в обнимку с друг другом. Дом Тозиеров, видимо, казался Майку менее устрашающим местом, и Ричард сделал мысленную пометку о том, что надо не забыть запереть волколака, которого они выпустили погулять на время отсутствия.

Эдвард устроился на его груди и, кажется, тоже задремывал. От него все так же пахло этим зельем - пачулями, кислым гибискусом, чем-то еще, вероятно, ядовитым. Эдвард сказал, что это тоже часть ритуала.

Ричард думал, что захочет встать на одно колено перед ним при всей семье, посреди засыпающего осеннего сада, и разделить радость от нового начала со всеми. Он думал, что их помолвка должна быть пышной и грандиозной, потому что он привык, что бурные эмоции выражаются широкими жестами и скорее всего, человеческими потерями. Но сейчас, когда Эдвард сонно чертил пальцем неизвестные знаки на его груди, и они в тишине, уставшие, но счастливые, были так близко, Ричард думал о том, что особенный момент важнее чем красивый фон.

— Эдди, - он впервые позволяет себе ласковое имя, и встречает удивленный взгляд, - есть кое-что, что я хотел бы тебе сказать...

— Стой, - он шепчет и перехватывает руку Ричарда, тянущуюся к карману, - стой, подожди. Я знаю, что ты хочешь спросить, - сердце Ричарда делает кульбит, - и ты знаешь, что я хочу ответить. Но прошу тебя, подожди.

За это время Ричард привык доверять его интуиции, и он не против подождать, практически получив ответ. Но все равно хочет настоять.

— Тогда я не буду тебя спрашивать. Считай, что это обещание, - Ричард вкладывает в руку Эдварда бархатный мешочек и зажимает его кулак, - что я всегда рядом. Что бы ни случилось, я буду с тобой, буду твоим, - Эдвард резко обнимает его, и Ричард теряет дар речи на секунду, такое отчаяние он чувствует, - это не обязывает тебя ни к чему. Просто знай и не забывай об этом.

Как они могут ждать, когда с каждым часом Ричард чувствует, как приближается зло, попытающееся их разлучить? Как они могут ждать, когда Эдвард чувствует то же самое?

— Я люблю тебя, - шепчет Эдвард ему на ухо, как самый страшный секрет, - Я так невозможно люблю тебя.

— Я тоже, - Ричард целует его в лоб и прижимает к себе сильнее, - Я тоже люблю тебя.

Они подъезжают к дому Каспбраков и выходят из машины вместе; Майк и Билл так и спят, либо притворяются из вежливости. Когда они подходят к окну Эдварда и собираются прощаться, Ричард неожиданно подхватывает его ноги, чтоб подсадить к окну; Эдвард почти беззвучно, но очень выразительно ругается, бьет его сумкой, но все равно смеется. Разобравшись с задвижкой, Эдвард забирается на подоконник и смотрит вниз на Ричарда - как будто хочет сказать, но сомневается.

— Напиши мне, как доберешься, - шепчет он как можно громче, перевесившись через раму, и как можно тише закрывает окно.

Ричард стоит еще пару минут, а потом плетется к машине, словно пьяный, медленно и едва держа равновесие.

Едва ли он мог быть счастливее за всю свою жизнь, чем сейчас. Едва ли он мог прожить хоть еще один день, не видя Эдварда рядом с собой каждую минуту.


========== Часть 5 ==========

Комментарий к
Теперь у фика есть трейлер, линк в описании

Чем крепче становятся морозы, тем тяжелее Эдварду держаться.

О любви он просил не Афродиту Уранию, как делают его собратья; он не мог бы насытиться исключительно божественной, беспредметной, безусловной любовью, возносящей его душу, и оставляющей в покое его тело. Афродита Пандемос не спасла бы его - ни один любовник не мог бы заставить его отвлечься от бесконечной скуки только лишь страстью. Его берегла и вела Геката - её рука могла указать на мужчину, который заставил бы его тело пробудиться, а память уснуть. Но его богиня покровительствует дорогам в ночи, а не легким путям.

В доме Тозиеров он водружает ей алтарь, разумеется, спросив разрешения хозяина. Но дом уже считает самого Эдварда полноправным хозяином - его признали эти старые каменные стены, все мудрые и безумные духи, обретшие в них приют. Ричард поцеловал его у фамильного склепа однажды, и так как оба они не были прокляты, о чем Эдвард справляется регулярно, это могло говорить лишь о том, что и кладбище принимало его не как гостя, но члена семьи. В конце концов Ричард называл этот дом, постель, в которой они спали, планы, которые они строили, "нашими".

Они могли и не представать перед богами - те уже посчитали бы их брак действительным. Дело было только за бюрократической формальностью.

Оставалась небольшая деталь.

Его мать так и не знает о помолвке.

Эдвард врет, что они с Ричардом друзья. Что у него работа, и ему нужно отлучиться на пару дней. Что Ричард приглашает всех своих товарищей на поэтический вечер - это была почти правда, Эдвард читал ему стихи на енохианском - и что у них с Ричардом какой-то общий бизнес. Но как бы он ни изворачивался, его мать всегда чувствовала какой-то подвох. Правда, подвох она чувствовала всегда - паранойю легко кормить.

Он знает, как Ричард измучен его ужасной, глупой неопределенностью, что только страх удерживает его от того, чтобы начать жить той жизнью, какой он всегда хотел. Он знает, что Ричард - его судьба, он знает, что их единство - это состояние органичное и правильное для вселенной, и в результате они будут вместе. Но так может статься, что их брачным ложем станет могила - вселенной мало дела до такой мелочи как существование в жизни или смерти.

И Эдвард бы провел с Ричардом тысячелетия в междумирье, но Ричард заслуживает большего.

Поэтому Эдвард старается. С того момента, как Ричард явился ему в видении, шокирующе ярком, таком сильном, что большим шоком было только впервые прикоснуться к нему, Эдвард пытается освободить свою душу, привязанную к мясному мешку и комку дисфункцональных нейронов.

Если Ричард видит его силу как дар и поклоняется ей, его мать считает его душевнобольным. Не только душевно.

Он мог преодолевать мороки и познавать скрытое разуму - но не мог освободиться от паутины лжи, которой опутывала его мать. Соня Каспбрак лгала с любовью и так искренне веря в свою ложь, что Эдвард верил ей тоже.

Трюк со снотворным мог сработать едва ли раз, как бы он ни изображал уверенность в нем. Он не мог наводить мороки на кровного родственника, ведь все его проклятия тогда бы легли и на него. Он бы сошел с ума, пытаясь зачаровать свою мать, и каждый раз, когда Ричард восхищался его силой, Эдвард думал, что как только он переступит порог своего же дома, его руки снова будут связаны.

Ричард появился в его жизни, чтобы подарить свободу, но последний шаг должен был сделать Эдвард, невообразимый трус, лжец и притворщик. И ему было страшно.

Он переживает очередную мучительно одинокую ночь в своей пустой постели, исключительно по своей вине, и думает, что уже более месяца как помолвлен - но не совсем по-настоящему. Он почти всю жизнь был примерным сыном со слабым здоровьем и хрупкой психикой - но тоже не совсем по-настоящему. Только сейчас, страдая бессонницей под светом луны, раскинувшись звездой на одеяле, Эдвард настоящий - живой, страдающий, жалеющий и презирающий себя.

Всю его силу, за которую его любит Ричард, он обретает только с ним.

Эдвард в эту ночь так и не спит. Он пытается найти в усталости ясность ума - когда у него нет сил на все неважное, следовало бы понять, чего он всё-таки хочет и как ему решиться на главный в его жизни шаг. К завтраку, правда, он спускается необычно для себя поздно.

Увидев в их чистой, никогда не выглядящей жилой, кухне незнакомого человека, Эдвард извиняется и готов сбежать наверх, чтобы привести себя в более подобающий вид для приема гостей, чем старый халат, но мать окликает его:

- Эдди, солнышко моё, спустись сюда.

И её голос такой мягкий, успокаивающий, будто она говорит не с родным сыном, а с обезумевшим зверем, к которому сначала нужно подступиться прежде чем усыпить. Он не может сопротивляться.

- Меня зовут Роберт Грей, Эдвард, - мужчина протягивает ладонь для рукопожатия, и на ощупь она оказывается холодной и влажной, - твоя мать позвала меня, чтобы мы могли тебе помочь.

Роберт Грей смотрит на него в упор с восковой улыбкой, взглядом оценщика в ломбарде выискивая на нем дефекты и сколы; мать же теребит в руках какую-то тряпку и тяжело вздыхает. Её руки трясутся.

- Медвежонок, - она говорит чуть ли не всхлипывая, - я все знаю. Я знаю, что ты больной человек.

И Эдвард почти готов вздохнуть с облегчением - эту пластинку он уже слышал, он знает, как отбиваться от очередного чудо-врача - пока она не продолжает.

- Твои игры в колдовство я еще терпела, я думала, что ты одумаешься, - Эдвард медленно оседает на стул, - но ты занимаешься противоестественными вещами. Я должна тебя спасти.

О боги, чего стоят его предсказания, если он не смог этого предвидеть?

- Я видел много таких юношей, Эдвард - этот могильный червь ухмыляется ему, - практически всем мы помогли. Многие из них завели правильную семью и прислушались к голосу Господа.

Эдвард чувствует, как тонет.

Страх привычно утягивает его на дно, и под толщей воды он ничего не слышит и не видит, не может сопротивляться. Только кивать и тонуть еще глубже.

Он безумно хочет зажать кольцо, висящее у него на груди на цепочке, в кулак, но тогда Они его увидят и узнают. Хотя бы эту тайну Эдвард хочет сохранить.


========== Часть 6 ==========

- Душа моя, я прошу тебя, - их ладони сплелись, но не в ласковом жесте, а в борьбе, - я не приму этого, я не возьму обещания назад. Эдвард, ты же знаешь, я люблю тебя несмотря ни на что, ты же знаешь, что это судьба, и знаешь больше моего. Эдвард, прошу, - Ричард умоляет его сквозь слезы, готовый унизиться как угодно, только лишь бы Эдвард не делал этого.

Не возвращал ему кольцо.

- Это не обсуждается. - Эдвард все же впихивает злосчастный кусок металла ему в руку и обтирает ладонь о штанину мягких серых брюк. - Я должен уйти. Прощайте.

Он разворачивается и буквально чеканя шаг уходит из дома, который должен был стать его.

От лестницы, где произошел их короткий разговор, до входной двери, двадцать шагов. Рождественские гирлянды мерцают мягким золотым, окружая фигуру Эдварда сияющим ореолом - у Ричарда перед глазами все расплывается. Он оседает на ступеньки, медленно-медленно, ему кажется, что Эдвард бесконечно удаляется от него, как мираж в пустыне.

Он хочет побежать за ним, убедить остаться. Доказать, что простит что угодно, решит любую проблему, он убьет, украдет, продаст всё, что у него есть, если это позволит Эдварду остаться с ним.

Но ноги его не слушаются, словно приросшие к полу. Едва ли его слушается его тело вообще.

Его ли Эдвард уходит из их разоренного, несостоявшегося гнезда?

Этот холодный сухой человек в сером костюме и идеально выглаженной голубой рубашке, который избегал смотреть в глаза Ричарду; человек с распятием на груди и стрижкой матроса. Прикасаясь к его руке, Ричард не чувствовал ни искры той ослепительной силы, что всегда исходила от Эдварда и манила его к себе, только лишь человеческое тепло.

Грохот входной двери его отрезвляет.

Ричард замирает.

Он вдыхает, всё больше и больше, и никак не может выдохнуть.

Кольцо больно врезается в ладонь.

К нему подбегает, спотыкаясь на ступеньках, Беверли, с таким лицом, будто она увидела приведение. Беверли говорит ему что-то, но он как будто слышит через вату.

- Они его забрали, прямо у меня из-под носа, - Ричард бормочет, - я знал, что за ним придут, и ничего не сделал, я его не защитил, а теперь он другой, всё из-за меня, потому что я опоздал, потому что я не смог, - он всхлипывает, - я знал, и ничего не сделал.

Беверли обнимает его, и Ричард чувствует себя ребенком; обиженным большим и злобным миром, ничего не могущим с этим поделать, потому что он всего лишь маленький мальчик против всего существующего зла, решившего сегодня навредить персонально ему. Только взрослому Ричарду мир давал прицельные пощечины.

- Дорогой, ну что ты мог сделать? - Беверли гладит его по щеке, - Это было его решение, кто знает, почему.

Ричард смотрит на неё, как на чужую, отбрасывая её руки.

- Беверли, ты просто не видела, - он может только шептать, - он носит крест и рубашки. Он похож на аптекаря, или - или какого-то школьного учителя. Его как подменили, и я знал, что когда он перестал выходить на связь, то что-то случилось. Я должен был приехать к нему раньше, я -

Ричард оседает на пол, сжимается в комок; мраморный пол холодный, как могильная плита, но ему всё равно.

Он плачет, как не плакал никогда в жизни, и его рыдания отвратительно громкие в звенящей тишине их дома. Где-то в гостиной заедает пластинка; Беверли неловко стоит и смотрит на него. Кольцо выпадает из его руки и катится по полу, со звоном останавливаясь где-то в центре холла. В золоте отражаются огоньки. Ричард смотрит на них снизу вверх.

Неважно, сколько бы его не пытались предупредить, с первой встречи - береги своё сокровище, оно твоё не навечно - он не смог сберечь Эдварда. Решил, что его сохранит какая-то глупая клятва и смешной ритуал.

Эдвард был бы его душой, его смыслом, единственной настоящей любовью без всего этого. Никто не смог бы отобрать то, что между ними было.

Но их судьбой было оказаться разделенными, и Ричард слепо покорился ей, вместо того, чтобы побороться.

Возможно, он и не заслуживал чего-то другого.

Ему помогают подняться чьи-то руки. Ричарда тащат в гостиную, усаживают на диван и впихивают в руки стакан с виски; Ричард опустошает его не глядя.

Стакан наполняют снова.

В глубине души Ричард всё ещё чувствовал этот зов, как будто любимый голос просил его вернуться за ним, забрать его - но боль отравила его слишком сильно, чтобы продолжать надеяться.

Скоро и этот голос, последнее, что у Ричарда осталось, начнет затухать в его памяти. Останется лишь страшный болезненный шрам и призрак взгляда, обращенного к нему в первую встречу.

Зажмурившись, Ричард представляет себе этот взгляд снова и снова: пусть его незаживающая рана от этой потери не даст ему забыть самое прекрасное в его жизни.

***

Эдвард считает шаги от входной двери до машины. Раз - два - двенадцать. Если он займет свои мысли чем-то, есть шанс, что он не побежит обратно в этот дом и не начнет умолять принять его обратно.

Но ему бы не дали вернуться.

С переднего сиденья машины на него в упор смотрит Грей, и Эдвард не чувствует, как ноги сами ведут его от родного порога.

Ему бы не дали сделать и лишнего шага, и наказание было бы таким, что Эдвард не смог бы и подумать о побеге в следующий раз.

А ему нужно думать. Ему нужно хотя бы раз попытаться.

Эдвард мог бы остаться в этом доме. Просто остаться. Просто сказать Ричарду - черта с два он бы смог сказать что-то Ричарду, пока на его шее это ярмо.

- Ты отлично справился, Эдди, - Грей смотрит на него через зеркало заднего вида, пока Эдвард пристегивается. У него не гнутся пальцы. - Видишь, как хорошо слушаться. Послушание - это добродетель.

Боги не слышат Эдварда больше. Не в доме того, кто объявил себя Богом над всеми. Но однажды ярость Эдварда будет столь громкой, что её услышат и через церковный хор; однажды его ярость сломает оковы.

Но пока он только смотрит на то, как вдали исчезает дом Тозиеров и слабо радуется, что не чувствует почти ничего. До него доходит лишь отголосок боли в душе его любимого; страшно представить, что с Ричардом на самом деле.

Он закрывает глаза и лишь мысленно умоляет о прощении.



========== Часть 7 ==========

Святая земля жгла его стопы. Быть в церкви ему с каждым разом становилась проще - ко дню перед его венчанием Эдварда едва ли беспокоило покалывание в ногах; в первый раз, когда пастор Грей его крестил, он кричал и задыхался от невыносимой, обжигающей боли во всем теле, и его помощникам приходилось держать его.

Боль была такой опустошающей, что даже когда его отпустили, Эдвард не мог бежать. Он и шагу ступить самостоятельно не мог.

Мать слышала его крики, но едва ли в её глазах хотя бы блестели слезы.

Пастор Грей вынуждал его молиться. Слова Святого Писания с трудом срывались с его губ, но прекратить Эдвард не мог: пастор смотрел на него своими жуткими светлыми глазами, и тот замирал, как загипнотизированный, теряя с каждой минутой волю и разум. Когда он не был на службе, он был в монастыре - ни шагу в одиночку, тем более - за ворота. Но несмотря на постоянное окружение, едва ли Эдвард с кем-то говорит: послушники видели в нем прокаженного.

Первые дни были жуткими. Но к тому, как его отторгает всё благословленное Господом, Эдвард смог привыкнуть; он словно перерождался, его тело, грешное, порочное, Господу и его церкви было не нужно, и Эдвард всё меньше и меньше чувствовал себя живым человеком из плоти и крови. Пастор Грей видел резон в шоковой терапии, дабы излечить его поврежденный разум от неестественных влечений, и страшнее всего было то, что только когда разряд разрывал каждую клетку его тела, именно боль напоминала ему о собственной смертности - и о том, что ускользающая из него жизнь всё еще не исчезла окончательно.

Но хуже дней были только ночи - одинокие, полные сновидений о бесконечной черной пустоте; привычная Эдварду родная тьма была иной, ласковой и утешительной. Нет, в его снах было черно, потому что в них не было ничего, и даже его крики о помощи и мольбы богам умирали, покидая его уста. Эдвард звал в своих снах Ричарда - только тогда он мог произнести вслух родное имя. Если бы он мог думать о Ричарде без разливающейся в груди кислоте, мог не вспоминать его слез и потерянного взгляда, тогда бы только мысль о нем могла залечить все его раны. Но Эдвард сам отрекся от него, побоялся просить помощи - каким бы сильным Ричард его не считал, воля пастора Грея над ним была сильнее. Он знал - кольцо было последним оберегом, и конечно же пастор заставил его отдать.

Ему представили Майру. Мать держала её пухлую руку в своих, и Эдварду казалось, что у него двоится в глазах от последствий электрошока, но просто Соня Каспбрак могла уступить своего сына только своей же точной копии. Он не знал, какой была его невеста как человек. Неспособный увидеть её за призраком его матери, но он и не хотел знать.

Хотя бы он будет женат. Эдвард чувствовал, что после свадьбы не проживет долго, просто истает как свечной воск, но умрет женатым человеком. Пастор Грей говорит, что так он ближе к выполнению своего предназначения, заложенного Господом, так в его жизни на земле есть смысл - что его грехи против человечества окупятся искренним раскаянием. Эдварду отчаянно нужен смысл после того, как его забрали у Ричарда.

Эдвард и правда раскаивается, только сам не знает в чем. В своем ли бессилии, безволии; в том, что не принес никому ничего, кроме разочарования и боли; в том ли, что не смог отстоять свою клятву, и принужден принести её другому человеку. Эдвард утешает себя тем, что в этом браке он окупит все свои грехи страданием - ему остается надеяться только на райские врата, ведь на земле ни люди, ни боги не примут его больше.

Он не спал всю ночь, но не чувствовал на утро усталости - не чувствовал ничего. Мать принесла ему костюм, кажется, ещё отцовский, судя по выцветшему черному, так подошедшему его бесцветному лицу. Эдвард смотрит на себя в зеркало, пока мать зачесывает его волосы гребнем, и видит чужого человека.

Разве это видел Ричард, разве в это он был влюблен?

Разве может Эдвард даже думать о нем теперь?

- Всё, солнышко моё, ты готов. Ну разве не красавец, - мать прижимает его к груди в крепком объятии, - можем спускаться, нас отвезёт в собор отец Мойры. Он такой любезный мужчина, нам так повезло с родственниками, я...

Но дальше Эдвард не слышит. Из него как будто выбили дыхание.

Он сможет выбраться отсюда.

Эдвард позволяет посадить себя в машину на автопилоте, дежурно здоровается с отцом невесты - он даже не знает и его-то фамилии - и держится за ремень безопасности, вцепившись в него, пока автомобиль мучительно медленно разворачивается.

Проезжает по двору.

Выезжает из ворот.

Как только звенит тяжелая стальная цепь за его спиной, Эдвард чувствует себя так, будто его много часов держали под водой, и сейчас он наконец смог сделать первый вдох.

Так и происходит - он резко вдыхает, выгибаясь на сидении, и мать в ужасе оборачивается на него.

Распятие на груди больше не жжет - только давит.

И Эдвард отцепляет ремень и открывает дверь на ходу.

Он вываливается кубарем на влажный снег, прокатившись несколько метров и ударившись плечом; страшно больно, но за эти недели Эдвард только и жил болью, едва ли её замечает. Машина тормозит с визгом, и кажется кто-то врезается в неё - этого Эдвард уже не видит, перемахнув через заграждения и убегая со всех ног через снег, к темнеющему лесу. Он бежит так быстро, что крики за спиной перестают быть слышными, и с каждым шагом Эдвард чувствует, как отнятая у него сила вливается в его тело; у него горят легкие и сердце заходится стакатто, но он не чувствует этого. Его тело не человеческое - лететь стрелой через снежный лес, как молниеносная тень, для Эдварда естественно, как дышать.

Ориентироваться в лесу невозможно, но Эдварду это и не нужно - он не слышал этого зова столько времени и как будто был глухим, но теперь к нему вернулись все чувства в полной мере. Его ведет сердце, для которого наконец есть причина биться.

Только в одном месте они могли встретиться снова. Эдвард видит вдалеке прорезывающие небо острые шпили собора - но перед ним раскинулось кладбище. Он знает, что сгорбленная у памятника фигура - это Ричард. И падает перед ним на колени.

- - Любовь моя, - он задыхается, и Ричард смотрит на него как на восставшего из мертвых, с той же нежностью, - мой свет, женись на мне. Сейчас.

Звенит колокол собора - но не для него. Не сегодня.





========== Часть 8 ==========

Эдвард бесконечно роет мягкую сырую землю руками: она забивается в нос и жжет глаза, и рот его полон терпкой горечи - но он продолжает рыть. Наконец он чувствует на лице свежий ветер - и делает самый болезненный и восхитительный в жизни вдох.

Каким-то образом он тут же оказывается на поверхности. Эдвард падает на спину, и перед его глазами бесконечная прохладная лазурь, позолоченная солнцем - на его тело сверху давит вся эта кристально прозрачная тяжесть так, что он не может пошевелиться. Он как будто заново начинает ощущать своё тело - будто бы прорастает корнями в землю и насыщается живой влагой. Земля больше не душит его - но ещё не отпускает.

Ветер роняет на его лицо упругие стебли и нежные цветы нарциссов. Эдвард лежит посреди целого поля - их аромат вдруг начинает заполнять чистый воздух своей свежестью, и вот уже Эдвард может почувствовать запах земли, запах примятой молодой травы - озерной тины, камышей и осоки.

Ему не нужно поднимать головы, чтобы узнать, что по его левую руку мерцает озеро, и что у озера его кое-кто ждёт. Корни отпускают его - Эдвард встает легко, и идет босыми ногами по траве навстречу фигуре на берегу.

Ричард улыбается ему.

На его пальце блестит пойманный солнечный луч. Эдвард знает, что на его руке - такой же.

И просыпается.

Не разобрав, где он, Эдвард вскакивает на постели, готовый снова бежать, вымолить у богов еще один шанс, но попытаться снова спастись - и замирает, облегченно выдохнув, понимая, что на этой постели и в этой спальне он всегда был и будет в безопасности.

Снова чувствовать, как дом приветствует его никому не слышным гулом - восхитительно. Эдвард не знал, как привык к своей силе, бережно укрывающему его крылу богов, пока не потерял это всё. Рука машинально тянется к груди - больше на нем нет креста.

Крест лежит на прикроватном столе, рядом с кольцом.

Эдвард не хочет даже прикасаться к ярму, чтобы кольцо заняло свое законное место на этой серебряной цепочке. Вместо этого он, не раздумывая, надевает кольцо на палец.

Чувство, которое он при этом испытывает - ошеломляющее, накрывающее, как волна цунами - схоже едва ли только с тем, как когда проклятие накрывает целый город, поднимается на зов всё кладбище, боги отвечают на жертву благосклонной улыбкой; но оно связывает только двоих, его и Ричарда.

Повинуясь инстинкту, Эдвард откидывает тяжелое одеяло, и прямо в чужой ночной сорочке и босым спускается вниз. Половицы скрипят в пронзительной тишине, как будто дом погрузился в утомленную дрёму - и ногам совершенно не холодно, пусть леденящий порыв и приветствует его в коридорах. На дворе уже глубокая ночь, и никто не зажег свечей в доме, но Эдварду они и не нужны, чтоб видеть в темноте.

Ричард обнаруживается заснувшим в гостиной, с единственной лампой; графин с виски, стакан и мягкий алый халат говорят Эдварду всё о его состоянии. Он замирает нерешительно, не уверенный, стоит ли его будить - крадучись, он доходит до дивана, и осторожно присаживается на край.

Просыпается Ричард в тот же момент. Эдвард и рта не успевает раскрыть - взгляд Ричарда, потерянный и уставший, просто лишает его дара речи. Он протягивает руку, несмело пытаясь хотя бы коснуться плеча, утешить - и заметив кольцо на его руке, Ричард совсем меняется в лице.

- Дай мне немного времени, - Ричард отводит глаза, но когда Эдвард хочет уйти, ловит его за запястье, - Нет, я не это имел в виду. Останься. - Эдвард оседает в его объятия, и как будто в мире всё сходится в совершенном порядке. - Я прошу подождать... с твоей просьбой.

- Прости меня, - Эдвард пытается начать, но Ричард мягко сжимает его руку, останавливая.

- Не надо. Я не знаю, что именно они с тобой сделали, но я понимаю.

Дом кажется нерушимой крепостью, и в этих стенах Эдварду нечего страшиться - но только сейчас он чувствует себя по-настоящему в безопасности. Ричард снова смотрит на него так. с бесконечной любовью, как на свое личное божество - и никакой другой власти над Эдвардом больше нет, кроме этого взгляда.

Эдвард выпрямляет спину и за всё это время впервые чувствует, что может расслабиться.

- Я ничего не помню с того момента, как нашел тебя, - говорит Эдвард, опустив голову Ричарду на плечо. - Что произошло?

- Я нес тебя на руках с кладбища, и спрятал здесь, - Ричард гладит его спину, и Эдвард прикрывает уставшие глаза, - А потом разъяренная толпа во главе с миссис Каспбрак пыталась сломать ворота. У них, конечно, не вышло, но мне было слышно, что они кричали. - объятия становятся почти болезненно крепкими, но Эдвард не издает ни звука. - Я должен был остановить тебя тогда. Услышать тебя, а не их лживые слова, доносившиеся из твоего рта, - Ричард начинает всхлипывать. - Как я мог тебя не услышать?

- Как я мог позволить им себя поймать? - отчаянно вырывается у Эдварда. - Я знал, боги, я знал, что нам грозит беда, но всё, что я делал - это боялся. Не защитил нас.

- Не говори так, - Ричард отстраняется и качает головой. - Я с первой встречи знал, что должен был быть готов дать отпор. А пришлось со всем справляться тебе. В одиночку.

Эдвард накрывает щеку Ричарда ладонью, и тот закрывает глаза, будто только так и может обрести наконец покой.

- Я не хочу думать об этом, не хочу говорить, - он твердо говорит, и Ричард потирается лицом о его руку, - мы ошиблись слишком жестоко. Я думал, судьбы, которая нас свела, будет достаточно, чтобы удержать нас вместе, но я тебе клянусь, что больше не отдам тебя в её руки. Останься навсегда в моих.

Лицо Ричарда освещает только блеклый свет. Эдвард видит, с каким трудом ему даются слова, которые он произносит.

- Я дал тебе время, когда ты просил этого, - слова падают, как камни, - дай времени и мне. Научиться жить без тебя стоило мне части моей души, и привыкнуть к тому, что ты рядом, мне будет ещё сложнее.

Эдвард вспоминает золотые цветы нарциссов.

- Времени у нас теперь целая вечность. Я буду рядом.

Эдвард знает, что они оба разбиты на мелкие острые осколки себя прежних - но также он знает, что нет в мире лучше места, чтобы стать единым целым, чем этот дом.

Чем магический круг объятий Ричарда.




цитировать