РПС 3-15К;количество слов: 3741
автор: Juwerlu

Небеса больше не помогут

саммари: — Гэгэ так нравятся мои ноги? — Ибо переводит дыхание, чуть отстраняясь, а потом, не дожидаясь ответа на свой вопрос, задает следующий, касаясь языком чужих губ: — Или Чжань-гэ так заводят юбки на мне?
предупреждения: Частичный ООС
Сяо Чжань умирает.

Смотрит — и умирает.

Мучительно медленно, нестерпимо. Внутри догорает остатками рассудок, осыпаясь куда-то под ноги, прямо на чистый ковер, пеплом — жжется, жжется так сильно, что дрожат руки.

Это край Вселенной, в самой адовой пропасти которой стонет в агонии его выдержка; Сяо Чжань выдыхает, проводит по взмокшему лицу ладонями, откладывая телефон в сторону — не помогает.

Отбрасывает его прочь, словно бы обжигаясь — действительно, горячо настолько, что кожу покалывает фантомное ощущение боли. Оно пробирается от рук, затрагивает организм, будто бы паразит: сначала мучительно долго, каждую клеточку, как будто отщипывает от него кусочек за кусочком, и лишь потом, когда терпеть уже становится просто невмоготу, обрушивается целой стихией — сметает, сбивает с ног, оставляя после себя руины; невозможно.

Воздух в комнате настолько горячий, липкий, что Сяо Чжаню трудно дышать. Он поднимается, стараясь не смотреть на блестящий в утреннем свете прямоугольник телефона — тяжело, настолько тяжело, что приходится закрыть глаза.

Но, кажется, становится только хуже.

Образ с фотографий отпечатывается у Сяо Чжаня на внутренней стороне век. У него сохнет во рту, и чувство внутри такое, словно бы сам он, жалкий и ничтожный, высыхает вместе с этими фотографиями. Где-то под ребрами, у самой кромки сердца, трепещет дикое, неконтролируемое желание испить живительной влаги, вкусить сладость и свежесть напитка; греховность мыслей и образов в голове заставляет Сяо Чжаня покрываться испариной, невольно тихо выстанывая: невыносимо.

Контрастный душ не помогает. Кажется, становится только хуже: Сяо Чжаня трясет под струями холодной воды, как трясет от оргазма — сильно, неконтролируемо, заставляя его сжимать зубы и кусать собственные губы, выгибаться; он глубоко дышит ртом, глотая пары горячего воздуха, а вода бьет по лицу, по телу, омывая и растворяя его самого в этой агонии — нестерпимо хочется коснуться себя, поласкать, дать волю жадным рукам.

Ох, проносится мысль в его голове, ох.

Наверное, это какое-то безумие. Его нужно лечить, — и не только его одного–но вряд ли от подобного недуга вообще есть лекарство: вокруг все кружится, кружится, дико и неконтролируемо, обостряя чувства так сильно, что Сяо Чжань не выдерживает — обхватывает собственный член пальцами, проводит по всей длине, сжимая головку. С губ срываются тихие стоны, он глотает их вместе с обжигающими каплями воды — раз, еще один, затем еще и еще, пока не упирается свободной ладонью в кафель. Ноги дрожат, становятся ватными — он сам, будто бы лишенный опоры, тихо всхлипывает, облокачиваясь ладонью о мокрую поверхность, цепляясь пальцами, словно бы за спасательный круг, и водит и водит по члену ладонью, мечтая об искуплении совершенного греха.

Вздох — волна, яркая, короткая, почти что вспышка, заставляет сгорать, и легкие обжигает кислородом, настолько остро, что Сяо Чжань захлебывается, видя перед глазами очередную картину-воспоминание: Ибо, чертов невозможный Ван Ибо, в простом, казалось бы, образе — обычная черная вуаль, весьма крупные и крохотные капли цветов в ее уголках, проникновенный взгляд, настолько глубокий и лишающий воли, что у Сяо Чжаня нет никакого шанса.

У Сяо Чжаня вообще нет шансов.

Ни сейчас, ни когда-либо — все смешивается, сливается в один развратно-прекрасный образ, и он, разглядывая в памяти очередное фото желает лишь одного: забраться под этот чертов подол юбки, провести по худым ногам, цепляя коленки, развести в стороны порочные бедра, коснуться языком скрытой от чужих глаз манящей родинки, прямо на внутренней стороне бедра. Лизнуть, прикусить, а потом еще и еще, пока хватает дыхания, пока все внутри еще может существовать и биться в охватывающей все тело эйфории возбуждения. Трогать до тех пор, пока Ибо не станет умолять его: больше.

Больше, больше, сильнее, сожми-сожми-сожми-сожми…

И Сяо Чжань даст. Даст, потому что самому невыносимо больше терпеть. Он будет касаться члена Ибо, вот как сейчас касается своего — сжимая головку, лаская пальцами, чуть дразня, проводя по всей длине, срывая с чужих губ тихие охи-вздохи наряду со всхлипами.

Будет дышать, как сейчас  — глубоко, чувственно, распадаясь на многочисленные мелкие кометы, входящие в атмосферу и сгорающие, потому что смели коснуться прекрасного, желанного; Сяо Чжань запрокидывает голову, подставляя шею под обжигающие струи, и кончает, кусая губы так сильно и пытаясь сдержать громкий стон, чувствуя, как внизу живота сжимается острый комок возбуждения.

Греховные образы-мысли никуда не уходят. Они только плотнее застывают в сознании восковыми скульптурами, отчего Сяо Чжань, кое-как справившись с первой волной острого желания, вновь распаляется.

Черт, думает он, черт, черт, черт.

Это действительно похоже на болезненную лихорадку. Тело бьется в неистовом пламени, оно прекрасно: жгучее, невыразимо яркое, ослепляющее, манит и манит к себе дивными образами — сожми, прикоснись, почувствуй, как может стать хорошо, как будет тебе хорошо.

Ему кажется, что под ногами непроходимая топь. Сяо Чжань ступает по ней, проваливается все сильнее и сильнее, пытаясь преодолеть путь из ванной комнаты к желаемому, и на пороге спальни у него перехватывает дыхание: в ворохе смятых простыней, раскинувшись по всей постели хрупкой и одновременно соблазнительной фигурой, Ван Ибо чудится ему той самой заветной целью.

Сяо Чжань тонет в черном сгустке его глаз — Ибо смотрит на него из-под опущенных ресниц, проснувшийся, и от столь откровенно-падкого взгляда рассудок Сяо Чжаня плавится подобно воску свечи.

Ван Ибо часто-часто дышит, чуть прикрыв ладонью собственную шею, и в его взгляде с каждой секундой догорает лед здравомыслия, заполоняя радужку червонным маревом безумного желания. Припухшие с ночи губы — алые, искусанные, мягкие, — шепчут что-то чарующее, и Сяо Чжань отчетливо слышит: оно ворожит его, ворожит и ворожит, отчего в груди томится и обрывается, падает и разбивается, заставляя его захотеть упасть прямо тут, на чертовом пороге, доползти и припасть к ним в спасительной молитве.

Уязвимый.

Сяо Чжань чувствует себя именно таким — уязвимым настолько, что ничего больше невозможно осознать. Все его мысли лишь об одном — жадном, голодном, низменном желании обладать, и Сяо Чжань сам себе кажется до омерзения противным: недопустимо, совершенно недопустимо думать подобное, вести себя так, будто бы дикий зверь в случке.

Но возбуждение никак не унять. Сяо Чжань в нем, оно — тоже внутри него, и он с каждым вдохом-движением и мелким шагом к постели погружается в него по самую макушку, а потом вдыхает — фитиль поджигается, заставляя внутри все болезненно сжиматься и разжиматься, так сладко, неутолимо, сладко и горько, отчего перед глазами лишь алая пелена и чужое лицо.

— Так и будешь стоять там?

У Ван Ибо со сна всегда хриплый голос. С нотками лени, разморенный и мягкий. Слушая его каждый раз, Сяо Чжаню иногда кажется, что любить этого человека больше, чем уже Сяо Чжань любит, просто невозможно: внутри все трепещет от неконтролируемой волны нежности, и она, подхватывая его под руки, несет и несет в неизвестном направлении; Сяо Чжань думает: невозможный Ван Ибо, что ты со мной делаешь?

Что ты творишь, хочется сейчас произнести Сяо Чжаню, но слова застывают в горле глухим хрипом. Сяо Чжань прикрывает на короткое мгновение глаза, отгораживается плотной стеной — лишь бы не, лишь бы снова не упасть в это вязкое болото.

Но, кажется, он так слаб, так неумолимо слаб перед всем этим, что лишь спустя минуту отвечает:

— Ты больной, — и голос совершенно дикий, абсолютно непохожий. — Что это за разврат?

Ван Ибо приподнимается на локтях, щурится, хитро так, игриво, отчего вся его поза кажется недопустимой, а потом всматривается в застывшего на пороге Сяо Чжаня более тщательно, цепляя детали, и, растянув губы в нахальной улыбке, говорит:
— Ты видел, — высовывает кончик языка, проводит им по нижней губе — от слюны она становится влажной, сочной, будто бы персик, и Сяо Чжань глушит в себе тихий надрывный стон.

А Сяо Чжань терпеть не может персики.

Сяо Чжань кивает, не доверяя собственному голосу: кажется, что он может выдать что-то нелепо-ужасное, дико пошлое, спровоцировать Ибо на распутство, которое так старательно глушит в себе сам; Ибо понимает его без слов, откидывает одеяло в сторону, потягивается, как сытый и довольный кот, а затем до слуха Сяо Чжаня доносится невинное:

— Это всего лишь фотосессия. Уверен, что у Чжань-гэ были похожие.

Сам говорит, а взгляда — пытливого, жгучего, полного скрытого превосходства, — не сводит. Сяо Чжань чувствует его всем телом, он касается его, будто бы раздевает — под столь пристальным вниманием кожа начинает гореть, кровь в венах-сосудах закипает по новой, и где-то под ребрами опять зарождается неконтролируемое чувство, первородное настолько, что Сяо Чжань даже не знает его названия.

— Или нет? — вновь бросает удочку Ван Ибо, и в голосе его слышится мед.

Он поднимается на колени, ползет в сторону Сяо Чжаня, медленно, неторопливо, все так же глядя на него своим темным нечитаемым взглядом. Первобытное чувство усиливается, руки Сяо Чжаня покалывает от нестерпимого желания, из горла вырывается тихий рык — Ибо замирает почти у самого края постели, прислушивается, удовлетворенно вздыхает.

— Чжань-гэ недоволен? — робко интересуется он, когда Сяо Чжань подходит ближе. Зарывается пальцами в спутанные пряди волос, гладит шею, царапая ногтями загривок. Ибо вытягивается, подставляясь под ласку, чуть прикрывает глаза, приоткрывая рот.

О небеса, мелькает в голове Сяо Чжаня, клейменная мысль. Небеса, небеса, небеса…

С Ибо другой и нет, потому что сам он, чуткий, охочий до ласк и невообразимо невозможный, заставляет Сяо Чжаня терять голову каждый гребанный раз. Каждую подобную фотосессию у Сяо Чжаня срывает все тормоза, как у перевозбужденного подростка. Словно бы у них недо-отношения, без всякого откровенного, лишь легкий флирт на грани последнего рубежа — осталось совсем чуть-чуть, последняя капля, но кто-то из них медлит; Сяо Чжань знает: медлить нельзя.

— Мне просто интересно, — осторожно начинает Сяо Чжань, стискивая отросшие пряди волос в кулаке, — ты действительно соглашаешься сам или «все в рамках контракта?»

Ван Ибо задумывается. Медленно выдыхает, запрокидывает голову, открывая глаза, заставляя Сяо Чжаня вновь утонуть в этой трясине — внутри черной бездны ему чудятся сверхновые, ослепительно яркие, влекущие за грань и тихо шепчущие: зачем тебе знать, зачем-зачем, разве это важно?

Сяо Чжань прекрасно осознает, что, собственно, нет, нисколько не важно. Ему плевать, если честно. Но вот Ибо…

— Я всегда делаю то, что мне нравится, — уклончиво отвечает он, и зрачок его расширяется. В самом его центре загорается пожар, и он быстро охватывает реальность вокруг. — Разве гэгэ не знал?

Знал, еще как знал, почти срывается с губ Сяо Чжаня, но вместо этого он как-то слишком сипло проговаривает:

— Предупреждать надо.

— Гэгэ любит сюрпризы.

— Терпеть их не могу, — парирует Сяо Чжань, подтаскивая к себе Ибо. — Мерзость, а не сюрпризы.

А потом целует.

Если честно, Сяо Чжаню нисколько не нравится заниматься сексом с утра. Слишком неудобно — весь день потом чувство незавершенности, неудовлетворенности и лени, от которой хочется выть и совершенно пропадает всякое желание работать. В памяти то и дело мелькают воспоминания, жадные и отвлекающие, от которых все тело томится в сладком мареве легкого возбуждения, разгоряченное и чувствительное настолько, что каждое прикосновение кажется мукой.

Но сейчас, раздразненный столь откровенно нахальным образом, Сяо Чжань совершенно забывает об этом. Он цепляет пальцами подбородок Ибо, сминает его губы в жадном поцелуе, вылизывая языком, оттягивая зубами нежную плоть. Ван Ибо стонет ему в рот, обнимает за шею, тянет на себя — они падают обратно в ворох простыней, Ибо ерзает под ним, устраиваясь удобнее, и когда Сяо Чжань ведет по его ногам, от голени к бедрам, жадно и нетерпеливо, выдыхает прямо в поцелуй:

— Гэгэ так нравятся мои ноги? — Ибо переводит дыхание, чуть отстраняясь, а потом, не дожидаясь ответа на свой вопрос, задает следующий, касаясь языком чужих губ: — Или Чжань-гэ так заводят юбки на мне?

Он перемещается чуть выше, выцеловывая уголок губ, касается родинки и ведет носом выше, к ушной раковине. Темные пряди, почти высохшие, становятся маленьким препятствием на его пути, Ибо ведет носом, убирая их, осторожно касается мочки, втягивает ее в рот, пробуя и кусаясь, и Сяо Чжань стонет, дрожа всем телом, слыша тихое: «Если Чжань-гэ нравится, я готов носить юбки вечно».

Что-то внутри Сяо Чжаня после этих слов щелкает. Необратимо, словно бы щелчок из того самого европейского фильма про супергероев — раз, одна секунда, и ничего нет, кроме чужого жаркого дыхания, расслабленного тела под ним, жаждущего и требующего — Сяо Чжань чувствует чужое возбуждение, оно распаляет его еще больше, забирает весь воздух из легких.

Он ведет по худым ногам все выше и выше — кожа под пальцами нежная, мягкая, такая невероятная, что у него болит в груди от наполняющего все естество жара; Сяо Чжань умирает в который раз, распаляясь, когда касается чужих коленей. Трогает под ними, сжимает, сжимает так, что останутся синяки — Ибо под ним томно вздыхает, шепчет что-то на ухо, но потерявшему всякую способность соображать и слышать Сяо Чжаню совершенно не понять.

Ван Ибо зарывается ему в волосы, убирает пряди с ушей, чтобы не мешали, и его прикосновения такие нежные, заботливые, совершенно лишенные всякой страсти — лишь чувственность, из-за которой у Сяо Чжаня все внутри распадается на части-осколки, настолько хрупкие, что тронь — рассыплются в прах. Он убирает от себя чужие руки, приподнимается, всматриваясь: Ван Ибо под ним, тяжело дышащий, кусает губы и смотрит-смотрит, неотрывно, и Сяо Чжань сдается: вновь припадает к влекущим губам, и в этот раз поцелуй совершенно отличается.

Мокрый, жадный, голодный, он заставляет Сяо Чжаня застонать, когда Ибо приоткрывает рот, впуская чужой язык. Сяо Чжань обводит контур припухших губ, ныряет внутрь, лижет, и Ибо стонет следом; внутри все искрит, бушует и рвется наружу– перейди черту, соверши еще больше безумств, забываясь в этой сладкой истоме.

Он не выдерживает — подчиняется этому пленительному голосу, безумию, что он несет за собой: спускается дорожкой ненасытных поцелуев ниже и ниже, к ключицам, затем к груди, животу, застывая у паховой области. В ушах шумит ошалелое сердце, дыхание сбивается, когда Сяо Чжань припадает губами к тазовой косточке, сцеловывает крошечную родинку.

Ибо тянет что-то похожее между «Чжань-гэ» и тихим стоном, выгибается, цепляясь руками за простыни. Сжимает их с такой силой, что белеют костяшки пальцев, просит, почти умоляет: еще-еще-еще, Чжань-гэ, и дыхание у него при этом такое сбитое, прерывистое, что Сяо Чжань плывет сам, уходя за грань реальности.

На вкус кожа у Ван Ибо отдает горечью и солью; Сяо Чжаню кажется, что он ничего вкуснее не пробовал — лижет и лижет, спускаясь мокрой дорожкой ниже, обдавая дыханием головку члена.

Ибо застывает вместе с ним. Напряженный, он дрожит так ощутимо, что Сяо Чжань начинает дрожать в ответ — раз, второй, третий, и только уж когда Ибо зарывается пальцами в его пряди и шепчет дразняще «Все?», то Сяо Чжань обхватывает чужое запястье и отводит его в сторону, а затем беря вторую руку, прижимает к кровати.

— Так говоришь, что делаешь только то, что сам хочешь? — щурится Сяо Чжань, и его шепот проникает Ван Ибо прямо под кожу. От него каждая клеточка тела Ибо словно бы воет от предвкушения, и он кивает в ответ. Сяо Чжань удовлетворенно жмурится, сжимает его запястья сильнее, а потом, показательно облизнувшись, добавляет: — Тогда я тоже могу.

Это даже не вопрос — утверждение, и от столь явного голодного тона у Ибо поджимаются пальцы на ногах и руках. Он рефлекторно сжимает в коленях ноги, вдыхает, чувствуя, как грудная клетка наполняется огнем, невольно ерзнув, отчего бедра расходятся в стороны сильнее, заставляя Сяо Чжаня тихо охнуть.

Где-то догорает остатками разумного окружающий мир. Так быстро будто бы оригами из бумаги, что Сяо Чжань сжигал недавно по случайности; сам он сплошь состоит из тонкой бумаги, сгорая в чужом теле от мимолетного касания, от трения о чужую кожу, мягкую и нежную.

Ван Ибо под ним, распаленный до безумия в угольном взгляде, открыт сейчас настолько, что, кажется, позволит сотворить с собой все, что угодно. Все, чего Сяо Чжань бы не пожелал, он позволит ему. А Сяо Чжань видит это в расхристанном, расфокусированном взгляде, чувствует в сбитом дыхании, хриплом и больше похожем на полувсхлипы; Ибо всегда такой чувствительный.

— Гэ, — срывается с его губ, он облизывает их машинально, дергает руками, пытаясь высвободиться — Сяо Чжань держит крепко, фиксирует его в одном положении, и перед глазами от столь явного превосходства у Ибо вспыхивают яркие вспышки.

— Чжань-гэ, хватит, — вновь пытается достучаться до него Ибо, но Сяо Чжань словно бы не слышит его: завороженный настолько, что может лишь чувствовать.

Пот стекает по их телам крупными каплями, Сяо Чжань слизывает его с чужой кожи, и легкие от нахлынувших ощущений стягивает спазмами. Жарко, влажно настолько, что перед его взглядом на секунду мутная пелена. Сяо Чжань промаргивается, вдыхает порцию кислорода, словно бы перед прыжком в воду, а потом, охваченный дикой похотью и неистовым желанием, берет в рот чужой член.

Ибо выгибается, не сдерживает стона. Двигает бедрами навстречу, заставляя Сяо Чжаня плотнее сжать губы и рефлекторно кашлянуть — член упирается прямо в глотку, давит на язык, ему нужна всего минута, чтобы привыкнуть; когда она заканчивается, Сяо Чжань бросает взгляд из-под ресниц на Ибо: он сейчас настолько прекрасен, очарователен в своей страсти, что Сяо Чжаню хочется слушать его стоны еще, пока Ибо не сорвет голос.

Его стоны для Сяо Чжаня музыка. Но они всегда тихие, едва слышные, редкие настолько, что Сяо Чжаню приходится доводить до исступления тело под собой, — как сейчас, — лишь бы услышать: Ван Ибо тихий, сдержанный, постоянно словно бы пытается скрыть в себе свои ощущения; Сяо Чжаню не нравится.

Он двигает головой на пробу, аккуратно проводя языком по стволу, лижет головку, выпускает член изо рта, прижимаясь к нему тут же губами. Ведет по всей длине короткими поцелуями, подключая язык, ласкает им основание, спускаясь к мошонке. Вбирает влажную кожу в рот, посасывая яичко, и Ибо от подобных действий глушит в себе стоны, ерзает под ним, пытаясь уйти от столь откровенной ласки.

Шепчет пересохшими губами, шепчет-шепчет-шепчет: не надо.

Шепчет, а сам невольно подается вперед бедрами, когда Сяо Чжань повторяет свои действия снова — осторожно вбирая в рот нежную плоть, чуть посасывает, касаясь кончиком языка, а потом и вовсе выпуская изо рта. Высвобождает собственные руки, держит Ибо за бедра, чтобы тот не двигался, а потом приподнимает их, проводя языком по расщелине.

Когда сверху раздается тихий всхлип, у Сяо Чжаня резко тяжелеет в паху, кровь застывает на мгновение, а потом бурлящим потоком бежит по сосудам.

Сяо Чжаню сладко.

Мира вокруг него — них — сейчас не существует. Суженный до крохотных размеров спальни, сосредоточенный на разгоряченных телах в постели, он вспыхивает и пульсирует где-то на краю Вселенной, застывая дивной картиной на полотне художника; мельтешит перед глазами кадрами-воспоминаниями, жарким шепотом и податливым телом в руках.

Сяо Чжань обводит контуры сжатого колечка мышц языком, дразнится, пробует, осторожничая. Ибо застывает в его руках неподвижно, слышно лишь его сбито-хриплое дыхание, судорожное настолько, что чудится будто бы у него приступ асфиксии.

— Молчи, — предупреждает Сяо Чжань, а потом вновь припадает к желанной плоти. Ведет языком меж половинок, обводит, всовывает кончик внутрь, ощущая мягкость и жар стенок, и смелеет от себя самого — увереннее, проталкивая глубоко, почти на всю длину, как может.

Не передать словами, что он при этом чувствует. Погребенный под бурным потоком хлынувших на него ощущений, Сяо Чжань поспешно отстраняется, обхватывает собственный член, ведет по нему рукой, вверх-вниз, зажимает у основания — чтобы кончить, ему хватит сейчас и самой малости. Всего ничего, достаточно Ван Ибо застонать громче обычного — благо тот молчит, глотая приоткрытым ртом жадными порциями кислород.

Сяо Чжань смотрит на него, смотрит и не может насмотреться: взмокшие пряди волос обрамляют виски, Ибо судорожно убирает их со лба, утирая пот — пальцы у него при этом дрожат так сильно, что выходит это не с первого раза. Грудь его ходит ходуном, весь раскрасневшийся и распаленный, с замутненным взглядом на грани достигнувшей эйфории, доверчиво открытый, — Сяо Чжаню от открывшейся картины становится плохо.

Дурно настолько, что он прикрывает на миг глаза. Белые вспышки перед глазами становятся реже, почти сходят на нет, но Ибо вновь заставляет их появиться: тянет к Сяо Чжаню свои руки, обхватывая бедра ногами, приглашая.

— Уверен? — одними губами на грани слышимости, сам неуверенный настолько, что перехватывает дыхание. Или это снова от брошенного короткого взгляда на Ибо — Сяо Чжань не знает, просто уточняет на всякий случай. Ибо вместо ответа тянет его сильнее, сжимает ногами чужие бедра, что Сяо Чжаню не сдвинуться с места.

Тот судорожно выдыхает, ведет по бокам Ибо вверх, расслабляя, а потом снова возвращается к бедрам. И так несколько раз, пока собственное сердце не перестает биться в горле.

Сяо Чжань ложится сверху, гладит чужие, чуть подрагивающие бедра, целуя за ухом. Слизывает капли пота, ведет языком по ушной раковине, трется о чужую промежность, имитируя толчки. Ван Ибо цепляется за него руками, запрокидывает голову, чуть поворачивая ее в сторону. Черная горошина родинки манит к себе нестерпимо, Сяо Чжань касается ее губами, целует и целует, продолжая двигаться на Ибо.

От трения простыни под ними собираются в непонятный ком, Ибо пихает их стопами прочь, невольно, когда выгибается под ним, начиная двигаться в одном с Сяо Чжанем ритме.

Ему жарко, томно, невыносимо приятно, и нечем дышать. У него перед глазами разлившееся море — цветное, острое, жалящее острыми вспышками возбуждения, оно тянет Ибо в свои сети, заставляя сжимать чужие плечи, водить влажными ладонями по взмокшей спине, спуститься на ягодицы и сжать их.

Поцелуй — сладкий, желанный, — глушит готовый сорваться с уст Сяо Чжаня стон, он отстраняется, отчего Ибо издает недовольный рык; Сяо Чжань тянется к тумбочке, смазывает себя быстро, надеясь, что достаточно, а потом, вновь атакованный яркой вспышкой желания, тянет пальцы к влажному от слюны анусу.

Ибо шипит, чувствуя проникновение, морщится, но не отталкивает. Когда Сяо Чжань двигает бедрами, осторожно проникая, лишь сильнее выгибается и сжимается вокруг чужого члена. Открывает рот, как выброшенная на берег рыба, облизывает губы, а потом сам тянется за поцелуем, не давая себе привыкнуть к ощущениям, заставляет Сяо Чжаня начать движения.

Это невыносимо. Сяо Чжань рассыпается на осколки-части, дрожа от нахлынувшего наслаждения. Внутри Ибо тесно, непередаваемо жарко, и он двигается все сильнее и сильнее, ловит губами тихие стоны и всхлипы, уплывая рассудком куда-то за грань.

Все смешивается, сливается в единый хаотичный гул. Он звучит отчетливее и отчетливее, разрывая Сяо Чжаня изнутри на нити-цепи. Они стягиваются вокруг Ван Ибо, заставляя самого Сяо Чжаня вжиматься в его тело и растворится в мареве открывшегося удовольствия. Цепляют за руки, ноги — собирают в единый пазл, кожа к коже, силуэт к силуэту, и каждая его клетка чувствует это: острое, на грани потери рассудка, лишающее воли, блаженство пронзает его с такой силой, что ему трудно сдерживаться.

Он и не сдерживается — толчок за толчком, работая бедрами, целуя чужие губы, переплетая пальцы и сжимая их в неком подобии поддержки. Словно бы опора, позволяющая не уплыть на волнах сильного экстаза, держит на грани, не давая насладиться полностью.

И ему настолько хорошо, так хорошо, что силы истекают с каждой фрикцией. Глубокие, прерывистые, они заставляют Ван Ибо прогнуться сильнее, так плотно, что Сяо Чжань чувствует его член собственным животом. Он тянет руку к нему, обхватывает головку и начинает ласку в такт толчкам — один, второй, третий, более глубокий и чувственный, заставляющий Ибо закатить глаза и судорожно приподняться; Сяо Чжань замирает одновременно с ним, ощущая телом чужие волны оргазма. Они смешиваются с его собственным удовольствием, пронзая так сильно, что всего на одно короткое мгновение Сяо Чжань отключается.

В образовавшейся тишине слышно лишь их дыхание. Оно окутывает их в почти бесшумный кокон, обнимает за взмокшие плечи; разделенное на двоих, перетекает в нежный, полный легких ноток страсти, поцелуй, чувственный настолько, что где-то под ребрами у Сяо Чжаня тянет сладкой истомой. Он перекатывается на спину, не разрывая объятий, гладит Ибо по голове и целует, целует, расслабляясь под тяжестью чужого тела.

Ох, небеса, думает он, касаясь губами порозовевших щек, ох, святые небеса.

И где-то в реальности просыпается весь остальной мир, врываясь в их крохотное пространство звуками разбуженной кошки и очнувшегося ото сна города; начинается новый день.
цитировать