Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 18526
автор: GreyKite Chiora

От зимы до зимы

саммари: Чем больше невозможного — тем лучше, а некоторые возможности некоторым людям попросту слишком обидно упускать. // Или — история о том, как Вэй Усянь подбивает Вэнь Цин на ещё одно сомнительное предприятие, а всем остальным приходится как-то на это реагировать.
примечания: Постканон; преимущественно дорама!вёрс (в том, что касается событий и характеров); элемент AU в виде живой и здоровой Вэнь Цин взят из текста "Непредвиденные находки" - https://ficbook.net/readfic/9171191
предупреждения: AU; мужская беременность и спорные магическо-медицинские обоснуи вокруг и около оной; немного связывания и отложенного оргазма; неграфическое изображение медицинской операции; настоящее и прошедшее время в разных частях текста чередуются между собой.
Часть первая.


1. Военный совет

— Пять комнат с двумя кроватями, — бросил Цзинь Лин настолько небрежно, как только мог. То есть, для всех он был уже почти два года как Цзинь Жулань, глава ордена Цзинь, но товарищам по тем давним, потрясшим весь заклинательский мир событиям позволял по-прежнему называть себя личным именем.

Позволял; вот именно что.

Разбуженный гостиничный слуга, сонно почесывая отпечаток подушки на щеке, проводил молодых господ попарно на второй этаж: гостиница была небольшая, так что он сам, молодые Лани, Оуян Цзычжэнь и их свитские заняли весь конец здешнего западного крыла.

Слуга низко поклонился напоследок, и Цзинь Лин, опережая Лань Сычжуя, бросил ему связку монет ланьлинской чеканки.

— Здесь за всех.

— Завтрак за наш счет. — Быстро кивнул ему Лань Сычжуй.

И как-то это само потянуло за собой мысль — царапнувшую, вопреки желанию, — об отсутствии на ночной охоте Вэй Усяня. Вот тот бы точно воспользовался возможностью потратить чужие деньги, или наоборот — влез бы под руку и заплатил за всех сам, рассыпавшись в излишне красноречивых уверениях, что благодаря своему замечательному супругу ни в чем не нуждается.

Цзинь Лина и то, и другое неизменно злило, но в то же время уже успело — каким-то загадочно-необъяснимым образом — стать привычным.

Не то, чтобы он рассчитывал сегодня именно на это, но все предыдущие полгода Вэй Усянь то и дело оказывался рядом с Цзинъи, Сычжуем и — иногда — младшими учениками ордена Лань. И сражался всё чаще — мечом, словно обычный не очень сильный, но опытный заклинатель, компенсируя точностью и скоростью реакции недостаток духовных сил.

Неожиданно Оуян Цзычжэнь церемонно поклонился:

— Пользуюсь случаем пригласить благородных заклинателей разделить со мной на сон грядущий чай. — И добавил другим, уже обыденным голосом: — Всё равно ведь сразу не уснём.

Чай молодой господин Оуян заваривал сам, и чайные листья какого-нибудь из любимых сортов брал с собой, среди прочего нужного, в безразмерном мешочке; но чай и вправду оказался хорош — мягкий ненавязчивый аромат с легким цветочным послевкусием. И выдержки, чтобы отведывать его в подобающем благородному напитку настроении, у них, конечно же, не хватило надолго — и вот уже Цзинъи, размахивая руками явно свободней дозволенного, смаковал подробности встречи с чудовищем, а Сычжуй посматривал на товарища снисходительно и самую чуточку насмешливо.

— По правде говоря, после того, как он зацепил тебя хвостом, я опасался, что ты ранен, — вдруг заметил Цзычжэнь.

— Хвостом? — удивился Цзинъи. — Зацепил? — И вдруг дернул с талии пояс, а с плеча — ворот верхнего из трех одеяний, и развернул перед подсвечником, чтобы взглянуть на свет.

— Ну точно, — проворчал он, — защитные нити выгорели, что за невезение. — И вдруг усмехнулся, точно вспомнил что-то забавное.

— Что? — Сычжуй понимающе улыбнулся.

— Да так, — пробормотал Цзинъи, — вспомнил... молодого господина Мо.

Цзинь Лин попробовал было напустить на себя подчеркнуто незаинтересованный вид, но уши навострились сами собой, почти как у Феи, если сказать слово «сухарик». Ему отчетливо не хватало Феи — и на охоте, и вообще; вот и сейчас рука сама потянулась погладить густую шерсть. И ведь нарочно же не взял с собой, оставил дома, хотя та смотрела вслед хозяину обиженно и грустно — как на предателя.

— Вы же с ним на горе Дафань встретились, как и мы, — удивленно сказал, между тем, Цзычжэнь.

— Мы — чуть раньше, — пояснил Цзинъи. — И это просто что-то с чем-то было — и сначала, и потом. Только подумать, как...

Сычжуй предостерегающе кашлянул.

— Да брось ты, мы же его не обсуждаем, а так... байки травим, — отмахнулся Цзинъи. — Ну ладно, ладно, он и правда не всегда любит, когда о нем сплетничают. Хотя с ним и не поймёшь.

Похоже, от Вэй Усяня было не избавиться даже без его личного присутствия.

И при всем этом он продолжал оставаться в жизни Цзинь Лина величиной непостоянной: вроде бы есть, но захочешь — не найдёшь, а не захочешь — вот он, и после этого то ли всё встает вверх дном, то ли оказывается, что до этого стояло оно вверх ногами.

Чай в итоге допивали почти что молча — только перекинулись парой ничего не значащих фраз, а следом адепты Лань уже начали зевать (Сычжуй — деликатно прикрывая рукавом рот, Цзинъи — даже не особенно стараясь это скрыть) и отправились к себе. Да и Цзычжэнь, похоже, уснул сразу: стоило ему задернуть полог и повернуться к спинке кровати, как до Цзинь Лина донеслось его ровное дыхание.

А вот к нему сон не шел. Кто бы подумать мог — эта ночная охота казалась хорошим способом столкнуться с Вэй Усянем как бы случайно; чего там говорить — Цзинь Лин и адептов Лань приглашал-то как раз со смутной надеждой («планом» он это не называл даже про себя), что тот за ними увяжется, но нет. И даже Сычжуй ничего не сказал, хотя обычно как раз от него про Вэй Усяня и то, чем тот сейчас занят, услышать можно было от первого. Нет, он-то как раз не сплетничал, это было другое: так рассказывают про семью.

Хороша семья.

Цзинь Лин мысленно остановил себя, хотя ему это нелегко далось: у него, можно подумать, семья была лучше — без призраков в шкафу и шуйгуя в колодце, ну да.

И вот ещё что: точно ли Лань Сычжуй сегодня на охоте был в самом деле слегка, необычно для себя, несобран, — так, что почитай вся его работа досталась Цзинъи, — или это показалось?..

Да что же такое, в конце-то концов! Цзинь Лин ударил кулаком по подушке, вымещая злость.

Досаднее прочего было, что он по-прежнему понять не мог — что раздражает его сильнее: неопределенность в отношениях с блудным вроде-бы-дядей или то, что он не может с этим смириться и всё бросить, как есть.

Уже засыпая, он твердо решил, что спрашивать о Вэй Усяне первый всё равно не будет: много чести.

Но на следующее утро, за завтраком, Цзычжэнь, ковырявшийся до того в тарелке с каким-то таким смутно-печальным видом, словно еда казалась ему недостаточно эстетически привлекательной по раннему часу, спросил вдруг, подняв взгляд:

— А как там наставник Вэй? Его с вами не было, а хотелось бы с ним увидеться.

Сычжуй только пожал плечами.

— Да кто его знает, почему он с нами не отправился. «Не хочу» — и всё тут. Мы его звали, — проговорил Цзинъи.

— Если глава Цзинь хотел бы навестить господина Вэй, он мог бы это сделать в любой момент, — любезно улыбнувшись, вдруг сказал Сычжуй, и этот тон и улыбка вдруг нехорошо напомнили Цзинь Лину былые времена, но тут друг отмер и продолжил уже нормальным голосом: — Мы всё равно собирались к нему зайти, выпить вместе чаю и рассказать про эту тварь. Я таких никогда раньше не видел.

***

— У неё были ещё крылья, — сказал Цзинь Лин — и покосился на сдвинутые в сторону кувшинчики с «Улыбкой Императора», которые сам же и купил по дороге, в Цайи. Если он хоть что-нибудь понимал, то было это странно — раньше Вэй Усянь не стеснялся пить при них в гостиницах, да и в Облачных Глубинах, по слухам, особенно себя не сдерживал.

— Не крылья даже, а скорее так… недокрылки, — поправил его Цзинъи. — Оно не летало, но как бы хлопало ими для равновесия. — Он даже попытался показать: как именно, хотя выходило не очень-то похоже.

— А ноги? Обратили внимание? — Вэй Усянь быстро водил кисточкой по листу бумаги — тушечница и подставка для кистей примостились между пиал на столике.

— Вроде птичьих лап, — уточнил Цзычжэнь. — Когти черные, как будто опаленные, и оставляли за собой пепельный след. Хвост по виду тоже больше птичий, но с острыми перьями.

— И ещё у неё были волосы, — заметил Сычжуй, включаясь, наконец, в обсуждение; до того он только молча и как-то очень внимательно смотрел на Вэй Усяня. — Длинные, черные, как будто женские… и они горели.

— Горели? — нахмурился Вэй Усянь.

— Да-да! — вспомнил Цзинь Лин. — Как будто на прядях болтались язычки пламени. Но мокро было — дождь прошел, — поэтому ничего от нее не загорелось.

— А лицо мы не увидели, — подытожил Цзычжэнь. — Волосы всё время развевались, как волнами летели по воздуху, да и показалось нам всем, оказывается, разное — то ли обгорелое, то ли вообще дыра в черноту.

Вэй Усянь развернул к ним листок:

— Похоже?

Все четверо кивнули по очереди, но вид у Вэй Усяня от этого стал ещё более озадаченный. Он потер крыло носа.

— Вы знаете, что это, наставник Вэй? — спросил Сычжуй.

— Пепельный демон сати. — Тот пожал плечами. — Но странно, что этой красотке тысячи ли оказались — так себе расстояние.

— А оно… вообще что? — поколебавшись, спросил Цзинь Лин.

— В землях на западе, — сказал Вэй Усянь, — есть на редкость паскудный обычай: сжигать жену с телом умершего мужа. Принято считать — мол, это всё добровольно, но… — Он прищелкнул языком. — ...если вдова не полна решимости, а у родственников почившего в руках длинные бамбуковые шесты... — Тут Цзычжэнь невольно поморщился. — То из костра иногда выпрыгивает вот это и съедает сначала людей с бамбуковыми шестами, а потом и всяких прочих невезучих бедолаг, притом почти исключительно мужчин.

Он задумчиво постучал по рисунку.

— Где нашлось?

— Молин, — отчитался Цзинъи. — Там всё время после упадка Молин Су что-то происходит.

— Хорошо бы поискать там недавних приезжих, беженцев — или свежее кострище со следом иньской ци. — Вэй Усянь свёл брови. — Или и то, и другое разом. Перевозить эту тварь нельзя — связать невозможно, так что эта госпожа или кого-то преследовала, или родилась прямо здесь.

— Поищем, — кивнул Цзинь Лин. — Соберу младших адептов — и туда. Прошу господина Вэй и адептов Лань к нам присоединиться, — добавил он одну из гладких дежурных фраз, которые обычно не подразумевали отказа, но Вэй Усянь покачал головой.

— Прочесывать какой-то лес… как ску-учно, — протянул он, скорчив гримасу. — Погоди, я тебе дам пару отличных чувствительных компасов зла — доработанных, нового образца, где-то у меня они тут лежали... — Он легко вскочил из-за стола, но вдруг замер и почти пошатнулся, слепо глядя перед собой — так бывает, когда темнеет в глазах.

Сычжуя сдернуло с места тотчас же — он почти что прыгнул вперед, дотянувшись, чтобы подхватить под спину и руку. Губы у него округлились в готовности для почти панического возгласа, но Вэй Усянь только коротко отмахнулся:

— Ну и что вы так смотрите? Тоже мне, взрослые серьезные заклинатели — впервые видят, как у кого-то закружилась голова! — Тут он фыркнул. — Сядь, А-Юань, сядь. Ничего ужасного со мной не происходит, видишь?

***

Сначала все молчали. Только переглядывались украдкой. Что ни говори: сложно просто так взять — и начать военный совет.

Цзинь Лин решил, что должен взять эту ответственность на себя. Он, в конце концов, глава ордена, а значит — выше всех прочих по положению.

— Соображения будут? — спросил он. Это должно было звучать с вызовом, но оттенок неуверенности всё равно предательски просочился в голос.

Они вчетвером сидели вокруг столика, с которого Лань Сунго, мать Цзинъи, торопливо убрала книги с нотами для гуциня и письменные принадлежности.

Цзинь Лин чувствовал себя… неловко, вот оно что. Совершенно неприлично было так врываться в чужой дом к незнакомой женщине — но, едва откланявшись, Цзинъи и Сычжуй переглянулись, пробормотали что-то вроде: «Ну не в общежития же для адептов...» и потащили их с Цзычжэнем сюда — через все Облачные Глубины, вверх по длинной деревянной лестнице — в крошечный домик, который плотно прилепился к скале и, кажется, одним углом висел почти что в воздухе.

— А что у нас вообще есть? — поправил его Сычжуй. — Для начала.

Цзинь Лин фыркнул недовольно, но всё-таки вопрос переформулировал — пусть и без особой охоты:

— Сколько он охот пропустил, вот так вот, под предлогом «не хочу»?

Сычжуй нахмурился, дисциплинированно пытаясь вспомнить.

— В середине прошлого месяца мы все вместе ловили тигра-оборотня, и Ханьгуан-цзюнь с нами тоже был, и всё прошло без происшествий, а после того… Три или четыре раза мы предлагали наставнику Вэй присоединиться, но он отказывался — и один раз, самый первый, мы просто его не застали: он летал в Юньмэн.

— Но ведь летал же! — Цзинъи взмахнул рукой. — Значит, не всё так плохо.

— Мои шпионы в городе... — вспомнил Цзинь Лин и отчего-то вспылил: — Не надо на меня так смотреть! Они там от младшего дяди остались, не выгонять же их теперь! Так вот, они докладывали, что видели его у дома лекаря Вэнь.

На самом деле, приказ доставшимся в наследство шпионам следить за домом лекаря Вэнь Цзинь Лин отдал сам, и даже узнал с тех пор кое-что нужное (например, что дядя всё-таки туда иногда наведывается и даже остается на ночь), но признаваться в этом вовсе не собирался.

Четверо заговорщиков переглянулись.

— А почему наставник Вэй вообще может, ну… плохо себя чувствовать? — вдруг спросил Цзычжэнь. — Понятно, почему у обычного заклинателя может такое быть: большой расход духовных сил...

— Или каналы пожгло, — вставил Цзинъи поперек. — Или ядро нестабильно.

— Длительная, без восстановления, работа с иньской ци или конфликт энергий, — добавил Сычжуй, как будто зачитывал с листа.

— Да у нас бы от этой его работы с иньской ци все сторожевые талисманы с ума посходили, — вмешался Цзинъи. — Если и было оно, то не здесь.

— Возможно, они над чем-то работали вместе с Ханьгуан-цзюнем. Например, где-нибудь нашли какой-нибудь темный артефакт, с которым без них обоих не разобраться… — возразил Сычжуй.

— И как? Кто-нибудь что-нибудь слышал про неизвестные артефакты? — Цзинь Лин оглядел сообщников. Как ни крути, а версия с приключениями и странными находками привлекала его больше, чем какие-то там проблемы с циркуляцией ци.

Все покачали головами.

— А про возможную болезнь?

— Мама! — вдруг позвал Цзинъи. — Второй дядя что-то говорил про Вэнь Цин, ведь я же правильно помню? Восхищался.

И пояснил товарищам тут же, чуточку тише:

— Мой второй дядя — Лань Хэюй, лекарь. Он был на Луаньцзан. Может быть, вы его помните.

Цзинь Лин действительно помнил, хотя и смутно — как ещё одну фигуру в белом: среди перевернувшегося мира он не очень много внимания обращал на разнообразных окружающих.

— Да, недели две назад, — отозвалась Лань Сунго из соседней комнаты. — Ханьгуан-цзюнь их представил друг другу. Второй брат давно хотел с ней познакомиться, ещё с тех пор, как выяснилось, что лекарь Вэнь жива. После той истории в Пристани Лотоса.

— Она сюда приезжала? Сама? Была в Облачных Глубинах? — уточнил Цзинъи, удивленно моргнув.

— Да. А что? — Голос Лань Сунго звучал слегка заинтересованно.

— Ничего. Благодарю матушку!

В комнате повисло кислое молчание — или Цзинь Лину так показалось из-за «той истории», отзвуки которой то и дело выпрыгивали на него и дядю откуда-нибудь еще.

— Похоже, нас опять посчитали какой-то мелюзгой, которой ничего знать не обязательно, — досадливо вырвалось у него. Хотя, если подумать, какое отношение он имел к Вэй Усяню… Пальцы сами собой сжались в кулак.

— Это… обидно. В конце-то концов, — пробормотал Цзычжэнь, но без особой уверенности: по-видимому, колебался, причислять ли себя к полноправно заинтересованным лицам. Но всё-таки добавил: — Мы ведь уже не дети.

— Да дядя в моем возрасте уже побеждал на войне псов-Вэней! — почти выкрикнул Цзинь Лин, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть ладонью о стол, — и тут же поймал предостерегающий взгляд Цзинъи, который, кажется, должен был означать что-то вроде: «А не дурак ли ты совсем, часом?»

— А Вэй Усянь в моём возрасте вообще уже погиб, — спокойно пожал плечами Сычжуй. — И сказано: не стоит равняться на великих в заслугах тем, кто не хочет сравняться с ними в потерях.

Изречение было незнакомым и звучало, точно еще одно из бесконечных правил клана Лань, но улыбался Лань Сычжуй не холодной вежливой улыбкой из прошлого, а словно бы слегка ободряюще.

— Так что делать будем? — спросил Цзинь Лин, и прозвучало это уже совсем не так, как должен был бы говорить глава ордена на военном совете. — Может быть Приз… ну, твой дядя Вэнь что-нибудь знает?

— Если увижу его — спрошу. Он иногда ходит с нами охотиться, — кивнул Сычжуй. — Но вряд ли он нам расскажет, если наставник Вэй велел не говорить.

— А я слетаю навестить дядю, — с готовностью кивнул Цзинь Лин. — Вдруг и он знает что-нибудь.

Тщательно скрываемое сомнение во взгляде Сычжуя и совершенно явственное — во взгляде Цзинъи говорило яснее ясного: после «той истории» шансы главы Цзян знать это самое «что-нибудь» в их глазах попросту ничтожны. Но Цзинь Лин сказал себе, что он выше этого, и обращать внимание на их реакцию демонстративно не стал.

— Хорошо. А сейчас... — С этими словами Сычжуй выудил из рукава несколько листков плотной желтой бумаги для талисманов. — Дайте сосредоточиться. — И быстрым движением надрезал палец о лезвие на ладонь вынутого из ножен меча. Сосредоточенно сведя брови и нажимая на подушечку пальца, чтобы кровь продолжала течь, он нарисовал два талисмана — и показалось, или нет, но от его руки вдобавок стекала на бумагу тончайшая струйка тени.

— Почему вы на меня так смотрите? Хорошая следящая техника на крови, вовремя подсмотрел. — Сычжуй оглядел их всех и пододвинул талисманы к Цзинь Лину с Цзычжэнем: — Положите в какую-нибудь трещину перед воротами — друг напротив друга по обе стороны дороги, — когда будете уходить. Если вдруг лекарь Вэнь здесь появится и войдёт через ворота, а не как-то иначе, то мы узнаем.

— А я и молодой господин Оуян попробуем что-нибудь выяснить о находках артефактов или других делах, к которым привлекали верховного заклинателя, — кивнул Цзинь Лин. — Не будем пока отказываться от такой возможности. — И протянул товарищам, вытащив из-за пазухи, семь талисманов бабочек-вестниц — так, чтобы хватило с запасом.


2. Дом лекаря Вэнь

И тогда она просто бросила в него бамбуковой таблицей, которую как раз держала в руках.

— Ты! Законченный! Сумасшедший! — И ещё одной, и еще: словно бросаться в Вэй Усяня книгами доставляло ей какое-то особенное удовольствие. Приходилось признать — действительно доставляло.

— Эй! — воскликнул он, уворачиваясь от первой. — Цин-цзе, это же так интересно, это же… Ай! — Вторая сшитая из бамбуковых палочек книга с сухим стуком срикошетила от его наруча куда-то в угол. — Потрясающе интересный теоретический вопрос!

— Теоретический! — свирепо воскликнула Вэнь Цин. — Ха! Верю!

Расхохотавшись, Вэй Усянь шагнул к ней, гибко увернувшись от ещё одной таблички.

— Вэнь Цин, а Вэнь Цин, одно великое достижение в жизни… Ай! Попала! — Он отряхнулся, точно кот, и продолжил: — … одно — это хорошо, но почему бы Цин-цзе не взять пример с меня? Чем больше невозможного, тем лучше.

— Нет, я сказала! Никогда больше! — Это было серьёзно — почти. Вэнь Цин действительно когда-то зарекалась брать на себя такие долги, которые невозможно будет отдать.

Должно быть, она замерла на мгновение, вспомнив неуместное, потому, что Вэй Усянь оказался вдруг совсем близко — с этими своими яркими, искрящимися смехом глазами, волосами, растрепавшимися во время книжной дуэли, и горячими ладонями, которыми ухватил её за локти, точно так и надо было.

— Ну пожалуйста, пожа-а-алуйста, — протянул он, и она слегка мотнула головой. Хотелось бы думать, что гордо. — Нет, послушай, Вэнь Цин: у нас есть сколько угодно времени, и если это и правда окажется слишком сложно или слишком опасно, я не стану дальше, — выпалил он на одном дыхании. — Я ведь…

— Не дурак? — предположила она саркастически. — Не самоубийца?

Вэй Усянь опустил глаза и продолжил вдруг тоном ниже — серьёзно и даже как-то печально:

— ...обещал Лань Чжаню его не бросать.

Кажется, Вэнь Цин посмотрела на него в этот миг очень удивленно, потому что дальше Вэй Усянь опять перекинулся на свой нормальный голос для пустопорожней болтовни:

— Ну да, а что, с ним без меня такое творилось, что просто страшно! Я ведь же не думал…

И тут закричала Юйлань. Вскрик показался Вэнь Цин громким и пронзительным, как павлиний, таким, что Вэй Усянь, да и сама Вэнь Цин, оказались у дверей еще до того, как вопль успел отзвучать и потеряться в переходах.

Юйлань стояла в галерее у самой приоткрытой двери, бледная и с подносом в руках.

Руки у неё мелко-мелко тряслись, и лучшие фарфоровые пиалы — с голубой глазурью и золотым ободком — побренькивали на подносе друг об друга.

— Ты что это? — Вэй Усянь протянул руки, и осторожно извлек поднос из побелевших пальцев. — Мышь увидела?

— Простите, господин бессмертный. — Она попятилась. — Ничтожная не поняла...

— Эй, ты мне брось это, — проговорил он слегка озадаченно. — Какой я тебе господин, да ещё и бессмертный. Что случилось-то всё-таки?

Вэнь Цин тронула его за плечо:

— С Юйлань плохо обращались в семье её мужа, — тихо сказала она. — Возможно, она решила, что ты меня домогаешься?

Вэй Усянь поставил поднос на столик и продемонстрировал Юйлань пустые ладони.

— И вправду решила?

— Брат госпожи должен был бы вмешаться. — Юйлань расправила плечи и почти гордо вздернула подбородок.

— Ну ты даёшь. — Вэй Усянь вдруг рассмеялся. — Да если бы я вздумал домогаться Цин-цзе, то вылетел бы вон в то окно и уже лежал бы на улице, смешил бы зевак. — На этих словах он перевел взгляд на окно, вырезанное в форме трилистника, и даже вполне натурально вздрогнул.

— Я нужен? — спросил Вэнь Нин, свешиваясь с крыши прямо в это самое окно. — Или нет? Здравствуйте, господин Вэй. Почему А-Лань кричала?

Вэнь Цин очень захотелось смеяться: если подумать, происходящее в её доме сейчас выглядело под стать Вэй Усяню вместе с его безумными предложениями.

— Всё в порядке, А-Нин, — успокоила она брата. — Просто небольшое недоразумение.

— Ничтожная совсем забыла, что госпожа Вэнь сама может за себя постоять, — проговорила Юйлань, пятясь к дверям. — Юйлань смиренно просит ее простить.

— А-Лань, всё, хватит, — прервала её Вэнь Цин — иначе та извинялась бы ещё долго. — Успокойся, иди. Всё в порядке. Господин Вэй — мой давний близкий друг. Для нас это… в порядке вещей.

Юйлань неловко поклонилась, но двери за собой закрыла очень осторожно.

Вэй Усянь внимательно проводил её взглядом, отчетливо отмечая округлившийся живот.

— Беременна? Не слишком ли она, кажется, молода для такого?

— Ей пятнадцать, — проговорила, медленно роняя слова, Вэнь Цин. — Её муж взял её по сговору, но погиб через неделю после свадьбы, а месяца через три его семья решила, что им не нужно сразу два лишних рта. А-Нин её подобрал где-то на дороге от Облачных Глубин и помог добраться до мест, где жили ее родные.

— А те — что же?

— Сказали, что не знают, где она шлялась с незнакомым мужчиной, но пусть идет туда же, где была, — честно ответил взамен замолчавшей сестры Вэнь Нин. — Вряд ли разумно было доказывать им, что я мёртв.

— С ними... что-нибудь случилось? — нахмурился Вэй Усянь.

— А-Лань просила никого не трогать. Я не стал, — проговорил Вэнь Нин, гибким и совершенно нечеловеческим движением стекая с крыши прямо в открытое окно. — Она родит, а потом мы что-нибудь придумаем.

Он привычно подхватил поднос, перенес на столик и расставил для них с Вэнь Цин чай и вино.

— Пусть пока живет, — кивнула Вэнь Цин. — Не то чтобы мы от неё разорились.

— Первое время главы Цзян и Цзинь оказывали нам некоторую помощь, но теперь заработка сестры вполне хватает, чтобы прокормить всех наших, — подтвердил Вэнь Нин.

— Тебе ли не знать, — проворчала Вэнь Цин.

— А? — изумился Вэй Усянь, захлопав глазами — так, будто увидел вдруг перед собой кого-то вовсе незнакомого и неизвестного. — Вэнь Цюнлинь — ведет тут хозяйство?

— Ну… — Тот явственно смутился. Покраснеть он не мог, а то, наверно, залился бы краской, но глаза опустил. — Сначала сестра сама всё решала, а потом ей перестало хватать времени, и тогда глава Цзян прислал свою экономку. Она меня научила. Я… стараюсь делать всё правильно.

— А «все наши» — это, кстати, кто? — с неожиданным для него оттенком осторожности спросил Вэй Усянь.

— У меня сейчас двое учеников-заклинателей, — улыбнулась Вэнь Цин. — Также помощник и ещё четыре человека, которым просто некуда пойти. Такие, наверно, у каждого лекаря появляются, но нам хватает и тех, кто щедро платит.

— Если так, то Цин-цзе повезло, — задумчиво сказал Вэй Усянь. — И, знаешь, эта девочка права: я тебя действительно домогаюсь, притом беззастенчиво. — Тут он фыркнул с улыбкой — должно быть, на лице у Вэнь Цин всё-таки отразилось что-то странное. — Да я тебя просто обожаю! Ты знаешь ведь? Ты потрясающий лекарь, у тебя прекрасное чутье, невероятная сила, ум, достойный небожителей...

— Прекрати мне льстить! — оборвала она его. — Тем более — льстить так неизобретательно.

— … и милосердие богини, — закончил он, ехидно усмехаясь. — А также любопытство лисы…

— Вэй Усянь!

— Но ты же не откажешь страждущему в его нужде, а?

— Что-то я не вижу тут вопроса жизни и смерти, — отрезала Вэнь Цин.

— Правильно. Только жизни, — с насмешкой над вроде бы формально высказанным согласием кивнул он. — Вопросы смерти я решаю сам.

— С чего ты вообще взял, что это хорошая идея?

— Ну, когда мы с Лань Чжанем занимались парным совершенствованием… — вдохновенно начал Вэй Усянь.

Вэнь Цин тут же отмахнулась:

— Дальше можешь не продолжать! Мне не интересно, где, на чем и сколько раз вы…

— Но наши с ним энергии так превосходно взаимодействуют, преступно не воспользоваться возможностью! И если ты не согласишься — если откажешь, — имей в виду, я…

— Ты — что? Даже предположить боюсь.

— Поселюсь в бочке у твоих ворот, буду завывать оттуда ночами и распугаю тебе всех пациентов, — заявил Вэй Усянь.

— Я как раз видела по дороге подходящую бочку, — ехидно сообщила Вэнь Цин. — Прими во внимание. Ладно, ладно — посмотрю на твои наброски и прикину, что с ними можно сделать.

— Спасибо, лекарь Вэнь. — Вэй Усянь поднялся и торжественно поклонился. — Эта работа прославит вас в веках.

— Как человека, который ничему не учится, — почти печально пробормотала она, дождавшись, когда он выйдет из комнаты, и слыша удаляющийся к воротам веселый свист. Если слух её не обманывал, это была одна из местных, юньмэнских, не очень приличных песенок. Что, конечно, не означало, будто Вэй Усянь — личное персональное проклятье лекаря Вэнь, — не может вызвать ею что-нибудь нехорошее.

Например, демона излишней уступчивости — или неуместный лекарский интерес.


3. Беседа о птицах

Хорошо, что у него хотя бы имелся повод к визиту. Ни у кого из прямых родичей главы Цзян не было сейчас сыновей — да или даже дочерей, если на то пошло, — подходящего возраста. Но были многообещающие юноши среди адептов, и оставались еще, к тому же, подчиненные кланы, главы которых по-прежнему были бы безмерно благодарны зачислению своих отпрысков в число тех, кто отправится на обучение в прославленный орден Лань.

В общем, давным-давно уже следовало обсудить с главой ордена кандидатуры приглашенных учеников и размер платы за обучение… то есть, простите великодушно, приблизительную стоимость и состав ученических даров.

В ордене Лань по-прежнему с удивительным упорством старались не называть вещи своими именами, и не менее удивительно, но им это до сих пор удавалось — и даже успешно.

Где находится дом Ханьгуан-цзюня, Цзян Чэн тоже знал — по чистой случайности. Ещё во времена их собственного обучения они с Вэй Усянем как-то наткнулись на закрытый тогда, уединенно стоящий павильон. Теперь это давало ему возможность найти искомое, не прибегая к чужой помощи и не спрашивая разрешения.

Он решительно, не позволяя себе задуматься ещё лишнего раза, поднялся по ступеням.

Вэй Усянь совершенно точно, бесспорно был в Юньмэне, и чем дальше, тем больше это… не злило, нет, Цзян Чэн просто не мог определить, откуда бралось у него в душе это ощущение: будто что-то крупное за спиной с грохотом валится прямиком в Диюй, а он и не знает, что нужно обернуться.

Ханьгуан-цзюнь оказался дома — и поднял на вошедшего взгляд от письма, которое держал в руках, но на лице у него не мелькнуло ни удивления, ни возмущения настолько бесцеремонным вторжением.

Цзян Чэн молча кивнул.

— Я не ждал вас, Цзян Ваньинь. — Лань Ванцзи сложил письмо, аккуратно и без поспешности сжав расписные дощечки, между которыми оно было сложено, одну к другой.

— Мне не важно, ждали вы меня или нет, — отрезал Цзян Чэн. Этим он нарушил уже весь и всякий этикет, но не то чтобы ему сейчас было до этого какое-то дело.

Мимоходом он отметил, что давно уже не видел второго господина Лань таким — без массивного тяжелого убора, хотя в прическе и поблескивало серебро, и плотной верхней накидки с широкими рукавами, — одетым по-домашнему и без церемоний.

Он шагнул в комнату и решительно проговорил:

— Мне не нравится то, что происходит между лекарем Вэнь и Вэй Усянем.

Брови Лань Ванцзи только приподнялись почти незаметно, но Цзян Чэн заметил и другое: едва уловимой быстроты движение ладони к стоящему на боковом столике гуциню.

— Нет, это никогда не было любовной историей. Не думайте даже.

Он заставил себя не коситься слишком сильно в сторону бокового круглого окна — и в сторону кровати под ним, полускрытой спускающимся с потолка плотным занавесом с вышивкой в виде облаков, журавлей и ястребов, сейчас отведенным в сторону и аккуратно заправленным за изголовье.

— И именно потому, что это никогда ей не было, происходящее прямо сейчас меня и тревожит. Даже пугает, и понимайте это как хотите, Ханьгуан-цзюнь. Позавчера я застал Вэй Усяня в доме лекаря Вэнь, и они брили крысу.

— Делали... что? — спросил Лань Ванцзи со странной интонацией — как будто бы пытающимся прорваться в голос удивлением.

— Брили крысу, — повторил Цзян Чэн. — Готовили тушь… ту, которой талисманы наносят на тело. Не похоже на трактат об анатомии гулей, о котором мне говорила Вэнь Цин. И я не спрашиваю, кто и что говорил вам. Меня...

Тут он со злостью оборвал сам себя. Мало того, что он сейчас рассказывает о своей тревоге — и кому, Лань Ванцзи! — так ещё и почти проговорился.

«...испугал их тон. Их увлеченные голоса».

— Здесь есть тропа и каменный лес, — говорит Вэй Усянь. — А тут на вершине — дерево. Не разглядел, какое… ужасно жаль, что нет меча. Твой меня, что очевидно, почти не слушается.

— А-Нин будет со мной, — слышит он в ответ голос Вэнь Цин, доносящийся из соседней комнаты, в полусне.

О чем они говорят? Ведь завтра… завтра...


— Я долго пытался себя убедить, что просто пугаюсь ласточек, проворонив птицу Пэн, — продолжил Цзян Чэн с нажимом, скрывая оговорку за сарказмом. — Но мудрый человек лучше будет внимательно смотреть на ласточек, чем проворонит ещё одну слишком крупную птицу, не так ли, Ханьгуан-цзюнь? — закончил он и, просто не давая Лань Ванцзи возможности как-то ответить, поклонился, наконец, так церемонно, что это просто не могло не выглядеть издевательски. — На том откланиваюсь, господин Верховный заклинатель.

Выходя, он почему-то был убежден — хотя и не оглядывался, — что неподвижный внимательный взгляд так до последнего мгновения и устремлен ему в спину — с какой-то почти ощутимой, давящей тяжестью.


4. Теория

— Так, — Вэнь Цин решительно положила кисть на подставку. — Из того, что я сейчас вижу, следует, что это всё полный бред.

Вэй Усянь, который сидел, подперев рукой голову, передвинул локоть чуть левее, и стопка книг, попавшаяся на пути, неторопливо поехала со стола, сдвинутого из шести маленьких обеденных столиков. Он мгновенно перехватил книги, подержал в руках, оглядывая стол, целиком занятый огромным, сложенным из множества листов бумажным полотнищем, и пристроил всё пойманное на пол. Почти саркастически оглядел расчерченный схемами и исчерканный иероглифами лист.

— Чтобы вырастить все эти ткани и, главное, перестроить тазовые кости, тебе при твоём нынешнем уровне сил, потребуется не меньше четырех месяцев, а если вы с Ханьгуан-цзюнем бросите всё и будете безотлучно заниматься только этим — что само по себе звучит неправдоподобно — то месяца два, и это само по себе уже будет сложно и болезненно, и кости долгое время будут слишком хрупкими. А предполагаемые роды я даже подробно рассчитывать отказываюсь, потому что всё и так понятно — ребенка придётся доставать почти на чистой ци, и для этого ты должен быть раза в три сильнее. Чем Ханьгуан-цзюнь.

— Погоди-погоди, — перебил ее Вэй Усянь, и она со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, но он продолжил: — Я вообще не понимаю, зачем мы это всё считали и рисовали, если можно просто разрезать и вынуть детей. Так ведь делают. Ну, если что-то пошло не так. Ты ведь это можешь?

— А ты сомневаешься? Погоди, ты серьёзно? — опомнилась она.

— Ай, Цин-цзе, «серьёзно» — это не про меня, — отмахнулся он. — А вот «эффективно» и «наилучшим способом» — это я люблю, да и раны мне... привычнее.

— У меня от твоих наилучших способов до сих пор стоят волосы дыбом. Ещё с прошлого раза, — сообщила она.

— А? — он удивлённо вскинул голову. — Ты так хорошо причесалась, что это совсем незаметно. — По-видимости невинно моргнув, Вэй Усянь потер лоб, подхватил кисть с подставки и, быстро обмакивая её в тушь, перечеркнул и забрызгал кляксами написанное почти на половине расстеленных на столе листов.

— Аккуратнее! — воскликнула Вэнь Цин, беспокоясь за книги, но почти сразу же убедилась, что ни на что нужное тушь не попала.

— Убираем перестройку тазовых костей, убираем вот это и вот это. А для зачатия можно использовать перенос ещё раз. Где-то у нас там была предыдущая стопка.

Вэнь Цин мрачно оглядела комнату, засыпанную мятыми и исписанными листами.

— А-Нин опять будет спрашивать, не едим ли мы бумагу.

— И у него не сойдётся расход с приходом? И денег на новую он не выделит? — осведомился Вэй Усянь с искренней заинтересованностью.

— Как ты мне надоел, — сказала она мрачно. — Когда-нибудь я от тебя избавлюсь.

— Отравишь? — с интересом спросил он.

— Отравлю, — пообещала она, — медленно, мучительно и не насмерть.

— Не насмерть — это радует! Или даже самую капельку пугает. Вот только закончим это небольшое дельце... — Он тоже оглядел получившийся беспорядок и хмыкнул: — И трави. Хотя зарезать уже будет проще.

— Да, кстати, к переносу семени у меня тоже есть два вопроса. — Она с удовольствием потянулась, взмахнула несколько раз руками, чтобы разогнать кровь.

— Только два?

— Способ продуман... почти идеально, но только... — Она нашла искомую пачку черновиков и бросила перед ним на стол. — Ты используешь его на парном органе, в котором оба органа из пары должны работать одновременно — и получаешь на самом деле не один, а два потока духовной силы, которые переносят в матку два мужских семени, чтобы превратить их в два женских. Видишь это? — Она размашисто исправила прорисованные на черновике линии. — И чтобы избежать удвоения, нужно что-то ещё придумать, и во всё это твоё мракобесие как-то запихнуть. По-моему, во-первых — некуда, во-вторых — дестабилизирует схему. Ну вот и что ты на меня пялишься?

На его лице появилась широкая улыбка, и Вэнь Цин почти против воли почувствовала, как уголки её губ приподнимаются в ответ.

— Близнецы? — проговорил он с легким удивлением. — Знаешь, я об этом не подумал, но это, кажется, здорово!

— Вот как? — проговорила она, стараясь выразить обоснованное сомнение.

— В конце концов, и я, и Лань Чжань выросли с братьями, и несмотря ни на что, это лучше, чем без братьев.

Он чуть-чуть пригасил улыбку.

— Кроме того, — продолжил он с легкой печалью в глазах, — ребенок, родившийся вот так... возможно, будет чувствовать на себе... внимание. Вместе выдержать будет легче. Вместе вообще веселее. А близнецы — это даже лучше, чем просто братья.

— И это — моё второе уточнение, — сообщила Вэнь Цин, думая, не позлорадствовать ли.

Она перевернула несколько листов.

— Согласно словам Учителя Чэнлиня, созерцавшего тайны человеческого тела, что таит в себе вселенную, женское семя не может нести на себе никакой печати, кроме женской, мужское же несет на себе или мужскую, или женскую. Рождение мальчика — соединение двух разных печатей, девочки — двух женских. Другого — не бывает.

Он встряхнул головой, отбрасывая волосы с плеча, и чуть прищурился.

— Я не знаю, что будет, если в результате переноса и оплодотворения получится соединение двух мужских печатей.

— Сразу небожитель? — фыркнул Вэй Усянь.

Вэнь Цин бросила на него уничтожающий взгляд. Он демонстративно смочил палец слюной, точно для заклинания, и поднес к ней.

— Пщщ!

— Ты! — Она шлепнула его по руке и молча потянула к себе ещё один лист. — Чтобы этого избежать, можно включить в цепочку здесь... — Она перерисовала два талисмана с черновика и замкнула их третьим. — ...талисман отвергания. Их как раз и используют, чтобы повлиять на выбор пола ребенка, правда, чаще в варианте, который исключает рождение девочки. Но он работает примерно в восьми случаях из десяти. Поэтому, чтобы уменьшить риск до четырех из ста, нужно использовать его дважды — при первом переносе и во время зачатия, но это значит...

— Девочка? Даже две девочки, — произнес Вэй Усянь, словно пробуя это на вкус, а потом рассмеялся. — И об этом я тоже не думал, но...

— Если ты сейчас скажешь, что это здорово, я очень удивлюсь, — сердито сказала Вэнь Цин. — Все мужчины хотят сыновей. Сын — бессмертие, дочь — неудача, так ведь?

— Вэнь Цин, Вэнь Цин, не надо так сердиться, ты же женщина, как ты можешь так говорить?! — с наигранной обидой воскликнул он. — И ведь была же мама. И шицзе. А ещё Лань И. И госпожа Юй. Какая же это неудача, а? И вообще, благородные заклинательницы нарисовали столько талисманов на мальчиков, что у девочек будет отличный выбор, если они захотят выйти замуж.

— Вот и посмотрим, будет ли твой супруг с тобой согласен, — не нашла она лучшего ответа, запоздало понимая, что вопрос только что окончательно рухнул из области теории в область практики.

— А это ещё что такое? — вдруг спросил Вэй Усянь, стремительно поднимая с пола одну из книг, откуда выглядывала ещё пачка тонких сложенных листов, расчерченных линиями красной и черной туши.

Вэнь Цин вздрогнула. Один миг слабости и невнимательности — и вот, пожалуйста.

— Отдай, это моё!

Но он уже, не спросясь, развернул листы, наскоро сшитые по уголку шелковой нитью.

— Погоди-ка... Ты… считала то же самое, но для женщины? А зачем, если…. — Он нахмурился. — Хотя нет, не совсем то же самое, ты… пыталась предположить, может ли какая-то заклинательница выносить этих детей? Вместо меня?

Вэнь Цин кивнула.

— Да. Но что-то не сходится, — проговорила она нехотя. — Какое-то несовпадение энергий, меридианы не образуются правильно. Даже в теории. Для обычной женщины — получается, но это не то, не каждая сможет выносить ребенка от заклинателя, да и каналы у него будут потом слабые.

— Даже если бы всё складывалось правильно, где ты собиралась взять заклинательницу, которая на такое согласится? — Вэй Усянь поднял брови.

— Она у меня всегда есть, если ты не заметил, — пробормотала Вэнь Цин, а следом почти огрызнулась: — Ну что ты на меня так смотришь, не все же шишки сплошь тебе!

— Вэнь Цин, а Вэнь Цин! Даже подумать страшно, что сказал бы на это мой шиди, — расхохотался вдруг Вэй Усянь. — Нет, погоди, не обижайся, я… — Он легонько тронул её за плечо. — Спасибо тебе, ты меня просто… оглушила. Тем, что собиралась, чтобы мне не пришлось. — Теперь уже он чуть сжал ладонь у нее на плече. — Но если бы речь шла просто о детях, то их можно было бы усыновить, а если о кровных детях — мы могли бы ввести в дом наложницу, и нам было бы всё равно, чьим будет каждый из её детей, но… это не то, ты понимаешь, а? Даже кроме того, что так было бы нечестно по отношению к той женщине. Просто не то.

— Ты точно сумасшедший, — пробормотала она. — И ты и правда хочешь — сам.

— Хочу. — Вэй Усянь улыбнулся безо всякого стеснения, и его глаза блеснули жадным темным блеском.


5. Вопросы

— Ты собираешься связать меня? Веревками божественного плетения? — удивляется Вэй Усянь. Не совсем — кисти на концах веревок другого цвета: ближе к соломенно-золотистому, с отдельными белыми прядями. Двери закрыты, а окно мерцает полупрозрачным магическим барьером, непроницаемым для взгляда снаружи.

— Руки, — говорит Лань Ванцзи и принимается за работу: заводит тому руки за спину, крепко, в несколько витков, стягивает вместе предплечья, время от времени проверяя — не туго ли.

— У Лань Чжаня сегодня свободный вечер? — ехидно спрашивает Вэй Усянь, подчиняясь движению руки, заставляющей его опуститься на подушку для сидения. Столик для гуциня сдвинут чуть в сторону, и на нём нет инструмента, но в длинном лаковом ящичке с песком воткнуты в рядок несколько не зажженных палочек благовоний.

Веревка охватывает плечи, крепко обнимает грудь, обвивает бедра и голени — витками, пятки к ягодицам.

— И весь он для меня? — Он облизывает сухие губы, от захватывающей близости знакомой и каждый раз новой игры в животе становится легко и пусто, словно несёшься на мече с высоты. — И даже после девяти?

Лань Ванцзи коротко многозначительно хмыкает.

— Это не ответ, — возмущается Вэй Усянь. — Потому что из него невозможно понять, что он значит. «Да», «нет», «посмотрим» или «даже не дождёшься»?

Он замечает, краем глаза, что следующую веревку Лань Ванцзи подбрасывает вверх и ловит падающую. Поднимает глаза — и обнаруживает массивное кольцо, укрепленное на балке прямо над головой: как раз так, чтобы не приходилось тянуться, закрепляя веревки.

— Вот это да! — прежде, чем присвистнуть, ему вновь приходится облизать снова сухие губы. В животе у него ёкает, а член послушно твердеет уже от одного предвкушения. — Это становится похоже на «закончим завтра вечером»!

— Может быть, — лаконично отзывается Лань Ванцзи.

— То есть как это?! — восклицает он, не заботясь о тишине. — Я жив-то останусь к завтрашнему вечеру?

— Несомненно, — подтверждает Лань Ванцзи и целует его в губы, склонившись из-за спины, заставляя поднять и повернуть голову, коротко кусает напоследок, точно ставит печать, и — плавно натягивает веревки — невысоко, так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Удобно? — спрашивает Лань Ванцзи, с тщательно спрятанной ухмылкой на губах и в голосе.

— Это почти как поза для медитации, только вот нужное положение рук... — Он шевелит пальцами. — Лань Чжань, какую мудру стоит использовать в случае медитации в таких обстоятельствах?

Вместо ответа руки ложатся ему на плечи, пальцы надавливают на лопатки.

— Раскройся, — почти шепот, от звука и горячего дыхания, коснувшихся уха, пальцы на ногах сами собой поджимаются, но каналы духовной силы послушно распахиваются, и чужая сила смешивается с собственной привычно-радостно. Не сплошной поток — короткие, быстрые, скользящие касания, и каждое из них словно что-то смещает в нём от точки равновесия, заставляет, преодолевая сопротивление подвеса, развести колени в стороны, и, наконец, ударяет — разом — такой яркой вспышкой удовольствия, что он вскрикивает. И ещё одной. И ещё. Голова сама собой судорожно запрокидывается на плечо Лань Ванцзи.

— Почему... — выдыхает он, — ты не... показывал раньше эту технику.

— Недавно нашел, — невозмутимый голос Ванцзи — нечто, что возбуждает само по себе, и он встряхивает головой, пытаясь прогнать туман в глазах.

Мелкие теплые прикосновения, каждое на короткий торопливый вдох — словно капли воды, переполняющие водопад, складываются, наконец, в волну затапливающего удовольствия, но она вдруг гаснет, встретившись с быстрым коротким толчком силы, падает, словно подбитый воздушный змей, вызывая протестующий вскрик.

— Что вы делаете вместе с Вэнь Цин? — вдруг спрашивает Лань Ванцзи, мягко поглаживая ему взмокшую спину, почти ласково убирая прилипшие пряди волос — и как бы между делом небрежным движением пальцев сбрасывает ещё одну нарастающую судорогу удовольствия, не давая ей завершиться.

— Нич-чего. — Вэй Усянь мотает головой. — Трактат о живых трупах. Дополняем.

Ведь он же, в конце концов, и правда писал примечания, пока Вэнь Цин разбирала его черновики...

— Неправильно, — слышит он. — Не лги мне.

Цепь медленных прикосновений к бедрам, крестцу, ягодицам — пальцы медленно прослеживают ход основных каналов, удовольствие растет ровно и медленно, каждый вдох приближает развязку.

— Ответ?

— Ммм, — вместо ответа стонет он. — Н-не смей... — И снова срывается с гребня волны, сброшенный оттуда новым легким жестом.

— Лань Чжань! — возмущенно вскрикивает Вэй Усянь. — Ты не можешь так поступать, Лань Чжа-ань!

— Скажи правду.

— Не скажу. Мы не... не закончили. — Новая вспышка — почти, почти, но... — Ну пожалуйста, пожалуйста!

— Столько раз, сколько захочешь. Как только услышу.

Лань Ванцзи обходит его, внимательно смотрит в лицо, от рук тянутся мерцающие нити — не голубые, удовлетворенно-зеленоватые, словно это не только его, но их смешанная духовная сила... и так оно и есть.

— Это нечестно, Лань Чжань! — восклицает он. — Даже у духа есть право не отвечать!

— У меня отвечают, — возражает Лань Ванцзи.

Нити сил впитываются в веревки обвязки, мягко пульсируют в такт биению сердца, и ему кажется, что по венам льётся чистое удовольствие, сплошной судорогой, которая ничем не заканчивается и почти не даёт вдохнуть — только вытолкнуть из груди вскрик — и мучительно-медленно спадает.

— Проводник духовных сил. Как струны, — объясняет Лань Ванцзи, приподнимая его голову за подбородок — почему-то нет сил поднять её самому, сразу, — и внимательно глядя в глаза.

— Это бессердечно, — всхлипывает Вэй Усянь. — По настоящему, действительно, бесконечно жестоко! Ты бессовестный, Лань Чжань.

— Тебе не больно, — говорит тот так, словно это всё объясняет.

— Я вредный дух, я очень вредный дух, от меня совсем никакой пользы... ох, ты не можешь... делать это... долго, тебе... надоест, — выдыхает он, трепыхаясь в обвязке, пытаясь сражаться с новыми вспышками, но движения тонут, захваченные приятной, бессмысленной и мешающей дрожью.

— Посмотрим. Увидим. Завтра вечером.

Он опускает голову и видит свой отвердевший член подрагивающим от сокращения внутренних мышц. Лань Ванцзи прикасается пальцем, растирает по красной обнажившейся головке сочащуюся смазку, слегка царапает ногтем.

— Я жду, — говорит он.

— Я тебе обязательно расскажу, — заверяет его Вэй Усянь дрожащим от этой картины голосом. — Потом, когда...

— Вэй Ин. Подумай ещё. Пока палочка горит.

Лань Ванцзи щелкает пальцами, зажигая первую палочку благовоний в ряду, и протягивает руки, и Вэй Усянь теряет способность, кажется, вообще о чем-то думать, только мечется и нечленораздельно всхлипывает — каждый раз, когда удовольствие затапливает его. Каждый раз, когда летит с его гребня, сброшенный настойчивым прикосновением в тот самый миг на грани; каждый раз, когда пытается рывком всё же достигнуть разрядки, напрягая мышцы, и всё же не достигает её, мечется и дрожит, и снова выгибается в судороге почти на высшей точке.

— Палочек ещё много, — слышит он. Дыхание вновь щекочет ухо, руки гладят живот.

— Я умру. Ты меня убьёшь! — выдыхает он отчаянно.

Движение костяшками пальцев над охватывающей плечи веревкой даже не прерывается.

— То, что вы делали, касается тебя?

Новая волна мягких, обманчиво-легких касаний, на самой границе распалённой чувствительности, но дыхание снова сбивается.

— Д-да, — шепчет он.

— С тобой что-то не так?

Ленту с растрепавшегося пучка снимают, и волосы падают на лицо, но быстрые пальцы убирают их со щек и скручивают заново, рождая волны дрожи в затылке и шее.

— Со мной в порядке... кроме того, что ты... делаешь это со мной.

— Это касается нас?

— Лань Чжань, я не могу... — Приходится приложить усилие, потому что сердце колотится, как безумное, и тело словно плавится от жара. Он проводит языком по губам. — Лань Чжань, я хочу пить! — требовательно говорит он.

Он слышит, как вода льётся в пиалу, и видит, как Лань Ванцзи — неприлично одетый, сними он хотя бы верхнюю накидку, и было бы не так досадно, — подходит к нему с нею в руках, отпивает — нет, набирает в рот воды — и, положив руку ему на затылок, прижимает губы к губам. Вода проникает в рот — упоительно прохладная.

— Ещё, — просит он, и получает ещё глоток. — Но я всё равно не скажу.

— Значит, ещё одну палочку? — Не дожидаясь ответа, Лань Ванцзи щелкает пальцами.

Время, пока горит вторая палочка, вмещает вместо многих незавершенных раз только один, огромный, словно сквозь него пропустили звенящую струну, вибрирующую на замершем миге удовольствия, но сорваться с неё не выходит, и под конец Вэй Усянь только дрожит, слыша себя на вдохе и выдохе короткими вскриками, и даже головы не выходит поднять.

— А теперь? — Звучит это настолько спокойно, словно Лань Ванцзи спрашивает его о чем-то незначительном.

— У меня... в рукаве. Всё в мешочке цянькунь. — Он с усилием заставляет шевелиться заплетающийся язык.

— Теперь верю.

Ещё вздох, ещё движение, и удовольствие смыкается над ним, словно скручивается само мироздание, воронкой, водоворотом, гася в голове все мысли, отправляя его, сотрясаемого судорогой, на самое дно — так бесконечно, безмолвно сильно, словно на несколько мгновений он теряет сознание в золотисто-голубой мгле.

— Ужасный Лань Чжань, — говорит он после, со смехом, распластавшись на расстеленном на полу верхнем халате; снятые веревки лежат рядом — свернувшимися змеями. — Ты поторопился. Я рассказал бы тебе всё, как только был бы уверен. Я показал бы тебе всё сам, а теперь ты будешь читать черновики, и я тебе не помогу, потому что у тебя нет совести, а это недопустимо для добродетельного мужа!

...Вода для омовения, конечно, готова — остаётся только бросить в неё согревающий талисман на тонкой медной пластинке. Вэй Усянь опускается в теплую воду; в коленях и бедрах до сих пор — легкая дрожь, след испытанного наслаждения. Он закидывает руки за голову и приопускает ресницы.

Ждать приходится не слишком долго. Уловив движение, он видит — Лань Ванцзи смотрит на него, стоя совсем близко в странной, кукольно-неподвижной позе, и лицо его тоже выглядит странно-застывшим.

— А, у тебя совесть проснулась, что ли? — удивленно говорит Вэй Усянь. — Отомри! — И брызгает в Лань Ванцзи водой с пальцев. — Лань Чжань, ты меня уже пугаешь, скажи что-нибудь.

Тот, словно с трудом, размыкает губы.

— Схема... выглядит работающей, — говорит он и плавно кладет руки на край бадьи для омовения.

— Она и есть работающая, ужасный ты Лань Чжань! — восклицает Вэй Усянь. — Вэнь Цин — лучший лекарь в пяти великих орденах, а я... я у тебя вообще гениален! А то, что ты только что делал с нашими духовными силами, — это было потрясающе... — Он смеется, потому что это действительно было великолепно. — ...но это и значит, что у нас всё получится.

Он встаёт в воде на колени и накрывает руки Лань Ванцзи своими, даже не заботясь стряхнуть с них воду.

— Ты этого хочешь?

Молчание, тишина. Слова у Лань Ванцзи рождаются медленно, так медленно, что могут и вообще не появиться на свет. Короткий кивок.

— Мы сделаем это? — Он сжимает руки Лань Ванцзи, коротко гладит ладони большими пальцами.

— Есть условия. — Лань Ванцзи словно с трудом размыкает губы, кусая их, помогая словам вырваться на свободу.

— Я слушаю, — говорит Вэй Усянь. — Слышу тебя.

Странно, но в моменты душевных потрясений он словно бы перенимает у Лань Ванцзи его способ говорить.

— Ты будешь честно рассказывать всё, — выдыхает Лань Ванцзи ценой ощутимого усилия.

— Ты сможешь сам увидеть всё, что захочешь, — отзывается Вэй Усянь. — Через духовную силу. И я, и Вэнь Цин покажем тебе, что именно.

— Если станет опасно для тебя — прекратишь, — говорит Лань Ванцзи. И, после нескольких мгновений молчания: — Вэй Ин!

— Обещаю, — отвечает он, охватывая пальцами запястья вновь вцепившихся в барьер рук. — Но мы будем трезво оценивать риск, хорошо?

Лань Ванцзи кивает.

— Когда?

— Нужно дождаться итога проверок.

— Крыса?

— И ещё кошка, на которой испытывали превращение семени, но крысы нам скажут даже больше, — отвечает Вэй Усянь. — Крысака можно будет смотреть дней через пять, кошка родит дней через десять, но уже ясно, что всё работает: котята настоящие и не исчезли без подпитки ци. Лань Чжань?

Тот снова замирает, но взгляд его медленно наливается скрытой теплотой.

— Мы успеем перестроить Павильон Горечавки, — медленно отзывается он, наконец. — Чтобы было место.

— Если ты всё-таки хочешь сына, если ты хочешь попробовать... — говорит Вэй Усянь, поглаживая костяшки всё ещё крепко сжатых на бортике рук большими пальцами. — Мы можем рискнуть.

— Риск недопустим, — прерывает его Лань Ванцзи. — И есть другое. Старейшины не сочтут девочек опасными. Брат не откажется от мысли о женитьбе. Но и только ради долга — не станет.

— А ты? Что думаешь ты? — спрашивает Вэй Усянь нетерпеливо.

— Все равно. Это будут наши... — глухо говорит Лань Ванцзи. Молчит, приоткрывает губы, словно готов продолжить, но вместо этого просто сжимает его руки в ответ.

— Я люблю тебя, — говорит Вэй Усянь. — Просто люблю тебя, Лань Чжань. Иди ко мне.


6. Практика

Вэй Ин лежит, по виду свободно закинув руки за голову, но завернувшись, словно в кокон, в светлый шелк ночного одеяния, а на столике, придвинутом к кровати, дожидаются кисть на подставке и тушь — краска из заряженной духовной энергией тончайшей каменной пыли и перетертых в такую же однородную кашицу трав.

— Лань Чжань, — говорит он, переводя взгляд с полога ему на лицо. — У тебя есть предпоследний шанс отказаться.

— Предпоследний? — спрашивает он.

— Самый распоследний — уже после того, как все начнется и пока оно будет продолжаться, — уточняет Вэй Ин, глядя на него блестящими глазами — до странности серьёзно. — Ты ведь думал о том, чтобы это бросить? Или отложить? Признавайся.

— А ты?

Он садится на кровать рядом.

— Думал. Когда эти негодяи притащили мне историю о пепельном демоне.

— Ты хотел с ними.

— Нет. — Он мотает головой, незаплетенные волосы скользят по щекам и трогают ключицы. — Тут другое. И нет, Лань Чжань, это неважно. Как там говорится? Лучшее время, чтобы посадить дерево, было двадцать лет назад?

— Следующее лучшее — сегодня.

— Вот это точно уже совсем про нас.

Лань Ванцзи распутывает завязки халата и разводит полы в сторону. Протягивает руку за кистью и уверенно выводит на груди и на животе Вэй Ина всего несколько знаков, запечатлевшихся в голове, точно на обратной стороне век, еще тогда, когда ему впервые показали окончательный порядок талисманов.

Знаки оплетают всё его тело — собирающие энергию, направляющие кровь, стабилизирующие привнесенные изменения, отмечающие новые каналы сил для поддержания работы не свойственного этому телу органа. Вэй Ин — волосы связаны в тугой пучок и подобраны вверх, чтобы не мешали и не смазали краску — пристально рассматривает иероглифы в высоком бронзовом зеркале. Губы у него едва заметно шевелятся, перечисляя, а пальцы то и дело вздрагивают, точно пытаясь схватиться за кисть.

— Вэй Ин? — спрашивает Лань Ванцзи. — Что-то не так?

— Нет, нет, всё хорошо, — отвечает тот. — Я и сам бы лучше не написал их все. Вэнь Цин не зря сказала, что ты справишься лучше неё.

Вэнь Цин ещё сказала, что не стоит загрязнять ритуал следами лишних энергий, вспоминается ему.

— Осталось замкнуть контур.

— Да. — Вэй Ин кивает. — Так сделай это.

И протягивает руки, крепко хватая его за левое плечо, но оставив свободной правую руку.

Лань Ванцзи проводит последнюю тонкую линию, соединяющую два знака, оставшихся разобщенными.

Знаки пламенно вспыхивают, одевая Вэй Ина сияющими штрихами, наливаются силой, просачиваются в тело, вникают в него, скрываются внутри. Вэй Ин утыкается лбом ему в плечо, но через мгновение уже вскидывает голову, ломко дыша и глядя в никуда расширенными до сплошной черноты зрачками.

На один бесконечный вдох Лань Ванцзи кажется ужасное — но спустя один выдох Вэй Ин коротко встряхивает головой, точно кот, расправляющий помявшееся ухо.

— Всё, — говорит он, — всё правильно. Не… волнуйся.

Несколько ночей после этого Вэй Ин спит беспокойно — дрожа и вскрикивая («сны слишком странные»), да еще порой у него слегка кружится голова («много новых кровеносных жил, тело не успевает приспособиться»), но больше — ничего, вызывающего беспокойство, не происходит.


— И особое масло — вот.

Вэй Ин вкладывает ему в ладонь небольшой фарфоровый флакончик с узким горлышком.

А следом позволяет подхватить себя под колени и развести их в стороны и принимает его — почти молча, словно на него наложили расслабляющее заклинание, — только выдохнув несколько раз его имя, больше ничего, — и, запрокидывая голову, тянется за удовольствием.

Лань Ванцзи прикасается губами — к коленям, к груди, к ключицам, запястьям и доверчиво раскрытым ладоням, — слушает, как дыхание у Вэй Ина сбивается, а потом срывается в короткие — на выдохе — стоны-вскрики.

После он испытывает удовольствие совсем иного рода: положив голову на грудь Вэй Ина и слушая ровное биение его сердца, пока пальцы бережно перебирают пряди волос за ухом.

За пологом колышется тишина.


7. Польза подслушивания

Следящие талисманы у Цзинъи с Сычжуем сработали только почти через полмесяца. Всё это время Цзинь Лин и Оуян Цзычжэнь, нещадно ругаясь на младших адептов обоих орденов, прочесывали частым гребнем леса под Молином — всяко ближе к Гусу, — и своим излишним тщанием породили такую волну слухов о каком-то невиданном скопище нежити, что даже дядя взялся предлагать помощь — в своей обычной манере.

О пепельном демоне Цзинь Лин ему, правда, честно рассказал. О Вэй Усяне и его дурном самочувствии — тоже пришлось. Дядя по виду незаинтересованно пожал плечами, сказал, глядя куда-то поверх, что его в известность не ставили, да и всё на этом.

К двенадцатому дню адепты начали так коситься на них с Цзычжэнем, что стало понятно: нужно придумывать что-нибудь новое, желательно опять-таки поближе к Гусу. А на тринадцатый прямо с утра на ладонь к Цзинь Лину почти что упала бумажная бабочка.

«Они здесь, идут к Павильону Горечавки».

Кто такие «они», почему-то не уточнялось, но тут, должно быть, сказался недостаток мастерства в обращении с бабочкой-вестницей.

Сычжуй и Цзинъи нашлись уже у дома Ханьгуан-цзюня, прямо перед воротами, под наскоро нарисованным маскирующим талисманом.

Цзинъи совершенно не по-ланьски приплясывал на месте, и даже Сычжуй нервно теребил рукава. И повел их — не к крыльцу, а вокруг дома: в бамбуковую рощу, шумящую прямо за задней стеной.

— Тут недавно пристроили ещё три комнаты — сзади, прямо за цзинши, — прошептал он, поманив товарищей к себе. — Вон там, дальняя — спальня. Скорее всего, они там.

Все четверо, изо всех сил стараясь не шелестеть, подкрались к окну и замерли под ним. Цзинъи снова припечатал к стене маскирующий талисман и зажал наготове тот, который заглушал звуки, — на случай, если вдруг придется что-нибудь обсудить.

Цзинь Лин даже испытал лёгкую досаду: двое из Гусу к вылазке готовились, а они с Цзычжэнем всего только вовремя долетели.

И, к тому же, с доставшегося ему места под окном он видел только край белого полога с облаками и птицами.

— Как прошло? — вдруг услышали они из комнаты женский голос — неожиданно низкий и чуть резковатый.

Цзинь Лин видел Вэнь Цин, конечно, хоть и не то чтобы у него было время присматриваться, но вот разговаривать с ней самому — не приходилось.

Но больше, кроме нее, говорить таким тоном тут было явно некому.

— Ну вот возьми тебе и всё расскажи, — донесся до них короткий знакомый смешок. — Или ты хочешь узнать какие-то секретные техники клана Лань? Не-а, — протянул Вэй Усянь, — этим они занимаются без музыки, но если тебе нужно, чтобы я во-о-он с ним поделился опытом… То для шиди, конечно, не жалко, — закончил Вэй Усянь с насмешливым фырканьем и тут же воскликнул: — Ой-ой, спрячь иголку, я тебя боюсь!

— Трепло, — заключили из глубины комнаты, и Цзинь Лин почувствовал, что по спине и под коленками словно пробежала стая муравьишек: дядя-то, получается, тоже был здесь, а с ним шутки плохи, если вдруг заметит. Ноги, конечно, всё-таки не сломает, но в остальном...

Он предостерегающе стиснул за плечи Цзычжэня и Цзинъи, а Сычжуй, до которого было не дотянуться, всё равно понимающе кивнул головой.

— И что? — спросил Вэй Усянь, когда молчание стало как будто затягиваться.

— Всё настолько неплохо, что мне даже страшно, — послышался в ответ голос Вэнь Цин. — Говори я с чьей-нибудь добропорядочной супругой, то сказала бы, что связующие меридианы образовались немного нетипично, но, кхм, очень гармонично, и волноваться не стоит.

— Две? — быстро спросил Вэй Усянь — и, после небольшой паузы, издал неразборчивое, но радостное восклицание.

— Ну и что ты радуешься? — спросил дядя как-то глухо, точно рот рукой прикрыл.

— А что мне — плакать, что ли? — ворчливо отозвался Вэй Усянь приглушенно-обиженным говорком деревенского заклинателя. — Ну нате тогда. — Тут он набрал воздуха в грудь — даже за окном было слышно — и в голос запричитал:

— О-о-о-о, «Улыбка Императора» из Гусу, о твои крепость, аромат и свежесть! Какая жестокая судьба разлучает нас с тобой так надолго, и за успех этакого дела я хотел бы пить только тебя, но за успех этого пить совсем-совсем нельзя, охо-хо-хо, я буду так скучать по тебе, так скучать!

На лице Цзинъи нарисовалось самое настоящее недоумение, смешанное со смутным узнаванием.

— Ты можешь не вести себя как ярмарочный шут? — воскликнул вдруг дядя, но так, словно не понимал — злиться ему или смеяться.

— Цзян Чэн, ты знаешь меня тридцать лет, — проговорил Вэй Усянь с какой-то то ли раздраженной досадой, то ли чем-то похожим. — И знаешь, что я могу. Но не стану. А тебе, между прочим, не угодишь.

— Пусть глава Цзян не смотрит на меня с таким сочувствием, — донесся до Цзинь Лина новый голос — ровный, негромкий, но ясный. Ханьгуан-цзюнь! Сычжуй, услышав его, даже слегка встрепенулся.

— Вот угождать мне не нужно, — проворчал дядя. — Хотя я тебе, между прочим, подарок привез. Не знаю уж, пригодится или нет.

Следом послышался приглушенный стук.

— О, надо же, — удивленно проговорил Вэй Усянь совсем близко, точно наклонился к окну. — Какой вместительный у тебя цянькунь! Ты это кресло что — сам делал?

— Нет, — вполголоса, едва слышно, словно слова шли через силу. — Делал отец. Для матушки. Помню, он говорил сестре, что та нас тяжело носила и очень злилась, что ей не дается то, что может каждая женщина, даже простолюдинка. Отказывалась оставаться в постели — и вот. Но я его немного переделал — тебе по росту, — чуть громче заключил дядя — будто бы с вызовом в голосе.

— Я даже… даже не знаю, что тебе сказать, — приглушенно проговорил Вэй Усянь где-то в глубине комнаты. — Это… очень красивая вещь. Сделанная с большой любовью. Ты же…

— Вот и хорошо. — Это сказано было с какой-то даже злостью. — А то в этих ваших Облачных Глубинах даже завалящей скамейки не найдешь, а у тебя, между прочим, голова кружится.

— Вэнь Цин, чтобы ты знала, — проговорил, между тем, медленно Вэй Усянь. — Дядя Цзян на досуге резал по дереву и много что в Пристани Лотоса делал сам, но я… Я честно не думал, что хоть что-то уцелело. Вот это да. Стой-ка! Цзян Чэн, откуда ты знаешь, что у меня кружилась голова?! — требовательно воскликнул он.

— А вы могли бы и рассказать, что происходит. Для разнообразия. Цзинь Лин ко мне уже приставал с этим вопросом, и вряд ли он задался им один.

— Вот ведь паршивцы. — Судя по звуку, Вэй Усянь чуть втянул воздух сквозь сжатые зубы. — И что вот с ними делать? Как ты прикажешь это объяснять, а?

— Легко! — ядовито парировал дядя. — «Мне так хотелось обзавестись общими детьми со своим ненаглядным супругом, пусть даже это против всех естественных законов, что я бессовестно подбил лекаря Вэнь на безумную авантюру и теперь испытываю на себе мной же и выдуманный ритуал с непредсказуемыми последствиями — но зато, может быть, у нас всё-таки будут эти самые дети».

— И это по-твоему должно кого-то успокоить…

Цзинь Лин зажал себе рот рукой — из горла словно бы изготовилась с противным звуком выпрыгнуть жаба.

Глаза у Цзинъи вдруг стали что твои блюдца, а Сычжуй безуспешно прикрывал рукавом запунцовевшие щеки.

Как выглядит он сам, Цзинь Лин даже и не представлял, но чувствовал, как в лицо бросилась горячая волна — да ещё неистово хотелось ругаться самыми что ни на есть худшими дядиными проклятиями.

И вдруг Цзычжэнь предательски громко и отчетливо шмыгнул носом. А затем — ещё раз, чтобы как нарочно всё сделать только хуже.

— Ты что! — зашипел было Цзинъи, запоздало взмахивая талисманом, но было уже поздно: все четверо повалились на землю под стеной, словно дрова — одной аккуратной вязанкой.

— Гуй тебя побери, — прошипел Цзинь Лин, отчаянно дергаясь в пыли. Только и удавалось, что скосить взгляд на искрящуюся лиловую полоску Цзыдяня поперек груди. — Что на тебя только нашло!

— Уфф, хмффрр, тьфу, — профырчал Цзычжэнь откуда-то снизу, как будто ему в рот что-то попало. Возможно, чей-то рукав.

Их так и втащили внутрь — связанных, всех четверых, — особо не церемонясь. Кажется, даже с каким-то удовлетворением.

И даже когда хлыст с легким потрескиванием вернулся к дяде на запястье, они так и остались стоять — почти ухватившись друг за друга.

— Отличный улов, Цзян Чэн, просто отличный! — Вэй Усянь приветственно захлопал в ладоши: так его, видно, развеселило зрелище.

Цзинь Лин покраснел бы — от злости, досады и смущения вместе, — ещё сильнее, если бы только мог. А дядя, вдобавок, подлил масла в огонь, проговорив с откровенным сарказмом в голосе:

— Как видите, наше скромное собрание почтил своим вниманием сам глава ордена Цзинь в сопровождении молодого господина Оуян и блестящих молодых заклинателей из ордена Лань.

— Кажется, необходимость что-то объяснять, в своем роде… отпала сама собой, — предположила невысокая женщина в темно-красном, стоявшая рядом с Вэй Усянем.

Вэнь Цин.

Цзинь Лин даже не сразу её узнал — так она изменилась с тех пор, как они с дядей освободили её из заточения в Башне Кои.

Вэй Усянь, между тем, обвел всех четверых юношей взглядом, в котором плясали лукавые смешливые искры.

— Я разочарован, — объявил он, указывая пальцем на каждого по отдельности. — Ладно бы вы только подслушивали, кто бы на вашем месте мог устоять. Но вы ещё и попались. Решительно непростительно. — Вэй Усянь положил руки на светлые резные подлокотники, погладил, чуть сжал. — Но всё-таки я надеюсь, что хранить тайны вы умеете лучше, чем устраивать заговоры, — вкрадчиво заключил он.

— Мы никому не скажем, наставник Вэй! — мгновенно сориентировался Сычжуй — откуда только что бралось.

— Даже под пыткой? — Тот приподнял брови, вновь со смехом оглядывая их. Все четверо смущенно промолчали.

— Ладно, — милостиво разрешил Вэй Усянь. — Под пыткой, так и быть, можете сказать. Всё равно никто не поверит.

И вновь засмеялся, откидывая голову на резной — в виде цветка лотоса — подголовник.


Часть вторая


1. Белые сны

Лань Сычжуй поднимает книгу, выпавшую из разжавшихся пальцев, и, заглядывая снизу вверх в лицо сидящему, осторожно касается руки, скрытой в складках рукава.

Идущие с севера тяжелые тучи запутываются в вершинах холмов, точно в зубцах гребня, а у Вэй Усяня лицо в сковавшей его дрёме спокойное, тени от ресниц лежат на щеках, очерченные льющимся из окна белым сумеречным светом. И взгляд, когда веки вздрагивают и приподнимаются — между сном и явью — смутно мягок, не обращен вовне, и обретает привычную цепкость не сразу.

— А-Юань? — Он коротко усмехается вполголоса сквозь зевок. — Не буди лихо, пока оно спит.

— Наставник Вэй не похож на лихо, — возражает Сычжуй. — Помочь вам лечь?

— А я для разнообразия и не о себе. — Вэй Усянь сонно потирает виски и переносицу. — Никто из тех, кто когда-либо бил меня ногами по почкам, не ушел от возмездия. Кроме двух мелких паршивок. Ненавижу их, — почти серьёзно говорит он — вроде бы сердито, но с мелкими смешинками в глазах — и слегка улыбается уголком рта.

— А, — глубокомысленно произносит Сычжуй, тут же вспоминая, что только у одного известного ему человека получается отделываться многозначительным хмыканьем и выглядеть при этом не глупо, а внушительно.

— С места отсюда не сдвинусь. — Вэй Усянь поглаживает резной подлокотник кресла, ставшим привычным жестом откидывая голову на высокую спинку и медленно закрывая глаза; движение век мимолетно и, вместе с тем, безошибочно выдаёт усталость. — И можешь даже не бродить вокруг с укоризненными вздохами, у тебя всё равно так убедительно не получится.

— Ханьгуан-цзюнь вас бы просто отнёс, — замечает Сычжуй.

— Не-а, — голосом деревенского дурачка из времен, которые кажутся уже давними, отрицает Вэй Усянь. — Сейчас не поднял бы. Точно-точно.

— Снег пошел, — замечает Сычжуй. — Вам холодно?

Он вновь ловит руки наставника Вэй в свои ладони, согревая прохладные пальцы, и тот не отнимает их, позволяя уложить на подлокотники и даже подоткнуть широкий край рукава вокруг запястий.

Сычжуй придвигает поближе жаровню, подогревает уголь и подставляет на место забытую скамеечку для ног. Сворачивает из лишней рубашки валик и, придерживая его в нужном положении, убирая неудобно упавшие волосы, помогает опустить на него голову.

— Какой заботливый мальчик, — замечает Вэй Усянь со странной смесью язвительной иронии и благодарности в голосе, отчего ирония кажется странно сгладившейся, такой же мягкой, как хлопья снега, тающие на перилах. Мягкой, как надетое на нём свободное серое шерстяное одеяние на подкладке и без пояса, поверх которого Сычжуй укрывает его зимним плащом, подтыкая под плечами и оборачивая вокруг коленей. К животу прикасаться, расправляя поверх него плащ, неловко, как будто он может что-то нечаянно повредить.

— Хватит, А-Юань, я тебе что — немощная старушка? — протестует Вэй Усянь. И чуть ли не сразу, без перехода, удивляется: — Вот тебе на! — когда Сычжуй, попросту плюнув на приличия, приземляется рядом со скамеечкой прямо на пол, обнимая его за ноги.

— А-Юаню три годика, — объясняет Сычжуй, сдерживая смех, тонким фальцетом. — Сянь-гэгэ обещал А-Юаню сестричек.

— Вот как. — Откликающийся голос странно плывет, точно дрогнул между привычной насмешкой и чем-то ещё — неизвестным, но ласковым. Рука соскальзывает по собранным в пучок волосам за ухо и поглаживает Сычжуя, точно зверушку вроде кролика или кошки. Он в ответ наклоняет голову, удобнее подставляя заушье. — Глупый ребенок, чему ты радуешься? Разве тебе в детстве не рассказывали на ночь страшных сказок, а?

— Нет — фыркает Сычжуй. — Мне играли колыбельные на Призрачной флейте, которой до сих пор пугают детей во всей Поднебесной, а еще немного после читали по памяти стихи Бо Цзюйи...

— ... которыми пугают детей постарше. Ну так слушай, — вдохновенно говорит Вэй Усянь. — Ханьгуан-цзюнь теперь перестанет тебя любить. Приемных детей всегда перестают любить, когда появляются родные, глупенький А-Юань! Во всех сказках так говорится.

— Не верю, не верю, не верю. — Сычжуй хихикает в ладонь.

— Точно-точно, — уверяет Вэй Усянь. — И ленту наверняка отберёт.

— Не может быть, — говорит Сычжуй и прислоняется виском к его колену.

— Конечно, не может, — вдруг соглашается Вэй Усянь совсем тихо. — Лань Чжань никогда не перестаёт никого любить.

Крупные хлопья снега в молчании ткут за круглым окном мягкий белый занавес.


2. Незнание

Это удачно, что нынешнюю встречу принимает Нечистая Юдоль, а благородные господа, как и всегда, впрочем, не обращают внимания на слуг: всего за вечер он узнаёт о жизни кланов заклинателей больше, чем за два прошедших года.

Удачные сговоры, расстроившиеся помолвки, основание нового клана где-то на восточном побережье, пара небольших внутриклановых скандалов, захват земель и, словно пена на поверхности кипящего котла, — всё более упорное: Вэй Усянь.

...не видели в последнее время...

...ни на одной охоте...

...всё чаще участвовал, как обычный заклинатель, с мечом, не с Призрачной Флейтой...

...примерно полгода...

...больше, чем полгода...

...разве он не в странствиях?

...что-то задумал?

Чей-то родственный источник из приглашенных учеников утверждает: Вэй Усянь всё ещё в Облачных Глубинах, но как будто бы болен и почти не появляется на людях.

...искажение ци?

И — ещё одно говорит главе клана Не даже чуть больше, чем всё остальное: Вэнь Цин, та самая, тоже сейчас в Облачных Глубинах — в качестве приглашенного учителя. Якобы только в этом качестве.

«Неужели, — думает он, — Мо Сюаньюй придумал ещё какое-то условие, бессмысленное и невыполнимое».

У этих мыслей тревожный привкус беды и непонимания.

Незнания.

Если совсем честно, Не Хуайсан ненавидит не понимать, а времена, когда он мог позволить себе роскошь незнания, давно миновали. Если они вообще когда-то наступали — эти времена.

А ещё ему и впрямь не хочется, чтобы с семьёй Лань случилось ещё какое-нибудь несчастье.

(Если бы кто-то из них удалился от мира переживать горе, как принято у них, — это немного уменьшило бы их влияние сейчас, когда Лань Сичэнь — действующий глава великого клана, а Лань Ванцзи — верховный заклинатель.)

Он смотрит на прочих.

Верховный заклинатель внимательно слушает: обычный приграничный спор, яйца выеденного не стоящий, каких всегда было много — лицо у него невозмутимое, как и всегда, но пальцы — руки у него часто говорят больше, чем лицо — неприметно перебирают складки синего в серебре рукава.

(До сих пор странно видеть Лань Ванцзи не только в белом — другие приличествующие клану цвета вернулись к нему так недавно, что трудно привыкнуть.)

На лице главы клана Лань ничего не отражается, кроме обычной мягкой доброжелательности.

Не Хуайсан переводит взгляд на места напротив.

У главы клана Цзян лицо такое, словно он нечаянно сел на ежа, но очень хорошо это скрывает. Впрочем, это его частое выражение на советах кланов.

(Цзян Ваньинь ничего не знает? Цзян Ваньинь старательно не хочет знать? Подозревает? Или оно ему просто не нравится?)

Глава клана Цзинь... вот оно! Он, конечно, пытается копировать дядю — не без того, но во взглядах, обращенных в сторону стола на возвышении, слишком явственно сквозит тревога. Не соответствующая важности разбираемого вопроса.

(Больше трех лет назад он знал бы, в чем дело. Будь всё по прежнему, он знал бы, в чем дело, ещё полгода назад. Впрочем, десять лет назад он согласился считать достаточной любую плату за достижение цели, даже собственную смерть, а это... всего лишь незнание, это чуть легче.)

Он почти упускает момент, когда спорщики заходят на третий круг, пытаясь обоснованно возразить решению организовать на границе сторожевой пункт с совместными дежурствами и справедливо делить плату поровну.

Каждому из них нужна эта несчастная деревня.

Глава клана Бу и глава клана Гань соревнуются в скромности намеков на обещание скорейшей и непременной благодарности верховному заклинателю в случае благосклонности в решении вопроса.

Верховный заклинатель демонстративно не понимает намеков.

Глава клана Цзян выразительно поднимает взгляд к потолку.

Повинуясь чутью, Не Хуайсан переводит взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бичэнь в ножнах с грохотом ударяется плашмя о крышку стола, а вслед за тем Лань Ванцзи поднимается на ноги и нависает над спорщиками, опираясь о стол раскрытыми ладонями.

— Я неясно выразился? — Он даже как будто говорит не громче обычного, но низкий звучный голос бьёт по ушам, словно есть ещё одна секретная клановая техника, позволяющая превратить в струны, в оружие, свои же голосовые связки. На лице у него настолько явственно написана злость, что становится страшно даже Не Хуайсану, а Лань Сичэнь вздрагивает. — Сколько мы еще будем зря тратить наше время?

Веер сам собой взлетает к лицу.

Наше.

Время.

В конце концов, во время перерыва, он всё же подходит к Лань Сичэню.

— Сичэнь-гэ, — говорит он, руки мелко теребят веер, открывают его наполовину и тут же закрывают снова, руки Хуайсана тоже говорят о нём больше, чем остальное, но так невнятно, что можно не волноваться на этот счет, — мне тревожно. Все эти слухи... И эта вспышка... Всё ли благополучно у господина Вэй?

— Тревожиться не о чем, Хуайсан, — говорит Лань Сичэнь, не отвечая на прямой вопрос, и взгляд его осторожно, учтиво ускользает от прямого взгляда главы Не. — И я бы на твоём месте не придавал большого значения слухам, тем более о господине Вэй. Слухи о нём редко оказываются правдой. Тебе ли не знать.

— Но... — Не Хуайсан повторяет закрытым веером движение удара по столу, которое только что видел, и не увидев — не поверил бы. — Все мы видим, что Ханьгуан-цзюнь несет выпавшее ему бремя со всей мыслимой ответственностью, но неужели же оно начало так сильно тяготить его в последнее время?

— В последнее время, — по лицу Цзэу-цзюня по-прежнему нельзя ничего прочитать, кроме внимательного спокойствия, — ему выпало и другое бремя. И в том случае, если оно всё же перевесит, умение достигать своих целей вкупе со скромностью может, как и всегда, помочь вам добиться успеха, глава Не.

Он улыбается, чуть склонив голову — безукоризненно вежливый и совершенно непроницаемый, — и тревога Не Хуайсана — настоящая, неподдельная теперь тревога, — скользит по нему, как по влажному весеннему льду, но не находит ни трещинки.


3. Страхи ночные и дневные

В ночном общем тепле Лань Ванцзи по привычке просыпается задолго до утреннего колокола и внимательно вслушивается в размеренное, ровное дыхание спящего рядом человека.

Ему больше не кажется, как поначалу, что это — сонное видение, и наяву, действительно наяву, утром всё окажется иначе.

Просто так... спокойнее.

Вэй Ин спит, подложив под спину сразу несколько валиков — полусидя, так легче дышится, — но спит крепко.

Он осторожно протягивает ладонь и, положив пальцы под запястье уроненной поверх одеяла руки, вникает, сосредоточившись, в рисунок духовных сил Вэй Ина, окунается в мягкое — на грани слуха — пение энергии, постоянно сосредоточенной для поддержания «лишних», несвойственных телу каналов, в тление «сторожевого поля», как назвал это он сам.

«Есть сила, которую нужно держать под контролем наяву и во сне, не особенно задумываясь об этом, как о вдохах и выдохах. Несколько месяцев для меня — не самый долгий срок, Лань Чжань».

Ни единого сбоя за все эти дни.

Но он всё равно проверяет.

Сосредоточившись, он нащупывает и другое... других: новые меридианы сил и их сонное мерцание. Вэнь Цин, наверняка, видит больше, а Вэй Ин — чувствует, но для него самого уже и это достаточно... притягательно. С тех пор, как они стали заметны ему, приходится делать над собой ощутимое усилие, чтобы отнять руку, словно это может вдруг исчезнуть, если он неосторожно отвернётся.

Они есть. Они слышат голос золотого ядра Вэй Ина и насыщаются его ци. Отвечают на прикосновение коротким всплеском духовной силы.

Отчаянно странно.

Попросту невыносимо.

Если вспомнить, как этот мир умеет лишать всего, что дорого, рушить ненависть на голову избранной жертвы и разлучать близких.

Даже если пытаться не вспоминать.

— Ханьгуан-цзюнь, — проговорила тогда Вэнь Цин, глядя ему в глаза прямым взглядом, хотя ей и пришлось чуть запрокинуть для этого голову, несмотря на то, что на берегу у холодного источника на мостике она стояла выше него. — Я хочу задать вам один вопрос, который, согласно вашим правилам, может быть сочтен невежливым, но мне нужен ответ. Если вы его знаете.

— Это о Вэй Ине? — спросил он.

Она кивнула.

— Задавайте любой, — ответил он.

Вэнь Цин сложила руки, пряча их в широких рукавах белой накидки приглашенного учителя — только почему-то (или как раз понятно, почему) без ее собственных клановых знаков в узоре вышивки.

— Как хорошо он помнит свою прошлую жизнь? Насколько ярко?

— У меня нет точного ответа, — честно сказал Лань Ванцзи. — Иногда он говорит, что забыл важные вещи. Иногда — иначе. Что-то не так?

Вэнь Цин сосредоточенно сдвинула брови.

— Заклинательницы редко нуждаются в том вмешательстве, на которое мы собираемся с ним пойти, — начала она. — Достаточный уровень духовных сил — почти гарантия того, что роды пройдут как надо, хотя и не всегда. Но у заклинательниц всё же чаще случаются другие проблемы, не те, которые приводят к необходимости использовать нож. Это первое.

— Но это возможно?

Вэнь Цин вновь вскинула на него взгляд

— Если бы это было невозможно, мы не собирались бы это сделать, разве нет?

— Что второе? — спросил он без перехода. Ведь если есть первое, то и последующее не заставляет себя ждать.

— Дети матерей-заклинательниц всегда связаны с ними не только пуповиной, но и каналом духовной силы. Они воспринимают материнскую силу и рождаются с более развитыми меридианами, чем дети обычных смертных матерей, даже зачатые от заклинателей. Во время обычных родов этот канал разрушается сам по себе, постепенно. А его быстрый насильственный разрыв... болезнен и чреват повреждением структур циркуляции ци у ребенка — или у матери.

Вэнь Цин подняла ладонь в быстром останавливающем жесте, и только после этого он осознал, что шагнул к ней — почти навис над ней угрожающе.

— Я прошу вас дослушать, Ханьгуан-цзюнь. В случае, когда всё же приходится прибегнуть к такому способу разрешения от бремени, лекари убирают восприятие боли, но оставляют женщину в сознании, чтобы она могла сама прервать этот… золотой меридиан, так его называют, безопасно для себя и ребенка. Это даже и не сложно, но... — Вэнь Цин сумрачно закусила губу. — Терять связь с чем-то, воспринимаемым, возможно, как часть собственной духовной сущности, может оказаться сложным именно для господина Вэй… Не говоря о самом том, что это буду — снова я. Вы понимаете?

Ему вдруг стало холодно. Не так, как тогда, в ледяном гроте, и недостойно было обхватывать себя руками, но холод все равно заледенил кровь.

— Он знает?

— Что придется быть в сознании? Да. Он сказал, что и без того скорее проглотит собственную флейту, чем пропустит рождение своих детей.

— А это?

— Нет. — Вэнь Цин покачала головой. — Не хочу тревожить раньше времени. Но если он сам об этом тревожится и не хочет этого показывать, то он... — Тут она почти яростно ударила рукой по перилам.

— Будет вешать всем на уши мифическую траву бинсюй, пока не станет поздно.

Вэнь Цин подняла на него взгляд снова: на сей раз удивлённо.

— Я помню, как было. — Он коротко пожал плечами. — Я могу быть с ним? Помочь, если ситуация станет непредсказуемой?

— Это против обычаев. — Вэнь Цин взглянула на него — вроде бы серьёзно, но и шутливо тоже, проверяя реакцию.

— О каких обычаях вы говорите, лекарь Вэнь? — уточнил он, вежливо склоняя голову. — О тех, что касаются рожающих женщин?

— Вы что — улыбаетесь? — Вдруг удивилась она. — Точно, он научил вас улыбаться, вот уж действительно «невозможное»... И кстати, трава бинсюй — не мифическая. — Вэнь Цин коротко фыркнула. — Она, конечно, не лечит бесследно глубокие искажения ци, но выравнивает их на время, как и некоторые другие сильные стимуляторы. И я рада, что мы с вами друг друга поняли. Жаль, что пришлось потревожить вас и этим тоже, Ханьгуан-цзюнь.

— Стойте, — сказал он, когда она уже разворачивалась, чтобы уйти. — Почему вы согласились, лекарь Вэнь? Ради... почестей?

Она обернулась, глядя на него — теперь — почти свирепо.

— Было время, когда я ни о чем так не жалела, как о... том случае. Тогда — это был вызов моему искусству и по-видимости честная сделка. И я была сама тогда юна и тщеславна. Теперь... — Она помолчала, подбирая слова. — Он бы, скорее всего, не оставил эту мысль, а я, по крайней мере, вывернусь наизнанку, чтобы всё обошлось счастливо.


Лань Ванцзи мерно дышит, пережидая нахлынувший вдруг приступ яростного, звериного отчаяния — жажды защитить и уберечь от всего: от прошлого и неизвестного будущего, прикрыть собой, запечатать под собственной кожей... всех их, теперь уже троих.

Расслабившись, уронив голову на подушку, он просто позволяет своей силе течь в тело Вэй Ина — не так сильно, чтобы разбудить, но достаточно — чтобы хватило наверняка.


4. Мир

— Чувствуешь что-нибудь?

От первого прикосновения лекарской иглы тело неосознанно пытается отстраниться. Последнее — легчайшее движение энергии, совсем не опасное.

Руки Вэнь Цин, протянувшись из-за спины, бестрепетно трогают, нажимают, щиплют живот — и всё это доносится до него словно искаженным эхом.

Он протягивает руку, дотрагивается сам, царапнув даже ногтем, но и собственное прикосновение как будто исчезает в пустоте, несмотря на то, что рука коснулась теплой кожи, и свой голос он отчего-то слышит как бы издалека.

— Ничего.

Восприятие двоится, сознание словно отказывается считать тело принадлежащим ему — даже когда он видит, как Лань Хэюй поддерживает под коленями его-чужие согнутые в коленях ноги. Двое лекарей и один упрямый Лань Ванцзи укладывают его на спину — поясницей ровно на выписанный красным лаком затейливый талисман (он заметил, когда вошёл, но не успел разобрать, для чего он, даже в общих чертах). Сосредоточившись, он чувствует свои отделённые от ощущения плоти меридианы, в которых всё ещё есть сила и странная, разбитая, половинчатая возможность ею управлять — с искажённым и странным откликом. От этой неестественной разорванности где-то за глазами что-то начинает противно покачиваться, словно высокий стол под ним может повернуться или опрокинуться сам собой.

Рубашку подворачивают и приподнимают к груди, обнажая живот.

Он переводит взгляд сначала на потолок — на прочные, резные темные балки, ещё, должно быть, пахнущие свежим лаком после возведения этой маленькой дальней комнаты. А следом — на склонившегося над ним Лань Ванцзи; в перевернутом положении и без заколки, со сплетенными в косу волосами, чтобы не мешались, тот выглядит странно.

— На этом столе я чувствую себя стратегической картой какой-то непонятной местности, — сообщает он Лань Чжаню и немного потолку. — Вот-вот уже соберутся благородные заклинатели и будут решать, как штурмовать эту гору посередине.

Вместо ответа тот поправляет подушку у него под головой.

— Ханьгуан-цзюнь, со всем уважением, — начинает Лань Хэюй, — должно быть, вам следует удалиться.

— Он не уйдёт с такого важного военного совета, — бормочет Вэй Усянь. — Ведь не уйдёт же, Лань Чжань?

— Не уйду. Но не буду смотреть и мешать. Если уважаемые лекари настаивают, — говорит Лань Ванцзи глухо.

— Правильно, смотри на меня, а? — поддерживает Вэй Усянь, стараясь, чтобы это не прозвучало жалко.

— Ханьгуан-цзюнь поможет ему с контролем духовной силы, если понадобится, — говорит Вэнь Цин, которая позвякивает инструментами на столике рядом, что-то негромко проговаривая себе под нос. — Мы с ним это уже обсуждали.

Вэй Усянь сгибает руки в локтях, так, что они ложатся по обе стороны от головы, ладонями вверх, и его руки накрывают другие, осторожным пожатием стискивая запястья. Тепло проливается в грудь по предплечьям и локтям, а затем с легкой рябью исчезает на границе чувствительности.

Нет — он открывает глаза; рябь — это талисман под спиной, который Вэнь Цин активировала, влив духовную силу: красноватое, очищающее руки и инструменты, пламенное мерцание подсвечивает её сосредоточенное лицо. От этого не выражения в позвоночнике, в плечах собирается холодное напряжение, ударяющее в затылок волной испуга, никак не связанного с тем, что происходит на самом деле, отдельного от происходящего, но отчаянно настоящего. Он больно прикусывает себе изнутри нижнюю губу.

— Лекарь Вэнь, — говорит он, — я бы хотел всё-таки узнать напоследок: что вы ответили главе Цзян на его предложение.

— Откуда ты... — осекается она, и лицо у нее становится возмущенно-сердитым.

— Неважно, есть у тебя там одно трепло. Но всё-таки, Цин-цзе, теперь ты точно обязана согласиться.

— Эй, — неласково говорит она, — с чего это ты подался в свахи? Ты не завещание тут оглашаешь, случаем? Тогда рано.

— Не-а, — тянет он. — Просто дырки в животе у меня появляются только по милости семьи Цзян. Будет обидно, если не сложится полная коллекция.

— Сейчас ещё лишних наделаю, мне не жалко, — сердито огрызается Вэнь Цин. — Тебе никто никогда не говорил, что нельзя болтать ерунду под руку лекарю?

— Ну прости-прости, — говорит он нарочито-обиженно. — Хорошо, что ты не владеешь заклятьем молчания.

— А я сейчас Ханьгуан-цзюня попрошу, — говорит она и внимательно взглядывает ему в лицо. Утихомирившийся было бессмысленный страх вновь бьёт в затылок, заставляя задержать дыхание. Это совсем нехорошо.

— Он не станет! — протестует Вэй Усянь.

— Не стану, — подтверждает Лань Ванцзи и вдруг тихо добавляет: — У тебя пальцы дрожат. Тебе холодно?

— Н-не знаю, — бормочет Вэй Усянь, и, кажется, предательская дрожь все-таки перебирается в голос, потому что Вэнь Цин с Лань Ванцзи тревожно переглядываются поверх его лица.

— Лекарь Лань, одеяло на ноги, — коротко распоряжается Вэнь Цин.

— Вэй Ин. Смотри на меня, — почти шепотом просит Лань Ванцзи, осторожно вынимая правую руку из его хватки, гладит напоследок ладонь, но вслед за тем его рука ложится на лоб, пальцы легко нажимают между бровей, посылая теплоту, массируют висок, и уже обе руки — умные, чуткие и осторожные — перебираются на шею и на плечи, прогоняя напряжение. Прикосновения задают ровный ритм вдохов и выдохов, и легче становится закрыть глаза, повернуть голову, утыкаясь в пахнущий сандалом и чем-то смутно цветочным прохладный рукав.

Всего на второй сотне вдохов приходит ощущение странной тянущей пустоты, всплеск-возмущение ци, невнятное из-за неопределенно далекого расстояния, которое, кажется, отделяет его от его собственного тела, приглушенный легкий всплеск-звук — они что же, добавили ещё какой-то магический экран, глушащий и звуки тоже?

— Лань Чжань, что они...

...неожиданный, всё равно неожиданный — хотя представлял же себе, что это должно случиться — требовательно-обиженный писк кого-то живого и маленького, а вместе с ним — внезапное, слишком большое и странное чувство, чтобы принять его целиком, рассмотреть его сразу со всех сторон. Только вот оно то ли пробивает насквозь, навылет, то ли просто наваливается сверху, перехватывая вдох. Руки Лань Ванцзи неожиданно сильно и больно стискивают предплечья.

— Вэй Усянь, давай, — долетает до него требовательный голос Вэнь Цин. — Отпусти её сейчас.

Отчего-то он теряет обычное для себя, да и для любого заклинателя, восприятие меридианов и сил. Она — эта связь внутри канала силы — похожа сейчас на что-то очень маленькое и слегка жгущее, трепещущее, как язычок свечи, спрятанное в ладонях, укрытое ими от всего на свете. И всё же он распахивает эти воображаемые ладони медленно и осторожно, преодолевая собственное сопротивление напряжением рук и сомкнутых до боли век, сквозь гул крови в ушах. Игра разума напоследок приносит к рукам фантомное ощущение переступающих по ладони крошечных коготков и прикосновение мазнувшего по пальцам ласточкиного крыла, но даже беспокоиться бессмысленно — не плохая ли это примета. Да он никогда в них и не верил — ни в плохие, ни в хорошие.

— Отлично. Вторую, — отрывисто приказывает Вэнь Цин.

— Она не кричит, — напряженно говорит Лань Ванцзи; снизу от него видно только подбородок и конец свесившейся на плечо ленты.

— Не хочет, и не кричит, — решительно отвечает Вэнь Цин. — Пытается мне улыбаться. Ну?

Второй раз — чуть легче. Но только чуть. Повернув голову, он отмечает: Лань Сунго — даже и не заметил, что она здесь была — бережно укладывает какую-то из мелких паршивок в готовую для них колыбель... и он на них ещё посмотрит, чуть погодя, обязательно, но сейчас нужно закончить.

Он прекращает движение ци по лишним каналам, гася сторожевое поле, окунаясь в блаженную тишину, и даже слегка стонет: словно исчезает небольшая, но постоянная боль — или вдруг прекращается какой-то слабый и не мешающий, вроде бы, привычный звук. Только после этого становится понятно, как он саднил и надоел за всё это время на самом деле.

— Распадается? — удивленно выдыхает лекарь Лань.

— Когда ещё такое увидишь, — задумчиво бормочет Вэнь Цин. — Так. Многовато крови. — Её руки двигаются там, в очищающем свете, сплетая энергии, убирая что-то, промокая, сшивая, пеленая в бинты с легким шорохом бумажных талисманов...

...его перекладывают на кровать и укрывают одеялом, и Лань Ванцзи садится рядом на постель, склоняется близко-близко, щекоча плечо вновь распущенными волосами.

— Они...

— Хотел тебе принести показать. Но они спят. Юйлань их покормила. Ты как? — спрашивает он.

Слабость. И смутное нежелание лишний раз шевелиться, пока духовная сила не залижет рану. Не слишком привычное, но обыденное.

— Телесно — ранен, — отвечает он вполголоса, чтобы не слишком глубоко вдыхать. — Но жить буду. — Он прикрывает глаза и продолжает: — Душевно — мне странно, страшно и весело. Мы это сделали, Лань Чжань, у нас есть две маленькие девочки... две живые маленькие девочки. — Он невольно усмехается — осторожной дрожью губ — от того, что это уточнение вообще показалось важным. — А у меня в голове так и не начало укладываться, что с ними делать. Мир... слишком большой для них, но они здесь, и это ужасно... — Эта мысль тоже какая-то слишком большая и громоздкая, чтобы её хотя бы сейчас додумать, не то, что договорить.

— Как-нибудь поймём, — глухо говорит Лань Ванцзи.

— Хочу пить. Напои меня, Лань Чжань. Не та-а-ак, — капризно тянет Вэй Усянь, видя, как тот наливает воду в пиалу и готов уже поднести ему к губам. — С поцелуем.

И засыпает окончательно, глубоко и крепко, где-то после третьего глотка, словно в воду — или в поцелуй — что-то подмешано.


5. Полынь

Он сидел у двери с обнаженным мечом поперек коленей.

Вэнь Цин, конечно, уже наблюдала в действии этот юньмэнский обычай, предназначенный, скорее, занять неравнодушного мужчину на время родов сестры или супруги каким-нибудь бессмысленным, но успокаивающим делом — пусть и бесполезным, в общем-то, против настоящей нечисти и направленных на роженицу злых помыслов. Ну разве что в дом в это самое время и правда попытается влезть грабитель.

Но обнаружив за этим занятием Цзян Ваньиня, Саньду шэншоу, главу клана Цзян, далеко не последнего заклинателя, в конечном счете, она почему-то опешила настолько, что даже дверь за спиной прикрыла не сразу.

Он вскочил, торопливо вкладывая меч в ножны. Сердито — и вопросительно в то же время — нахмурился ей в лицо.

— Всё благополучно, — кивнула она, упреждающе поднимая ладонь. — И советую разойтись, а то Ханьгуан-цзюню станет интересно, почему тут столпилось столько народу, хотя никто ничего никому заранее не говорил.

И правда — кроме Цзян Чэна (которому проболталась она сама с просьбой пожелать удачи) в цзинши сейчас, с интересом глядя на неё, сидели все четверо младших заговорщиков, а еще Линь Юйлань со спящим ребенком в корзинке.

— Поймал их у ворот, — сообщил Цзян Чэн. — Если бы они так ходили в разведку на настоящей войне — убили бы уже, дураков.

— Второй дядя позвал маму помочь и был так горд выпавшей ему честью ассистировать лекарю Вэнь… — почти скороговоркой пробормотал Цзинъи.

— Вон отсюда, — устало сказала Вэнь Цин. — Иначе опять будешь неделю мыть пол в ланьши.

— Ну и пусть, — мотнул головой Цзинъи, упрямо глядя на Вэнь Цин.

Ей только и оставалось, что вздохнуть — чуть громче, чем она сделала бы, будь это не нарочито.

А-Лань подхватила корзинку.

— Юйлань пойдёт и попробует покормить детей, — сказала она и тут же скрылась за дверью.

— А глава Цзян проводит меня. — Вэнь Цин решительно протянула ему руку. — Глава Цзинь, молодой господин Оуян, адепт Лань Цзинъи, сообщаю вам: девочки здоровы, ваш наставник Вэй тоже, можно сказать, что цел, так что вы вполне можете дать Лань Сычжую возможность спокойно дождаться опекуна и выразить почтение. Не думаю, что Ханьгуан-цзюнь будет рад видеть здесь сразу всех вас.

— Эта твоя дева Линь, она… — начал Цзян Чэн, когда они уже порядочно удалились. — Ей можно доверять?

В голове все еще звенела певучая, ясная легкость — сильное снадобье, повышающее концентрацию, Вэнь Цин приняла просто на всякий случай — если вдруг что-то пойдёт не так, например — начнется действительно серьезное кровотечение, и придётся действовать быстро и без особых раздумий. Но теперь эффект еще долго не отпустит и придётся изобрести себе занятие. Примерно до вечера.

— Она добрая, ответственная, очень нежна с собственным ребенком, предложила это сама и к тому же, кхм… очень почитает Вэй Усяня. Кроме того, здесь к ней будут хорошо относиться и хорошо обеспечат ее и ее ребенка — после. Да и молока у неё точно хватит, — быстро перечислила Вэнь Цин.

Они помолчали, согласно шагая по тропинке бок о бок. Кисточка на рукояти Саньду покачивалась в такт шагам.

— Почему все считают, что ты его убил? — вдруг спросила Вэнь Цин. Не то, чтобы именно этот вопрос всегда её мучил, просто вид обнаженного меча, поднятого для символической, бессмысленной защиты что-то словно замкнул у нее в голове, заставил натолкнуться на противоречие.

— От моего честного ответа что-нибудь зависит? — ответил вопросом на вопрос Цзян Чэн. Прозвучало это почему-то устало.

«Да. Нет. Не знаю».

Но ему и не нужен был, на самом деле, её ответ.

— Я действительно хотел его убить. Тогда и там. Когда я подошел, Лань Ванцзи держал его над обрывом, но не мог поднять — выдохся, и даже себе самому кровь остановить не осилил. Я ударил мечом. Промахнулся. Но он сорвался всё равно. Это всё. Это, по-твоему, — да? Или нет?

«Не знаю. Нет. Да».

Они вошли, между тем, через ворота во внутренний дворик дома, где Вэнь Цин поселили здесь, в Облачных Глубинах. Похожий на тот, который они с братом занимали давным-давно, в прошлой словно бы жизни, — и совсем другой.

— Какое-то время я был уверен, что это… трюк. Ему подходило. Путь отступления. Ложная прилюдная гибель. Даже когда нашел Чэньцин — тела-то всё равно не было.

Вэнь Цин открыла дверь и подождала, пока он войдет за ней следом. Щелчком пальцев разожгла свечу — с закрытыми ставнями в комнате было темно, а открывать их она пока что не собиралась.

— Были там чьи-то кости — почти полный скелет с остатками высохшей кожи, — такие, словно пролежали там уж точно больше года. Потом мы их собрали и всё равно похоронили, хотя и без знака. По дороге из Цишани в Юньмэн. Кто знает, как должны разлагаться тела, так сильно отравленные иньской ци. Там потом ещё полынь разрослась.

«Если он сейчас скажет, что ещё и совершал там возлияния…»

— Пару раз пролетал мимо, — Цзян Чэн пожал плечами. — Зачищали в Цишани нежить — просто так, для порядка.

И тогда Вэнь Цин просто поцеловала его, приподнявшись на цыпочки, пока он не сказал еще что-нибудь.

Полынная горечь. Сожаления. И сожаления о сожалениях. Всё это, волочащееся за каждым из них, как слишком длинная и тяжелая накидка, спутывающее руки и ноги всякий раз, когда нужно сделать новый шаг.

Но, кажется, всё это и правда не имело особого значения, пока существовали — губы, и руки, горячие даже сквозь одежду, и весь он, со всеми его противоречиями, и торопливые, достойные скорее подростков, движения. Там, у неё в доме, они действовали иначе, дольше и аккуратнее. Здесь — точно помрачение нашло, заторопились так, что даже не сняли одежду: не то что нижнюю, но даже и верхнюю — только раздвинули и распустили завязки в нужных местах, но всё равно всё было… в самый раз.

И закончилось это всё — тоже чересчур быстро, но, впрочем, ничуть не менее приятно для обоих.

— Больница останется, — пробормотала Вэнь Цин, когда они уже просто лежали бок-о-бок в полумраке, успокоив дыхание, хотя и не найдя ещё в себе сил поправить одежду.

— Что? — не понял он сначала. — Ах, да, конечно.

— Поклянись, — потребовала Вэнь Цин, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в лицо.

— Клянусь. — Цзян Чэн даже руку поднял в клятвенном жесте. — Я уже смирился с тем, что Пристань Лотоса прославят двое сумасшедших, а не я.

Только рассмеяться и оставалось.


6. Ответы

— Лань Цижэнь, тебе не нужна борода!

Она перекатывается по траве, к нему поближе, и неожиданно — не больно, но невежливо — дёргает за упомянутую бороду.

— Оставь её в покое, — восклицает он. — Да чем она тебе не угодила, в конце концов!

— Тем, что ты за нею прячешься, конечно. Ну А-Жэнь, это же всего-навсего борода, я же не покушаюсь на стену правил!

Она смотрит на него блестящими глазами, облизываясь, словно хули-цзин.

— А правила тебе чем плохи?

— А чем они хороши?

— Домашние правила — опора праведного человека.

Она делает преувеличенно-унылое лицо, сводя брови и приопуская уголки губ, но выглядит это скорей разочарованно-раздраженно, и ещё спустя мгновение это выражение исчезает.

— Все дело в вопросах, а не в правилах, — говорит она заговорщически, почти шепотом, а Фэнмянь благоразумно не вмешивается. — Задавай вопросы — получишь ответ. Хороший, плохой, безумный, самому не понравится, но он будет твой, а не чей-то готовый. — Она пожимает плечами. — И борода тебе не нужна. Точно знаю.


Наставник Лань вынырнул из непрошеного воспоминания в Зале Орхидей. Ученики послушно писали, и самым громким в этом безупречном порядке, кроме его собственного голоса, был звук, с которым растирают тушь. И он даже не сбился, рассказывая о повадках шуйгуев. Всё шло нормальным, простым чередом, в заведенном годами порядке, и так легко было в эти часы представить времена, когда ещё не начало происходить… всё это.

Шуйгуй тогда и попался — а они втроем до нитки вымокли и после потеряли всякий стыд, потому что сушили на себе только исподнее, а верхнее расстелили по траве. Их с Фэнмянем Цансэ почему-то вовсе не стеснялась, а Чанцзэ не было, Чанцзэ и ходил-то с ними на охоту раза два или три — не больше.

И уж конечно, было это ещё до того, как с братом случилось то несчастье...

Сичэнь пришел на третьем часу от утреннего колокола и неглубоко поклонился еще в дверях:

— Приветствую наставника Лань, — сказал он. — Сичэнь просит прощения, что прервал занятие, но у меня есть новость для учителя.

В какой-то безумный момент он даже испугался, что Сичэнь объявит эту новость во всеуслышание, во всех подробностях. Ему совсем не хотелось знать, как именно рождались эти дети.

Но племянник всё же прошел к самому возвышению и, склонившись, проговорил тихо — так, чтобы слышно было только им двоим:

— Я посчитал, что должен сам сообщить вам. Девочки появились на свет час назад. Они здоровы и ничем не отличаются от любых других новорожденных девочек. Должен ли я передать Ванцзи, что вы его навестите?

— Не сегодня, — почти не размыкая губ, проговорил он.

«Никогда».

Сичэнь понимающе кивнул и не стал задерживаться дольше.

И ведь когда Лань Цижэнь представлял себе в свое время, как продолжится их род, это были счастливые мысли. И в те спокойные годы, после двух войн, он всё-таки ещё мечтал, как услышит однажды утром, что супруга одного из племянников благополучно разрешилась от бремени — ведь сами они, оба, родились ночью. И даже год назад, подумывая с отчаянием, что ещё не поздно прибегнуть к помощи опытной свахи и всё же связать узами брака уже себя — с какой-нибудь добродетельной девой из хорошего рода, только лишь бы не погибла семья, — он и представить себе не мог такого непотребства, как... родить детей. Этих детей. Тем способом, которым они родились.

Отпустив учеников, он вернулся к себе, но не помогала и медитация: никак не приходил правильный настрой — все попытки успокоить мысли словно разбивались в мелкие дребезги, а те разлетались, посверкивая каплями росы.

Позор для клана Лань — признанных наставников в делах совершенствования, которым цвет заклинателей Поднебесной доверяет с почтением учить своих отпрысков...

Подумать только, что сказали бы на это отец и мать Ванцзи, да и Цансэ вряд ли была бы рада...

...Она весело кружится вокруг сброшенного в траву верхнего лилового халата, а полы белого нижнего и лазоревого второго в этом кружении приподнимаются, приоткрывая неуместные, красные, почти свадебные по вышивке сапожки.

— А у меня есть внучки, внучки, внучки, — напевает она, прищелкивая пальцами и расправляя в танце рукава, словно ярмарочная плясунья. Красный шнурок с кисточками, вплетенный в прическу, обвивается вокруг шеи над воротом.

— Но ведь они по крови даже не твои, — зачем-то возражает Лань Цижэнь.

Она поднимает брови и выгибает губы, точно он сказал что-то совсем глупое и неуместное.

— Конечно, мои, — говорит она. — Ведь их родил мой сын. — А следом вскидывает голову и хохочет в открытое небо: — Какая прекрасная шутка! — И, переводя на него взгляд, в противовес играющей на губах улыбке, строгий и даже почти печальный: — Но я не понимаю, почему ты придираешься. Ведь тебе-то они точно родные, А-Жэнь. И если тебе до сих пор не надоело донимать Небо, Землю и Предков вопросом, чем твоя семья так перед ними провинилась, то вот тебе ответ — держи крепко и не потеряй: ничем.

— Но почему тогда?

— Заветные желания заклинателей — странная и страшная вещь, А-Жэнь. — Она опускается на траву рядом с ним, на колени. — Особенно предсмертные.

— И что она пожелала? — Даже сейчас он не может назвать по имени женщину, любовь к которой разрушила жизнь его брата. — Чтобы мы сгинули? Чтобы стали посмешищем перед всем миром?

— Чтобы её сыновья решили задачу, которая стоила ей пожизненного заточения, не так, как их отец. — Она сочувственно улыбается. — Хотя, наверное, ей стоило бы пожелать, чтобы им вообще не пришлось этого делать...


Он обнаружил себя почти перед Павильоном Горечавки и остановился. Заставил себя развернуться и прогуляться по тропинкам и переходам Облачных глубин ещё раз, пока, наконец, не отыскал Лань Сычжуя и Лань Цзинъи — на тренировочном поле. Поманил рукой, дождался поклона и отчетливо, сражаясь за каждое слово, проговорил:

— Ступайте и передайте Лань Ванцзи, что я хочу навестить его... их... завтра утром, через час после утреннего колокола. Передайте — я хочу увидеть детей, если он... они позволят.

Выговорил — и почувствовал себя постаревшим, слабым и сдавшимся. Просить разрешения у... этого человека, подумать только.

— Может, тебе опять бороду подпалить? Будешь ещё ничего так, — фыркает Цансэ.

Он начал забывать её — почему иначе бы её брови и губы сейчас казались ему совсем другими — не такими, как хранила его память все эти годы?.. Казалось, словно он смотрит в лицо младшему племяннику. В лицо женщине с чертами его младшего племянника.


И видят Земля, Небо и Предки — сейчас он сомневался: а правда ли ему так нужна борода.


7. Неуместный подарок

Что это? — угрожающе спросил Лань Ванцзи.

Вэй Усянь, сидящий в кресле с лотосами, между тем, смеялся, схватившись за щеки кончиками пальцев — так, словно они болели, — а Оуян Цзычжэнь стоял посреди комнаты растрепанный и покрасневший, как будто несся сюда аж от самой резиденции своего клана — в панике и без остановки, пешком, даже про меч забыв.

— Это подарок, — уточнил Вэй Усянь между приступами хохота. — Преподнесенный с почтением. От глав и адептов орденов, спасенных из ловушки, устроенной проклятым Мэн Яо на Луаньцзан.

— Оуян Цзычжэнь приносит наставнику Вэй глубочайшие извинения за действия своего отца. — Упомянутый низко поклонился. — Дарить гроб совершенствующемуся, стремящемуся достичь бессмертия, — это почти оскорбление. Оуян Цзычжэнь ничего и никому не сказал, как и просил наставник Вэй, но, возможно…

Вэй Усянь отмахнулся.

— Молодой господин Оуян, вы ни в коем разе не виноваты! Но почему они вообще решили, что я… А, впрочем, понятно: слишком надолго исчез.

— И ещё приглашенная ученица из ордена Яо по просьбе главы следила за этим местом, и… — Цзычжэнь осекся, но всё-таки продолжил: — ...И нарассказывала всяких ужасов про окровавленные простыни, которые спешно отнесли в прачечную, и закрытые двери, и все решили, что самое время что-нибудь... предпринять.

— Пока не стало поздно. Понимаю. — Вэй Усянь кивнул с видом, который при недостаточном внимании можно было даже принять за серьезный. — Кстати, что-то не вижу тут в общем перечислении вклада главы ордена Не. — Вэй Усянь вновь поднял с колен список и слегка им взмахнул.

— Отец сетовал, что он отказался в самый последний момент, — вздохнул Цзычжэнь.

— Ай. Ай. Ай, — раздельно произнес Вэй Усянь; в его сарказме сейчас можно было утопить средних размеров ослика. — Ничему-то не учатся наши почтенные главы кланов.

Он ярко улыбнулся — глаза при этом сверкнули тоже.

— Благодарю молодого господина Оуян. Я польщен, что мои заслуги перед заклинательским миром, наконец, признали и почтили воистину драгоценным подарком. Можешь так и передать. — Всё это Вэй Усянь проговорил тихо, но отчетливо. Даже не смеясь.

— Правда? — уточнил Цзычжэнь.

— А то, — кивнул Вэй Усянь. — Иди давай теперь.

Не успела за Цзычжэнем с легким шорохом затвориться дверь, как он вскочил с кресла и быстрым, почти танцующим шагом обошел вокруг гроба, восхищенно цокая языком.

— Лань Чжань, ты только посмотри, какая красота! Драгоценное эбеновое дерево! Не видно ни единого стыка! А какая потрясающая инкрустация золотом! Сколько пожеланий мирного упокоения и талисманов… как будто они лютого мертвеца собирались хоронить, а не совсем-совсем безопасного меня.

— Возможно, его следует передать в Хранилище Даров Гусу Лань? — сухо предположил Лань Ванцзи.

— Нет-нет! Сначала надо всех позвать и похвастаться. Цзэу-цзюнь уже видел, гонцы вначале пришли к нему. О-ох, у меня даже живот болит от смеха.

— Как ты себя чувствуешь? — Ладонь как-то стремительно подошедшего вплотную Лань Ванцзи легла ему на лоб.

— Отлично! Могу нормально дышать. В меня лезет нормально еды за один раз. Мне подарили гроб. Мне портит настроение только то, что Лань Сунго и А-Лань, кажется, решили, что мужчин не стоит подпускать к настолько маленьким детям — и особенно меня. Представляешь, мне только что пришлось чуть ли не доказывать, что не уроню собственных дочерей! Но это тоже забавно. По-своему.

Вэй Усянь перебросил ноги через край и сел, как ни в чем не бывало, на дно гроба, а потом и лег, вытянувшись, лениво заложив ногу на ногу и закинув руки за голову.

— Вэй Ин, — с оттенком тревоги сказал Лань Ванцзи. — Выбирайся оттуда.

— Ну не-е-ет, Лань Чжань, — мягко и слегка даже вкрадчиво протянул Вэй Усянь. — Это ты иди сюда. Ко мне.

Наступила тишина.

— Что? В клане Лань есть правило, которое запрещает непристойное поведение в гробу? — усмехнулся он. — О! Всё-таки нет. Это радует! Главное, не шевелись теперь, — пробормотал он, обнимая Лань Ванцзи и утыкаясь ему носом в шею чуть повыше ключицы. — А то вдруг ненароком сломаешь такую ценную вещь. — А потом притянул к себе, путаясь пальцами в волосах на затылке, и крепко поцеловал.


Эпилог.
У костерка


— ...да, конечно, их мало таких. — Най Вэньян кивнул и поворошил палкой угли, над которыми жарились кусочки дикой курицы. — Подобных тварей, имею в виду. Но зато — злобные, и панцирь у них крепкий, намаешься, пока проткнёшь...

Молодой господин Цзян — Цзян Цзиньфэн — наклонился на этих словах поближе, заинтересованно прислушиваясь; и Най Вэньян уже готов был дальше закреплять успех, как...

Раздался шум, и они оба замерли было — но охота уже закончилась, и звук был самый обычный, не вызывающий тревоги, а потому, видя, что собеседник тоже не обеспокоен, Най Вэньян даже не сразу обернулся на шелест плотного шелка. А как обернулся — так и обомлел. Даже собственным глазам поверил не сразу — как будто небесное видение решило вдруг снизойти на него, ничтожного, этой ночью.

Ему показалось, что две юные девы, которые приближаются к ним — да что там, едва ли не плывут по воздуху грациозно и стремительно, будто небожительницы из древних поэм, — попросту сияют сами по себе белым сиянием молодого месяца, скользящим по волнам белого шелка и отражающимся на рукоятях светлых мечей.

А ещё — что в глазах у него двоится от восторга.

В общем, при виде незнакомок повадки солоноводной нечисти, о которых он как раз собирался с толком дорассказывать молодому господину Цзян, как сами собой вымело из головы.

Молодой господин Цзян, между тем, поднялся, поклоном приветствуя подошедших, и Най Вэньян встал тоже — не потому, что вспомнил матушкино наставление: не опозорить их крошечный прибрежный клан, оказавшись в числе приглашенных учеников одного из великих, — просто ноги как сами разогнулись, подбросив его с бревна. Сердце смущенно билось где-то под горлом.

— Приветствую деву Лань… и вторую деву Лань. — Усмешка на лице Цзян Цзиньфэна, неширокая, но вполне заметная, не вязалась с формальным началом фразы. — Лань Иньюань, Лань Цансэ — позвольте представить: это Най Вэньян, приглашенный адепт ордена Цзян.

У видения, как оказалось, были имена, и только затем — когда это видение оценивающе посмотрело на него двумя парами глаз, — моргнув и ещё раз вглядевшись при свете костра в две не по-девичьи высокие фигуры, Най Вэньян понял — нет, они не одинаковые. Хотя очень, очень похожие.

У той, что повыше, волосы были уложены на голове по-мужски и скреплены тонкой заколкой в виде свернутой кольцом лозы с серебряными листьями.

Вторая дева волосы заплетала в косу, скрепив их шпилькой с эмалевыми цветами сливы по серебру и шнурком. Красный этот шнурок казался даже слишком, нахально ярким на фоне ее белых одежд.

Да и лицом они отличались — если вглядеться чуть пристальнее, становилось понятно: у старшей губы полнее, ярче и четче очерчены, и разрез глаз такой, какой в поэмах зовётся «глаза божественного феникса», а вот брови, носы и овал лица у обеих — почти одинаковые.

— Кажется, я тебя вспомнила, — проговорила, между тем, вторая из них. Лань Цансэ. — Это ведь ты нам помог сегодня с тем змеем-оборотнем?

Най Вэньян вдруг почувствовал себя дураком.

...да как он мог вообще их не заметить?

...может быть и лучше, что не заметил — меч бы не уронил, конечно, но что-то точно бы стряслось нехорошее.

Впрочем, кивнуть в ответ на вопрос он смог.

Вторая дева Лань зорко взглянула ему в лицо большими яркими глазами и улыбнулась — вроде бы слегка, но так, что от этой улыбки потеплело между ребрами.

— Отличная работа! — произнесла высокая доброжелательным, но самую малость снисходительным тоном взрослой и опытной заклинательницы. Хоть и были они, эти девы Лань, разве что ну самую малость постарше него самого — пятнадцати или шестнадцати, самое большее, лет.

В горле от смущения сделалось сухо, и Най Вэньян смог только коротко, слегка деревянно кивнуть ещё раз.

Они обе опустились на бревно у костра: Иньюань — стремительно, Цансэ — скорее грациозно.

Чтобы как-то сгладить неловкость, Най Вэньян нащупал рядом кувшин с вином — который собирался предложить Цзян Цзиньфэну вот как раз за разговором.

Вино было… ну, лучшее, какое он мог позволить себе купить.

Пиал в мешочке цянькунь, правда, находилось всего две, но с Цзиньфэном они и кувшинчик передавали друг другу не далее, чем вчера — за встречу.

— Простите, молодой господин Цзян, девы Лань, если бы я знал, что мне доведется встретить здесь вас, я купил бы легкого вина, но буду счастлив, если вы не откажетесь, — выговорил Най Вэньян со всей возможной учтивостью.

На лице юного господина Цзян отчего-то отразился чуть ли не самый настоящий ужас. Он приоткрыл было рот, собираясь что-то сказать, но Лань Иньюань опередила его:

— Прошу прощения у молодых господ, но за себя и младшую сестру вынуждена отказаться. — Эти слова она сопроводила легким вежливым жестом, а следом продолжила уже менее формальным тоном: — У нашей семьи сложные отношения с крепкими напитками. Поэтому старший отец запрещает нам пить вино совсем, а младший отец не любит, когда мы пьём без него.

— А кстати, про дядю Вэй! — как-то словно бы слишком быстро проговорил Цзян Цзиньфэн. — Где он сегодня? Ни разу не мелькнул даже.

— Так наши отцы с добровольческим отрядом в Цишани оба, — махнула рукой Лань Цансэ. — А тут точно ничего такого, с чем мы раньше не встречались. Вот и оставили нас.

— Ну вот, не повезло. — На лице Цзян Цзиньфэна отразилось неподдельное расстройство.

Что-то щелкнуло в голове, складываясь само собой — вначале из знакомой фамилии Вэй, а потом из знания — с кем вместе тот мог отправиться в Цишань. Оба — фигуры легендарные, прославленные в домах сказаний бессмертных — и в песнях уличных музыкантов, и даже в детских играх: везде по-разному. От таких песен отец, правда, всегда кривился, а мать приговаривала: «Не остановить силы, желающие сочетаться браком».

…но — дети? дочери?

— Всё равно ты осенью едешь к нам. Не знаю, правда, радует ли тебя это, — негромко заметила на это Лань Иньюань.

— Чур меня, чур, — пробормотал Цзиньфэн. — Это ужасное будущее может скрасить только возможность ходить пить с дядей чай.

— Чай к нему ходит пить примерно половина адептов, — обрадовала его Лань Иньюань. — Смотри, чтобы не затоптали, А-Фэн.

У того на щеках от этого обращения аж румянец выступил.

...и уж, конечно, ни в каких песнях не говорилось о какой-то женщине, которая могла бы приходиться этим девам матерью. Най Вэньян не видел ни одного из их... отцов, и, конечно же, не мог сказать, какие черты которого из них запечатлелись в дочерях, но ведь и мать их должна была быть так же хороша. И по всему — должна она была быть тоже заклинательницей. Но они отчего-то даже имени её не упомянули.

Он вновь перевел взгляд с одной девы Лань на другую.

— Ты хотел что-то спросить? — ободряюще улыбнулась ему младшая. Может быть, сестра и была красивее нее, но только походила скорее на драгоценный меч, чем на живую деву.

— А… — Проклятье! Он и подумать не мог никогда, что станет смущаться при разговоре с девушками. — А ваша матушка тоже заклинательница? — выговорил он, всё-таки, чуть опустив взгляд.

— У нас нет матери, — ответили обе девы почти одновременно — и не таким тоном, какого можно было бы ожидать по словам: скорее, так говорят о чем-то не особенно значимом — или всем известном. — И не было, — добавила Лань Цансэ, чем еще только усилила смятение Най Вэньяна. Только что ему казалось, будто он понял — но тут же вновь возникло ощущение, что не понимает он ровным счетом ничего.

— А, так ты не знаешь, — протянул Цзян Цзиньфэн, прежде чем тот набрался духу… ну, ничего бы страшного не случилось, если бы он всё-таки выразил соболезнования? Ведь что ещё могло бы такое быть?..

И тут произошло странное.

Первая дева Лань, которая до того спокойно глядела в огонь этими своими завораживающими глазами, подхватилась вдруг и как бы нарочито потянула сестру за рукав.

— Идем, А-Сяо! И поскорее. Ты же видишь: братец Цзян опять вознамерился развлекать нами какого-то новичка. Но меня это уже не развлекает.

Младшая дева Лань по видимости послушно поднялась следом за сестрой, но всё-таки оглянулась — кажется, даже с озорством. Или это так мелькнули отсветы от костра?..

Цзян Цзиньфэн тут же закричал им вслед:

— Не уходите! Нехорошо же разговаривать о людях не в их присутствии!

— Стремись к невозможному! — ехидно ответила Лань Цансэ.

— Да после твоего же папы ничего не осталось!

— Яснее скажу: сделай невозможное, не мети попусту языком, — отрезала Лань Иньюань. — Особенно при посторонних.

— Эй! Най-сюн не посторонний! — возмутился Цзян Цзиньфэн.

Младшая из дев на этом уже явственно фыркнула, даже не стесняясь. И насмешливо перебросила косу через другое плечо.

— Тогда он честно заслужит правду из наших рук, правда ведь? — Она блеснула в сторону Най Вэньяна глазами.

Ее сестра, между тем, даже головой не повела.

— О дева с глазами феникса, губами, созданными для поцелуев, и нефритом вместо сердца, несравненная Лань Иньюань! — Цзян Цзиньфэн почти картинно прижал руки к груди. — Неужели ты даже не удостоишь меня прощальным взглядом? Жестокие слова твоей сестры еще можно вынести, но, лишенный твоей милости, я иссохну и умру!

И тут произошло удивительное: Лань Иньюань действительно оглянулась — и на ее лице отразилась улыбка.

Странно: и не предположить было поначалу, что, улыбаясь, она тоже будет диво как хороша — но так и оказалось.

— И откуда только ты такой взялся, — хмыкнула Лань Цансэ. — Перестань дразнить старшую сестру, ужасный Цзян Цзиньфэн!

— Эх, — вздохнул тот с сожалением, когда белые одежды прекрасных дев (старшая, что любопытно, на последнюю фразу всё-таки промолчала) окончательно потерялись за деревьями. — Я бы тебя познакомил лучше с их младшим отцом, но ты сам слышал: они оба уехали в Цишань. Места там после войны так до сих пор не вычистили до конца. Люди-то обычные уже начали селиться, а заклинателей толком нет.

Он покачал головой. Покосился на кувшинчик с вином и две пиалы.

— Только на будущее учти, а сейчас — извини, не успел предупредить: никаким адептам Лань вино не предлагай. У них там почти буддийский монастырь. Алкоголь запрещен, а мясо готовят только тем, кто в нём нуждается, потому что в стенах Облачных Глубин запрещено убивать животных. Усвоил?

Най Вэньян чуть не застонал, готовый вот прямо сейчас, немедленно отбыть со стыда домой. Останавливало его только то, что тогда получится, будто матушка зря столько времени убила на переписку с главой Цзян, ссылаясь на родство (мать главы Цзян и мой дед — троюродные брат и сестра, не забудь, А-Ян!) через Мэйшань Юй: лишь бы её мальчик выбился в люди. Выбьешься тут, как же — троюродным воротам двоюродная калитка.

— Да не расстраивайся так. — Цзян Цзиньфэн покачал головой. — Я сам то и дело путаюсь: кто, кому и кто, что и когда. Разберешься ещё. А, может быть, тоже поедешь со мной учиться? — проговорил он вдруг: так, словно эта мысль только что пришла ему в голову. Может, и правда — только что и пришла.

— А можно? — с надеждой спросил Най Вэньян.

— Я думаю, ещё не поздно попросить отца кое-что переиграть, — фыркнул Цзян Цзиньфэн. — Но ты точно-точно уверен, что тебе нужно куда-то, где есть четыре с лишком тысячи домашних правил?

— А тебе? — спросил вдруг Най Вэньян, не успев себя вовремя остановить.

— Традиция, — пожал плечами Цзян Цзиньфэн. — Хотя лично меня с этим местом может примирить только дядя Вэй.

— А… — замялся Най Вэньян, но всё же решил не сдерживать любопытство: раз уж и так достаточно опозорился за вечер. — Он какой вообще?

— Сам увидишь, — Цзян Цзиньфэн только повел бровями. — В двух словах не рассказать. Некоторые, вот, шутят, что если его послать в Диюй, он и оттуда вернется с памятным подарком. Получить этот подарок только будет некому.

— Кхм? — Это должно было сойти за вежливый вопросительный звук.

— Потому что Ханьгуан-цзюнь убьёт, — выразительно пояснил Цзян Цзиньфэн. — Я вот как-то раз видел, как они вдвоём сражались, и… У тебя там, кажется, вино было? Наливай.

А про дев Лань, решил Най Вэньян, он обязательно расспросит ещё. Потом. И может даже — их самих. Если не растеряет опять при виде них все слова.

allayonel2020.09.29 18:07
Уже писала в выкладках когда-то: с трудом переношу мужскую беременность в фиках, но тут это так здорово показано, столько эмоций вложено, что сидишь, улыбаешься, как объевшийся сметаной кот. Перечитала кусочками, прекрасная история. Спасибо. (Очень хочется картинок к фику!)
GreyKite2020.09.29 19:23
К сожалению, у нас с Чиорой (в основном все восторги к ней, я тут больше отдельными моментами помогал, в частности, эпизодами с молодежью) нет знакомых артеров. А ходить и у кого-то прицельно выпрашивать - неловко, хотя тоже хотелось бы.

Спасибо за реакцию и отзыв.
цитировать