РПС 15К+;количество слов: 19111
автор: shizandra

Найти крылья, утонуть в небе

саммари: Когда-то он был лишь фотографией на рекламном плакате...
примечания: Пейринги Сяо Чжань/Ван Чжочэн, Ван Ибо/ Ким Сонджу - в прошлом
предупреждения: Частичный ООС, АУ, имеются некоторые несоответствия технической матчасти
0.

Сплетни Ван Ибо пропускает мимо ушей. Не потому, что не интересно, а потому что знает новость, которая лежит в основе слухов, и остальное ему не важно. В глубине души тлеет легкое удивление от поднявшегося ажиотажа, но он списывает это на то, что, возможно, просто не в курсе всего. И на самом деле не особенно хочет.

«Сяо Чжань возвращается». Именно это катится по этажам офисной части аэропорта, нарастает снежным комом, выплескивается за пределы их авиакомпании. Но для Ван Ибо и еще парочки девчонок, которых приняли позже него самого, это не значит ровным счетом ничего. Хотя реакция на эту новость очень занимательна хотя бы своим разнообразием. Кто-то качает головой, кто-то делает большие глаза, кто-то поджимает губы, демонстрируя презрение, а кто-то хихикает с разной степенью глупости. Есть и те, кто улыбаются с искренней радостью, но таких немного и все они не старше тридцати. Старшее поколение возвращение этого «Сяо Чжаня» активно не одобряет. Но спорить с начальством никто не собирается, и к вечеру все затихает само собой. У самого Ибо ночной рейс, а он проиграл в приставку почти всю предыдущую ночь, поэтому все, о чем он думает сейчас — что ему нужно немного поспать, чтобы не пугать своими синяками под глазами.

Он засыпает сразу под мерное бормотание Лю Хайкуаня, командира их экипажа. Тот разговаривает по телефону в этой же комнате отдыха, и для Ван Ибо это сродни колыбельной. Вообще Лю ему нравится. Основательный, серьезный, спокойный. На него всегда можно положиться, и работая с ним, Ван Ибо получает настоящее удовольствие от полета и ощущения власти над многотонной металлической птицей. Нет, он вовсе не безрассуден, ему просто нравится знать, что та послушна его воле. И то, как искоса, но молча смотрит на него Лю Хайкуань. Тот действительно ничего не говорит, но Ван Ибо почему-то уверен, что внутри себя он покатывается со смеха над «птенцом». Ван Ибо все равно. Ван Ибо все знает про себя сам.

Ему что-то снится. Что-то странное, для него непривычное. Он никогда не видел во сне море, разве что совсем в детстве. И то — в тех снах были песок, рыбки, что-то яркое и веселое. В этом его сне море накатывает на него, сбивает с ног, тащит за собой. Ван Ибо не захлебывается, он просто тонет, погружается в глубину. Ему не страшно, но почему-то больно и невероятно хорошо. Сон обрывается резко вместе с будильником, но еще как минимум полчаса он не чувствует себя проснувшимся и только предстоящая медкомиссия заставляет его встряхнуться. В глубине сознания вспыхивает мысль о том, что все это время он мог провести дома, а не спать в комнате отдыха для экипажей, но он отмахивается от нее. Дома пусто и холодно. Четыре стены пока не давят, но он действительно все знает про себя. Его самая главная проблема — нежелание растрачивать себя на тех, кто ему не интересен, и с кем некомфортно находиться рядом. Поэтому у него куча приятелей, но вечера чаще всего он проводит один. А еще он знает, что те немногие друзья, что есть, даже если далеко, всегда придут на помощь. Так что четыре стены не давят. Четыре стены и потолок — его дом. Точно так же, как небо — его свобода и крылья.

Ван Ибо в кабинет заходит последним. Привычно проходит медосмотр, отвечает на вопросы, а потом расписывается в нужном месте и выходит, получив «к вылету годен». В коридоре он оказывается не один. Когда дверь за ним захлопывается, на негромкий стук разворачивается стоящий у второго окна человек. Его лицо скрыто в тени неяркого освещения перешедшего в ночной режим офисного здания, но Ван Ибо цепляется за его невероятно длинные и стройные ноги, узкие бедра, пальцы, сжимающие фуражку с эмблемой пилота. Цепляется, чуть хмурится и не может понять, что не так. А потом мужчина выходит на более яркий свет, и Ван Ибо понимает, что не так ВСЕ. Совсем все. Потому что он знает это лицо до мельчайшей черточки. Знает, какими хмельными и веселыми могут быть эти глаза, сейчас почти погасшие и уставшие. Они смотрят словно сквозь Ван Ибо рассеянным и усталым взглядом, а их обладатель проходит мимо, обдав тонким ароматом незнакомого парфюма, и исчезает за дверью медкабинета. А фигурный бейдж в стиле авиакомпании отпечатывается на сетчатке Ван Ибо металлическим отливом букв, сложенных в простое «Сяо Чжань».

1.

Ибо обожает ночные рейсы. Совсем другая суета, другое небо и город кажется всего лишь россыпью перемигивающихся огоньков под крылом. Ночью все кажется другим. А еще звезды так близко и луна иногда кажется просто огромной. Вот только сегодня Ван Ибо думает совсем не о ночи за бортом. Сяо Чжань. И ощущение затянувшегося свободного падения.

…Когда это началось, Ван Ибо было восемнадцать и он понятия не имел, как зовут мужчину на рекламных плакатах авиакомпании, которыми увешали стены академии. На самом деле он был уверен, что тот вообще не имеет к полетам никакого отношения. Уж слишком был красив, высок и ассоциировался скорее с модельным бизнесом, чем с самолетами. Но форма шла ему безумно, и Ван Ибо чувствовал себя фанаткой, втайне фотографируя плакат на телефон и потом загружая полученное в поиск. Он был уверен, что утонет в куче рекламных фотосетов, но поиск выдал ему все ту же рекламу авиакомпании и никакой информации. Он должен был бы забыть, особенно когда плакаты сняли, но в сердце словно заноза застряла. Именно она заставила после окончания принять предложение именно этой авиакомпании, хотя в других варианты были лучше. Она кололась при виде хоть чем-то схожего лица. Проросла, а теперь расцвела огненным шипастым цветком.

Звезды кажутся просто блестящими точками, мысли в голове давно стали кашей. Автопилот ведет самолет, индикаторы мерно перемигиваются, а Ван Ибо хочется то ли кричать, то ли свернуться клубочком под одеялом и не вылезать с пару лет точно. Потому что у парня на плакате есть имя. Потому что он тоже пилот. И потому что он «вернулся».

— А-Бо, — Лю Хайкуань касается его руки, очень настойчиво, похоже, не в первый раз. — Все в порядке?

«Да», — хочет сказать Ван Ибо.

— Не знаю, — произносит он, качая головой. Смотрит на встревоженного Хайкуаня, даже не пытаясь улыбнуться. — Сяо Чжань.

На самом деле у него тысяча вопросов, но выходит только произнести имя. Но Хайкуань непостижимым образом его понимает. Хмурится, откидывается на спинку, чуть вытягивается, едва заметно морщась. Ван Ибо молчит. Знает, что если Лю не послал его сразу, значит расскажет. Просто нужно время, чтобы собраться с мыслями. И тут его лучше не сбивать, иначе рассказ получится сумбурным.

Вот только Лю молчит дольше, чем обычно. И когда наконец начинает говорить — его голос глухой и почти выцветший. Но Ван Ибо не обращает внимания: он слушает. И оказывается к услышанному не готов.

— Ты же подписывал обязательство выполнять правила авиакомпании? Мы все его подписывали. Ты их помнишь?

Ван Ибо молча кивает. Разумеется, он помнит. Хотя бы потому, что большая часть этих правил и тогда, и сейчас кажутся полной ерундой.

— Обычно на нарушение некоторых пунктов компания смотрит сквозь пальцы, но есть некоторые, которые касаются безопасности и которые контролируются очень строго. Отношения между членами одного экипажа запрещены. У Сяо Чжаня был роман со вторым пилотом, о котором никто из них не сообщил. Они вели себя аккуратно, все считали их лучшими друзьями, но однажды они потеряли бдительность, и их застукала бортпроводница. Поднялся скандал, на парней вылили кучу грязи, но оба были профессионалами, так что увольнять не стали, а оштрафововали и развели по разным направлениям. Чжочэн… Ван Чжочэна, его второго пилота, отправили на внутренние авиалинии, а Сяо Чжаня перевели на западное направление. Но даже после этого ничего не закончилось. Давление только усилилось, насмешки сыпались с разных сторон, к тому же отдел безопасности инициировал проверку. Сяо Чжань был лицом авиакомпании, поэтому его особо не трогали, а вот Ван Чжочэну доставалось за двоих. И, в конце концов, он не выдержал и уволился, когда стюардесса из его нового экипажа и поклонница Сяо Чжаня насыпала ему соли и перца в чай прямо в полете. Я был его командиром в том рейсе и помню этот день. Чэн-Чэн промолчал весь полет, а когда мы приземлились, сказал, что увольняется. Я пытался его отговорить, но он был совсем черным, и ушел в тот же день. Ту девушку уволили, но Сяо Чжань все равно ушел следом за ним, как только вернулся из рейса. Его пытались удержать, но не вышло. Я слышал, что директор орал ему вслед, что даже за порог не пустит.

Ван Ибо облизывает губу, а потом с силой ее прикусывает. Нет, думать об этом он будет позже.

— Но он вернулся.

— Прошло два года. Авиакомпания расширяется.

— Я видел его сегодня. Он не выглядел особенно счастливым.

— В таких условиях вернуться он мог, только если расстался с Чжочэном, и теперь ему нужно что-то, что поможет ему это пережить. Не представляешь, какой интересной парой они были. Такие разные на первый взгляд и такие гармоничные. И оба улыбались так ярко.

— Спасибо.

Ван Ибо просто не знает, что еще сказать. И хорошо, что Хайкуаню больше ничего и не нужно. И что Лю и Чжу Цзаньцзинь летают в разных экипажах, и их точно не застукает никакая стюардесса. Да, Ван Ибо знает все не только о себе. И даже немного гордится тем, что ему доверяют. Но сейчас все это где-то очень далеко.

А внутри как-то пусто. Совсем пусто. И звезды кажутся холодными и колючими. Сяо Чжань предпочитает мужчин. У Сяо Чжаня был роман с человеком, которого он, судя по всему, очень любил. Сяо Чжань вернулся. Сяо Чжань — совсем не такой, как на том плакате. И Ван Ибо — полный идиот, раз ему на это все равно.

…Возвращаются они через три дня. Утром настолько ранним, что его можно считать ночью. Ван Ибо чувствует себя уставшим и старательно не оглядывается по сторонам. Утыкается в телефон, проходя по коридорам, прощается с Лю Хайкуанем, которого, судя по его сияющим глазам, дома ждут, и зачем-то идет обратно к служебному выходу на аэродром. Может, посмотреть на занимающийся рассвет, а, может, потому что дома его не ждут, и он не помнит, что есть в его холодильнике. Рядом радостно щебечут о чем-то девушки из обслуживающего персонала, сбежавшие покурить, стреляют глазками, но быстро понимают, что тут все глухо. Нет, Ван Ибо ничего не имеет против девушек, ему вообще все равно, просто это не то, что ему нужно.

…Рассвет действительно красивый. Не такой яркий, как закат, но нежный, кажущийся ласковым. Ван Ибо нравится предрассветная дымка, и он даже не сразу замечает, как к служебному входу подкатывает микроавтобус, почти такой же, как тот, на котором привезли их экипаж. Но оттуда никто не выходит, а это значит, что он приехал кого-то забрать. Ибо не хочет никого видеть, да и рассвет уже не такой красивый, так что он разворачивается к дверям, те с шелестом распахиваются, и от столкновения его спасает только отменная реакция и хорошая физическая подготовка. Он успевает отшатнуться до столкновения, даже пробормотать извинение, пропуская выходящий экипаж, и зависает, когда до него доходит, что последним выходит Сяо Чжань. Тот выглядит уже не таким уставшим, скорее собранным, но глаза, которые скользят по Ван Ибо, даже не замечая его, говорят лучше всяких слов: с Сяо Чжанем ничего не в порядке. Сердце Ван Ибо замирает где-то между ребер, невидящий взгляд продирает вдоль позвоночника, и уже совсем не важно, что Сяо Чжань в экипаже — второй пилот и, судя по всему, остальные совсем не в восторге от его присутствия.

Миниавтобус уезжает, а Ван Ибо возвращается на свой наблюдательный пост. Плевать на рассвет, он должен увидеть взлетающий самолет. Не то чтобы он знает расписание полетов наизусть или что в это время полетная сетка редкая, но самолеты авиакомпании яркие, хорошо узнаваемые, и на самом деле Ибо даже плевать, куда именно летит Сяо Чжань. Он просто должен увидеть взлетающий самолет.

Тот взлетает чуть меньше, чем через час. За это время Ван Ибо успевает встретить и проводить восемь экипажей, понаблюдать за взлетом тяжелого «грузовоза», раз десять разозлиться на себя, обозвать идиотом, и решить, что пора домой. Но ноги словно приросли к месту, и Ван Ибо не делает даже шага к двери. А потом он видит яркий хвост в цветах родной авиакомпании, мелькающий между другими, и второй раз за день замирает. И выдыхает, только когда взлетевший самолет превращается в точку на горизонте.

Дома пусто, тихо и пахнет средством для мытья посуды. Впрочем, через пару минут этот запах вытесняет аромат еды из ближайшего кафе, которую он принес с собой. Есть, сидя на подоконнике — забавно. Это лучше телевизора и почему-то помогает не думать. Повар переложил перца, поэтому Ван Ибо ест медленно, а когда коробочка пустеет, откладывает ее на стол и прислоняется лбом к стеклу. Это уже отдает чем-то киношным и сопливым, но Ван Ибо положил на то, как это смотрится со стороны. Так лучше не думается.

Засыпает он, даже не успев включить телевизор.

2.

…Дни летят, но обычно не обращающий внимание на их бег Ван Ибо четко отмечает недели. Его неделя начинается со среды, и никого не касается, что именно в среду он встретил Сяо Чжаня. Где-то между второй и третьей средой он оказывается на вечеринке по случаю дня рождения, снова начинает танцевать и покупает новый скейт. Между третьей и четвертой ловит себя на том, что стоит перед зеркалом и думает о том, не стать ли блондином. Но волосы и деньги откровенно жалко, поэтому эти мысли так и остаются там, между третьей и четвертой. А в начале пятой он стучится в дверь начальника собственного департамента и старательно изображает недовольство на лице, хотя на самом деле ему хочется кричать от радости.

На обратной дороге он заходит в магазин для персонала и покупает бутылку дорогого вина, и дарит ее перед полетом Хайкуаню. Это их последний совместный полет, и он просто больше не знает, как еще сказать ему «спасибо» за помощь. Хайкуань улыбается уголками губ, но молчит, и Ван Ибо вдруг обнимает его. Крепко, но быстро, и в кабину заходит первым. Это действительно его последний полет с Хайкуанем, и, наверное, последняя возможность насладиться ночным небом в ближайшее время. И он наслаждается так откровенно, что утром, закрывая глаза в отеле при аэропорту, видит звезды.

…Новый отсчет времени начинается в субботу. Дни между средой и субботой уходят в разряд «потерянных», но на самом деле Ван Ибо успевает наконец загрузить вещи в стирку, убраться в квартире, выкинуть старый хлам, позаниматься, покататься в парке и даже начать новомодную новеллу. Та неожиданно увлекает, но сосредоточиться до конца не удается, и Ибо оставляет ее до лучших времен. Он проводит ревизию памяти телефона, выкидывает половину фото и видео, удаляет уже ненужные контакты и зависает, как перегревшийся процессор. В голове снова нет ничего, но перед глазами стоит лицо Сяо Чжаня. Такое, каким он видел в их первую встречу. Даже такое оно было невероятно красивым. И Ван Ибо хочет увидеть, каким оно будет только в свете звезд. Ван Ибо идиот, и для него это совсем не новость. И ему все еще нужно дожить до субботы.

…В субботу он встает раньше будильника, лениво разминается и почти сжигает яичницу, успев спасти ее в последний момент. Обжигается горячим кофе, просыпает сахар, но не чувствует и капли раздражения. Оно приходит, когда волосы внезапно перестают укладываться так, как нужно, а на скуле появляется красное пятно. И пусть оно заметно только если хорошенько присмотреться, Ван Ибо все равно недоволен.

Раздражение перетекает в волнение, с которым практически невозможно справиться, когда такси останавливается у крыльца офисного крыла аэропорта. Из салона Ван Ибо себя практически выпинывает, а потом просыпается злость на себя и упрямство. Так что порог кабинета для инструктажа он переступает в самом нужном для себя настроении. Оно не меняется ничуть при виде его будущего экипажа, который, видимо, подбирали по принципу «чем хуже — тем лучше». И в который он со своей видимой нелюдимостью вписывается идеально.

Сяо Чжань приходит последним и в сопровождении инструктора. Он спокоен, собран и абсолютно равнодушен. Его улыбка безупречно вежлива, и у Ван Ибо на языке разливается горечь. Даже на рекламном плакате в улыбке Сяо Чжаня было больше жизни. Ван Ибо хочется кого-нибудь убить, и он мысленно составляет очередь. Забавно, но Ван Чжочэн в списке последний.

Когда приходит его очередь, Ван Ибо смотрит прямо в глаза Сяо Чжаня, ловит его взгляд, но видит только вежливый профессиональный интерес и думает, что ему понадобится терпение. Очень много терпения. И не то чтобы он не готов, но у него больше нет выбора. Он должен дойти до точки, какой бы она ни была. Иначе все. Совсем все.

…Кабина самолета и успокаивает, и нервирует. Здесь все привычно, и это хорошо, но они с Сяо Чжанем тут только вдвоем, а это уже то ли хорошо, то ли совсем плохо. И Ван Ибо, проводя предполетное тестирование, косится на острую коленку Сяо Чжаня, зарывшегося в документацию, и вспоминает, как роскошно сидит на том форма пилота. Сам Ван Ибо не страдает комплексами, знает свои сильные и слабые стороны, но не может не признать, что не зря именно Сяо Чжань оказался на том рекламном плакате. А еще очень хочет знать, как выглядит Ван Чжочэн. Он красивый? Или обычный? Веселый? Молчаливый? Каким нужно быть, чтобы привлечь Сяо Чжаня? Ван Ибо думает об этом, когда получает сводки метеоданных. И когда разговаривает со старшей бортпроводницей. И даже когда Сяо Чжань рапортует о готовности судна и получает разрешение на взлет. У него мягкий, красивый голос, сообщение для пассажиров он разве что не мурлыкает, и Ван Ибо не знает, что думать по этому поводу. Наверное, ничего, и Ван Ибо выкидывает все мысли из головы.

Пока они рулят к взлетке, самолет мелко подрагивает, поскрипывает, и Ван Ибо невольно улыбается. Снова косится на Сяо Чжаня и отводит глаза, словно обжегшись о его четкий профиль. А потом они начинают разбег, и Ван Ибо выдыхает. Взлетают они мягко. Не в укор Лю Хайкуаню, но Сяо Чжань управляет самолетом легче и мягче, хотя трасса не из легких, да и ветер боковой. Пока они набирают высоту, Ван Ибо смотрит только вперед, но как только управление переходит на автопилот, откидывается на спинку кресла, поворачивается к Сяо Чжаню и… молчит. Ловит настороженный взгляд, отворачивается и чувствует, как этот самый взгляд становится удивленным. Ван Ибо поздравляет себя с правильным выбором стратегии и принимается разглядывать облака прямо по курсу. Да, Сяо Чжань ждал вопросов. Нет, их не будет. Когда Сяо Чжань чуть расслабляется, Ван Ибо улыбается своему отражению в стекле.

…Вежливое и чисто профессиональное общение длится еще на протяжении пяти круговых рейсов. Ван Ибо все также не задает вопросов, и Сяо Чжань расслабляется все больше. И хоть улыбается все также исключительно вежливо, Ван Ибо не торопится. Тем более что после третьего полета его вызывают к руководству и в очень мягкой форме предлагают не стесняться и сообщать о любом интересе со стороны Сяо Чжаня. Ван Ибо морщится почти демонстративно, и то, что это воспринимают как положительный ответ, уже не его проблема.

Их седьмой по счету рейс задерживают почти на шесть часов по причине плохой погоды в принимающем аэропорту. Хорошо, что предупреждают заранее, и эти шесть часов Ван Ибо проводит дома и даже наконец высыпается, что благотворно сказывается на его настроении. А то, что из-за задержки рейс получится ночной — вообще приводит его в восторг. Он соскучился по ночному небу. Да и желание посмотреть на Сяо Чжаня в свете звезд все еще живо. Он часто представляет себе, как это будет, и теперь хочется увидеть это в живую.

В живую это оказывается в тысячу раз лучше. Потому что Сяо Чжань в ночном освещении волшебный. Черты лица мягче, нежнее, он вообще кажется уязвимым и хрупким. А от взгляда то ли в себя, то ли на звезды у Ван Ибо замирает сердце.

— Иногда они колются, — бросает он в тишину, заполненную гулом самолета. Бросает просто так, не особо надеясь на ответ. Сяо Чжань вздрагивает, оборачивается, глядя удивленно. На губах дрожит неуверенная улыбка, но он отвечает.

— Больно?

И Ван Ибо распахивает глаза: он понял? Сяо Чжань тут же отворачивается, и Ван Ибо кажется, что скулы становятся чуть темнее. Он смутился?

— Иногда — очень. А иногда они строят глазки.

Сяо Чжань смеется. Пока негромко и словно неуверенно, но смеется. И Ван Ибо смеется тоже. И это так прекрасно, что у него нет слов. Но это только кажется, потому что потом Ван Ибо начинает болтать. Он не задает ни одного вопроса, просто рассказывает о том, как они с Лю вечно препирались на тему, кто будет первым ужинать, и что бортпроводница таскала им конфеты. Он не ждет реакции, не ждет откровений в ответ, он просто заполняет тишину. Но когда они приземляются, Сяо Чжань улыбается пусть и не так, как на своем плакате, но искренне и мягко. И когда они летят обратно, больше не молчат, даже если разговоры крутятся вокруг ничего не значащей ерунды, которая, тем не менее, помогает узнать друг друга лучше.
Так Ван Ибо узнает, что Сяо Чжань любит есть и не прочь похрустеть картошкой-фри. Тогда Ван Ибо говорит, что знает отличную кафешку совсем рядом с отелем, где они обычно останавливаются, но о которой никто из летунов не знает, кроме него. В тот раз Сяо Чжань отговаривается тем, что валится с ног, но в следующий идет с Ван Ибо и послушно пробует все, что тот ему предлагает.

Еще через полет они оказываются в караоке, и Ван Ибо узнает, что Сяо Чжань любит и умеет петь. Сам Ибо неплохо справляется с рэпом, но с пением у него все обстоит немного хуже, так что он почти что в шоке и восторге. Даже когда под конец вечера Сяо Чжань вдруг поет невероятно лирическую песню, разве что не плача, его настроение не становится хуже. Потому что, в конце концов, Сяо Чжань все равно улыбается и это уже почти похоже на то, что так ждет Ван Ибо.

То, что он так ждет, случается, когда Ван Ибо вынужден пропустить рейс из-за проблем с желудком. Да, ему не раз говорили, что перекусы до добра не доведут, но любая боль стоит того, чтобы увидеть искреннюю радость в глазах Сяо Чжаня, когда его вынужденный отпуск заканчивается, и он возвращается. Сяо Чжань беспокоился. Сяо Чжань улыбается. Ослепительно, мягко, так, что в глазах сияют так любимые Ван Ибо звезды. Разумеется, Ван Ибо не собирается упускать шанс и зовет отпраздновать собственное выздоровление. Сяо Чжань, на удивление, соглашается, но с условием, что пойдут они, только когда вернутся обратно в родной город.

… Сопротивляемость Сяо Чжаня к алкоголю стремится к нулю, поэтому Ван Ибо отвозит его домой на такси. Он тоже далеко не трезв, но алкоголь выветривается почти мгновенно, стоит ему только оказаться в квартире Сяо Чжаня. Она небольшая, но довольно уютная. Здесь нет так любимого Ван Ибо идеального порядка, но и бардака тоже нет. Ван Ибо помогает Сяо Чжаню умыться, привести себя в порядок и лечь. Не то чтобы тому действительно была нужна помощь, просто Ван Ибо не хочется уходить, да и чувствовать в руках расслабленного Сяо Чжаня… Нет, никаких объятий. Просто помощь. А то, что от ощущения плеча рядом и тонкой талии под ладонью сердце словно захлебывается кровью — это уже его, сердца, проблемы.

Сяо Чжань на большой для него одного кровати кажется маленьким, а когда съеживается под тонким одеялом в клубок, то и вовсе напоминает котенка. Во сне его лицо расслабляется, становится каким-то совсем юным и уязвимым. Ван Ибо очень хочется лечь рядом, обнять, прижать к себе и защитить от всего на свете. Но Сяо Чжань вряд ли будет в восторге, поэтому Ван Ибо выходит из спальни, возвращается с таблетками и стаканом воды, и плотно прикрывает за собой дверь.
Бродить по квартире, когда ее хозяин спит — не самый хороший поступок, и Ван Ибо покусывает совесть, но даже она понимает, что другого такого шанса узнать чуть больше не представится, и замолкает. Тем более что устраивать обыск он не собирается.

На самом деле в квартире ничего такого нет. Ван Ибо даже чувствует небольшое разочарование, пока не доходит до полки, на которой стоят фотографии в рамке. Они сдвинуты к стене, свет почти не касается их, но Ван Ибо уже знает, что это именно то, что он искал. На самом деле фоторамок не так много. Всего три, одна из которых даже не стоит, а лежит изображением вниз. Ван Ибо сухо сглатывает и долго набирается решимости прежде, чем потянуться к той, что стоит чуть справа от лежащей. Она небольшая, и каким-то двадцатым чувством Ибо уже знает, кого там увидит.

Парень на фотографии… красив. И ничуть не похож на Ван Ибо. Другая форма лица и глаз, и улыбка тоже совсем другая. Взгляд хмельной, солнечный, с искорками в зрачках. Он действительно совсем не такой, как Ван Ибо. И не такой, каким он его себе представлял. Это злит. Злит-злит-злит. Ван Ибо возвращает фотографию на место и даже задвигает ее глубже, чем она была, словно это поможет изгнать из его памяти и сердца Сяо Чжаня образ. Бесполезно, и да, Ван Ибо об этом знает.
Следующая фотография больше. Собственно, это групповое фото и здание на заднем фоне настолько знакомо Ван Ибо, что ему даже не нужно смотреть на надпись. Это родная летная академия. И это — выпускная фотография. Странно, но Сяо Чжаня там нет. Зато Ван Ибо находит там Ван Чжочэна, и думать, что делает на полке в квартире Сяо Чжаня это фото, он даже не собирается.

Третью фоторамку Ван Ибо берет не сразу. Почему-то кажется, что-то, что он на ней увидит, ему очень не понравится. Не понравится даже больше, чем фотография Ван Чжочэна. Так что он делает по квартире еще один обход, ищет и не находит ничего, что говорило бы о проживании в ней еще одного человека. Одна зубная щетка, одна бритва, одна пара тапочек. Разве что кружка со смешным щенком и отломанной ручкой, но это уже из разряда предположений, поэтому Ван Ибо отметает их.

Но третье фото тянет его к себе, как магнитом. И Ван Ибо снова замирает перед полкой. Медленно выдыхает и берет его в руку. Сердце сбоит сразу же. Потому что он к такому не готов. Сяо Чжань и Ван Чжочэн. Вместе. Сяо Чжань, обнимающий Ван Чжочэна, прижимающийся скулой к его виску, смотрящий в камеру. Сияющий. Влюбленный. Смеющийся. Счастливый и этим счастьем захлебывающийся.

Ван Ибо больно, но фото на полку он кладет с невероятной осторожностью. Прячет руки в карманы, занавешивается челкой, словно кто-то может его сейчас увидеть. Больно даже дышать, но Ван Ибо упрямо старается не обращать внимание на эту боль. Но сдается и признает, что ему все равно нужно обезболивающее, за которым он идет в спальню. Сяо Чжань спит, все также сжавшись под одеялом, и Ван Ибо садится рядом на край матраса. Смотрит на едва различимое в свете, проникающем из другой комнаты, лицо, любуется бездумно, ласкает взглядом черты. Не касается, нет, просто смотрит. Но даже так становится легче. Боль размывается, выцветает, уступая место чему-то другому. Тому, что гораздо больше, сильнее, ярче. Ван Ибо не собирается давать этому название, он вообще не собирается об этом думать. Ему хватит того, что от одной мысли о Сяо Чжане в груди тесно.

Он уходит из квартиры спустя еще пятнадцать минут, из которых десять просто сидит рядом с Сяо Чжанем, даже не глядя на него, а еще пять — гипнотизирует фотографию Ван Чжочэна. На улице холодно, такси долго не едет, и Ван Ибо кутается в спортивную куртку, ежась под порывами ветра. В голове пусто совсем. И это даже хорошо, потому что когда такси наконец приезжает и Ван Ибо попадает в теплый салон, глаза начинают закрываться сами собой, и под сомкнутым веками только темнота. Момент, когда он оказывается дома и в своей кровати, он упускает.

Ему снова снится море. Только теперь в этом сне он не один. Там, в синих водах, купается человек. Ван Ибо не может различить его лицо, но откуда-то знает, что это Ван Чжочэн. А потом он вдруг уходит под воду с головой и больше не появляется. Ван Ибо страшно, но он тоже хочет в море. Оно темное, кажется холодным, но он все равно хочет. И идет туда, в воду. Входит, но не чувствует ее прикосновений, сопротивления. В его ощущениях ничего не меняется. И от этого становится так больно, что Ван Ибо просыпается. Рывком садится в кровати, прижимает ладонь к груди там, где бешено колотится сердце. И вдруг понимает. Море — это Сяо Чжань.

3.

…Они не видятся двое суток. Утром следующего после «попойки» вечера Сяо Чжань в мессенджере очень вежливо и осторожно благодарит за помощь и извиняется за свое поведение, но Ван Ибо уверяет его, что тот вел себя вполне прилично. Сяо Чжань, кажется, даже выдыхает с облегчением. И Ван Ибо кидается в атаку. Он засыпает его мемами, смешными картинками, попутно рассказывает о том, что по телевизору смотреть совсем нечего, а на улице шикарная погода, и в парке в это время, наверное, никого. Он рассказывает о рампе, мороженом, о том, как это здорово — кататься на скейте. Сяо Чжань отвечает через раз, скейтборд ему явно не особо интересен, но Ван Ибо не обижается ничуть. И, действительно отправившись в парк, снимает короткое видео собственного проката и отправляет его Сяо Чжаню. На нем он больше похож на мальчишку, чем на пилота, но ему нравится. Даже когда трюк ему не удается, и он таки падает.

Сяо Чжань в ответ долго молчит, а потом на Ибо вдруг обрушивается целый поток сообщений, пропитанных беспокойством насчет падения. Сяо Чжань волнуется за него. И даже если причина этого кроется в нежелании что-то менять и работать с кем-то другим, Ван Ибо все равно. Конечно, ему хочется все и сразу, но он понимает, что так не бывает. Не в случае с Сяо Чжанем. И на самом деле благодарен за то, что у него уже есть. Так что он честно фотографирует свои чистые коленки и нетронутые царапинами лапки, пишет о защите и смеется до слез, когда Сяо Чжань присылает ему очень недовольного и распушившегося кота. Это первая картинка от него, и смех Ван Ибо звучит слишком счастливо для обычной усатой морды на экране его телефона. Спустя пять минут он ставит кота на контакт Сяо Чжаня.

Когда они встречаются перед полетом, Сяо Чжань выглядит гораздо лучше, светлее и улыбается не только Ван Ибо, но и девочкам из экипажа. Те выглядят немного удивленными, но улыбаются в ответ, а одна даже кидает какую-то реплику, на которую Сяо Чжань отвечает. Это уже больше похоже на нормальный экипаж, и Ван Ибо даже не ревнует. Вместо этого вытаскивает целую горку леденцов, на которую девушки кидаются с радостным писком и потом еще долго шуршат обертками в карманах, принимая самолет после уборки. Сяо Чжань улыбается, наблюдая за ними, и Ван Ибо улыбается тоже. А потом получает метеосводку, и темнеет лицом.

…Буря налетает, как… буря. Еще минуту назад небо было голубым и светило солнце, а сейчас справа стремительно надвигается настоящий шторм. Почти черное небо, стена дождя, всполохи молний. Шквалистый ветер до них еще не дошел, но это вопрос даже не десяти минут. Впереди в очереди перед ними на взлетной полосе тяжелый транспортник и маленький винтокрылый самолет. Ван Ибо никогда не боялся летать, не раз попадал в грозу и жесткую турбулентность. Но один вид надвигающегося шторма заставляет сбоить сердце. Сяо Чжань почти рычит в рацию, отказываясь взлетать, и общение с откровенно испуганной бортпроводницей Ван Ибо берет на себя. Он говорит, что они переждут пик на земле, и просит сообщить, если в салоне поднимется паника. Бортпроводница отвечает уже спокойней, но Ван Ибо спокойствия не испытывает. Он смотрит, как разгоняется транспортник, но по его поводу почти не переживает. Его масса и инерция, а также то, что буря еще только начала накрывать дальние подступы, позволят ему взлететь относительно нормально. А вот маленький самолетик…

Он взлетает следом за транспортником, и Ван Ибо видит, как его начинает трясти сразу же, как только шасси отрываются от взлетной полосы. А потом их самих накрывает буря. От бокового ветра самолет подрагивает и, кажется, даже потихоньку сползает к обочине. От черной тучи и клубов пыли, поднятых и принесенных ветром, в автоматическом режиме включаются огни на взлетной полосе. Следом за пылью идет дождь, и стекла в кабине заливает так, что разглядеть что-либо за ними не получается. Ван Ибо облизывает пересохшие губы, пытается вспомнить, было ли что-то подобное, пока он летал с Лю, и не может. Потому что не было. А потом Сяо Чжань начинает говорить. Спокойно, так, словно за бортом не творится вакханалия, в которую им придется взлетать, как только пик пройдет. Никто не будет держать их на земле хотя бы потому, что опасный ветер больше не пытается перевернуть самолет. Сяо Чжань говорит о том, что их потрясет на взлете, что атмосфера очень разреженная и воздушные потоки, наверное, завернулись в узлы после такого. Он рассказывает прописную истину, но Ван Ибо успокаивается. Смотрит на Сяо Чжаня, видит его напряженные плечи и спину, и не успевает себя остановить. Касается, проводит ладонью, словно уговаривая расслабиться.

— Я не подведу. Все будет хорошо.

Звучит смешно и глупо, но им не смешно. От его касания Сяо Чжань чуть вздрагивает, но даже не пытается сбросить руку. Только выдыхает и даже улыбается уголками губ.

— У нас нет выбора.

У них триста пассажиров на борту. У них действительно нет выбора.

…Разрешение на взлет они получают, как только дождь чуть стихает, а туча чернит небо уже за пределами аэропорта. Ветер тоже утих, но радости от этого факта никакой. Там, наверху, все всегда не так, как на земле. И когда Сяо Чжань заново заводит двигатели и ведет самолет к взлетной полосе, Ван Ибо готов. Они взлетают достаточно мягко, закладывают круг над городом, разворачиваясь, и на короткую секунду Ван Ибо даже думает, что все обойдется. А потом они входят в облака, и самолет превращается во взбесившегося быка. Его кидает из стороны в сторону, рвет штурвал из рук, заставляет нырять носом. Вокруг сплошное «молоко» и когда они вдруг ухают вниз, Ван Ибо, кажется, даже стонет. Потому что не видно ни черта, потому что он даже не может понять, падают ли они или это просто затяжная «воздушная яма». Он не может отвлечься от физического ощущения падения, но страха нет, только пальцы сильнее вцепляются в штурвал. И это длится-длится-длится. Пока не заканчивается внезапно обрушившимся солнечным светом и успокоившимся самолетом. Они не падают, их больше не трясет, облака уже внизу под крылом, и Ван Ибо первые секунды даже не верит себе. Все закончилось. Все. Закончилось. А потом он понимает, что просто не может разжать пальцы.

Сяо Чжань зовет его раз, другой, а затем тянется сам. Сжимает плечо, поглаживает словно сведенные пальцы, просит отпустить. Ван Ибо вздрагивает, медленно выдыхает, с трудом и болью выполняет требуемое и переводит взгляд на Сяо Чжаня. Тот бледен, с черными кругами под глазами, но улыбается так тепло, что Ван Ибо не может не улыбнуться в ответ, даже если улыбка лишь тень его настоящей.

— Это было круче, чем на «американских горках», — выдает он первое, что приходит в голову и сам тянется к Сяо Чжаню. Находит его руку, сжимает. В этот раз без подтекстов и намеков на интимность. Просто благодарность. Сяо Чжань понимает все правильно. Смеется чуть нервно, выпуская напряжение, и откидывается на спинку сидения. А уже спустя десять минут они смеются над облаком далеко внизу, которое очень напоминает выдающийся нос инструктора.

…По сравнению со взлетом, да и без него, посадка проходит невероятно мягко и удачно. И, уже выходя из самолета вместе с еще бледными от волнений стюардессами, Ван Ибо зовет всех расслабиться. Соглашаются все, и домой через сутки возвращаются уже почти друзьями.

4.

После этого полета что-то меняется. В них и в их отношениях. Они начинают говорить о семье, родителях, детстве. Ван Ибо рассказывает о бабушкиной стряпне и о том, как им гордится дед, о своих детских увлечениях, о любви к танцам, внимательно слушает Сяо Чжаня, почти не узнает его на ранних фотографиях, неожиданно для самого себя начинает дразнить и сам же пугается. Но Сяо Чжань в ответ только смеется, дразнит, и, вечером лежа в постели, Ван Ибо вспоминает его улыбку и смех, и не может не улыбаться в темноту пустой комнаты. Это еще не чувства, но Ван Ибо счастлив только от того, что Сяо Чжань смеется и больше не напоминает тень самого себя.

О том, насколько он на самом деле далек от исполнения своей мечты, Ван Ибо понимает, когда заезжает за ним по дороге в аэропорт. Сяо Чжань возится с сумкой, и Ван Ибо проходит в комнату, чтобы ему помочь. Взгляд скользит по полкам, и сердце сжимается. В свете дня фотографии видны хорошо, и та, третья, больше не лежит изображением вниз, а стоит на виду. Ван Ибо не хочет думать о том, что это может значить. И не думает об этом еще две недели. А потом все-таки вытаскивает Сяо Чжаня в парк.

В парке прохладно, но почти пусто, как всегда в это время. Ван Ибо чувствует себя мальчишкой, которому не терпится покрасоваться перед понравившейся девчонкой, но он даже не пытается взять под контроль бушующие эмоции. Он проводит Сяо Чжаня по дорожкам, показывает ларек с мороженым, уличную кафешку с потрясающей лапшой и наконец приводит к рампе. Там никого, и Ван Ибо показывает все, что умеет, умудряясь комментировать в процессе. Сяо Чжань смотрит с интересом, переживает, если у него не получается с первого раза, и Ван Ибо кажется, что у него за спиной вырастают крылья. Он катается и катается, прыгает, изворачивается, и в один момент просто падает, потому что переоценил свои силы. Элемент эффектный, но не отработанный, и в том, что оказался лежащим на дне рампы, Ван Ибо может винить только себя. Как и в том, что в слепом желании «покрасоваться» не надел защиту, и теперь стесанные колени и ладони мстят ему не сильной, но ощутимой болью. Которая отходит на задний план, когда рядом с ним оказывается Сяо Чжань. Встревоженный, почти испуганный, даже немного злой на его легкомыслие. Ван Ибо принимает его ворчание и заботу, и не может сдержать счастливой улыбки. А уж когда Сяо Чжань провожает его домой, Ван Ибо и вовсе становится похожим на лампочку. Он счастлив, влюблен и совершенно не может и не хочет сдерживаться.

Счастье превращается в ужас, как только Сяо Чжань оказывается в его квартире. Нет, не сразу. Сначала Ван Ибо по его настоянию идет в ванную комнату, «чтобы смыть грязь», и машет в сторону кухни на вопрос об аптечке. И только когда Сяо Чжань скрывается за дверью, застывает, уже понимая, что идиот. Что не успеет. Что все. Совсем все. И не заметить рекламный плакат на стене — невозможно.

Время останавливается. Мысли и звуки исчезают. Ван Ибо прирастает к месту, не сводит взгляда с проема двери, и когда спустя долгие минуты отсутствия Сяо Чжань появляется, Ван Ибо готов сам пустить себе пулю в лоб. Сяо Чжань бледный, почти белый, какой-то враз осунувшийся. Глаза полны шока, боли, страха и обиды. Ван Ибо усилием воли удерживает себя на месте, хоть и хочется подойти, обнять, спрятать, успокоить. Но пугать Сяо Чжаня нельзя. Нельзя.

И тогда Ван Ибо начинает говорить, глуша словами. Об академии, плакате, своей «болезни» имени Сяо Чжаня. Он не скрывает ничего, препарирует себя безжалостно, ничего не скрывая, говорит-обещает-клянется в том, что ничего не ждет и не требует, и что если бы не эта случайность, Сяо Чжань никогда не узнал бы об этом. И что если Сяо Чжань решит сменить напарника, он поймет. За время его монолога Сяо Чжань не произносит ни слова, но выражение его глаз неуловимо меняется. Ван Ибо не понимает, как именно, но знает твердо, что страха в них больше нет. Как и ненависти. А все остальное Ван Ибо прочитать не может.

Сяо Чжань уходит сразу же. Сует Ван Ибо аптечку, сухо советует обработать царапины прямо сейчас, и уходит. Ван Ибо кажется, что он умер.

…Два дня он не может заставить себя подняться с постели. Он лежит на кровати, прикрытый только тонким одеялом, и бездумно смотрит за окно. Там голубеет небо, мечутся птицы, самолеты оставляют следы. Ван Ибо уже не больно. Ему просто никак. Он не гипнотизирует молчащий телефон, и сорванный со стены плакат лежит в мусорном ведре. Ему не больно и никак, но что-то глубоко внутри него тоскливо воет. Чему-то внутри него нужен Сяо Чжань. Но все, что есть у Ибо — это он сам и то, что осталось от его мечты.

На следующий рейс экипажу дают другого командира. Нет, Сяо Чжань не уволился и не написал заявление о смене экипажа. Он заболел, и Ван Ибо не знает, что думать. Он сам бы с удовольствием остался дома, но это путь к саморазрушению, а он еще не готов сдаться. Он летает с другим командиром два рейса, отстраненно отмечает разницу в стиле пилотирования, и не выказывает никакого желания разговаривать больше необходимого. Он и ждет, и боится, когда «болезнь» Сяо Чжаня закончится, и, наверное, только поэтому теряется, увидев того в комнате для инструктажа перед следующим рейсом. Сяо Чжань скользит по нему спокойным, ничего не выражающим взглядом, коротко кивает, и Ван Ибо идет к своему месту на кажущихся деревянными ногах, борясь с желанием самому «заболеть». Но это слабость, на которую он не имеет права, поэтому в кабину самолета он заходит, ожидая чего угодно. На самом деле он даже не удивится, если все вернется к тому, с чего все началось. Тем более, что Сяо Чжань бледен, спокоен, почти так же, как тогда.

Они взлетают в привычном режиме деловых переговоров с техниками, салонным экипажем, едва перебрасываются репликами друг с другом. Но едва самолет набирает высоту, и переходит в режим «автопилота», в салоне воцаряется тишина. Ван Ибо снова смотрит в окно, кусая губы, и даже не пытается начать разговор. Просто не может. Не знает, что сказать. И молчит.

Сяо Чжань начинает говорить сам, как только позади остается половина пути. Говорит абсолютно неэмоционально, слишком спокойно по сравнению со смыслом, который он вкладывает в слова.

— Я всегда болел небом. Но из-за обстоятельств в академию поступил позже, чем остальные. Я учился, как проклятый, все, что мне было нужно — это лицензия и возможность летать. А на последнем году моего обучения в академию пришел Чэн-Чэн. Он… был таким смешным, вечно лохматым, дружелюбным, неуверенным солнышком. И улыбался так, что даже самые строгие преподаватели таяли. Я долго не мог понять, почему ищу его в толпе, а когда до меня дошло — стало слишком поздно. Я заболел им. И заразил его. И, как только он получил лицензию, забрал сначала в авиакомпанию, а потом и в свой экипаж. Я был влюблен и счастлив, и даже не вспомнил о правилах. И в том, что случилось — только моя вина. Я потерял голову. Когда о нас узнали, я еще думал, что все обойдется, что мы всего лишь будем летать разными рейсами. А Чэн-Чэн просто не рассказывал мне о том, что приходится ему терпеть, пока не стало совсем тяжело. Мы ушли, но после неба найти себя оказалось гораздо сложнее. Чжочэн отлично поет, а вот я снова заниматься дизайном не хотел. Просто пришлось. Было сложно, но потихоньку все наладилось. А потом он сказал, что нам нужно расстаться. Что он встретил другого. Я не знаю, когда это случилось, и почему я не понял. Я ушел. И я… — Сяо Чжань закрывает лицо ладонями, делает судорожный вздох. — Я не знаю, может, я просто не хочу признавать очевидное, но я не верю. Не верю, что он просто мог взять и разлюбить меня вот так мгновенно. Как по щелчку. Я бы заметил. Заметил. Но не было ничего, никаких признаков.

Сяо Чжань замолкает, весь в своих сомнениях и боли, Ван Ибо молчит. Он все еще не знает, что сказать. Не то чтобы он особо разбирался в отношениях в принципе, но Сяо Чжаня почему-то понимает. Как и то, что у него нет шансов. Ни единого, пока Сяо Чжань не отпустит. А не отпустит, пока не убедится, что все его сомнения напрасны.

— Чжань-гэ, — неожиданно даже для самого себя зовет Ван Ибо. Ловит удивленный взгляд, отмечает покрасневшие глаза и улыбается. — Как ты относишься к кактусам?

Сяо Чжань распахивает глаза, кажется, на секунду даже думает, что Ван Ибо сошел с ума. Но все равно отвечает.

— Нормально.

— Тогда я подарю тебе кактус. Назовешь его как-нибудь смешно и будешь рассказывать ему, как прошел день.

Сяо Чжань хлопает ресницами, а потом смеется. Все-таки смеется. С непонятным облегчением и странным надрывом. И Ван Ибо смеется тоже. Нет, никто из них не забудет плакат и слова Ван Ибо. Но больше это не стоит между ними. Просто Сяо Чжань теперь знает. И Ван Ибо невообразимо легче.

…Кактус он приносит через неделю и спустя еще один рейс. Толстый, круглый, с огромными желтыми колючками — он красивый, дорогой и в руках смеющегося Сяо Чжаня смотрится странно гармонично. Ван Ибо принес его Сяо Чжаню домой, и тот теперь мечется по квартире, пытаясь найти достойное место для нового «жильца». В результате он ставит кактус на подоконник на окне, отступает на шаг и снова смеется.

— Он похож на сердитого ежика.

Ван Ибо согласно кивает и почему-то ничуть не удивляется, когда Сяо Чжань называет кактус Орешком. Потом они пьют чай с конфетами и снова говорят ни о чем и обо всем сразу. О кино, начальстве, прогнозах погоды на неделю, выставке, о чем-то еще. Сяо Чжань спрашивает об успехах в скейте, и Ибо буквально вспыхивает радостью. Но контролирует себя, и потому не вываливает на него весь ворох своих эмоций. Зато обещает притащить как-нибудь приставку и уделать Сяо Чжаня в игре. К себе почему-то он не зовет, уверенный, что Сяо Чжань не придет. Они снова о чем-то говорят, и никак не могут остановиться, пока Сяо Чжань не начинает зевать, а до Ван Ибо не доходит, что за окном уже почти ночь. Уходя, Ван Ибо прощается с кактусом, и в ушах еще долго звенит смех Сяо Чжаня.

5.

Лю Хайкуань ни о чем не спрашивает, но по его потемневшему лицу заметно, что идея ему не нравится. Ван Ибо понимает, поэтому обещает быть деликатным. Да, он умеет, особенно когда хочет. Но перед тем, как набрать номер телефона, выданный Лю, все равно долго настраивается. И когда часы бьют шесть вечера, звонит.

Голос в трубке глубокий, бархатный, красивый, такой, что пробирает даже Ван Ибо. И только потом он слышит за богатыми обертонами настороженность и усталость. Ван Ибо краток: говорит, что ему известно и просит о личной встрече. Ван Чжочэн долго молчит, то ли взвешивая все за и против, то ли подбирая слова, чтобы послать не слишком грубо, но, в конце концов, соглашается. Он назначает встречу через несколько часов, словно боится передумать, и Ван Ибо соглашается.

…Ван Чжочэн в дверях кафе появляется на минуту позже назначенного времени. Ван Ибо узнает его сразу. Отстранено отмечает, что в жизни тот интересней, чем на фото и что ростом природа его не обделила. А еще что расставание тяжело дается не только Сяо Чжаню. От этого сердце колет легким страхом и болью. Если Сяо Чжань прав в своих предположениях…

Разговор не клеится. Им обоим есть что сказать и спросить, но они почему-то словно топчутся на месте. Обсуждают еду, интерьер, Ван Ибо замечает кошачью шерсть на рукаве мягкого джемпера Чжочэна и спрашивает об этом. А тот вдруг бьет вопросом в лоб.
— Что вам нужно?

Ван Ибо медленно выдыхает. И отвечает правду.
— Я люблю Сяо Чжаня. Но он любит вас.

Ван Чжочэн дергается, как-то съеживается, горбится даже, опускает взгляд. А Ван Ибо продолжает.

— Он несчастен, потому что не может отпустить. Он не верит в ваше расставание.

Ван Чжочэн прикусывает губы, зажмуривается и выдыхает, заставляя себя расслабиться. Поднимает глаза на Ван Ибо, смотрит с новым, болезненным интересом.

— Я тоже люблю его.

Ван Ибо кажется, что его придавило к земле. Сердце сжалось, а вот обратно — никак. И воздуха не хватает.

— Тогда почему…

Он не понимает. Он правда не понимает, как можно уйти от Сяо Чжаня. От человека, которого любишь. А Ван Чжочэн смотрит на него, смотрит с тоской и странной ломкой надеждой.

— Чжань-гэ бредит небом. Когда мы познакомились, он только и говорил о самолетах, о том, как мечтает летать. И когда все это случилось с нами… Он ушел из-за меня, ради меня. Сам лишил себя крыльев. Я видел, как он смотрит вслед летящим самолетам. Я видел его тоску. Авиакомпания добилась аннулирования моей лицензии после моего ухода, но для него небо не закрыто. Все, что его держало на земле — это я. Он считал, что предаст меня, если снова начнет летать. Я пытался его переубедить, что это глупо, но он упрям.

Ван Чжочэн замолкает, но об остальном Ван Ибо уже догадывается сам. И понятия не имеет, что со всем этим делать.

— Он вернулся. Он снова летает. Если вы тоже вернетесь к нему… — он хочет отрезать собственный язык, но счастье Сяо Чжаня почему-то кажется важнее собственного.

— Нет, — Ван Чжочэн качает головой. — Это будет мучением для нас обоих. Он будет чувствовать постоянную вину за то, что я на земле, а он в небе. Жить с этим не сможем ни он, ни я.

— Тогда дайте шанс мне. Поговорите с ним. Убедите его.

Ван Чжочэн стискивает пыльцы в кулаки. Ван Ибо отлично понимает его нежелание, но надеется, что Ван Чжочэн решится. И когда они расходятся, Ван Ибо все еще не знает, чего ждать. Но не звонит Ван Чжочэну ни на следующий день, ни через неделю.

Ван Чжочэн звонит сам и Сяо Чжаню. Ван Ибо оказывается рядом, и пусть не видит имя контакта, но ему достаточно увидеть реакцию Сяо Чжаня, а потом и услышать доносящийся из динамика голос. Судя по разговору, Ван Чжочэн просит встречи, Сяо Чжань соглашается и уже через минуту у него все начинает валиться из рук. Хорошо, что их рейс уже закончился, и падающая на землю сумка, фуражка, а потом и пиджак никому не приносят вреда. Сяо Чжань спотыкается, смотрит прямо перед собой невидящим взглядом, облизывает пересохшие губы. Он волнуется, и Ван Ибо волнуется вместе с ним. За него. И не сразу замечает, что в волнении Сяо Чжаня нет радости. Только напряжение и странная тоска. Ван Ибо провожает его до квартиры, оставляет на пороге и уходит. Вернувшись домой, спит до вечера, а потом вызванивает парочку приятелей и закатывается вместе с ними в клуб. Не потому, что так уж хочется, а чтобы пережить этот вечер.

…То, что ему звонили, Ван Ибо замечает не сразу. В грохоте музыки и басов звук звонка и вибрация телефона тонут. Лишь выйдя освежиться, он видит пропущенный звонок и тут же набирает номер. Ван Чжочэн не здоровается, он вообще больше не говорит, а шелестит, но Ван Ибо слышит главное. Сяо Чжаня нельзя оставлять одного.

Ван Ибо оказывается перед дверью в квартиру Сяо Чжаня через двадцать минут. Замирает, пытаясь привести дыхание в порядок, буравит взглядом черную поверхность и думает о том, что стоило сделать копию ключей. Он не слышит звонка, как и шагов, он вообще не уверен, что ему откроют, и только поэтому так вздрагивает, когда дверь резко распахивается. Сяо Чжань, бледный, почти выцветший, стоит на пороге и смотрит на него. Смотрит с таким отчаянием, что Ван Ибо забывает все слова, что собирался ему сказать. Вместо этого он переступает порог, захлопывает дверь, а потом сгребает Сяо Чжаня в охапку и с силой обнимает. Прижимает к себе, стискивает плечи и даже не морщится, когда тот вдруг вцепляется в него, прихватывая кожу вместе с одеждой. Сяо Чжаня трясет, он дышит тяжело, почти судорожно, словно задыхается, но рубашка Ван Ибо остается сухой. Сяо Чжань не плачет, и Ван Ибо надеется только, что тот уже дал волю слезам. И что не спросит, как он вообще оказался здесь.

Они стоят вот так на пороге вечность, и Ван Ибо готов простоять еще одну, но Сяо Чжань отстраняется сам. Смотрит, все еще тяжело дыша, и в его глазах рушится и горит, оседает пеплом. Ван Ибо не знает, как ему помочь, поэтому предлагает первое, что приходит в голову:
— Погуляем?

И они гуляют по улицам. Город давно накрыла ночь, но витрины и уличные фонари горят ярко, и этого света хватает, чтобы отвлечь внимание хоть чуть-чуть. Они заходят в кафе, потом в кондитерскую, успевают на ночной сеанс в кинотеатре. Фильм глупый, и еще целый час после него они обсуждают отсутствующую логику в сюжете и не раскрытые характеры персонажей. Это увлекает неожиданно сильно, и Ван Ибо сам не понимает, как они оказываются перед его домом. Узнав подъезд, Сяо Чжань осекается, а Ван Ибо кидается в атаку.

— Чжань-гэ, оставайся у меня. Я снял плакат, и я постелю тебе на диване.

Он не говорит, что уже поздно, и что не хочется оставлять его одного. Он почти не верит в то, что Сяо Чжань согласится. Но тот соглашается, и Ван Ибо понимает, насколько на самом деле все плохо.

Этой ночью не спит никто, а утром Сяо Чжань уходит, отказавшись от завтрака. Ван Ибо только надеется, что этот день тот потратит на то, чтобы выспаться.

…Когда они встречаются через сутки, перед рейсом, Сяо Чжань выглядит и ощущается другим. Легче, светлее, мягче. И его улыбка тоже другая. Ван Ибо не может понять, какая именно, надеется, что понять еще будет время, но у подножия трапа у него звонит телефон. Ван Ибо на миг замирает, узнав мелодию, и отступает на шаг назад. Экипаж проходит мимо, Сяо Чжань кидает на него любопытный взгляд, но Ван Ибо отмечает его лишь краем сознания. Он гипнотизирует телефон, словно надеясь, что тот умолкнет, но звонки продолжаются. И Ван Ибо принимает вызов.

— Сонджу.

Голос бывшего любимого-любовника спокоен, но Ван Ибо слишком хорошо его знает, чтобы верить в его спокойствие. Сердце сжимается слишком привычно.

— А-Бо, — Сонджу улыбается, Ван Ибо чувствует это всем собой. Всегда чувствовал. — Рад слышать тебя. И был бы рад увидеть. Я буду через два дня в городе. Найдешь время для меня?

Ван Ибо нужно солгать, отказать, но он только согласно выдыхает в трубку:
— Да. — А потом уже поздно отступать.

— Отлично, — Сонджу рад, действительно рад, и Ван Ибо словно воочию видит его красивое, озаренное улыбкой лицо. — Тогда созвонимся?

— Созвонимся, — повторяет за ним Ибо, и обрывает связь. Бесконечно долгую минуту так стоит у трапа, а потом встряхивается и поднимается по ступенькам в самолет. Напряженный взгляд Сяо Чжаня он не замечает.

6.

Домой после рейса и хочется, и нет. Может, потому, что Сяо Чжань вдруг кажется каким-то другим. А, может, потому что он сам себя сейчас ощущает по-другому, а в перспективе у него встреча с Сонджу. Реальность чуть размыта, в голове то слишком много мыслей, то их нет вообще. Это должно напрягать, но Ван Ибо все равно. С периодичностью раз в час мелькает мысль если не солгать, то хотя бы действительно куда-нибудь удрать на ближайшие до следующего рейса дни. Но дальше мыслей это не заходит. А стоя перед дверью в собственную квартиру, из-за которой доносится запах чего-то очень сладкого и ванильного, удирать уже поздно. Как и сожалеть о том, что не забрал ключи. И Сонджу не позвонил. Не то чтобы Ван Ибо ждал звонка.

Ключ проворачивается слишком легко. Ибо переступает порог, опускает сумку на пол, стягивает обувь и замирает, разглядывая чужую куртку и чужие туфли. Он отвык, но это так знакомо, что сердце все равно сжимается.

— А-Бо, — Сонджу появляется на пороге кухни. Босой, с подвернутыми джинсами, в простой рубашке, с невероятной улыбкой на губах. Все такой же красивый, разве что черты лица стали чуть резче, но ему идет. Тело отзывается знакомым жаром, но это даже и вполовину не так, как было когда-то, поэтому Ван Ибо не обращает на него внимание. У него просто слишком долго никого не было. И все же…

— Здравствуй, — он стоит у двери в собственную квартиру и не решается сделать шаг. Нет, не боится, просто всего вдруг оказывается слишком много. И память очень настойчива. Она говорит, что им было хорошо вместе. Он не хочет вспоминать, как именно. — Ты не позвонил.

Сонджу кивает, смотрит на него, любуется так откровенно, что Ван Ибо ежится. Он так и не смог привыкнуть к такому взгляду. И уже не привыкнет.

— Хотел сделать тебе сюрприз. Приготовить что-нибудь к твоему возвращению, но немного не успел. У тебя же опять в холодильнике пусто, так что пока добежал до магазина и обратно… — Сонджу стоит на пороге кухни, и не подходит тоже. Это так глупо — разговаривать через коридор, но им обоим нужно время.

— А если бы здесь кто-то был?

Сонджу отводит взгляд, улыбается.
— Было бы неловко. Так что мне, наверное, повезло.

Говорить об этом действительно неловко. И Ван Ибо наконец-то делает шаг. Оставляет сумку у зеркала (потом разберет), проходит мимо Сонджу, поворачивает к ванной комнате и замирает, остановленный чужими руками. Сонджу обнимает его за талию, прижимается к спине, зарывается лицом в волосы, вдыхает запах тела. Ван Ибо не любит чужие касания, но, видимо, что-то внутри не считает Сонджу чужим. Тело помнит слишком хорошо его руки. Какими нежными и жесткими они могут быть. Ван Ибо не льнет к нему в ответ, но и не сопротивляется. Не хочет.

— Сонджу…

— Я скучал по тебе, малыш, — Сонджу касается губами его шеи, просто касается, шепчет, обжигая дыханием кожу. — Как же я по тебе скучал.

— Сонджу. — Ван Ибо может сказать, что скучал тоже, но правдой это было давно. Сейчас все не так, даже если кажется иначе.

Сонджу целует его в скулу и разжимает руки. Взъерошивает волосы на затылке и уходит на кухню.
— Я принес ванильный пирог, А-Бо. И заварил чай.

— Я сейчас, — бросает Ван Ибо и сбегает в ванную. Закрывает дверь, тянется к замку, замирает на долгую секунду и все-таки закрывается. Не то чтобы он боится Сонджу, просто ему нужно это ощущение безопасности. Хотя бы сейчас.

Ван Ибо скидывает одежду, встает под душ и вскидывает лицо навстречу тугим струям воды. Те бьют по закрытым векам, щекочут губы, но не смывают напряжения. Потому что ему нужно решить для себя, решить именно сейчас. Нет или да? В темноте перед глазами вспыхивает электрическим белым, тело вспоминает — как это, быть с Сонджу. Хорошо, больно, слишком жарко и ни грамма воздуха. Ван Ибо не хочет обратно в клетку, но у него действительно слишком давно никого не было. А еще он не думает, так старательно не думает о Сяо Чжане, что запутывается окончательно. И из душа выходит почти раздраженный. Долго вытирается, еще дольше натягивает домашние штаны, оставленные на стиральной машинке перед рейсом, и выходит. Почти доходит до кухни, спохватывается в последний момент и возвращается за футболкой: светить голым торсом перед Сонджу — идея не очень хорошая. И он так ничего и не решил.

На кухне легкий бардак, от которого Ван Ибо морщится, две чашки на столе и уже разрезанный ванильный пирог. Не то чтобы Ван Ибо любил его, но после самолетно-отельной еды он кажется почти домашним, и Ван Ибо получает искреннее удовольствие, съедая кусочек. Надо бы, конечно, сначала что-нибудь серьезней, но есть на самом деле не хочется, так что сейчас можно.

Они пьют чай молча. И тишина какая-то почти неловкая, но разрушать ее не хочется. Слишком много было между ними. И слишком колется сейчас ощущение чужого присутствия. А еще почему-то тепло. Надо было солгать. Или сбежать. Но уже поздно, и Ван Ибо молчит.

Говорить начинает Сонджу. Смотрит в окно, убирает со стола, скользит по кухне так привычно, что Ван Ибо ловит себя на кривой улыбке. Сонджу рассказывает о себе, своих проектах, о погоде в Корее, спрашивает о танцах Ибо и его занятиях скейтом. Словно они все еще пара, словно и не было этих лет порознь. Словно Сонджу для Ибо — все еще весь мир.

Ван Ибо закрывает глаза и под голос Сонджу проваливается во что-то, очень напоминающее бездну. Видит себя — сопливого мальчишку, вляпавшегося первой любовью в парня старше него с большим жизненным опытом и с манией контроля. Видит счастливого идиота, докладывающего своему «контролеру» о каждом своем вздохе, шаге или мысли. Да, ему, им, было хорошо. Пока Ван Ибо не увидел рекламный плакат. Пока не начал задыхаться в клетке, которую позволил выстроить вокруг себя. Сонджу нравилось так. Сонджу действительно его любил. Сонджу хотел слишком много.

— А-Бо… — из бездны его вырывает шепот и горячее прикосновение к губам. Ван Ибо распахивает глаза, тонет в зрачках Сонджу, и прошлое наслаивается на настоящее. Их самый первый раз, когда Сонджу целовал его также нежно и осторожно. Трогал языком губы, мягко проникал в рот, изучал, ласкал. Показывал, как это может быть, и отравлял собой.

Ван Ибо обрывает поцелуй сам. Давит на плечи, вынуждая отстраниться. Сглатывает, касаясь взглядом влажных губ Сонджу, и почему-то вспоминает улыбку Сяо Чжаня.
— Нет.

Сонджу принимает его отказ без возражений. Лишь гладит пальцами скулу и выпрямляется, отворачивается к окну.
— Ты один.

Не вопрос, констатация факта. Ван Ибо пожимает плечами, не видя смысла скрывать очевидное. И Сонджу продолжает:
— Но ты счастлив.

Ван Ибо вскидывает бровь. Интересное утверждение, над которым можно подумать. Или можно не думать. Он счастлив. Сонджу прав.

— Почему не я, А-Бо? Почему не со мной? — тоска в голосе Сонджу заставляет Ибо застыть. Тот снова смотрит в окно, но Ван Ибо с удивительной четкостью видит бьющуюся на его шее венку и то, как сдвинуты его брови. И скорбную морщинку опущенных губ видит тоже. И вдруг понимает. Сонджу любит его. Все еще. И еще на что-то надеется.

Ван Ибо сглатывает, отводит глаза и словно спотыкается о прямоугольник чуть более светлых обоев на стене, оставшийся после плаката. Как смешно. И где-то он с подобным уже встречался. Только он — не Чжочэн, а Сонджу — не Сяо Чжань. На миг Ван Ибо по-настоящему об этом жалеет, а потом вспоминает глаза Ван Чжочэна и почти белое лицо Сяо Чжаня, и сожаление умирает.

— А-Бо?

— Прости?

— Кто он?

— Между нами ничего нет, — Ван Ибо не лжет. Все, что у него есть — это дружба и ощущение тепла рядом.

— Тогда почему ты счастлив?

— Иногда достаточно быть рядом. — От пафосности и киношности собственных слов Ибо морщится. — Тебе бы не хватило.

И это тоже правда. Просто быть рядом — не для Сонджу. Ван Ибо под его кожей — вот что было нужно Сонджу.

— Сонджу, — Ван Ибо встает, касается плечом плеча, заставив того вздрогнуть. — У тебя ведь нет здесь никаких дел?

Сонджу качает головой, все также глядя в окно, и Ван Ибо это устраивает. Видеть глаза Сонджу сейчас — не то, что ему нужно. Нет, он не вернется к нему, но ему с головой хватит чувства вины, которой на самом деле не должно бы быть. Их отношения никто не назвал бы особо здоровыми, и Ван Ибо никогда не скажет Сяо Чжаню, от чего тот его на самом деле спас. Но чувствовать Сонджу таким — больно. Понимать, что он никогда не забудет Сонджу, и сердце будет сжиматься каждый раз — еще больнее. Надо было сжигать все мосты без права звонков, встреч и переписки, но Ван Ибо слишком поздно это понял.

— А-Бо… — Сонджу едва касается пальцами ребра его ладони, и Ван Ибо вздрагивает. Отводит руку и выходит прочь из кухни, бросая короткое:

— Я постелю тебе на диване.

…Они занимаются сексом спустя два часа. Два часа вопросов, сомнений, бессонницы и внезапного острого осознания, после которого Ван Ибо приходит к Сонджу сам. Падает в знакомые руки, дает целовать губы через раз, и не закрывает глаза. Он смотрит на Сонджу, видит Сонджу, прощается с Сонджу. Прощается именно сейчас, сжигает мосты, отдаваясь ему, позволяя пятнать себя поцелуями, укусами, следами пальцев. Принимает в себя, глухо постанывает, смаргивая влагу с ресниц, чувствует одновременно правильность и неправильность происходящего. И когда все заканчивается, еще долго лежит в крепких объятиях Сонджу на узком диване, бездумно поглаживая его плечо. Больно. Колется. Хорошо. Не тот.

Нет.

Сонджу уходит в четыре утра, после двух чашек кофе и сухого поцелуя на прощание. Ван Ибо уверен, что навсегда.

7.

Следующий день проходит, как в тумане. Который разрывается только, когда Ван Ибо неудачно садится, и поясницу простреливает болью, и когда пишет Сяо Чжань. И если от первого он морщится, то второе вызывает неизменную улыбку и нестерпимое желание общаться. Сяо Чжань сообщает о грядущей генеральной уборке, и Ван Ибо напоминает надеть передник с рюшечками. Сяо Чжань матерится и присылает фотографию ведра с водой. Ван Ибо смеется в подушку и закидывает Сяо Чжаня целым плейлистом. Долгую минуту думает о том, не убраться ли самому, но отказывается от этой мысли и снова погружается в мутную сонную одурь.

В следующем сообщении фотография Орешка, на колючку которого приделан бантик от подарочной упаковки, и это так смешно, что Ибо хохочет в подушку, забыв о предыдущем дне и ночи, после которой болит все, что пониже спины. Тиски, сжавшие сердце еще со звонка Сонджу, разжимаются, и Ван Ибо снова дышит полной грудью, только сейчас поняв, как не хватало кислорода.

Скатываясь с кровати и забыв о боли, он мечется по квартире, пытаясь придумать равноценный ответ, и не находит ничего лучше собственного селфи с высунутым языком и скошенными глазами на фоне открытого шкафа с идеальным порядком на полках. И только когда отправляет фотографию, спохватывается. Пытается удалить фото, но Сяо Чжань его уже увидел, и он осекается. Хорошее настроение испаряется мгновенно, хочется оправдаться, особенно когда Сяо Чжань не отвечает и после пяти минут. Следы. С десяток красных следов на шее и плечах, о природе происхождения которых ошибиться невозможно, и размытый контур губ. И вроде как Ван Ибо должно быть все равно, Сяо Чжань ему только друг, но… На языке разливается кислой горечью ощущение собственного предательства, и Ван Ибо снова мечется пойманным зверем. Задевает столик, шипит от боли в ноге, ударяется плечом о дверной откос и наконец затихает, забравшись с ногами в глубокое кресло. Сидеть так дискомфортно, но все возражения тела Ван Ибо просто игнорирует. Он гипнотизирует телефон, кусает и без того искусанные губы и пытается придумать хоть что-то. Да, между ним и Сяо Чжанем ничего нет, но… Он, Ван Ибо, признался. Сказал Сяо Чжаню о том, что чувствует. И это меняет все. Что теперь думает Сяо Чжань об Ибо? Что тот солгал? Что легкомысленный? Что переспать с кем-то, любя другого, для Ван Ибо — не проблема? Или что надоело ждать?

Из своего домика-из-кресла Ван Ибо выбирается через час. Все, на что хватило его размышлений — это на короткое сообщение…

«Нам нужно поговорить. Пожалуйста. Я могу прийти?»
…и теперь он снова мечется.

Сяо Чжань отвечает через пятнадцать минут. И еще две Ван Ибо не решается прочитать ответ. Но тот укладывается в еще более короткое «Да», и Ван Ибо чувствует себя помилованным в последнюю секунду перед казнью.

Собирается он быстро. Зато долго и придирчиво изучает меню ближайшего ресторана, выбирает несколько блюд на вынос, а потом забегает в кондитерскую. Он не хочет думать, как будет выглядеть со всем этим на пороге Сяо Чжаня и только надеется, что тот не решит, будто он пришел на свидание.

Сяо Чжань не открывает долго. Но Ван Ибо умеет ждать, и наконец дверь распахивается. Сяо Чжань бледный, откровенно уставший и словно в очередной раз поломанный. И Ван Ибо бросает первое, что приходит на ум.

— Я принес Орешку бантик.

Сяо Чжань смаргивает, он явно ждал другого, и смысл слов доходит до него не сразу, но потом он чуть нервно смеется и наконец пропускает Ван Ибо в квартиру. Тот совсем не грациозно протискивается через дверной проем с пакетами и часть из них тут же отдает Сяо Чжаню, отправляя его на кухню. В этом нет необходимости, но им обоим нужно время, чтобы понять, как вести себя дальше. Поэтому он долго разувается, еще дольше стягивает верхнюю одежду. Но когда он наконец появляется на пороге, Сяо Чжань уже шуршит пакетами. Ну или прячется в них от Ван Ибо.

— Доставай все, что там найдешь. Я решил, что ужинать в квартире после генеральной уборки лучше, чем в моей. Эй, на фото у Орешка был бантик другого цвета, — Ван Ибо помогает с извлечением коробочек и коробок, глядя то на свои руки, то на кактус. Смотреть на Сяо Чжаня почему-то не получается. Судя по всему, у того тоже, поэтому он отходит к окну и уже оттуда рассказывает, как нашел бантик, как чуть было его не выбросил, а потом увидел Орешек, и как тот в результате обзавелся своим украшением. А цвет у него такой же, это просто камера исказила. Сяо Чжань говорит преувеличенно бодро, но захлебывается словами, когда подходит Ван Ибо и касается его плечом. Между ними все очень сложно, но Ван Ибо уже рад тому, что Сяо Чжань не отшатнулся от него.

Нейтральное «поужинаем?» произносит Ван Ибо, остро чувствуя, что еще не время ни на что. Сяо Чжань кивает, и они возвращаются к столу. За едой становится чуть легче и проще, Ван Ибо ворчит на избыток специй, Сяо Чжань пофыркивает и предлагает ему водички. Они перекидываются словами и фразами и вроде бы уже все как раньше, но Ван Ибо загривком чувствует разлитое в воздухе напряжение. Которое взрывается вместе с грохотом вылетевшей из рук чашки. Она падает на стол, не разбивается, но Сяо Чжань испуганно вздрагивает, вскидывается, тянется за тряпкой, чтобы вытереть разлившийся чай. И замирает в неловкой позе, когда Ван Ибо начинает вдруг говорить.

— Его зовут Ким Сонджу. Мы встретились после того, как родителям предложили контракт, и они уехали. Хотели, чтобы я поехал с ними, но я отказался. Заставить они меня не смогли и оставили под присмотром бабушек и дедушек. Но те живут далеко, и по факту я остался один. Сопливый подросток без контроля и с собственной квартирой, обязанностью которого было ежедневно сообщать, что все хорошо. Я занимался танцами, скейтом, подумывал о мотоцикле и на самом деле хотел попробовать все. Но вместо этого вляпался в Сонджу. Он был старше меня, и у него был богатый опыт отношений. Я влюбился в первый раз в жизни и был счастлив, что это оказалось взаимно. Мы почти жили вместе целый год, и я считал, что у нас все хорошо, пока не решил, что хочу в небо. Хотя, наверное, мне просто захотелось свободы, которую Сонджу у меня отобрал. Он контролировал каждый мой шаг, хотел, чтобы я стал его частью, его тенью, забыв о себе, но тогда я этого не понимал. Он действительно меня любил, и мне казалось, что так и должно быть. Мы расстались через семь месяцев после того, как я поступил в академию. Вчера…

Ван Ибо замолкает, потеряв вдруг слова. Да и стоит ли продолжать? Сяо Чжаню это все может быть совсем не нужно.

— Первая любовь никогда не забывается? — Сяо Чжань встает, собирает со стола посуду, сгружает в раковину и остается стоять, повернувшись спиной.

— Я не смог поставить тогда окончательную точку.

— Зато теперь на тебе целые многоточия, — выдыхает Сяо Чжань, и Ван Ибо вздрагивает. Если бы он не знал, что Сяо Чжань равнодушен к нему с этой точки зрения, он бы решил, что это ревность. Хотя, может, это и есть ревность. Собаки на сене.

Ван Ибо опускает взгляд на свои руки и поднимается. Подходит к Сяо Чжаню, тянется через него к раковине, ставит на горку посуды свою чашку, включает воду. И замирает. Так близко, почти касаясь. И перед глазами открытая шея Сяо Чжаня. Венка под кожей колотится, как сумасшедшая. Почти в такт его собственному пульсу.

— Ибо… — Сяо Чжань выдыхает, разворачивается лицом, выгибается в безотчетной попытке отодвинуться. Смотрит почти испуганно, и дрожит в зрачках что-то.

Ван Ибо не знает, что сказать, что делать и куда деть руки. Они впервые настолько близко, что Ван Ибо видит каждую морщинку, и губы зудят.

— Чжань-гэ… — Зачем он вообще подошел? — Все, что я сказал тогда — правда. Это не потому, что…

И оборвал сам себя. Глупо! Глупо-глупо-глупо! Но вырвавшиеся слова не вернешь.

— Чжань-гэ…

— Молчи, — Сяо Чжань накрывает его рот пальцами, и Ван Ибо словно парализовывает под этим касанием. Вода хлещет в раковину, капельки долетают даже до Ван Ибо, а спина Сяо Чжаня, наверное, вообще уже вся мокрая. Какая только ерунда не лезет в голову…
Ван Ибо гулко сглатывает, выдыхает, обжигая дыханием пальцы Сяо Чжаня, и тот вздрагивает. Опускает на них какой-то зачарованный взгляд, и Ван Ибо срывается. Вскидывает руку, прижимает ладонью чужие пальцы к своим губам. И этого вдруг так много, что начинающаяся внутренняя дрожь обрывает дыхание, мысли в голове путаются, а потом исчезают совсем. В голове бьется пожарной сиреной «НЕТ-НЕТ-НЕТ», но тело действует само. Сладким ужасом сводит сердце, но Ван Ибо все равно делает это. Берет руку Сяо Чжаня в мягкий плен своих пальцев и скользит губами по ладони, запястью, накрывает пульс. Не поцелуй, ласка губ, от интимности которой Ван Ибо уже колотит. Он закрывает глаза, касается тонкой кожи снова и снова, запоминая ощущение, откровенно пьянея от того, как бешено вдруг начинает биться венка.

— А-Бо… — Сяо Чжань почти хрипит, тянет руку к себе, но так слабо, что Ван Ибо этого даже не замечает. Зато слышит его слабый голос и почти что стонет. Сяо Чжань ощутимо вздрагивает, и Ван Ибо отстраняется. Не разжимая пальцев, опускает их руки вниз, лаская подушечками костяшки и ладонь, смотрит чуть виновато, но прямо. Рассудок еще не догнал тело, поэтому страха быть посланным пока нет.

— Я не знаю, что сказать, чтобы ты не сбежал, — откровенно говорит он.

— Ты говорил, что ничего от меня не потребуешь, — Сяо Чжань смотрит на него странно, удивленно, почти ошеломленно. Едва шевелит плененной рукой и больше не пытается вернуть над ней контроль. Кажется, это удивляет его еще больше, и он опускает взгляд на их сплетенные конечности, словно не верит, что это на самом деле происходит.

— Прости. Я не хотел…

— Не хотел? — Сяо Чжань вскидывает на него глаза, и Ван Ибо мотает головой.

— Не хотел больше чувствовать вкус Сонджу. — Говорит и понимает, что это правда.

В глазах Сяо Чжаня вспыхивает пламя, но Ван Ибо не может понять, что это за чувство. Ему не нравится? Противно? Доволен? Все равно? Ван Ибо смотрит и смотрит, и когда Сяо Чжань снова делает попытку освободить руку, разжимает пальцы. Снова тянется к крану, выключает воду и застывает, как робот, заряд которого закончился. Он и чувствует себя также. Сяо Чжань касается его плеча.

— А-Бо? — кажется, состояние Ибо его немного пугает.

Ван Ибо медленно выдыхает, поводит плечами.

— Мне пора. — Ему действительно пора. — Ты мне веришь?

Он не хочет думать, почему это так важно.

— Что тебе пора? — Сяо Чжань на секунду вспыхивает улыбкой, а потом становится каким-то слишком серьезным. — Да. Спасибо, что доверил мне это.

Ибо не знает, что об этом думать. Губы и пальцы еще горят от прикосновения к коже Сяо Чжаня, и он сжимает кулак, словно ловя и запирая в памяти это ощущение.

— Чжань-гэ… — Ван Ибо ловит его взгляд, улыбается одним уголком губ. — Только не прячься от меня. Я больше не коснусь тебя и пальцем. Просто буду рядом.

Сяо Чжань отводит глаза, закусывает губу. Сомневается?

— Я не хочу больше… — начинает он и обрывает себя, не закончив. Сдвигает брови, явно сердится и вовсе не на него. Ван Ибо ждет, когда он закончит предложение, но, видимо, не сегодня. Сяо Чжань молчит, и Ван Ибо может только догадываться, чего больше не хочет Сяо Чжань. И ни одна из догадок его не радует.

— Мне пора, — выдыхает он одними губами. Это похоже на бегство. Хотя это на самом деле оно и есть. С каждой секундой находиться рядом с Сяо Чжанем все сложнее. Пульс под губами словно был ключом к замку брони на его эмоциях. И теперь он теряет контроль все больше.

Ответа он не ждет. Вопреки собственному обещанию, подается вперед, оставляет почти детский поцелуй на лбу Сяо Чжаня и выходит. Под взглядом вышедшего следом Сяо Чжаня, который он не видит, но чувствует, Ван Ибо обувается, одевается, только сейчас заметив, что вместо обычной куртки взял спортивную. И уходит, коротко попрощавшись.

…На улице дождь, почти ливень. Шелестит листьями, звенит на карнизах, барабанит в окна и затекает за шиворот почти мгновенно намокшей спортивной куртки. Температура упала, но Ван Ибо даже не чувствует, только видит пар изо рта. Телефону не нравятся его мокрые пальцы, но Ван Ибо упорный. И до такси еще почти пять минут. Ван Ибо закрывает глаза, вскидывает голову навстречу льющему дождю. Почти что душ. Только капли крупные и пахнут почему-то морем.

— Ибо! — дверь подъезда за спиной громыхает, и дождь вдруг начинает звучать по-другому и больше не касается лица. Ван Ибо распахивает ресницы, видит над собой матово поблескивающие спицы и улыбается.

— Чжань-гэ.

— Сумасшедший! — тот ругается и, держа над ним зонт, тянет под козырек крыльца. Щупает куртку, пальцы и шипит расстроенно. — Ты весь промок и замерз, тебе нужно переодеться.

— Такси приедет через пять минут, — Ибо не может заставить себя прекратить улыбаться. Сяо Чжань сейчас такой живой, такой настоящий. И касается так горячо.

— Пойдем, нужно переодеться, — Сяо Чжань словно и не слышит. Сжимает его пальцы своими, огненными, смотрит в лицо, по которому все еще бегут струйки дождевой воды с волос. — А-Бо, пошли.

Свет фар подъехавшего такси на миг ослепляет, и Сяо Чжань зажмуривается. И Ван Ибо подается к нему. Обхватывает за плечи, скользит ладонью по спине и накрывает губами губы. Задерживает касание всего лишь на секунду и отпускает. Отступает, ласкает взглядом его заострившееся лицо и ныряет в темноту, как в спасение.

В салоне тепло, и Ван Ибо даже почти согревается. И снова успевает намокнуть по дороге до своего подъезда. Дома принимает теплый душ, пьет горячий чай и в сон проваливается, как в обморок.

Чтобы проснуться под утро от лихорадочного жара.

8.

Ему так плохо, что сил хватает только на звонок в авиакомпанию и доползти до аптечки. Жаропонижающего почти не осталось, и Ван Ибо даже не пытается сосчитать, на сколько приемов его хватит. Его покачивает, перед глазами все расплывается, но он упорно ждет, пока закипит чайник, заливает порошок кипятком, обжигается о слишком горячую кружку и плетется обратно в спальню. Пьет кисло-горькую лимонную гадость и заворачивается в одеяло. Его трясет, клонит в сон и почему-то шумит в ушах. Под сомкнутыми веками бесконечная карусель разноцветных точек, Сяо Чжаня, Сонджу, Чжочэна и почему-то Хайкуаня. Он зависает на грани между явью и сном, и то, что раздражающий звук, который дергает затуманенное сознание, на самом деле дверной звонок — не понимает. Он словно барахтается в отвратительном сером желе, от которого ему то холодно, то жарко. И когда матрас рядом с ним прогибается, а плечо ощутимо сдавливает чужая рука — думает, что ему снится. Снится Сяо Чжань, его встревоженное лицо, напряженный голос, требующий от него ответа, его полные искреннего беспокойства и тепла глаза. Снится, потому что для реальности это слишком хорошо. И к этой фантазии, своему мороку Ван Ибо тянется. Тот теплый, почти нежный, и Ван Ибо хочется завернуться в него, как в меховую накидку. И это точно сон, потому что в реальности Сяо Чжань никогда не обнял бы его в ответ, не прижался губами к его покрытому испариной лбу. Не ругал бы так нежно за дурость. Ван Ибо настолько плохо и хорошо, что перегруженный мозг отключается...

Следующие два дня он почти не помнит. Все, что остается в памяти — это жар, озноб, отвратительный вкус лекарства и чужие объятия, из которых он упорно не хочет выбираться, цепляясь за руки и не отпуская. И только на третий день, когда спадает наконец жар и болезненная муть рассеивается, он находит себя в реальном мире. Кажущийся слишком ярким свет режет глаза, во рту сухо, а в теле слабость. И рядом кто-то есть. Чужая рука уверенно покоится на груди Ван Ибо, ощущается тяжелой, теплой и почему-то родной. Ван Ибо поворачивает голову, несколько секунд бездумно любуется откровенно уставшим и осунувшимся лицом спящего Сяо Чжаня, а потом ему становится страшно. Ему не приснилось? Страх отступает и приходит стыд. За требовательность, нежелание отпускать и вообще за свое поведение. Он измучил Сяо Чжаня собой и своей болезнью, и тот, похоже, просто отрубился от усталости рядом с ним.

Ван Ибо с силой зажмуривается и отворачивается. Сил нет даже рассердиться на себя, хотя на самом деле он не так уж виноват. Если бы он контролировал себя и свои порывы, этого бы не было. Но трудно спорить с температурой под тридцать девять.

— А-Бо? — Сяо Чжань рядом сонно вздыхает, шевелится, рука на груди Ибо тянется выше к его лицу.

— Я уже в порядке. Спи, ты вымотался, — Ван Ибо не оборачивается и не открывает глаза. Только прижимает руку Сяо Чжаня снова к груди, там, где слишком быстро бьется сердце.

Сяо Чжань не спорит и это лучше всяких слов говорит о том, насколько он на самом деле устал. Он вообще без слов роняет голову на подушку совсем рядом с плечом Ван Ибо и мгновенно засыпает. Убаюканный его сопением, Ван Ибо проваливается в сон почти сразу вслед за ним.

Когда он в следующий раз открывает глаза, первое что он чувствует — это зверский голод, тепло солнечного луча на щеке и тяжелый запах болезни. Сяо Чжаня рядом уже нет, и Ван Ибо запрещает себе испытывать разочарование. А потом слышит, как что-то гремит на кухне и не может сдержать улыбку.

Встает он еще не совсем уверенно, но сам и даже с первой попытки. Слабость все еще гуляет по телу, но Ван Ибо упрямый. Он не пытается одеться, а просто заворачивается в отброшенный тонкий плед и вот так, похожий на гусеницу-переростка, ползет в сторону кухни. По дороге ловит свое отражение в зеркале, морщится и тут же забывает о собственной бледности и черных кругах на глазах.

— А-Бо! Ты зачем встал?! — Сяо Чжань практически бросается к нему, как только он появляется на пороге. Он сердится и Ван Ибо целую секунду ждет, что его сейчас чем-нибудь огреют за плохое поведение. Но Сяо Чжань только ругается сквозь зубы и утаскивает его в уголок, подальше от любых сквозняков. Ван Ибо почти задыхается от эмоций, стискивает зубы и покорно садится в этот самый уголок. Оглядывает кухню и даже не морщится при виде бардака. То ли слабость, то ли потому, что навел его Сяо Чжань.

— Ибо? — Сяо Чжань подходит еще ближе, садится на корточки, заглядывая в лицо.

— Я правда в порядке. — И он даже почти не лжет. — Вот поем что-нибудь и будет все совсем хорошо.

Ван Ибо улыбается, по-настоящему, светло и счастливо, пусть еще и слабо. Сяо Чжань отражает эту его улыбку, но что-то в ней… не так. Но что изменилось, Ван Ибо не может понять.

— Есть бульон, — Сяо Чжань все еще смотрит на него, уже не такой уставший и бледный, и вдруг добавляет. — Ты меня напугал. Когда мне позвонили из авиакомпании и сказали, что ты заболел, я начал тебе звонить. Но на звонки ты не отвечал, и я решил приехать сам.

И тут Ибо вспоминает.

— Ты звонил в дверь. Но я не открыл. Не смог. Но как…

— У тебя очень добрая соседка. И широкий балкон, — Сяо Чжань отводит глаза, а потом и вовсе встает и отходит. Он смущен? Тем, что пролез к нему через балкон из соседней квартиры? Ван Ибо тихо смеется в плед, ловит возмущенный взгляд Сяо Чжаня и смеется еще больше.

— Спасибо. Я думал, что ты мне снишься.

— Видимо, в твоем сне я был плюшевым, — Сяо Чжань ворчит, старательно не смотрит в его сторону, наливает полную чашку пахучего бульона и ставит перед Ван Ибо. Сам берет кружку с чаем и устраивается напротив. И только теперь Ван Ибо замечает, что Сяо Чжань в своем домашнем. И эту немного вылинявшую рубашку он точно видел. И можно представить себе, что они вместе живут. Хотя нет, лучше не надо.

Ван Ибо опускает взгляд, берет чашку обеими ладонями, делает глоток и зажмуривается от удовольствия. Бульон плотный, сладкий, чуть терпкий. Идеальный.

— Нравится? — судя по голосу, Сяо Чжань озадачен его реакцией. Он был уверен, что не понравится?

— Очень, — искренне выдыхает Ван Ибо. — Просто невероятный.

И открывает глаза. Как раз для того, чтобы увидеть, как вспыхивает удивлением и смущением Сяо Чжань. И это так странно и немного непривычно. И сам Сяо Чжань какой-то другой, тоже непривычный. Слишком теплый и открытый?

Ван Ибо поднимает взгляд выше на календарь, долго смотрит на обведенную маркером цифру и хмурится.
— Сегодня рейс.

Сяо Чжань кивает.
— Я поеду через час. Я и так пропустил один. Но теперь тебе получше. Ты же справишься?

Ван Ибо заторможено кивает, а потом до него доходит.
— Ты собрался лететь?!

Сяо Чжань пожимает плечами, смотрит недоуменно.
— Конечно. Я же не болею.

— Тебе нельзя, — Ибо гасит панику усилием воли. Он не должен походить на истерящую девицу. — Ты слишком устал со мной. И сколько ты спал сегодня, пару часов?

Сяо Чжань неожиданно и почему-то смущенно улыбается.
— Я спал гораздо меньше и выходил на рейс. Мне хватает пяти часов сна, чтобы чувствовать себя нормально.

Ван Ибо упрямо сдвигает брови.
— Даже если. Ты полетишь с другим пилотом.

— Ибо, — Сяо Чжань ставит чашку на стол. — Все будет в порядке. Погода отличная, и я с ним уже летал.

Ван Ибо чувствует иррациональную, почти детскую обиду на то, что без него, оказывается, вполне могут обойтись. В обычном состоянии она бы даже не возникла, но сейчас слабость дает о себе знать, и он обиженно надувается.

Сяо Чжань несколько секунд смотрит на него, и заливается смехом. Он смеется настолько искренне, светло и заразительно, что Ван Ибо невольно начинает улыбаться тоже. Обида отступает, и он даже пытается несильно пнуть Сяо Чжаня под столом. Тот охает, но продолжает смеяться, и Ван Ибо прячется в свой плед от смущения. Это ощущение тепла, комфорта, света и счастья плещется внутри, ласкает и хочется то ли кричать, то ли плакать. Если бы можно было завернуть это в плед и сохранить, он бы продал душу.

— И не смешно, — бурчит он, блестя глазами сквозь оставленную щелку, и прячет улыбку, когда Сяо Чжань смеется еще заливистей. Этот смех — все равно что пушистое одеяло, и Ван Ибо жадно его слушает, впитывает, сохраняет глубоко внутри себя. И в какой-то момент отключается. Ухает в дурную эйфорию от переизбытка эмоций на фоне болезненной слабости. И испуг Сяо Чжаня и то, как снова оказывается в кровати, пропускает мимо сознания.

Когда он открывает глаза, за окном глубокая ночь, или, скорее, очень раннее утро. Ощущение одиночества наваливается сразу, как и понимание, что он чувствует себя гораздо лучше, но все проспал. Вторая половинка кровати предсказуема пуста, лишь мигает тревожным зеленым огонек уведомлений на телефоне, лежащем на самом краю второй подушки. Ван Ибо тянется к нему, уже касается кончиками пальцев и… падает в запах Сяо Чжаня. Едва уловимый, уже почти выветрившийся, но знакомый и уже ставший родным. Шампунь, средство после бритья, парфюм и сам Сяо Чжань. Ван Ибо зарывается лицом в подушку, стискивает уголки, дышит, напитываясь этим ароматом. Мгновенное возбуждение прокатывается огненной волной по телу и концентрируется внизу, сворачиваясь в злой клубок чистого пламени. Ван Ибо глухо стонет, с силой закусывает губы. Он не будет… Не сейчас… Не так… Только дотронься до себя и ощущение грязи на руках и теле останется навечно. Глупо, телу все равно, но что-то внутри не дает. Ни коснуться, ни потереться о постель, только дышать, дышать и дышать до звездочек под сомкнутыми веками и вымученных болезненных стонов.

Когда перед глазами темнеет, Ван Ибо скатывается с кровати на пол. До боли стискивает напряженный член, закусывает губы, переживая болезненное удовольствие. А когда вязкие капли перестают пачкать кулак, тяжело поднимается на подрагивающих ногах и плетется в душ. Долго стоит под горячими струями, еще дольше растирается полотенцем и в спальню заходит только за телефоном. Смотреть на постель почему-то стыдно, но мысль поменять белье после болезни в голову даже не приходит. Может, завтра. Или когда выветрится запах.

Телефон он разблокирует, уже когда выпит бульон и съеден кусок вареной курицы, найденной в холодильнике, а на столе стоит кружка с чаем. Сообщений много, Лю Хайкуань спрашивает, все ли с ним в порядке, дед зовет на выходные, и от Сяо Чжаня их, наверное, не меньше двадцати. Первые — еще с того дня, как он заболел, последнее — два часа назад. И еще со вчерашнего вечера.

«А-Бо, как ты? Ты вырубился, пришлось отнести тебя в постель. Напиши, как проснешься».
«Меня допустили до полета, так что все будет хорошо, ты знаешь какие наши зануды строгие».
«Ибо, я улетаю, пожалуйста, напиши мне».
«Мы приземлились. Полет был ровным, но без тебя скучно».
«Ибо?»
«Ибо, надеюсь, ты просто спишь, а не умираешь там один. Напиши мне».
«Ибо, если это шутка, то она не смешная. Ибо?»
«Ибо, пожалуйста».

Ван Ибо зажмуривается. Стискивает пальцами телефон, пытается дышать ровно. И начинает набирать текст еще до того, как открывает глаза.

«Прости-прости, Чжань-гэ. Я проснулся совсем недавно. Зато я чувствую себя отлично, а твой бульон стал еще вкуснее».

Галочки прочтения сообщения меняют цвет почти мгновенно, но ответ приходит спустя еще почти час. За окном уже вовсю занимается рассвет, и Ван Ибо, снова завернувшись в плед, встречает его, сидя на подоконнике. Телефон коротко вибрирует, и Ван Ибо, уже уставший ждать, подносит его к глазам. И не может сдержать улыбку, глядя на то, как сонный и лохматый Сяо Чжань изображает сердитый мем.

***

…Обратный рейс Сяо Чжаня задерживают на пять часов, и к исходу пятого Ван Ибо похож на всклоченного льва. Нарастаюшее еще с утра предчувствие кидает его от стены к стене. Ибо выносит мозг знакомому метеорологу, но тот клянется и божится, что никаких бурь и грозовых фронтов не предвидится, и не доверять ему оснований нет. Он звонит Сяо Чжаню и разве что не умоляет его проследить за подготовкой и не доверять своему второму пилоту, а проверить самому. Сяо Чжань смеется, почти воркует в трубку, пытаясь успокоить почти истерящего Ибо, но его мягкий, почти нежный голос делает беспокойство еще сильнее. Чтобы не нервировать его перед полетом, Ван Ибо не очень удачно шутит и дальше общается только мемами. А потом Сяо Чжань пишет, что их наконец везут на аэродром, и Ван Ибо замолкает. Сяо Чжань не должен отвлекаться. Сяо Чжань должен думать только о полете. Последующие два часа Ван Ибо стоит истуканчиком у окна, провожая самолеты. А на исходе третьего вызывает такси и едет в аэропорт.

Суета ему не нравится сразу. Пассажиров не видно, зато слишком много техников, напряженные взгляды, и от людей в униформе авиакомпании рябит. Кто-то его замечает, кивает сочувствующе, и сердце Ван Ибо замирает. Что?.. Но разговаривать с офисными работниками смысла нет, поэтому он сразу направляется к служебному выходу, внутренне готовясь прорываться с боем: сейчас он обычный человек и правила безопасности распространяются на него в общем порядке.

Но его выпускают на удивление сразу. Он почти бегом преодолевает длинный коридор, выходит на аэродром, и тут же прислоняется спиной к кованому забору, потому что ноги вдруг слабеют. Поле в конце взлетной полосы забито каретами «Скорой помощи» и пожарным расчетом. Но сама взлетка пуста, ничего нигде не горит, и суета вокруг машин не похожа на панику. Значит, не на земле? В небе? Ван Ибо вскидывает глаза наверх, не видит ничего, кроме синевы и облаков, и сердце подкатывает к горлу, а в глазах темнеет.

— Дыши, — плечо стискивают железные пальцы, и действительно не дышавший все это время Ван Ибо сгибается пополам. Лишенное кислорода тело сотрясается в дрожи, пытаясь набрать побольше воздуха. Ван Ибо видит рядом только ноги до колен и туфли, но и так знает, кто рядом. Лю Хайкуань. Ну да, его вылет совсем скоро.

— Что?.. — на полноценный вопрос Ван Ибо не хватает, но Лю все понимает и так. Он вообще все понял еще в тот самый первый день.

— "Турбулентность ясного неба", — Лю говорит сухо, сжато, быстро, очень по-деловому, не давая эмоциям прорваться в голос. — Видимо, была техническая неисправность, а тут еще и хорошо потрясло, и стойку шасси заклинило. Они вырабатывают топливо. Садиться будут через пару минут.

Ван Ибо зажмуривается, садится на корточки, обнимая себя за плечи. Сяо Чжаню придется сажать самолет на брюхо. Да, он расскажет, что и как нужно делать, даже во сне, но теория — это только теория. В реальности — это почти удар о землю, это возгорание обшивки от трения, это практически неконтролируемый самолет. Это команда на земле, которая должна успеть и не дать ему загореться, это… так много звеньев, так много.

— А-Бо, — Хайкуань обнимает его за плечи, легко встряхивает. — Он профессионал. Лучший пилот компании. Он справится.

— Справится, — эхом повторяет за ним Ван Ибо, глядя больными глазами в небо. — Но там, рядом с ним, не я, понимаешь? Не я.

Там, в небе, они понимали друг друга по одному взмаху ресниц.

Лю смотрит на него с пониманием и сочувствием, но явно больше не знает что сказать. Он молчит, но остается рядом, и Ван Ибо благодарен ему за эту поддержку. А потом на взлетке начинается суета, и они оба взмывают на ноги.

Сначала самолет кажется точкой, но быстро увеличивается. Ван Ибо пристрастен, но ему кажется, что аэробус слишком высоко и летит недопустимо быстро. Но он верит в Сяо Чжаня, не может не верить.

— Ибо, — Лю рядом настолько близко, что Ван Ибо чувствует его тепло. — Прекрати дергаться. Он очень правильно летит.

— Я знаю, — одними губами выдыхает Ибо, не спуская взгляда с самолета. — Я в порядке.

Ложь.

Плевать.

Самолет выглядит почти обычно. Ван Ибо не представляет и не хочет знать, что творится сейчас в салоне, только молится всем богам за удачное приземление. А аэробус все ниже и ниже, и сердце Ибо замедляется все сильнее. Крылатая тень накрывает начало взлетной полосы, рев двигателей почти оглушает, но Ван Ибо едва его слышит. Все заглушает гул крови в ушах и собственный лихорадочный шепот. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста

Пятнадцать, десять, пять. Когда самолет соприкасается с землей, Ван Ибо вскрикивает. Почти воет, когда того под страшный скрежет тащит вперед инерция, и из-под обшивки виднеется пламя. Стонет, когда самолет ныряет носом вниз и останавливается. Пожарные машины оказывается рядом через пару мгновений, заливая аэробус пожарной смесью, но из-под крыльев все равно валят клубы дыма. Секунда, две, три, пять… Пламени уже нет, и аварийные выходы уже открыты, по надувным трапам на землю соскальзывают люди, а навстречу им бегут врачи с машин «Скорой помощи». Ван Ибо трясет, ноги словно налились свинцом. И вроде можно снова начать дышать, но он не может сделать ни вдоха. Нос самолета опущен к земле и, кажется, что почти зарылся в нее. Ибо не думает о том, что на самом деле этого не может быть, и что ему это кажется от страха, он просто срывается с места. Делает шаг и вокруг него словно смыкаются тиски, не давая двигаться. Ибо бьется, кричит, кажется, даже плачет, но Хайкуань держит его крепко, очень крепко. И, в конце концов, они оба валятся на землю. Хайкуань сдавленно охает, но все еще держит, и Ибо обмякает. Обвисает в его руках бессильной тряпочкой. Дышит тяжело, со всхлипами, мелко дрожит, и Хайкуань ослабляет хватку, а потом чуть разворачивает его к себе и вовсе обнимает. Позволяет уткнуться в свое плечо, вцепиться в плечи, и гладит по волосам, как ребенка. Он мог бы сказать, что все хорошо, но молчит. Только через десять минут почти что заставляет его подняться на ноги и уводит за собой. Ван Ибо все равно, если его истерику кто-то видел. И на возможно появившиеся сомнения в его профпригодности ему тоже плевать.

…Он жив. Жив, относительно цел и даже слабо улыбается, едва заметно морщась. На его теле больше десятка синяков и царапин, ему явно больно, но он все равно улыбается. Ван Ибо стоит по другую сторону большого окна медкабинета и кусает губы, глядя на суетящихся вокруг «героя дня» врачей. Те обрабатывают ушибы, накладывают пластыри, светят в глаза, что-то спрашивают. Сяо Чжань откровенно измотан, но он все равно отвечает и улыбается-улыбается-улыбается. Ван Ибо не сводит с него глаз и замечает морщинки вокруг рта, затягивающую глаза муть. Хочется ворваться в кабинет и, разогнав всех, сгрести Сяо Чжаня в охапку и унести куда-нибудь подальше. Куда-нибудь, где не будет никого и ничего, кроме постели. Продержаться еще немного…

Ван Ибо отходит от окна, устало опускается на пластиковый стул рядом с кабинетом и, вытягивая ноги, устало закрывает глаза. Слабость после болезни дает о себе знать, от нервного напряжения до сих пор потряхивает внутри. Ему самому бы поспать, но он еще продержится пару часов. Позади остались истерика и почти-обморок, когда до него дошло, что с Сяо Чжанем все в порядке настолько, насколько это вообще можно. И, наверное, стоит поблагодарить Лю за то, что удерживал его все это время, чтобы он, ведомый лишь эмоциями, не мешался под ногами профессионалов. И за то, что когда немного улеглось всеобщее возбуждение, и сам Ван Ибо успокоился достаточно для того, чтобы заработал рассудок, привел его сюда, сунул стаканчик с кофе в руки и ушел.

Ван Ибо не помнит вкус кофе, подозревает, что он был отвратным, зато почему-то отлично помнит, как выкидывал полупустой стаканчик. Он вообще помнит какую-то ерунду, как будто мозг отказывается воспринимать что-то другое. Достаточно того, что все закончилось. Что Сяо Чжань жив. И если Ван Ибо повезет, даже позволит довезти себя до дома.

— Ибо? — тихий шелест он сначала даже не опознает, как голос. Отзывается только на собственное имя. Распахивает ресницы и тонет во взгляде карих глаз. Таких усталых, родных, любимых. — Ибо.

Горло перехватывает, и со стула Ибо поднимается, чувствуя себя немым. Шаг, еще. Замирает на расстоянии дыхания, подается вперед, обнимает со стоном. Сжимает, не жалея, и тут же отпускает.

— Прости, — хрипит, затыкается, накрывает ладонью горло, чувствуя, как начинает мелко трясти. Нет, только не снова, не снова. Все хорошо, вот он, Сяо Чжань, стоит перед ним, улыбается как-то ломко и устало. — Я отвезу тебя домой.

Сяо Чжань молча кивает, отводит глаза. Идет следом, даже не пытаясь сравнять шаг, и Ибо всерьез думает, что тот прячется за его спиной. И ведет его лабиринтами коридоров, которыми никто не пользуется, попутно вызывая такси.

В машине садится рядом, находит руку Сяо Чжаня и не выпускает до самого дома. Тот не сопротивляется, не пытается ее вырвать, и Ван Ибо хочет думать, что это не потому, что у него нет сил или ему все равно. Ему хочется сплести их пальцы, погладить костяшки, но он просто держит ее в своей ладони, не особо и сжимая. И только когда ощущает мелкую дрожь, понимает то, что его тело поняло раньше его самого.

В квартире Сяо Чжаня, за закрытыми дверями, вдалеке от чужих глаз, Ван Ибо обнимает его снова. Просто обнимает, прячет, безмолвно умоляя выпустить то, что до сих пор жжется внутри. И Сяо Чжаня прорывает. Он стискивает рубашку Ван Ибо, давится всхлипами и, в конце концов, оседает в его руках. Ибо подхватывает его и, даже не замечая веса, несет на кровать в спальню, хотя диван в гостиной ближе. Сяо Чжань еле слышно стонет, и Ван Ибо снова находит его руку. А потом и вовсе вытягивается рядом с ним, осторожно обнимая.

— Все хорошо, Чжань-гэ. Все хорошо. Ты молодец, ты справился. Все живы, а царапины заживут. Чжань-гэ самый лучший, все хорошо.

Он говорит и говорит, отмечая краем сознания, как намокает его рубашка и как успокаивается дыхание Сяо Чжаня. Гладит по волосам, как его самого гладил Лю Хайкуань, и думает только о том, что хочет всю жизнь быть рядом. Просто рядом.

— На борту была паника, — вдруг начинает говорить Сяо Чжань куда-то ему в плечо, и Ибо холодеет. Для экипажа нет ничего, хуже паники. Даже отказавшие двигатели не так опасны, как паника. — Экипаж не справлялся, пассажиры не понимали, что иного пути приземлиться нет. А я никогда не сажал самолет… так. И никто не мог пообещать, что все получится и никто не умрет. Я думал только об этом. Что никто не должен умереть. Никто.

— Тише. Тише, никто не умер, — Ван Ибо прижался губами к его виску, считывая бешеный пульс. — Мой самый лучший и самый хороший гэ-гэ. Ты справился. Но я чуть не сдох на аэродроме, поэтому, пожалуйста, в следующий раз, сначала убедись, что я рядом, а не где-нибудь еще.

Сяо Чжань хмыкает и срывается на смех. Истеричный, совсем не веселый, но Ван Ибо покорно ждет, пока он утихнет сам собой. И выигрывает джек-пот, потому что после него Сяо Чжань расслабляется и дышит уже почти нормально. Его хватает даже на смущение и слабые попытки отстраниться, которые Ван Ибо просто не замечает. Вместо того, чтобы отпустить, он натягивает на них обоих покрывало и выдыхает во влажные волосы на макушке.

— Поспи.

Сяо Чжань засыпает без возражений и почти сразу.

…Подоконники в квартире Сяо Чжаня совсем другие. Не такие широкие и удобные, поэтому Ибо даже не пытается примостить туда свою задницу. Вместо этого он забивается в уголок кухонного дивана и гипнотизирует матрешку, стоящую на холодильнике. Она небольшая, но яркая, и Ван Ибо отстраненно удивляется, почему не замечал ее раньше. На столе в пакете стоит ужин из доставки, так и не разобранный. За окном уже глубокая ночь, и, наверное, нужно принять решение возвращаться домой или обживать диван в гостиной, но Ван Ибо не может заставить себя пошевелиться. Сяо Чжань спит за стеной, и Ван Ибо спит тоже. Словно все его эмоции — это Сяо Чжань. Вся его гребаная жизнь — это Сяо Чжань. Невозможный, прекрасный, такой любимый Сяо Чжань. Ван Ибо думает о том, что, наверное, похож на девчонку, и ему почему-то все равно. Он чуть не умер на аэродроме сегодня-вчера, так что на свою мужественность ему откровенно плевать.

В темном коридоре раздаются тихие шаги, и на пороге кухни появляется Сяо Чжань. На удивление, не сонный, собранный и почему-то смущенный. Ван Ибо не подрывается ему навстречу только потому, что затекшее от долгого пребывания в одной позе тело не желает его слушаться. Сяо Чжань не подходит тоже, так и останавливается там, на пороге.

Прислоняется к дверному откосу, скользит взглядом по пакету на столе, по пустой чашке из-под чая перед Ибо. А потом медленно вдыхает и…

— Ты пойдешь со мной на свидание?

10.

Ван Ибо чувствует себя воздушным шариком, наполненным какой-то сумасшедшей, абсолютно пьяной эйфорией. Поглядывая на часы, он то и дело щиплет себя, чтобы убедиться снова и снова: это не сон, ему не снится, это реальность. Что еще совсем немного, совсем чуть-чуть, и… Что «и» он не думает, не хочет думать. Не хочет спугнуть громкими желаниями. Какие желания, он и так счастлив. Просто счастлив, абсолютно и безоговорочно. Это уже больше того, о чем он вообще мог мечтать.

С самого утра он не находит себе места. Но это беспокойство приятное, сладко-ужасное, сродни ожиданию чуда. За что бы он ни брался, все валится из рук. Он то пытается стереть пыль с и без того сияющего чистотой телевизора, то бросается к шкафу, чтобы убедиться, что одежда в идеальном порядке и ничего не придется гладить за минуту до выхода. Его не расслабляет долгий душ, ему не удается даже передернуть, потому что кипящая кровь отказывается концентрироваться в одном месте, вместо этого заставляя сердце биться на повышенных оборотах. Он так боится, что что-то сорвется в последний момент, Сяо Чжань передумает, или произойдет что-нибудь еще, что когда часы показывают назначенное им самим время для сборов, не сразу понимает, почему дыхание вдруг перехватывает. Но промедление длится всего несколько секунд, а потом Ван Ибо чудовищным усилием воли заставляет себя успокоиться. Он представляет себя, сидящего в кабине самолета и смотрящего на надвигающуюся бурю, настоящий тайфун, сквозь который ему нужно провести самолет. Воображение показывает настолько яркую картинку, что поневоле колет страхом, зато Ван Ибо действительно успокаивается.

Цветастые рубашки и футболки отодвинуты в сторону. Голубые и синие джинсы тоже забыты. Он не хочет быть мальчиком. Он хочет, чтобы Сяо Чжань сегодня увидел его другим, посмотрел по-другому. Не как на друга, коллегу, второго пилота, влюбившегося в мужчину с рекламного плаката. Поэтому он надевает тонкую черную водолазку, черный приталенный пиджак, черные джинсы, разбавляет все это ярко сияющей серебряной цепью на шее и еще одной на ремне, после долгого сомнения добавляет к образу пару широких металлических колец. Оставляет легкую хулиганистую нотку в укладке и замирает перед зеркалом. Ему нравится то, что он видит.

Сяо Чжань замирает, глядя на него. Смотрит так, что Ван Ибо становится неловко. Но вся неловкость испаряется, когда он видит самого Сяо Чжаня. Тот тоже надел явно не первое попавшееся, и Ван Ибо невольно сглатывает. Сяо Чжань в белой рубашке с открытым воротом и черной жилетке с затейливой ювелирной булавкой, в брюках с идеальными стрелками, и у Ван Ибо перехватывает дыхание. Потому что Сяо Чжань в этом кажущемся простым наряде великолепен.

— Ты… отлично выглядишь, — чуть более низким голосом нарушает тишину Сяо Чжань, и Ван Ибо медленно выдыхает, словно возвращаясь в реальный мир.

— Ты тоже, — улыбается, кивает в сторону ждущей машины.

Сяо Чжань чуть нервно вскидывает руку, поправляя воротник, и Ван Ибо замечает блеск браслета на его запястье. Снова сглатывает, первым садится в салон автомобиля и вздрагивает, когда Сяо Чжань, последовавший за ним, едва касается его. Сегодня все не так, все совсем не так, у Ван Ибо сохнут губы, но к тому моменту, когда они приезжают, он успевает взять себя в руки.

Ресторан выбирал не он, поэтому тема для разговора находится быстро. Ван Ибо засыпает Сяо Чжаня вопросами почему именно здесь, об интерьере, кухне, меню, шутит на грани стеба, и заставляет Сяо Чжаня чуть расслабиться. Они разговаривают, как раньше, Ван Ибо рассказывает про деда и его приглашение, про то, что подумывает о новом хобби. Время течет незаметно, искрится смехом, улыбками, всполохами в глазах Сяо Чжаня. Ван Ибо отдает себе отчет в том, что никто, глядя на них со стороны, не посчитает их друзьями, но ему все равно. Они пробуют вино, сражаются со стейком, восхищенно стонут над нежнейшим десертом, но покидают ресторан без сожалений, решив прогуляться, пока погода еще балует теплом.

Никто из них не выбирает маршрут, они просто идут, и Ван Ибо окончательно теряет всю свою взрослую сдержанность. Он жестикулирует, безудержно смеется, подхватывает мотив незатейливого хита, который несется из открытого окна проехавшей мимо машины. Сяо Чжань улыбается, придерживает его, когда Ван Ибо чуть не врезается в прохожего, притворно кривится от того, как достал его «хит». Они зависают перед витриной автосалона, покупают яблоки в карамели и смотрят на уличных танцовщиков, и Ван Ибо предлагает заглянуть в клуб. Он почти уверен, что Сяо Чжань откажется, но у того в глазах бесятся все черти мира, и он соглашается.

В клубе еще почти никого, они пришли слишком рано, но музыка уже грохочет и свет заливает танцпол. Ван Ибо все равно, есть ли зрители, ему нужен только один. И он, опрокинув в себя коктейль какого-то совсем безумного цвета, идет танцевать. Почти сразу ловит ритм, сливается с музыкой и отпускает себя. Сяо Чжань смотрит на него, этот взгляд он чувствует всем собой и только ему хочет показать себя такого.

Ван Ибо танцует три трека подряд прежде, чем останавливается. Ловит восторженные овации успевших собраться зрителей, оборачивается к Сяо Чжаню и успевает только увидеть, как тот исчезает в полумраке клуба. Ван Ибо срывается с места следом, проламываясь через толпу.

На почти неосвещенных лестницах, уводящих вниз, можно сломать ноги, но Ван Ибо преодолевает их двумя прыжками. В коридоре цокольного этажа с чередой дверей уборных не намного светлее, но белую рубашку видно хорошо.

— Чжань-гэ! — дыхание Ван Ибо срывается после танцев, но он несется вперед, беззвучно умоляя остановиться. — Чжань-гэ, не убегай от меня!

Сяо Чжань останавливается резко. Опускает плечи и когда Ван Ибо добирается до него и тянет развернуться, смотрит в сторону. В таком освещении лица почти не разглядеть, и у Ван Ибо сжимается сердце. Он сделал что-то не так? Все испортил?

— Чжань-гэ… — он опускает руку, отступает, в отчаянии покусывая губы. Что…

— Ты танцуешь, как бог, А-Бо, — голос Сяо Чжаня низкий, какой-то охрипший. Но сам Сяо Чжань упорно не смотрит на него, и Ван Ибо хочется закричать. Он не понимает. Ему кажется, что он ошибся. Что сделал что-то не то. Он думает обо всем разом, но не понимает. А потом Сяо Чжань вдруг вскидывает на него глаза. И даже почти-темнота не может скрыть пылающего в них огня. Он переливается, обжигает, кажется, лижет все нервные окончания.

— Чжань-гэ… — выдыхает Ван Ибо, и это последнее, что он помнит связно.

…У губ Сяо Чжаня привкус текилы, соли и лайма, сладости ванильного десерта. Они податливые, чувствительные, припухают почти мгновенно. Ван Ибо стонет, целуя их снова и снова, ловя поцелуи в ответ, собирает языком вкус, сминает, размывает контур. Целует громко, влажно, сжимая талию, лаская спину и плечи. Снова и снова, упоительно, взахлеб, дурея от того, как ему отвечают, как прикусывают, оттягивают, осыпают крошечными почти-поцелуями. Это невозможно вынести. Это так больно, колко и сладко, что Ван Ибо сгорает заживо. Целует, пробует языком, берет, отдается, почти насилует. Отпускает на глоток воздуха и целует снова. Снова. Снова. Снова. И отшатывается, когда Сяо Чжань еле слышно стонет. Отстраняется, гася внутри крик от навалившегося осознания того, что натворил.

— Прости… — выдыхает и снова подается вперед, чувствуя себя наркоманом в ломке. Касается дыханием, а потом и губами до губ Сяо Чжаня. Не целует, просто касается, потому что больше не может по-другому. — Прости. Я обещал и не сдержался.

Сяо Чжань смотрит на него, и в черном свете коридора его глаза похожи на преддверие ада. Ван Ибо знает, как выглядит страсть, но тому, что плещется в зрачках Сяо Чжаня, он не может дать определение. Это что-то другое, что-то…

— Поехали домой, А-Бо, — выдыхает Сяо Чжань, и мысли исчезают из головы Ван Ибо.

До такси они идут в двух шагах друг от друга, в салоне садятся как можно дальше. Ван Ибо смотрит в окно, но не видит ничего. Сухие губы ноют, дыхание тяжелеет с каждой секундой. Тишина искрит и, кажется, даже гудит, как ток в высоковольтных проводах, и ломит кончики пальцев. В лифте они не смотрят друг на друга, у дверей Сяо Чжань долго возится с ключами, но стоит им оказаться в темной квартире, отрезанными от всего остального мира, как все взрывается. Ван Ибо кажется даже, что он видит краем глаза, как лижут стены языки разгорающегося пламени, а потом рассудок отключается.

Они не отпускают губ друг друга всю дорогу до спальни. Сшибают углы, раздеваются, отмечая свой путь сброшенными вещами, и о кровать скорее спотыкаются, чем падают на нее осознанно. Ван Ибо готов принимать, ему вообще все равно, ведь это Сяо Чжань, но тот сам тянет его на себя, обнимает коленями бока, смотрит так, что Ван Ибо кажется, что у него выдернули позвоночник. Он не думает ни о чем, когда, как слепой, кончиками пальцев прослеживает черты лица, когда ставит метки на открытой шее, когда ласкает ключицы, плечи, почти робко касается сосков. Сяо Чжань под ним вздрагивает, судорожно втягивает воздух, выгибается, подставляясь под острую ласку губ и языка. В своем удовольствии и возбуждении он так прекрасен, что Ван Ибо забывает о своем. Ему хочется ласкать, нежить, доводить до исступления. И он снова целует, сминает, прихватывает губами потемневшие пики, заставляя Сяо Чжаня прикусывать ребро ладони и дышать со всхлипами, и останавливается только, когда тот начинает стонать совсем уж жалобно и чуть болезненно.

У Сяо Чжаня нет выраженных кубиков пресса, но от дорожки волос, убегающей под белье, Ван Ибо откровенно сходит с ума. Зарывается носом, втягивает острый аромат Сяо Чжаня, стягивает с бедер белье и без предупреждения обнимает губами возбужденный член. Смазка растекается по языку, Сяо Чжань вскрикивает, и Ван Ибо замирает, зажмуриваясь. Слишком много. Для него этого слишком много и уже слишком мало. Он тонет и в попытке удержаться находит руки Сяо Чжаня и сплетает их пальцы. И только потом продолжает движение. Он повторяет языком узор вздувшихся венок, слизывает капли с головки и отстраняется в последнюю секунду. Сяо Чжань держится за него, как за последнюю соломинку, дышит тяжело, смотрит жарко, болезненно и остро. А потом тянется куда-то, и рядом на постель падает тюбик.

Ван Ибо погружается языком в его рот и одновременно дразнит кончиками пальцев вход. Сяо Чжань выгибается, раздвигает ноги шире, глухо стонет в насилующие его губы. А потом, когда пальцев в нем становится уже три, давит на плечи Ван Ибо, вынуждая отстраниться. Опрокидывает его на спину и седлает его бедра. И уже теперь Сяо Чжань смотрит, как Ибо захлебывается воздухом от того, как он насаживается на колом стоящий член. Они оба покрыты пленкой пота, волосы потемнели от влаги и лезут в глаза, следы поцелуев наливаются красным, но все, что сейчас важно — это то, как Сяо Чжань двигается на нем, неторопливо, но глубоко, как вскидывает голову, закусывает губы, как смотрит сквозь слипшиеся ресницы на потерявшегося Ван Ибо. Смотрит так, словно хочет вынуть душу, но та и так принадлежит ему. Ван Ибо больше нечего ему дать, кроме своего тела и удовольствия, и поэтому сейчас двигается навстречу, ловя отголоски наслаждения в глазах Сяо Чжаня. И сразу чувствует, когда тот готов перейти грань. Сам Ван Ибо уже давно балансирует на своей, и теперь уже он опрокидывает Сяо Чжаня на постель. Нависает над ним, касается губ, обжигая горячечным дыханием, ловит стоны и срывается. Двигается быстро, бешено, почти не выходя. Сяо Чжань почти воет, его трясет, он слепо шарит по кровати, находит руки Ван Ибо, стискивает запястья, мотает головой. И наконец взрывается. Рот искажается в немом крике, тело зависает над постелью. Это так красиво и непристойно, что Ван Ибо просто не успевает выйти, и кончает глубоко в его теле. Удовольствие такое сильное, острое, что он почти плачет. Тело словно выламывает судорогой и держаться больше нет сил.

На кровать рядом с тяжело дышащим Сяо Чжанем он почти падает.

…В голове восхитительно пусто. Сознание еще не включилось, и Ван Ибо управляет тело. Оно довольно урчит, обвивается вокруг Сяо Чжаня, пригребает к себе поближе, утыкается в плечо. Исполняет мечту быть рядом и беречь. Ван Ибо даже не сопротивляется своим порывам, лишь напрягается, когда Сяо Чжань глубоко выдыхает и пытается пошевелиться. Ослаблять объятия не хочется, но он прикладывает усилие и чуть разжимает руки, с паникой понимая, что не готов к тому, что Сяо Чжань отстранится. Но тот остается на месте, только чуть меняет положение, а потом и вовсе притирается спиной к груди Ван Ибо.

Говорить не хочется, но дрожит в воздухе несказанное, необозначенное. Ван Ибо далеко не наивный дурак, и во внезапно вспыхнувшую любовь не верит, но ему нужно знать, что изменилось и изменилось ли что-то. Он не готов отпустить Сяо Чжаня обратно во френдзону, но сделает, если тот этого потребует. Ван Ибо боится спросить, и поэтому малодушно дает себе отсрочку, пока Сяо Чжань лежит вот так, в его объятиях, и поглаживает обнимающую его руку. Ван Ибо мягко, очень нежно целует его плечо, висок, скулу. Ласкает этими поцелуями, словно умоляя не казнить.

Сяо Чжань начинает говорить сам. Спокойно, даже равнодушно. Только сердце ускоряет свой ритм, и взгляд становится другим, погруженным в себя.

— Я думал о тебе тогда, А-Бо, — от стонов его голос чуть хриплый, безумно чувственный, и Ван Ибо приходится напрячься, чтобы вникнуть в смысл слов. — Мы кружили над городом, вырабатывая топливо, и я думал о тебе круг за кругом. Что так и не сказал, как дорог ты мне стал. Как испугался, когда ты заболел, и как жалею, что рядом со мной не ты. Там, в воздухе, почти не надеясь на удачный исход, я жалел, что не могу поговорить с тобой.

Сяо Чжань разворачивается, чуть отодвигается, заглядывает в глаза, и Ван Ибо замирает, почти переставая дышать. И слушает-слушает-слушает.

— Мне так хорошо с тобой, что я уже не представляю, что тебя в моей жизни нет. Ты… как солнечный лучик, А-Бо. Просто дай мне немного времени. Дай мне разобраться в себе. Ты знаешь, как тяжело умирают старые чувства, и что некоторые остаются в тебе на всю жизнь. Я хочу быть честным с тобой. Не хочу, чтобы ты уходил, хочу остаться рядом. Не хочу...

Сяо Чжань замолкает, прикрывает ресницы, но Ван Ибо не ждет продолжения. Это и так больше того, о чем он вообще мог мечтать. И он действительно все понимает. Поэтому придвигается к Сяо Чжаню, прижимается губами ко лбу и счастливо выдыхает:

— У тебя есть вся моя жизнь, Чжань-гэ.

Эпилог

Сяо Чжань закрывает за собой дверь и выдыхает. Рейс закончен, и он наконец дома. В квартире тепло, сонно и пахнет дождем. А-Бо опять оставил форточку открытой… Сяо Чжань медленно раздевается, улыбается, глядя на торчащий из шкафа рукав. Даже не поправил, значит, очень устал и сейчас спит без задних ног. Оставив сумку у зеркала, Сяо Чжань тихо проскальзывает на кухню, щелкает кнопкой чайника, ждет, пока тот закипит, заваривает себе чай и, пока тот остывает, быстро принимает душ. Долго сидит на любимом месте Ибо, попивая чай мелкими глоточками, и бездумно смотрит на струйки воды на стекле. Дождь идет второй день, чем здорово осложняет посадку, но все-таки не так, как мог бы на самом деле. Взгляд скользит по кухне, натыкается на заботливо прикрытую тарелку с яблоками, и Сяо Чжань улыбается. Допивает чай и, тихо ступая, идет в спальню.

В комнате все дышит сладкой сонной негой. Дождь едва слышен, и Сяо Чжань впервые за долгое время чувствует себя спокойно и счастливо. Он оставляет полотенце на спинке стула, подходит к кровати и со вздохом вытягивается рядом со спящим Ибо как есть, абсолютно обнаженным. Тот сонно выдыхает, тянется навстречу, даже не открывая глаза, и Сяо Чжань с улыбкой обнимает его. Сейчас Ибо такой расслабленный, податливый, нежный. Сяо Чжань обожает его таким. Таким его видит и знает только он.

— Чжань-гээээ… — шелестит Ибо, его ресницы подрагивают, и Сяо Чжань склоняется ниже. Целует мягкие покорные губы, раздвигает их языком, ловит довольный выдох, чувствуя медленно растущее возбуждение. Ибо почти не отвечает, застывает на самой грани яви, но только отстранись и он недовольно застонет. Сяо Чжань знает все его привычки и повадки и потому не отпускает, целуя снова и снова. Ласкает скулы, шею, плечи, обходит вниманием соски. Эта ласка слишком острая, а он не хочет, чтобы Ибо проснулся окончательно. Его сонный нежный мальчик — награда за тяжелый рейс, от которой он не откажется никогда.

Пара аккуратных осторожных движений — и Ибо тихо стонет. Его член тяжелеет в руке Сяо Чжаня, и пока этого достаточно. На живот Ибо переворачивается сам. Трется щекой о подушку, под давлением пальцев Сяо Чжаня покорно раздвигает бедра. Тот долго греет смазку, чтобы не тревожить холодом сладкое возбуждение Ибо, проникает пальцем осторожно. Ибо расслабленный, отзывчивый, чувствительный. Чуть выгибается, давая лучший доступ, дышит быстрее. Он почти полностью проснулся, но Сяо Чжань губами проводит по его плечу и спине, дышит в волосы, и Ибо остается там, в своем полусне.
Сяо Чжань входит в него, почти не дыша, и аккуратно укладывает на бок, чуть сдвигая его ногу. В такой позе он ограничен в скорости и амплитуде, но сейчас ему ничего из этого не нужно. Он двигается плавно, неторопливо, надолго оставаясь в любимом теле, дразня простату. Ван Ибо низко и бархатно стонет, выдыхает, и Сяо Чжань берет его член в руку. Гладит подушечкой пальцев вершинку и спустя еще несколько точных движений чувствует на пальцах его семя.

— Чжань-гэ… — выдыхает-выстанывает Ибо в последний раз, и тут же засыпает снова с улыбкой на губах. Сяо Чжань доводит себя до разрядки, приводит их обоих в порядок и вытягивается за спиной Ибо, обнимая его и прижимая к себе. Целует в плечо, дотягивается до уголка губ и наконец затихает, спокойный и счастливый.

Завтра у них небольшая вечеринка, и им нужно выспаться. Чжочэн обещал наконец-то познакомить их со своим парнем, а Хайкуаню они все задолжали как минимум отличный ужин. Так что хлопот предстоит много.

Сяо Чжань трется носом о макушку Ибо, всовывает ногу между его бедер и уже сонно улыбается. Завтра ровно год с тех пор, как он сказал свое «Я тебя люблю».


цитировать