РПС 15К+;количество слов: 80582
автор: LinLioncourt

Тот, кто приходит в ночи

саммари: Сяо Чжаню кажется, что он сходит с ума. Его не покидает ощущение чужого взгляда - тяжёлого, пронизывающего, неотступно следующего за ним, куда бы он ни пошёл. Казалось, даже в общественных туалетах некто невидимый следовал за ним, и стоило больших усилий открыть дверь кабинки, чтобы в итоге поймать пустоту в воздухе и свой же загнанный взгляд в отражении.
примечания: вампиры
предупреждения: нецензурная лексика, смерть второстепенных персонажей
I

Всё началось со взгляда. Тяжёлого, пронизывающего, неотступно следующего за ним, куда бы он ни пошёл. Изнывал ли Сяо Чжань в многочисленных слоях одежды, стилизованной под Древний Китай, сгорал ли в лучах софитов на рекламной площадке, вымучивая совершенно искреннюю улыбку для продвижения очередного продукта, пел ли на сцене или же просто томился в зале аэропорта в ожидании своего рейса – ощущение чужого пристального внимания не покидало ни на секунду. Казалось, даже в общественных туалетах некто невидимый следовал за ним, и Сяо Чжаню стоило больших усилий открыть дверь кабинки – чтобы в итоге поймать пустоту в воздухе и свой же загнанный взгляд в отражении. В такие минуты у него невольно вырывался вздох, и непонятно было, прежде всего, самому Сяо Чжаню, чего в этом вздохе было больше – облегчения или всё же досады, потому что он уже чертовски устал и хотел бы, с одной стороны, покончить со всем этим сумасшествием, с другой – страшился того, что… он и сам не мог осознать, чего именно.

Спустя неделю понял – эти изматывающие ощущения появлялись только после захода солнца. Всего пара часов, если не меньше спокойствия, надежды на то, что сегодня всё наконец прекратится, как спину начинал жечь чужой взгляд. И ладно бы если только спину. Его ощупывают, оценивают, присматриваются и словно подбрасывают на ладони, раздумывая, примериваясь, когда же… Когда же что - Сяо Чжань не знал, только чувствовал, как постепенно сходит с ума. Думал поговорить с менеджером, но долго мялся, не зная, как облечь свои страхи в слова. Он уже проходил через попытки сталкеринга раньше…. Да о чём тут говорить, если вся жизнь его была под прицелом камер, под неусыпным контролем медиа и многочисленных как поклонников, так и ненавистников? Стоило Сяо Чжаню поранить мизинец, как новость об этом облетала все социальные сети и воцарялась в топе трендов вейбо. Были и такие сумасшедшие фанаты, которые выкупали билеты в самолётах, только чтобы иметь возможность сидеть с ним рядом. Иные едва ли не кидались под колёса его машины, и водитель чудом успевал затормозить, а после те лезли к дверям и всеми силами пытались открыть, чтобы просочиться внутрь. Так что, да, Сяо Чжань как никто другой знал, что значит жить у всех на виду, как под стеклянным куполом с чётко отмеренным воздухом и солнечным светом, знал, что такое ощущать на себе сотни чужих взглядов и даже не мечтать от них скрыться, вынужденный вместо этого расточать улыбки – потому что от этого внимания, порой выходящего за все разумные рамки, зависело, сможет ли он и дальше заниматься любимым делом или отправится в утиль, сгорит без следа как сотни таких же звёздочек.

Но этот взгляд был не чета другим. Это был особенный взгляд, несколько ослабевающий лишь тогда, когда Сяо Чжань оказывался дома – не в номере отеля, а именно дома, с Орешком, тревожно глядящей куда-то мимо него, будто могла увидеть, что таилось за дверью на лестничной площадке, или что кружило за окнами, слившееся с ночью. Шерсть её в такие моменты слегка топорщилась на загривке, а хвост нервно бил по бокам, и Сяо Чжань в толк не мог взять, что творится с его кошкой, обычно такой ласковой и расслабленной, только это точно не добавляло спокойствия, скорее, нервировало ещё больше. Он заглатывал успокоительное, подгребал Орешка и проваливался в сны без сновидений, после которых просыпался измученным, в холодном поту и ни капли не отдохнувшим. Но занимавшийся день неизменно вселял надежду, что ещё не всё потеряно, что вот, он смог, дожил до очередного рассвета, а значит и передышки – вплоть до того момента, как солнце не начнёт клониться к закату, с каждым мигом приближая ночную пытку.

Спустя недели две Сяо Чжань пришёл к неутешительному выводу – пора с этим кончать, так продолжаться больше не может. Или он обратится за помощью к профессионалам, или в какой-то момент напряжение достигнет точки невозврата, и он просто не сможет не то что играть и петь, он жить не сможет.

И пока он пытался подобрать слова, не зная с чего начать разговор с менеджером, тот сам обратился к нему, пока они ехали на очередную съёмку очередной рекламы с утра.

- Выглядите неважно, господин Сяо.

- Да, есть немного. То есть… много, - Сяо Чжань ухватился за этот разговор как за соломинку, но всё ещё решительно не знал, как обрисовать свою проблему так, чтобы и понятно стало, как именно можно ему помочь, и в то же время, чтобы это не вылилось в ещё большие проблемы.

- Могу я поинтересоваться, в чём причина? Что вас беспокоит?

- Я… мне кажется, за мной следят, - тихо ответил Сяо Чжань. Менеджер задумчиво уставился в его лицо.

- Простите, господин Сяо, но за вами постоянно следят. Или же это… не просто слежка? Вам угрожают?

- Нет… нет, мне не угрожают. Просто я… я чувствую, как на меня смотрят, понимаете? Постоянно смотрят.

- Только смотрят?

- Да. Я понимаю, звучит несерьёзно. Вы можете сказать, что на меня всегда смотрят, но это другое. Я… я не знаю, как это объяснить, только я так больше не могу. Можете считать меня параноиком, но я устал. Я не могу так. Куда бы я ни пошёл, он всюду, понимаете?! Всюду следует за мной!

- Он?

- Он, - безжизненно сказал Сяо Чжань. И на всякий случай уточнил: - взгляд.

Менеджер какое-то время помолчал, затем принялся изучать расписание Сяо Чжаня и наконец выдал:

- Знаете, что мы сделаем? Я попробую выбить для вас выходной. Всего один, больше ни я, ни вы не в состоянии получить, но это максимум, что я могу сделать. Быть может, это всего лишь переутомление. Вы не отдыхали последние дни, усердно, слишком усердно работали, и вот результат. Уверен, отдых вам не помешает. Отдых поможет хоть чуть-чуть, но восстановить душевные силы. А если нет… что ж, тогда будем думать.

Сяо Чжань только и смог, что благодарно кивнуть, на большее у него банально не было сил. За окном проплывал утренний Пекин, люди спешили по своим делам, и всё в целом выглядело таким будничным, таким привычным, что Сяо Чжань невольно поверил – всё, что с ним происходит, всего лишь результат переутомления.

***


Менеджер смог выбить для него не один день, а целых три. Это казалось нереальным. Неоправданная роскошь, сказали бы в агентстве Сяо Чжаня. Уверен, что так и сказали, но почему-то расщедрились. Официально Сяо Чжань отбыл в Европу – отдохнуть, развеяться. Толпы фанаток даже сопроводили его дублёра в аэропорту, а после разослали видео спешащего не-Сяо Чжаня по всем социальным сетям. Неофициально он никуда не улетал, а закрыв двери и зашторив все окна, тихой мышкой сидел в своей квартире. Не рисковал не то что телевизор включать, но и телефон – чтобы не ровен час не зазвонил и не выдал его присутствие. Кому, он не пытался и загадывать, просто наслаждаясь тишиной и спокойствием. Ночью спал – впервые за последний месяц – нормально, без неясных кошмаров, днём тоже спал или просто валялся в кровати, не уставая удивляться тому, как, оказывается, устал и насколько же непривычным, но умиротворяющим было такое размеренное времяпрепровождение. Да и Орешек больше не нервничала, а уютно дремала, свернувшись клубком у него в ногах.

К исходу третьего дня Сяо Чжань устал маяться бездельем и со смехом вспоминал себя недавнего – напуганного неизвестно чем спятившего параноика. Всё, что мучило его весь месяц, казалось теперь не более чем страшным сном, играми разыгравшегося воображения, уставшего от непрекращающейся гонки. Но расшторивать окна он всё же не стал, а вечером, чуть стало темнеть, как послушный мальчик лёг в постель, оправдывая себя тем, что утром надо рано вставать – съёмки на весь день, репетиция, а вечером ещё и выступление для одной из телепередач.

Утром Сяо Чжань чувствовал себя как никогда бодрым и отдохнувшим. Орешек, мяукнув и потёршись на прощание, проводила его на работу. На парковке встретил менеджер и вежливо поинтересовался, всё ли у него хорошо. Сяо Чжань кивнул и совершенно искренне поблагодарил. А потом так же искренне рекламировал продукцию косметического бренда, следом сок и электробритву. Энергично готовился к вечернему выступлению, на котором, собственно, и зажёг, опьянённый энергией, бившей сегодня через край, когда под конец выступления его вдруг придавило вернувшимся ощущением чужого взгляда. Сяо Чжань сбился и, с трудом выровняв дыхание, всё же смог закончить, молясь только, чтобы камеры не выхватили панику, на доли секунды точно успевшую отразиться на его лице.

Дальнейшее помнил смутно. Пытался найти того, кто же на него так смотрит, в толпе зрителей, но безрезультатно – с таким же успехом можно было искать иголку в стоге сена. Ведущие о чём-то спрашивали, он на автомате отвечал, чувствуя, как покрывается потом. Встряхнул головой, силясь снять наваждение, но ощущение чужого тяжёлого взгляда никуда не делось.

Едва дождавшись окончания записи, Сяо Чжань рванул в гримёрку, провернул несколько раз ключ, подёргал для верности ручку двери и только после этого посмотрел на себя в зеркало – бледнее обычного, с блестящими бисеринками пота на лбу, лихорадочно горящими распахнутыми глазами, дрожащими губами и нервно отстукивающими дробь зубами. Та ещё картинка на обложку. Сяо Чжань невесело хмыкнул, провёл по лицу ладонью, размазывая мейк, и уже хотел было устало опуститься в кресло, как в дверь негромко постучали. Собственно, что произошло дальше, - открыл ли он дверь, и если да, то кому, - Сяо Чжань не помнил. Очнулся только к вечеру следующего дня в больнице. С раскалывающейся головой и дикой сухостью во рту. И внезапно без ощущения чужого присутствия, хотя солнце уже село.

***


Утром его выписали. Врач неуверенно уронил «переутомление», стараясь не смотреть в глаза Сяо Чжаню.

- А точно? – не удержался тот. Врач пожевал губы и тихо ответил:

- Вообще, всё очень странно. Я бы сказал, что вы потеряли довольно много крови, но ни видимых повреждений на теле, ни внутреннего кровотечения не обнаружено. Да и кровь вы в последнее время не сдавали, если верить словам вашего менеджера.

Сяо Чжань кивнул, показывая, что, да, верить можно. И тут же содрогнулся от боли, простреливший затылок. Несмотря на все лекарства, голова всё ещё была чугунной, а в глаза будто песка насыпали – солнечный свет, прорезавшийся сквозь жалюзи, слепил и заставлял щуриться.

- Последствия… переутомления. Да, переутомления, - заметил врач. – Мы проверили, ничем серьёзным вы не болеете. Так что, причин для паники нет. Кушайте больше здоровой пищи, принимайте витамины, гуляйте на свежем воздухе, отдыхайте…

Сяо Чжань скептически выгнул бровь. Врач неловко кашлянул.

- Впрочем, да. По возможности старайтесь не перенапрягаться. Сегодня, по крайней мере. Да и завтра хорошо бы. Понимаю, что при вашем графике это сложно, но всё же…

***


На сегодня у Сяо Чжаня и впрямь ничего не было запланировано. Менеджер, забравший его из больницы, обеспокоенно вглядывался в лицо, и Сяо Чжань и думать не хотел, какую легенду на сей раз придумало агентство для отвлечения внимания фанатов. Не хотел он думать и о том, каким чудом удалось выкроить целый свободный день, и какими последствиями для его места в индустрии это грозит.

Он отлично знал, что шоу-бизнес – это то место, где нельзя ни на секунду расслабляться. Всего один день простоя грозил не только потерей гонораров, но и своей ниши – потому что тех, кто стремился его заменить, было сотни, если не тысячи. Мало кто будет терпеть больную звезду, неспособную денно и нощно трудиться у станка радостей и сладостных иллюзий. Отчасти поэтому Сяо Чжань оттягивал поход к психиатру – понимал, что одним сеансом тут не ограничиться, и хорошо бы на время вообще закрыться от всех, посвятив всего себя себе. Но у него не было на это ни прав, ни смелости. На то, что взгляд не вернётся, Сяо Чжань не надеялся. Внезапная передышка доверия уже не вселяла. Напротив, заставляла съёживаться в нехорошем предчувствии, в ожидании грядущего пиздеца. И то, что было до этого, покажется только цветочками, почему-то не сомневался Сяо Чжань.

Но вечером и впрямь ничего не случилось. Сяо Чжань изумлённо ходил по своей квартире, неверяще прислушиваясь к ощущениям. Орешек, истосковавшаяся за время его отсутствия, тёрлась о ноги и просилась на руки, коротко мяукая. Всё ещё ожидающий пришествия чего-то страшного, Сяо Чжань, тем не менее, раздвинул тяжёлые шторы и посмотрел на ночной, перемигивающийся огоньками всех цветов, Пекин. Дышать вроде стало легче, но не до конца. Беспокойство уходить не желало.

Орешек на его руках опять коротко мяукнула, потом вывернулась и посеменила на своих коротких лапках на кухню. За те сутки, что Сяо Чжаня не было дома, миска её прилично опустела, а последние остатки корма он высыпал буквально сегодня днём – сразу, как только вернулся из больницы, и Орешек встретила его на пороге квартиры.
Можно было бы покормить её мясом, но его в холодильнике не оказалось. Там вообще было как шаром покати, только на полке одиноко скукоживался имбирный корень весьма причудливой формы.

Закрыв холодильник, Сяо Чжань вздохнул. По всему выходило, что надо совершить лишние телодвижения – для того, чтобы кошку покормить, да и самому чего-нибудь перекусить. Можно было бы, конечно, позвонить в службу доставки, но когда они ещё привезут, в магазинчик всяко быстрее будет сгонять. О том, что это неоправданный риск, Сяо Чжань старался не думать, рассудив, что уж если чему-нибудь суждено случиться, то пусть уж случается прямо сейчас, пока он окончательно не свихнулся.

Поэтому, наскоро одевшись как можно более обычно, нацепив маску и надвинув на самые глаза кепку, он спустился вниз, снова отметив про себя, что, нет, это ещё не появлялось.

На улице, вдыхая сквозь маску прохладный ночной воздух, он бодро топал до знакомого магазинчика, где нередко бывал, и на каждом шагу повторял про себя как мантру «ещё нет, ещё нет, ещё нет».

Было странно легко, непривычно. Даже слабость отступила, и головная боль прошла. Хотелось смеяться, но максимум, что он мог себе позволить на людной улице – это улыбаться под маской.

Вот и магазинчик. Сяо Чжань толкнул дверь, колокольчик над ней звякнул, оповещая о приходе клиента.

- Здравствуйте, дядюшка… - затянул обычное приветствие старому знакомому, но осёкся. Из-за стойки на него, криво усмехаясь одним уголком полнокровных губ, взирал незнакомый блондинистый парень – чуть склонив голову так, что одна из выбившихся светлых прядей упала ему на лоб. Другие были заправлены за ухо, на котором поблёскивал ряд серёжек. Светлая кожа, не тронутая загаром. «Интересно, сколько он тратит на отбеливающие маски? Я вот нормально так, и то моя кожа так не выглядит, а у него – будто нефрит», - успел подумать Сяо Чжань, когда на свою беду посмотрел в странные глаза этого парня. Казалось, они сияли так, что впору было зажмуриться – вроде глаза как глаза, но вдруг стало очень страшно и неуютно, и в то же время отчего-то радостно. От чего, он и сам бы хотел понять, но не мог, потерянный в своих ощущениях. Парень моргнул, и Сяо Чжань отмер.

- А где дядюшка Чжоу? – спросил он и заозирался, нелепо разводя руками, как бы показывая, что вот, всегда он здесь, когда бы я ни пришёл, а сегодня вдруг нет.

- Я за него, - ответил парень, не отрывая от Сяо Чжаня изучающего взгляда.

- А вы?...

- Внук его. Ван Ибо, - парень улыбнулся совершенно очаровательно, и Сяо Чжаню внезапно подумалось, что если он не свихнулся раньше, то сделает это прямо сейчас, пусть и по другой причине. – Я бы сказал «приятно познакомиться», но не знаю вашего имени, - сказал Ван Ибо и протянул руку в ожидании рукопожатия.

- Сяо Чжань, - заторможено ответил Сяо Чжань и так же заторможено пожал руку, мимоходом отметив, какой холодной она была. «Замёрз, должно быть. Тоже недавно с улицы пришёл, что ли?»

- Приятно познакомиться, Чжань-гэ, - всё так же сияя всем собой, как самая яркая лампочка, энергично заверил Ван Ибо и, выпустив его руку, поинтересовался: - так в поисках чего Чжань-гэ пришёл в наш скромный магазин?

- Мне это… корм для кошки надо. Да и себе перекусить что-нибудь. Вы уже скоро закрываетесь, наверное? Время-то позднее? – спросил Сяо Чжань, склонившись перед прилавком с быстро завариваемой лапшой.

- Да нет, - донеслось от кассы, - теперь мы будем работать круглосуточно. Днём тут братец мой будет, а ночью я.

- А дядюшка Чжоу что же? Что с ним? – спросил Сяо Чжань, нагруженный пакетами.

- Приболел немного. Отлежится и вернётся, - невозмутимо ответил Ван Ибо, пробивая продукты.

- А ты? – спросил Сяо Чжань прежде, чем успел подумать.

- Что я? – Ван Ибо замер и вопросительно уставился на Сяо Чжаня. Тот судорожно сглотнул, пожалев, что вообще спросил.

- Ну, тебе в школу ходить не надо? Сколько тебе лет? Как же ты сможешь нормально учиться, если ночью будешь здесь на кассе стоять?

- Гэгэ думает, что я такой маленький, что сам не разберусь? Или гэгэ просто интересен мой возраст? – протянул Ван Ибо, и на доли мгновения Сяо Чжаню показалось, что меж его розовых губ мелькнул острый язычок. Но вот Ван Ибо уже серьёзно смотрит на Сяо Чжаня, так серьёзно, что становится неловко за привидевшееся и только что в жар не бросает.

- Ну? – нетерпеливо говорит Ван Ибо. И Сяо Чжань непонимающе таращится в ответ.

- Что «ну»?

- Баранки гну. Деньги давай. Или дедуля тебе в долг записывал?

- А… - оторопел Сяо Чжань. – Прости, я сейчас. Задумался что-то. Вот, держи. Спасибо. Пока. Дедушке привет.

- Ага, бывай, - милостиво отпустил его Ван Ибо и потянул из заднего кармана телефон, демонстрируя, что разговор окончен. Сяо Чжань удобнее перехватил пакеты с продуктами, пошёл к выходу и чуть не навернулся у двери, когда ощущение чужого тяжёлого взгляда вернулось – вернулось и тут же рассеялось. Неуверенно оглянувшись, он посмотрел на Ван Ибо, увлечённо что-то втыкавшего в телефоне. По губам его змеилась та самая кривая ухмылка, с которой он и встретил Сяо Чжаня.

***


И потянулись ничем не примечательные дни. Съёмки-репетиции-выступления-фотосессии-перелёты-Орешекдом-съёмки. Сяо Чжань крутился как белка в колесе, боясь радоваться свалившейся вдруг свободе от взгляда. Не сказать, чтобы его не было совсем, но он будто ослаб, а временами и вовсе пропадал, и появлялся, только если Сяо Чжань вдруг оказывался ночью где-то один – шёл по подземной парковке, например, вымотанный после долгого, никак не желающего заканчиваться, дня. И тогда казалось, что кто-то ведёт его до самого лифта, заботливо ведёт, а потом почтительно остаётся ждать внизу, или в каком другом месте.

Как-то Сяо Чжань перебрал алкоголя – на очередном мероприятии, куда прибыл в качестве приглашённой звезды. И надо было бы пойти в туалет, чтобы привести себя в порядок, плеснуть в лицо холодной воды, а лучше довериться менеджеру, хмурившему брови. И Сяо Чжань двинулся было к служебному туалету, но в последний момент что-то перемкнуло в голове, и он, цепляясь слабыми пальцами за неровные выступы в стене, заструился по этой самой стене к выходу – разумеется, не к парадному, что он, дурак, что ли, так подставляться? – и буквально вывалился в тёмный проулок между зданиями. Устало привалился спиной к холодной стене, вперив бездумный взгляд в темнющее, затянутое даже ночью облаками (хотя, скорее, смогом) небо, без единой звезды на нём.

Держать глаза так долго открытыми не было никаких сил, и Сяо Чжань то и дело моргал, стоически удерживаясь в сознании, пытаясь для верности сфокусироваться на всём, что попадало в поле его зрения. Вот нервно мигающие фонари, едва освещающие проулок тусклым жёлтым светом. Вот уродливые мусорные контейнеры, прилепившиеся к стене напротив. А вот пар, вздымающийся от люка и ползущий по асфальту по направлению к нему – Сяо Чжаню. И тут бы удивиться рассинхронизации ветра и своевольничающего пара, следующего своей дорогой, но Сяо Чжань только и может, что глупо хихикать, ловя ртом холодный воздух, терпеливо ожидая, когда его наконец отпустит опьянение, и заинтересованно поглядывая на поразительно целеустремлённый пар.

Тот уже подполз к самым его ботинкам, когда вернулось то самое ощущение, от которого Сяо Чжань за эти дни уже почти успел отвыкнуть – ощущение чужого присутствия. И как только это произошло, пар весь как-то сжался, истончился и с тихим свистом втянулся обратно в канализацию.

- Привидится же такое, - пьяно мотнул головой Сяо Чжань и прислушался к себе. На него снова смотрели. Совершенно точно смотрели. Тем самым взглядом, что и прежде. И так же тяжело, до дрожи в коленях и озноба по позвоночнику. И чем дольше Сяо Чжань оставался на улице, тем тяжелее становился взгляд. И то ли дело было в алкоголе, то ли в том, что бояться устал, только он взял и крикнул в темноту:

- Зачем?! Зачем ты преследуешь меня?! Чего хочешь?! Покажись! Я тебя не боюсь! Слышишь?! – надрывался Сяо Чжань и сам же внутренне трясся. Страх, азарт, усталость, отчаяние, бешенство – все чувства разом схлестнулись и затопили всё его существо. Он настолько разозлился (что случалось с ним крайне редко), что вдруг протрезвел. Постоял ещё некоторое время, грозно вглядываясь в темноту, но та то ли испугалась, то ли решила просто не связываться с пьяным мужиком, нетвёрдо покачивающимся на ногах и весьма условно изображающим бокс с невидимым противником. Сяо Чжаню даже показалось, что темнота презрительно фыркнула, но ощущение чужого взгляда при этом никуда не делось, только стало мягче, что ли.

Ещё какое-то время неуверенно потоптавшись на месте, Сяо Чжань наконец принял мудрое решение вернуться в зал, благо скоро нужно было сворачиваться и ехать домой к Орешку. И как только дверь за ним закрылась, отрезая от уличной тьмы, ощущение того, что он не один, пропало.

В общем, теперь Сяо Чжаню стало ещё больше, чем когда-либо, казаться, что он спятил. Ну потому что он как придурок какой-то ждал появления этого проклятого взгляда. И жутко расстраивался в те вечера и ночи, когда его не было рядом. Дошло до абсурдного – он стал чаще выходить после захода солнца на улицу. Говорил менеджеру, что всё хорошо, что он – молодец такой, как и полагается послушному айдолу, лёг пораньше спать, а сам после полуночи отправлялся искать приключений. И чаще всего забредал в тот самый магазинчик, за прилавком которого его встречал своей неизменной кривой ухмылкой гремлин Ван Ибо, совершенно не похожий на своего дедушку.

Почтенный дядюшка Чжоу всегда радостно приветствовал всякого, кто переступал порог его магазина. Заговаривал о погоде, о ценах на фасоль, спрашивал, что нового у господина Сяо, не присмотрел ли он себе хорошенькую девушку, которая могла бы в будущем стать не менее хорошенькой и заботливой женой. И пока Сяо Чжань смущённо отвечал, что времени нет, что не до этого ему сейчас, а в ценах на фасоль он не ориентируется, и погода ему нравится любая, но лучше, когда идёт снег, потому что всё кажется ожившей сказкой, дядюшка Чжоу умудрённо посмеивался и методично разгадывал кроссворды, не упуская возможности после всех неловких ответов Сяо Чжаня похвалиться своей памятью.

- Вот спроси меня, в каких годах правил император Шунь? А в каком году Чжоу Ян Цзянь объединил весь Северный Китай и провозгласил новую династию? Что? Не знаешь? А я вот знаю и помню, - радостно поблёскивая глазами говорил дядюшка Чжоу, - а знаешь почему? – и когда Сяо Чжань беспомощно разводил руками, готовясь в тысячный раз услышать знакомый ответ, дядюшка Чжоу провозглашал: - потому что я кроссворды разгадываю, вот! Память тренирую. И тебе советую.

Сяо Чжань соглашался, безмолвно протягивал свои покупки и, напитавшись основными вехами истории Китая, спокойно шёл домой.

С Ибо же было не так. Совсем не так. Никаких кроссвордов и никакого спокойствия. Это только снаружи мальчишка выглядел невинной зефириной, но стоило ему открыть рот или блеснуть из-под светлой чёлки своими чернющими глазами, как Сяо Чжань яснее ясного понимал – спокойствия ему не видать, не здесь, не в этой жизни, не с Ибо.

Дядюшка Чжоу залипал в журналы с кроссвордами, Ван Ибо – в свой телефон, который тут же бросал, стоило Сяо Чжаню появиться на пороге магазина. А бывало и вовсе – Сяо Чжань только зашёл, а Ибо уже стоит и смотрит своим этим не читаемым взглядом, как будто только его и ждал и заранее знал, что вот сейчас Чжань-гэ зайдёт. Кроме Чжань-гэ почему-то больше никто не заходил. Не сказать, впрочем, что самого Чжань-гэ это сильно беспокоило.

Спрашивать Ибо о дедушке было бесполезно – отвечал уклончиво что-то в общих чертах «болеет», «не здоровится», а то и совсем грубо: «забей. По старым костям соскучился, что ли?», и мелькало в эти мгновения в его взгляде что-то настолько жуткое, хищное, что Сяо Чжань невольно холодел всем телом, а потом моргал, и вот Ван Ибо уже прежний Ван Ибо – смеётся этим своим гыкающим смехом, увлечённо рассказывает о мотоциклах, режется с Сяо Чжанем в игрушки на телефоне и, протянув один наушник, просит Чжань-гэ оценить новый трек, который ему недавно понравился.

И Сяо Чжань сидит с ним за прилавком, едва умещаясь на одном стуле, склонившись своей головой прямо к светлой макушке, слушает бьющую оттуда музыку и ни черта не слышит, ни единой ноты, ни единого слова, только своё сердце, гулко отбивающее ритм похлеще всех этих любимых треков Ибо.

А тот сидит, прикрыв пушистыми ресницами глаза. Сидит, закусив нижнюю розовую губу и только кивает в такт – и кажется Сяо Чжаню, что не в такт музыке, а в такт его, Чжаневу сердцу, будто и впрямь слышит, как бешено оно перегоняет горячую кровь, бьющую в голову кровь. И Сяо Чжаню стыдно, неимоверно стыдно за то, как ему хорошо рядом с Ибо. И за то, что он не хочет, чтобы дядюшка Чжоу возвращался, потому что если дядюшка вернётся, то у Ибо больше не будет причин помогать ему вести дела в магазине и сидеть тут рядом с великовозрастным чудилой, кошка у которого того и гляди лопнет – так часто ей приходится корм покупать.

А ещё Сяо Чжань заметил, что, когда он рядом с Ибо, взгляд его не преследует, становится вообще не до взгляда. И только на выходе как бы вскользь проходится по спине, появляясь на мгновение и пропадая. Сяо Чжань встряхивает головой, широко улыбается на прощание Ибо, совершенно точно пожирающего его глазами – но это другой взгляд, не тот, что преследует его периодически. От того взгляда порой хотелось бежать сломя голову, забиваться под одеяло и надеяться на скорый восход, а под взглядом Ибо хочется совершать невозможное – такое, что точно в агентстве не оценят, но под взглядом Ибо хочется и впрямь забить на всё, остаться в этом чёртовом магазинчике, чтобы всю ночь напролёт, до самого рассвета слушать песни рядом с Ибо, на одном стуле с Ибо, и ещё много чего с Ибо – что именно, Сяо Чжань боится признаваться самому себе, не позволяя оформить эти смутные желания в ясные мысли и уж тем более в прямые действия.

А Ибо ждёт. Смотрит на него, улыбается своей плотоядной улыбкой и ждёт. Вот только Сяо Чжань сильный, уверенный в себе и в том, что он делает, что должен делать, взрослый умный и рассудительный мужчина. Он знает, что всё это ему только кажется, что это ещё одна сторона его айдольской медали, забитого графика и строгого контракта. Поэтому Сяо Чжань делает над собой неимоверное усилие и шагает во тьму, провожаемый взглядом Ибо и тихим треньканьем колокольчика.

***


Сяо Чжань уже почти свыкся с тем, что он сошёл с ума. Вокруг происходило всё больше и больше странностей, но он списывал это на хронический недосып, обострившийся с появлением Ибо в его жизни, и свою поехавшую крышу. Ну потому что чем иначе объяснить то, что к одному взгляду – тому, с которым он почти сроднился – прибавились другие. И если первый больше не внушал панического ужаса (пусть порой от него и становилось не по себе), то другие мешали не то что думать, они не давали дышать. Наваливались всем скопом, оплетали пронизывающим, леденящим кровь, холодом и будто пытались пробраться под кожу, в голову – посмотреть, что творится у Сяо Чжаня там.

А ещё тени эти. Вот никогда бы не подумал, что будет бояться темноты, но теперь ему временами чудилось, что углы в гримёрках темнеют больше обычного, сценическая одежда на вешалках нет-нет, да шевельнётся как от сквозняка, хотя и дверь закрыта, и фен выключен, и не ходит никто мимо. «Просто показалось», - говорил себе Сяо Чжань, выдыхал скопившееся напряжение и пытался расслабиться, но получалось не очень. И, да, тени, крадущиеся за ним по пятам, сильно усугубляли ситуацию. Они тянулись к нему узловатыми пальцами от деревьев, теснились бочком от припаркованных машин и казались длиннее, гуще, объемнее, чем положено им было по всем законам физики.

Абстрагироваться. Сяо Чжань решил абстрагироваться и пытаться работать усерднее, чем прежде, ну и жить как-то. В конце концов, никто на него не нападает, в канализацию не утаскивает, да и забраться в машину не пытается. Так что, существовать как-то можно, пусть и сложно.

Был ещё вариант не дёргать удачу за хвост, а забаррикадироваться в квартире с Орешком и покидать пределы домашней крепости только работы ради, но его Сяо Чжань отмёл сразу – потому что это значило бы прекратить видеться с Ибо, а уж на это духу никак не хватало, при всём понимании неправильности ситуации.

Ни где Ибо живёт, ни где учится, ни кто его друзья, Сяо Чжань не знал. Ибо не рассказывал, а Сяо Чжань боялся спрашивать напрямую – не напрямую не действовало, все намёки Ибо игнорировал либо мастерски уводил тему в другую сторону, поэтому оставалось довольствоваться разговорами об интересах. И не сказать чтобы Сяо Чжань жаловался – он был рад и этому, но как будто чего-то не хватало. Не покидала смутная уверенность, что ему почему-то жизненно было необходимо узнать об этом парне больше, при том что и сам Сяо Чжань не торопился рассказывать о себе всю подноготную. Обронил как-то вскользь, что учился на дизайнера и некоторое время работал им же, предложил даже Ибо нарисовать его, на что тот как-то грустно улыбнулся и покачал головой, всем своим видом показывая, что, нет, не стоит. И Сяо Чжань постеснялся спрашивать, почему именно не стоит.

Порой Сяо Чжаню было удивительно, как при его бешенной популярности Ибо всё ещё не раскусил, кто перед ним. Ведь мало того, что телефон с интернетом всегда были под рукой, так ещё и рекламные постеры с ним висели чуть ли не на каждой стене. Но то ли Ибо было откровенно плевать на звёздность своего полуночного посетителя, то ли он действительно не знал, да только Сяо Чжаня вот эта возможность быть собой, не притворяться в попытке создать образ идеального человека, очень грела, и он всей душой хотел, чтобы так продолжалось и дальше.

- Гэгэ, да ты, оказывается, известный перец, - обрубил все его надежды Ибо, когда Сяо Чжань в очередной раз пожаловал к нему в магазин. Впервые за долгое время мальчишка не встретил его сияющей улыбкой, а наградил таким колючим взглядом, что у Сяо Чжаня невольно подкосились ноги. Ибо меж тем вернулся к просмотру видео на телефоне, игнорируя проштрафившегося чем-то гэгэ. Тот несмело подошёл к прилавку и заглянул в телефон в попытке понять, что там могло так разозлить Ибо.

Ну телепередача. Ну вокальный конкурс. Ну вот он поёт, а вот рядом с ним ещё один поёт. Ну улыбаются друг другу, подмигивают, чтобы подбодрить. Вот он уходит со сцены и путается ногами в проводах, а второй его бережно подхватывает под локоть, чтобы не упал. Дружеская такая поддержка. Все так делают. Ничего такого же, ну.

Но Ван Ибо, кажется, иного мнения. Раз за разом прокручивает это выступление и секунды после него, темнеет глазами и терзает губы. Сяо Чжань только диву даётся, как они ещё не кровят, но на них ни единой ранки – такие же розовые как обычно.

- Гэгэ понравилось? – глухо спрашивает Ибо, всё ещё не смотря на упомянутого гэгэ. А тот стоит словно провинившийся щенок и никак понять не может, в чём же он накосячил. Но на всякий случай пожимает плечами и как можно более нейтрально говорит:

- Да обычное выступление. Я там ещё и лажанул немного. Надеюсь, никто не заметил.
Ибо тут же вскидывает на него враз посветлевший взгляд и заверяет:

- Гэгэ не мог лажануть. Гэгэ идеальный. Самый красивый. Самый лучший.

Сяо Чжаню хочется под землю провалиться. Он кутается в шарф, стремясь скрыть жар, наверняка охвативший его лицо, и откуда-то из этих слоёв ткани бубнит:

- Скажешь тоже. Диди лучше, - говорит и сам пугается того, как легко это «диди» слетает с языка. Ибо же весь подбирается, будто дикая кошка в прыжке и жадно смотрит на Сяо Чжаня, как бы подначивая «ну же, не останавливайся, говори ещё». И Сяо Чжань говорит, несёт всякие глупости, всё, что идёт не из головы, а от заполошного сердца. Говорит, что диди самый красивый, что кожа у диди подобна нефриту, а волосы жидкому золоту. Говорит, что диди – это как Белоснежка, только со светлыми волосами. Спрашивает, не капнула ли королева-мать кровью в снег – с пальца, израненного веретеном, потому что губы диди, что те кораллы, расцветающие на белом снегу. А потом говорит, что диди – это белый пион, сладкий зефир и гремлин в одном лице. Говорит, чувствуя, как пьянеет, плывёт под взглядом Ибо, как прикипает к его губам и юркому языку, раз за разом показывающемуся и исчезающему. А Ибо смотрит и судорожно сглатывает, кадык так и ходит, путая из без того запутанные мысли Сяо Чжаня.

- Вооооот, - истратив весь свой запал, выдыхает Сяо Чжань и ищет, куда бы прислониться, придавленный накрывающей паникой. Что он только что сделал? Что наговорил? Зачем? Совсем из ума выжил! Надо бы всё обернуть в шутку, но как это сделать? Надо бы среагировать быстро, пока Ибо, наверняка оглушённый всеми этими откровениями, не опомнился и не выставил придурочного гэгэ вон, но в голове как назло ни одной подходящей мысли, только паника-паника-паника, безостановочно орущая и истерически рыдающая.

- Гэгэ? – наконец подаёт голос Ибо. Сяо Чжань только и может, что затравленно отозваться внезапно севшим «А?» – Гэгэ, пойдём, пройдёмся?

- А… а как же магазин? – неуверенно спрашивает Сяо Чжань.

- Ничего с ним не случится. В это время всё равно сюда мало кто заходит, - невозмутимо отвечает Ибо, уже закрывая кассу. – Пойдём, пойдём.

И Сяо Чжаню ничего не остаётся, кроме как послушаться.

«Удивительное дело, - думает он потом, шагая рядом с Ибо, - я ведь точно старше, а кажется, что будто наоборот – это он умудрённый жизнью человек, а я… а я тот самый школьник в самом расцвете пубертата».

Они идут сначала по освещённым улицам, а потом тёмными проулками, и впервые за долгое время Сяо Чжаню спокойно. Его не мучают чужие взгляды, тени остаются на своих местах, ничего не колыхается, и страх не забирается липкими щупальцами под кожу.

Сначала Ибо идёт рядом, а потом забегает вперёд, поворачивается лицом к Сяо Чжаню и двигается уже так – спиной вперёд, безошибочно ступая по неровному, местами вздыбленному асфальту, обходя выбоины и уверено переступая через выступающие камни. Он улыбается широко, открыто и смотрит призывно, и Сяо Чжань идёт, околдованный этим мальчишкой, околдованный ночью и мягкой луной.

- Куда мы?.. – всё же спрашивает Сяо Чжань. Ибо замирает, несколько удивлённый тем, что вопрос всё же прозвучал, хмыкает и отвечает:

- Просто гуляем. Когда ты в последний раз просто гулял? Не бежал куда-то, а именно гулял?

- Не знаю, - растерянно говорит Сяо Чжань. Весь ужас в том, что он, правда, не знает, не помнит. От того, наверное, и так странно сейчас – просто бесцельно бродить, ещё и где-то в подворотнях. Он думает о том, что надо бы испугаться, и даже не за себя, за Ибо – всё же вот так ходить неизвестно где, это очень небезопасно, но испугаться не получается. Получается только глупо пялиться на несносного мальчишку перед собой, словно сотканного из лунного света, звёздной пыли и обволакивающей тьмы, клубящейся в его глазах.

- А хочешь, - внезапно спрашивает это ночное божество, закусив губу, - хочешь, я тебе станцую? Хотя мне, конечно, нельзя это делать просто так… и ты… с тобой… я не должен… но… хочешь? Ты хочешь?

«Хочу. Очень хочу. Сил нет, как хочу», - прокричал бы Сяо Чжань, если бы мог, если бы голос и горло, и язык, внезапно прилипший к гортани, могли, но всё, на что он оказывается способен сейчас, это яростно кивнуть и прохрипеть что-то нечленораздельное. Ван Ибо улыбается, и Сяо Чжань пытается понять, чего в этой улыбке больше – обещания, довольства или же грусти, едва уловимой грусти. Кажется очень важным разобраться, почему Ван Ибо может быть грустно, почему он смотрит на него так жадно и в то же время с такой невыразимой тоской. И Сяо Чжань уже почти готов разлепить губы, вытолкнуть мучающие его вопросы, как Ван Ибо начинает двигаться – двигаться под ритм сердца, что сумасшедше колотится в груди Сяо Чжаня. И это лучшее, что когда-либо доводилось видеть Сяо Чжаню. Словно он жил только затем, чтобы когда-нибудь Ван Ибо станцевал именно ему.

Он гнётся и мнётся, выгибается под неестественными углами, заворачивается и раскрывается, дрожит одной ногой, дрожь перекидывается на другую ногу, на всё тело, и вот он уже как горячее, бьющееся в смертельной агонии сердце – жадное до жизни, до крови, покидающей его. Он сама эта кровь, бегущая по венам, сама жизнь и удушающая, самая сладкая и невозможная смерть. Такая притягательно невозможная, что хочется бухнуться на колени и ползти, ползти к нему, к его белым рукам, прижиматься и просить подарить избавление, унять жар, что разгорается от его танца.

Ван Ибо стреляет глазами, облизывается на Сяо Чжаня как на самое вкусное в мире мороженое, резко вскидывает руки и так сильно сжимает пальцы, что чудится хруст костей, фантомно осыпающихся на мокрый асфальт, и сердце бьётся быстрее, когда Ван Ибо ласкает себя одной рукой сквозь плотную ткань джинсов, когда улыбается при этом Сяо Чжаню, откидывает голову и исступлённо закусывает губу. И Сяо Чжань готов поклясться на чём угодно, что видит в этот момент блеснувший в свете фонарей кончик клыка, вонзившийся в нежно-розовую плоть, видит тёмную каплю крови, но вот, Ван Ибо проворачивается вокруг своей оси, подлетает к Сяо Чжаню, и на лице его снова играет широкая, мальчишеская улыбка, а на губах ни единого следа не то что крови, но даже крошечной ранки или обкусанной кожи.

- Ну? Как тебе, Чжань-гэ? – взволнованно спрашивает он и только что хвостом не виляет, так хочется ему услышать похвалу.

- Охуенно, - совершенно искренне выдаёт Сяо Чжань, больше чем когда-либо понимая – он пропал, он точно пропал.

- Чжань-гэ, ты ли это? – смеётся Ибо, сгибаясь от охватившего его веселья, - вот уж не знал, что ты можешь так крепко выражаться.

- С тобой поведёшься, ещё и не так научишься, - смущённо говорит Сяо Чжань. Волшебство момента разрушено, и ему нестерпимо стыдно за жар, всё ещё тлеющий в его теле. А Ван Ибо, зараза такая, только хуже делает, когда вдруг успокаивается и неспешно приближается, а потом, замерев в миллиметре от лица Сяо Чжаня, произносит очень тихо:

- Чжань-гэ, а Чжань-гэ? Я тебе станцевал?

Сяо Чжань кивает, не отрывая зачарованного взгляда от горящих глаз Ибо, от его блестящих губ и всего его. Ибо смотрит чуть лукаво, склонив голову на бок и продолжает эту мучительную пытку.

- А если я тебе станцевал, то, знаешь, что должен сделать теперь?

Сяо Чжань отрицательно мотает головой. Ибо делает страшные глаза, как если бы он был серым волком, а Сяо Чжань угодившей в его ловушку Красной Шапочкой.

- А теперь я должен тебя… съесть, - всё так же тихо, совсем не по законам сказочного жанра, заключает Ибо. И Сяо Чжань кивает, не до конца понимая, какой реакции от него ожидают. Рядом с Ибо ему вообще сложно рационально мыслить и принимать взвешенные решения. Он сам себя не узнаёт в такие моменты и напоминает себе вдрызг пьяного. Взгляд Ибо не отпускает, Сяо Чжань силится вспомнить, что же он там спрашивал. Что-то про то, что станцевал и теперь должен его съесть. И Сяо Чжань спрашивает первое, что выдаёт его измученный разум:

- Как съесть? Вот так прямо и съесть? Прям здесь? Сейчас? Ааа… а ты не подавишься?

- Я буду аккуратен, - ухмыляется Ибо так плотоядно, что Сяо Чжань понимает – шутка зашла слишком далеко, и это уже никакая не шутка, а… продолжать и анализировать он не хочет, вот просто не готов сейчас. Он вообще всё это не заказывал – ни поехавшую крышу, ни Ибо, от которого ведёт так, что хоть вешайся, потому что шагнуть дальше нельзя. У него контракт, обязательства, выстраданное место в индустрии, а Ибо… сколько ему? Ну максимум восемнадцать, и то не факт. И Сяо Чжаню страшно, очень страшно от своих мыслей, желаний, страшно разрушить то, чего он успел добиться, но куда страшнее разрушить то, что у него с Ибо, чем бы это ни было.

- У меня завтра с утра съёмка, - Сяо Чжань смотрит на часы, - то есть, уже сегодня.

- То есть ты от меня сбегаешь?

- Нет, я… у меня, правда, съёмка с утра.

- И что на этот раз? Что Чжань-гэ будет впаривать людям?

- Средство для отбеливания кожи, - смущается Сяо Чжань и косится на Ибо, уже отошедшего на пару шагов, - тебе, наверное, не понять.

Ибо согласно хмыкает.

- Чжань-гэ тоже таким пользуется? У Чжань-гэ хорошая кожа, приятная.

- Ты так говоришь, будто трогал, - неловко смеётся Сяо Чжань, Ибо отводит взгляд.

- Ладно. Пошли, провожу тебя.

- А ты? Тебя же тоже нужно проводить до дома. Уже глубокая ночь, мало ли что. Ой, - спохватился Сяо Чжань, - и родители наверняка волнуются…

- Забей.

И он забивает. Ему хотелось бы узнать больше о семье этого парня, понять, почему у того нет никакого желания рассказывать о ней, делиться большим, и, может, он смог бы помочь – если не делами, то хотя бы советом. Ещё ему жуть как хочется узнать, где Ибо так научился танцевать – он-то сам не то чтобы совсем деревянный, но танцы – это точно, не его конёк. Быть может, потом он попросит и его научить двигаться, если не так же, то хоть чему-нибудь из того, что умеет Ибо. И появится ещё один повод видеться с ним чаще, не только по ночам, но и днём. Он уже и оправдание для агентства придумал: будет брать уроки танцев.

Все эти мысли и много других, им подобных, проносятся в голове, наскакивают одна на другую, пока они идут к его дому. Вот и знакомый магазинчик. Сяо Чжань притормаживает и уже открывает было рот, чтобы пожелать спокойной ночи, когда Ибо коротко мотает головой и идёт дальше, и ничего не остаётся, кроме как нагнать его, чтобы, не ровен час, не свернул не туда – откуда ж ему знать, в какой стороне находится дом Сяо Чжаня?

Чем ближе они подходят к дому, тем сильнее волнуется Сяо Чжань. Попрощаться ли с Ибо у ворот, или надо пригласить его подняться? Ну, потому что на улице же холодно, метеорологи, вон, снег обещали, а без снега ещё холоднее, чем с ним. И чашка горячего чая никому не повредит – замёрзшему пацану так тем более.

Повинуясь импульсу, Сяо Чжань нащупывает в темноте руку Ибо. И впрямь – ледяная. Тот напрягается.

- Ты чего это?

- Да так, проверить хотел.

- Что проверить? - прищуривается Ибо.

- Холодно тебе или нет, - отвечает Сяо Чжань, и кажется ему, будто Ибо уже не глядит таким волком.

- И как? Проверил?

- Проверил. Холодно.

- И?

- Поднимешься?

- Зачем это?

- Чаем тебя угощу, - смеётся Сяо Чжань, - из самого Чунцина привёз.

- Зачем так далеко? Здесь, что, нет такого?

- Здесь любой есть, какой только захочешь, но всё это не то.

- Почему это?

- Потому что не из дома, - отвечает Сяо Чжань и заходит в лифт, вопросительно смотрит на Ибо. Тот всё ещё нерешительно топчется.

- Не уверен, что твоя кошка мне обрадуется, - криво улыбается он. Сяо Чжань закатывает глаза и силком втаскивает Ибо в лифт.

- Куда она денется. Кошки вообще в массе своей не жалуют незнакомых людей, так что, как ты там говоришь? Забей. А… а откуда ты знаешь про то, что у меня есть кошка? – спрашивает Сяо Чжань и тут же сам отвечает, - а, ну да, точно, я ж корм у тебя покупаю.

Ибо ничего не отвечает, смотрит в упор на Сяо Чжаня. Под таким пристальным вниманием ключи в кармане находятся далеко не с первой попытки, а потом и замок что-то глючит. Когда дверь наконец открывается, Сяо Чжань чувствует себя так, как если бы сутки сражался на тросах – измученным и позорно вспотевшим.

Он заходит первым и выжидательно поворачивается к Ибо, который застыл словно перед невидимой преградой и теперь выглядит несколько сконфуженно.

- Ну, ты заходишь? – спрашивает Сяо Чжань. И опять эта кривая ухмылка Ибо, из-за которой хочется его сразу и обнять-пожалеть и тоже обнять, но уже не для того, чтобы жалеть.

- А ты приглашаешь? – едва слышно говорит он.

- Что за вопрос? Конечно, приглашаю. Заходи.

Ибо переступает порог, а Сяо Чжаня вдруг пробирает мороз по коже. Он зябко ёжится, не понимая, от чего вдруг в квартире так холодно, не должно быть так. Полы тёплые, он чувствует, как приятно стопам, но кончики пальцев покалывает, да и всё тело будто заледенело.

- Что-то не так? – беспокоится Ибо и выглядит при этом немного виноватым.

- Д-должно быть з-замёрз, с-согреться н-надо. С-сейчас ч-чайник п-поставлю.

Сяо Чжань идёт на кухню и уже набирает в чайник свежую воду, как вдруг слышит в коридоре страшный грохот. Бросая всё, он спешит туда, а там Орешек, в диком испуге, вся вздыбленная и распушившаяся, прижалась к двери гостиной и яростно шипит на напряжённого Ибо. Тот, не мигая и чуть наклонившись вперёд, смотрит ей в глаза, и Сяо Чжаню снова начинает казаться, что он спятил, потому что чудятся ему в этом переглядывании переговоры, неслышимые для его ушей – переговоры, заканчивающиеся шатким перемирием. Орешек, дёрнув хвостом и зло зыркнув на Ибо, подходит к Сяо Чжаню, опирается передними лапками о его ноги и кротко мякает. Он берёт её на руки, успокаивающе гладит и только потом спрашивает:

- Что это было?

- Тебе лучше знать. Я предупреждал, - нервно улыбается одним уголком рта Ибо.

- А… ага… бывает. Наверное, она не ожидала увидеть незнакомого человека и испугалась.

- Угу.

- И вы...?

- И мы поговорили. Я заверил её, что не съем тебя. Она не поверила, но решила не скандалить и проследить. Сказала, что, если я тебя трону, она мне глаза выцарапает. Так себе угроза, если честно, - последнюю фразу Ибо адресовал Орешку. Та утробно зарычала, но спрыгивать с рук хозяина, чтобы снова кинуться в наступление, не стала. Сяо Чжань же устало рассмеялся и пошёл обратно на кухню, бросив на ходу:

- Вот уж не знал, что ты не только в танцах хорош, но и в беседах с кошками.

- О, Чжань-гэ, во мне сокрыто много талантов, - ответил Ибо, следуя за ним.

- И мне позволено будет узреть их все?

- Возможно, - он подходит ближе и глядит так, что Сяо Чжань забывает про чайник, спускает с рук протестующе мяукающую Орешек и сам тянется навстречу к Ибо, к его губам, по которым невыносимо плавно, как в замедленной съёмке, проходится влажный язык, и хочется поймать его, ощутить уже на своём языке чужой, хочется прикоснуться к белым скулам и покрыть их поцелуями, а потом спуститься ниже и впиться наконец в этот проклятый кадык, который только что во сне уже не снится. И Сяо Чжань сам себе удивляется, как он ещё держится, как ещё не сделал всё то, о чём прежде и думать боялся. Раз за разом он одерживает внутреннюю победу, рыдает над своей стойкостью (на хрен она б не сдалась) и уже готов сдаться, когда Ибо первым накрывает его губы своими – целует легко, одними касаниями, трепетно, но вместе с тем так порывисто, так жарко, что Сяо Чжань срывается на стон и, наплевав на все обязательства, съёмки с утра и прочее, тянется продолжить, углубить поцелуй, вложить в него всего себя, но Ибо вдруг отстраняется, хватает Сяо Чжаня за плечи и дышит сорвано, часто, прячет глаза и отворачивается.

- Ибо? Что-то не так, Ибо? – испуганно спрашивает Сяо Чжань. Вот, он всё разрушил. Он не смог держать себя в руках, и вот, пожалуйста, получите и распишитесь – минус один… друг. Ибо, занавесившись светлыми волосами, мотает головой. Пальцы его так сильно сжимают плечи, что Сяо Чжань отстранённо констатирует для себя: «завтра в этих местах будут синяки» и «хорошо, что для съёмки не нужны оголённые плечи».

- Ибо? Посмотри на меня, Ибо? Пожалуйста? – Сяо Чжань чуть не плачет, по крайней мере, он очень близок к этому. Но Ибо всё так же не смотрит.

- Прости меня, Чжань-гэ, - говорит он и расцепляет пальцы, отшатывается и идёт к двери. Сяо Чжань потрясён, Орешек на стуле тоже – она больше не рычит и даже не смотрит зло на Ибо.

- За что простить, диди? Это ты прости этого старого гэгэ. Старого дурного гэгэ. Ведь это я… я не смог сдержаться.

- Чжань-гэ наговаривает на себя. Чжань-гэ самый замечательный. Это диди… Прости меня. Я не должен был… и это всё… моя вина…

- Я… я не понимаю. За что ты просишь прощения? Бо-ди, прошу, скажи?

- Рассвет скоро. Мне пора. Надо… надо смену братцу передать. Прощай, Чжань-гэ, - печально улыбается Ибо и уходит. Сяо Чжань едва сдерживается, чтобы не сорваться следом, не умолять его вернуться. Он стоит так ещё какое-то время, до боли в глазах вглядывается в полумрак в холле, надеясь, что Ибо покажется снова, что он пошутил, и что не было этого «прощай». Зачем ему говорить «прощай»? Почему не «пока»? Ведь это так на него не похоже. Почему он просил прощения, если первый же поцеловал? За поцелуй? Или за что-то ещё – что-то такое, чего Сяо Чжань не знает? Но что это?

Он сползает по стене, а потом, так же ползком движется к двери, чтобы наконец закрыть её. И странное дело, больше он не чувствует себя защищённым. Как будто дом этот без Ибо превращается просто в квартиру, в коробку с набором комнат, такую же, как и сотни других в отелях, где он бывал.

***


Утром он с трудом поднимается. Голова звенит от недосыпа, глаза болят, и всё тело налилось такой тяжеленой усталостью, будто он накануне провёл в тренировочном зале больше, чем положено. Но Сяо Чжань знает – это сказывается ночная прогулка и пережитое после. Это не заданные вопросы и не полученные ответы. Это стыд, что снедает его изнутри. Осознание совершённого, непоправимого. Это страх… страх потери.

Он больше не бежит от самого себя, а пытается разобраться в себе. Думает, пока едет в машине до студии. И пока стоит под софитами, пока рассказывает вызубренный текст, думает, спрятавшись за маску с улыбкой. И потом, когда отвечает на стандартные, привычные уже вопросы интервьюеров, не прекращает думать о том, что с ним происходит и как его угораздило так вляпаться. И что самое важное – как теперь с этим жить, как сохранить то, что у него есть и, да, как вернуть Ибо, что ему сказать, потому что, положа руку на сердце, Сяо Чжань не представляет, как быть без него. Он согласен и дальше мотаться в магазин дядюшки Чжоу только для того, чтобы просто увидеть Ибо, хоть на мгновения, минуты побыть рядом. И стоит больших усилий не сорваться прямо со съёмок, чтобы не бежать туда – успокаивает себя только тем, что Ибо там всё равно сейчас нет. Можно было бы, конечно, попытать использовать эту возможность, чтобы узнать больше о нём у неизвестного ему «братца», но не факт, что тот будет откровенничать с каким-то мутным типом.

Мутный. Именно таким видится сейчас себе Сяо Чжань. Мутным и спятившим. Его никогда не тянуло не то что к юношам, его к мужчинам никогда не тянуло. Он всегда был по девушкам и даже чуть было не женился – всё было настолько серьёзно, что родители успели купить им дом рядом с собой в Чунцине, но пожив немного вместе, они успели понять до свадьбы, что лучше им не связывать жизнь друг с другом. Слишком разные, слишком непримиримые во многих вопросах и не так чтобы слишком любящие друг друга, чтобы тратить силы на притирку и на поиск компромиссов.

И потом он встречался только с девушками, пока стало вообще ни до кого, потому что постоянная гонка на опережение, потому что тут не то что любить кого-то, тут поспать бы хоть немного, да перекусить и в туалет успеть сходить. Какая тут любовь? Она и по контракту под строгим запретом – шаг вправо, шаг влево, и прощай Сяо Чжань, поминай, как звали. Да его не то что агентство, сами фанатки с потрохами сожрут, агентству ничего и не останется.

Так что, Ибо в этом чётко расчерченном, распланированном графике точно не стояло. Но он был – не в графике, а в сердце и голове Сяо Чжаня. Стоило закрыть глаза, и вот он возникал перед внутренним взором, встряхивал светлыми волосами, подмигивал и улыбался этой своей невинно-порочной улыбкой так, что Сяо Чжань до боли в костяшках стискивал кулаки и только что не выстанывал его имя.

- Господин Сяо, с вами всё в порядке? – тревожный голос менеджера доносится словно издалека. Сяо Чжань опускает голову и молча поднимает раскрытую ладонь, типа «всё окей, не паникуйте», но менеджера сложно обмануть. – Вам плохо?

«Мне очень плохо. Мне жуть как плохо. Ты даже не представляешь, насколько мне плохо», - закричал бы Сяо Чжань, если бы не был очень воспитанным и сдержанным айдолом. Но он был. И оставался им. Поэтому собрал волю в кулак и ответил:

- Всё отлично.

И голос его даже не дрогнул. Вот что значит – актёр высшего класса. Сяо Чжань поаплодировал бы себе, если бы руки не казались слабыми плетями, повисшими вдоль тела.

- Но вы выглядите неважно, - менеджер не бросал попыток докопаться до правды.

- Всё может быть. Устал, наверное. Приму ванну, посплю и буду в норме. Завтра что у нас?

- С утра репетиция, а потом съёмка для журнала, вы же помните?

- Да-да, конечно. Помню.

Солнце уже давно отправилось на боковую, опередив Сяо Чжаня, когда они наконец добрались до дома. Пожелав спокойной ночи, Сяо Чжань махнул рукой менеджеру, отпуская его, поднялся на лифте до своего этажа, а потом спустился вниз и бросился бежать к магазинчику дядюшки Чжоу. Он так и не придумал, что скажет Ибо, с чего вообще начнёт разговор, и сам поражался своей внезапной, столь непохожей на него безрассудности, но думал, что сначала увидит Ибо, а там слова польются сами по себе, как не раз бывало в его присутствии.

- Ибо, я… - начал он, залетая в магазин и замер. За прилавком стоял дядюшка Чжоу собственной персоной. Стоял и вопросительно смотрел на Сяо Чжаня, а на прилавке перед ним лежал раскрытый журнал кроссвордов.

- Добрый вечер, - приветливо, как старому приятелю, улыбнулся дядюшка Чжоу. Сяо Чжань кивнул.

- А где Ван Ибо? – собственный голос показался ему чужим, каким-то хриплым, испуганным. Дядюшка Чжоу нахмурился.

- Какой ещё Ван Ибо?

- Ну… внук ваш. Ван. Ибо. Внук.

- Нет у меня никакого внука. Ни Ван, ни Ибо, ни ещё какого-нибудь. Я ж рассказывал вам как-то, что не сложилось у меня с семейной жизнью. Сначала недосуг было, потом уж никто не пошёл за меня, так и остался бобылём. Должно быть, запамятовали. Дел много, вот и замотались, забыли, да и я не так чтобы часто рассказывал. Один раз поделился, да вы не запомнили…

Дядюшка Чжоу всё говорил и говорил, а Сяо Чжань отказывался верить. Не может быть такого. Не может быть, чтобы всё это ему привиделось. Не настолько он спятил. Может, всё дело в старике? Маразм у него или что. От чего-то же его лечили в больнице?

- Дядюшка, а где вы были всё это время? Вас же долго не было.

- Так в больнице.

- А что с вами было? Вроде никогда на здоровье не жаловались.

- Да чёрт его знает. Не помню я, - смутился дядюшка Чжоу, поразившись тому, что и впрямь в точности не помнит, по какой причине очутился в больнице, - помню, что болел вроде чем-то, был в больнице. Болел. А чем же я болел? Во дела. Ну, болел и болел. Значит, надо было, - совсем как-то нелепо закончил он, став в этот момент до невозможного похожим на неигрового персонажа, такого, у которого ограниченный набор реплик и сверх заданного программой он не может ничего сказать.

- Понятно, - говорит Сяо Чжань, хотя ему совсем ничего не понятно, - а кто же всё это время, пока вы были в больнице… кстати, не помните, в какой именно? Кардиологической? Может, в травматологии или хирургии?

- В больнице, - сердито отвечает дядюшка Чжоу и склоняется к кроссворду. Только Сяо Чжань и не думает отступать.

- Хорошо. В больнице так в больнице. Так вот, кто всё это время, пока вас не было, заменял вас?

- Никто.

- Как это никто? Работал же как-то магазин без вас. Круглосуточно даже работал.

- Простите, господин Сяо, но вот это уж точно лучше мне известно, работал мой магазин или нет. И я вам точно говорю – не работал. А если бы он вдруг каким-то чудом работал, то и выручка за этот период в кассе осталась, и записи с камер наблюдения. А записи я каждое утро просматриваю, чтобы убедиться, не произошло ли чего за время моего отсутствия. Так что, мой вам ответ – магазин не работал. И если вы ничего брать не будете, то не тратьте, пожалуйста, моё терпение. Спасибо. Извините. Пожалуйста. Будете брать что-нибудь?

- Да… да, я, пожалуй, корм… Корм для кошки.

- Тот же что обычно? – не преминул продемонстрировать свою память дядюшка Чжоу.

- Тот же, что обычно, - на автомате ответил Сяо Чжань.

II

Жизнь перевернулась с ног на голову. Он мечтал, чтобы кошмар этот поскорее закончился, но теперь, когда всё вошло в обычное русло, сердце тянуло неясной болью. Всё то, что нравилось ему прежде, больше не радовало. Даже курица гунбао – вернейший рецепт для поднятия настроения – показалась пресной. И можно бы списать на то, что уплетать её лучше в приятной компании, да под байцзю, а не остывший зелёный чай, пусть и чунцинский, но Сяо Чжань мужественно решил не обманывать хотя бы себя.

Вместе с Ибо ушло всё. Даже взглядов - и тех не стало. Его оставили в покое, но удовлетворения от этого он не испытывал. А ещё, когда он думал об Ибо и взглядах, и снова о взглядах и об Ибо, ему казалось, что он вот-вот нащупает что-то важное, но мысль каждый раз ускользала, скатываясь к тоске по тому, кого никак не удавалось выкинуть из головы. И забитый график, работа до заветного падения лицом в подушку прям так, как был - в мейке и выданном стилистом дорогущем костюме, - всё это ни разу не помогало и не спасало. Он чувствовал, как засасывает рутина, и вытащить его из этого болота не могла и новая роль в многообещающей исторической дораме, съёмки которой были намечены на весну.

Тут зиму бы пережить и не послать всё к чёрту, отстранённо думал Сяо Чжань. В магазинчик к дядюшке Чжоу он больше не ходил. Сунулся пару-тройку раз в надежде всё же застать там Ибо, но нет – только дядюшка Чжоу безвылазно там торчал со своими кроссвордами, будь они неладны.

И если бы Сяо Чжаня спросили, сколько уже тянется эта жвачка, он бы ответил – месяц, год, вечность. А потом бы взглянул на календарь и скорее по актёрской привычке отыгрывать эмоции, которых нет, изумлённо поднял брови – неделя. Прошла всего неделя с тех пор, как Ибо пропал.

А потом он ему приснился. Столько дней не снился, как ни мечтал об этом Сяо Чжань, как ни просил высшие силы и ни молился неизвестно кому – всё равно кому, лишь бы подействовало, - но за всю неделю Ибо ни разу не приснился. Сяо Чжань ощущал себя что той канарейкой, на клетку которой накидывали чёрную ткань и приказывали спать. И он спал. Проваливался во тьму без сновидений. В обычное время порадовался бы такому – организм наконец-то отдыхал, пусть и только ночью. В обычное время, но не теперь, когда он так тосковал по нему и не мог увидеть даже во сне.

Но то ли кто-то наверху или внизу, или ещё где его всё-таки услышал, то ли организм посчитал, что хватит отдыхать, однако на седьмую ночь Ибо всё же приснился. И если бы Сяо Чжань мог чувствовать больший стыд, чем уже испытывал, он бы сгорел, потому что вывезти такое не представлялось возможным.

Сегодня он пришёл домой позже обычного – часы перевалили полуночный рубеж. В крови пело лёгкое белое вино (хотя, в принципе, Сяо Чжаню много и не надо было, чтобы хоть какое-нибудь вино запело в его крови, труднее было рассчитать так, чтобы не разоралось), голова была приятно пустой, Орешек в ногах – понимающей, тёплой и ласковой. Чудом оставаясь в сознании, всей душой желая провалиться уже в забытье, он кое-как разделся, скинул возле кровати одежду и носки, и, только оставшись в одних трусах, завернулся наконец колбаской в одеяло. С улицы доносились едва слышимые переругивания машин, в окно шептал ветер, наколдовывая морозные узоры на стекле, и утробно рычала на кого-то Орешек.

«Должно быть, снится что-то», - успел подумать Сяо Чжань и заснул. А потом почувствовал, как кто-то касается едва уловимо, будто холод проходит лёгкими поцелуями по коже, оборачивается поглаживаниями под коленями, движется влажным языком по внутренней стороне бёдер, стискивает ледяными пальцами пах, вызывая волну горячей дрожи, посылая её по всему телу, заставляя выгибаться и прижиматься к…

… Сяо Чжань открыл глаза…

… Ибо.

- Как… как ты… - шепчет он, но Ибо не даёт ему продолжить, прикладывает палец одной руки к его губам, а другой к своим, подмигивает томно и смотрит выжидательно. И Сяо Чжань кивает, подчиняясь правилам игры, которые ему не объяснили толком, но это и не важно. Важно, что Ибо тут, рядом, с ним. Он заправляет прядь за ухо, сияет серёжками, глазами, всем собой, садится на Сяо Чжаня и крепко стискивает его бёдра своими, а затем, отклонившись назад и запрокинув голову так, что остаётся виден только его кадык, двигается так сладко, так призывно, что Сяо Чжань того и гляди взорвётся, не выдержит больше.

- И-бо… Бо-ди, - всё же срывается он на стоны, хриплые, шальные, протяжные. Он тянет руки к белой груди Ибо, ласкает его хаотично, одуревший от открывшегося ему вида, от такого невозможного Ибо, тянет его к себе, и тот склоняется, накрывает губы Чжаня своими, стонет, когда их языки соприкасаются, и сам углубляет поцелуй, обжигая жарким холодом.

Сяо Чжань тонет в этих ощущениях, цепляется за Ибо и едва слышно вскрикивает, когда язык его оцарапывается о что-то острое, и во рту разливается металлический привкус крови. Он открывает глаза и встречается с ошалевшим взглядом Ибо – чёрные глаза горят такой неприкрытой жаждой, что, кажется, будто сама Тьма смотрит ими, пульсирует и разворачивается в пламя, готовое сжечь всё без остатка. Но Сяо Чжань не хочет думать над этим, не сейчас, не когда губы Ибо наконец потеплели, не когда он целует так, что Сяо Чжань готов душу продать за то, чтобы это не заканчивалось никогда.

- Чжань-гэ, Чжань-гэ, - зовёт Ибо, и Сяо Чжань откликается всем телом, а это светловолосое наваждение сползает ниже, зацеловывая каждый сантиметр кожи, надавливает чем-то колким в шею, от чего там расцветает сладко-острая боль, и тут же зализывает, припадает губами и снова лижет – неспешно, плавно, пока руки его оглаживают бока Сяо Чжаня, оттягивают ткань трусов и обхватывают тесным кольцом там, где уже нестерпимо тесно, и Сяо Чжань толкается, толкается, вбивается в плен чужих пальцев, стонет, срываясь на крик, и дрожит заполошной птицей, услышав, как низко взрыкивает Ибо, как вздрагивает и затихает, уткнувшись носом ему куда-то в шею.

- Чжань-гэ, - виновато тянет он и наверняка дует губы. Чжань-гэ посмотрел бы, но для этого надо сделать усилие, а он сейчас слишком расслаблен. – Чжань-гэ, - не унимается Ибо, - прости меня, Чжань-гэ. Я должен был оставить тебя, но не смог. Опять. Ты такой живой и тёплый. У меня башню сносит. Прости, Чжань-гэ?

«Какой странный сон, - думает Сяо Чжань, - странный эротический сон». Он рассеянно гладит Ибо по голове, пропускает сквозь пальцы пряди волос, уверяясь в их прохладной шелковистости. Ему не за что прощать Ибо. И говорить об этом смысла нет. Это же сон, а какой смысл объяснять что-либо тому, кто снится? Он целует Ибо в макушку и всё же говорит:

- Мне не за что прощать тебя. Ты – лучшее, что со мной случилось. И… я так скучаю по тебе, так скучаю, если б ты только знал.

По виску скатывается что-то горячее и мокрое. И Сяо Чжань с некоторым запозданием понимает – это слёзы, его слёзы. Он плачет. Приехали.

Ибо приподнимается и с удивлением смотрит на него, а потом порывисто склоняется и слизывает слёзы, целует брови, глаза, нос, губы и родинку под ними, вздыхает.

- Пора. Мне пора. Спи, Чжань-гэ. Спи.

И исчезает, словно его и не было. Вот так просто берёт и исчезает. Сяо Чжань удивлённо таращится в пустоту перед собой и, не успев начать думать, проваливается в сон.

Проснулся не от сигнала будильника, а от истошного мява Орешек. Вылезать из тёплой кровати не хотелось ни разу, но любимую кошку спасать надо было. Вышел из спальни и остолбенел: напольный цветок опрокинут, шторы в гостиной оборваны, бумаги со сценарием усыпаны по ковру, Орешек… Орешек здесь нет. Озадаченно почёсывая затылок, Сяо Чжань пошёл на кухню, где за закрытой дверью обнаружилась кошка, радостно бросившаяся тереться о его ноги.

- Это… это всё ты натворила? Кого ты ловила?

Последний раз такой погром Орешек устраивала летом, когда к ним залетела ночная бабочка и здесь же и нашла свой покой. Несмотря на короткие лапки, Орешек здорово погоняла её по квартире, несколько раз поймала в прыжке, и додавливать измученную бабочку пришлось уже Сяо Чжаню – он смотрел в её крошечные чёрные глаза и совершенно точно видел там ни с чем не сравнимые страдания. Рядом невозмутимо умывалась Орешек, то ли готовясь к финальной схватке, то ли потеряв интерес к загнанной, обессилевшей жертве. И Сяо Чжань, обливаясь холодным потом, проклиная себя, опустил на тельце несчастной бабочки тапок, прекращая её муки. Винить Орешка он не мог – что с неё возьмёшь, она же хищник, играть и убивать в процессе игры у неё в крови. Орешек тогда ещё ходила некоторое время по квартире, выискивая, куда запропастилась бабочка, с которой так здорово было забавляться. Мурчала, спрашивая у хозяина, не видел ли он, но он только разводил руками, а потом смастерил бумажную бабочку на нитке, и Орешек переключилась на новую игрушку.

Кто мог залететь сейчас, когда на дворе зима, Сяо Чжань не знал. Мог только предположить, что проснулась какая-нибудь затарившаяся муха, хотя чего бы ей просыпаться в такой холод, который стоял в квартире?

Он уже ставил чайник, когда вспомнил ещё один момент – дверь. Орешек была заперта на кухне. Но… как? Носилась по квартире, залетела сюда, и дверь от сквозняка захлопнулась?

- Да, должно быть, так оно и было, - согласился с собой Сяо Чжань, взъерошил волосы и отправился умываться. А когда взглянул в отражение, то не узнал себя: с нездоровой бледностью, тлеющими углями глаз с расширившимися зрачками и пунцовыми губами – такими яркими, будто он помаду всю ночь рекламировал, не иначе. Сяо Чжань задумчиво провёл большим пальцем по нижней губе, оттягивая её и всматриваясь в себя, перешёл на подбородок, огладил родинку и… воспоминания прошедшей ночи, бесстыдного сна с невозможным Ибо накрыли с головой. Он застонал и закрыл глаза, силясь снова вызвать тот образ, мечтая вернуться в наваждение, когда на столе зазвонил телефон.

- Господин Сяо, доброе утро. Полчаса на сборы. Нас сегодня ждут в эфире утренней передачи. Я вам говорил вчера.

- Да, я помню, - мягко ответил Сяо Чжань, внутренне обзавидовавшись несокрушимой бодрости менеджера. Вот уж у кого точно всё и всегда идёт в строго заданном направлении. Или же актёр из него куда лучше, чем из признанной звезды Сяо Чжаня.

Тем же вечером Сяо Чжань чуть не свернул себе шею. Возвращался после съёмок домой, благополучно миновал парковку, добрался на лифте до нужного этажа, когда на полу в коридоре прям перед ним разверзлась чёрная дыра. Сяо Чжань чудом успел затормозить и не свалиться в неё. Постоял, опасливо заглядывая, но ничего так и не увидел. Дыра посмотрела в ответ. Сяо Чжань мигнул и тоненько, неуверенно вскрикнул. Дыра чавкнула и принялась пульсировать и, кажется, вибрировать. Сяо Чжань прирос к месту, лихорадочно соображая – что делать, бежать или не бежать. Может, никакой дыры и нет, и это опять его воображение разыгралось. Но дыра была и никуда исчезать не собиралась – чавкала, сжималась и дрожала в своё дыриное удовольствие, а потом ещё и замурчала. И Сяо Чжань бы хотел хлопнуться в обморок, чтобы утром проснуться в своей кровати, и чтобы все дыры рассосались как бы сами собой, но что если… и тут его прошиб холодный пот… что, если дыра была самой что ни на есть реальной? И тогда, если он потеряет сознание, дыра домурчит до него и поглотит?

И когда он уже готов был съехать по стенке и уползать подальше от дыры (ноги совсем не держали и не слушались), появился тот самый взгляд. Теперь Сяо Чжань мог узнать его среди десятков других, которые ему пришлось испытать за прошлый месяц. Дыра же как-то обиженно булькнула-всхлипнула и с гулким чавком схлопнулась. Вместе с ней исчез и взгляд. Сяо Чжань постоял, приходя в себя и, не дождавшись, пока сердце всё же успокоится, на негнущихся ногах, прижимаясь к стене, двинулся по направлению к своей двери. А оказавшись дома, зашторил все окна, как не делал уже давно, заглотил львиную дозу валерьянки и, как был, не раздеваясь, завалился спать. Хотел перед сном подумать об Ибо, вызвать в памяти то, что было прошлой ночью, но веки смежились, и он бездарно заснул.

Ещё утром, стоя под контрастным душем, подумывал всё же нанести визит психотерапевту. Но уже днём, когда открыл было рот, чтобы сообщить о планах менеджеру, и наткнулся на суровый взгляд в стиле «Ну что ещё, Сяо Чжань?», резко передумал. В конце концов, справлялся же раньше как-то со всей этой чертовщиной, справится и теперь. Правило то же – абстрагироваться. Представлять, что это очередные сталкеры сталкерят. Сколько их уже было на его памяти, и ничего, не умер. А это вообще… даже не реально. Вот доберётся до Нового года, возьмёт дня три отпуска, придёт в норму. Наверное. В то, что это подействует, Сяо Чжань, положа руку на сердце, не верил. Хотел верить, но нет, не получалось, как ни старался.

Но уже вечером, когда в холле телеконцерна одна из фанаток протянула к нему костлявую руку – совсем костлявую, без единого кусочка плоти на ней, - Сяо Чжань решил – откладывать дальше поход к психотерапевту нельзя. «Записаться на приём-записаться на приём-записаться на приём», - безостановочно твердил про себя, с зарождающейся паникой разглядывая молочно-белый череп. Тот, водружённый на позвонках, дёргано клонился к плечевым костям, и Сяо Чжань с ужасом понял, что это он так подмигивать пытается.

- Согрей мои косточки, милый господин. Согрей мои косточки. Мне так холодно, так холодно и голодно. Согрей мои косточки, милый господин, - тянул скрипучим, дребезжащим голосом скелет, бодро поспевая за людским потоком, уносящим Сяо Чжаня к припаркованной у телецентра машине.

И только захлопнув дверь и отрубив костяную фалангу, Сяо Чжань спросил менеджера:

- Как?! Как он это делал?! У него же связок нет, лёгких нет, языка нет, ничего, кроме костей, нет! Как?!

- Что? Вы о чём? – покосился менеджер, проследил за взглядом Сяо Чжаня, вперившегося в белеющую фалангу на полу салона, и издал восторженное: - о! А я уж думал потерял! – и, видя недоумение, пояснил: - колпачок от ручки.

Сяо Чжань близоруко прищурился. Действительно. Колпачок. Белый колпачок от перьевой ручки.

На следующий день, пряча глаза, попросил менеджера записать его на приём к психотерапевту – такому, в молчании и качестве услуг которого можно было быть уверенным. Менеджер, на удивление, интересоваться причинами не стал, за что Сяо Чжань был ему безмерно благодарен. Забитый график удалось разгрузить, и уже в полдень он полулежал на очень удобном светлом кожаном диване в очень уютном светлом кабинете.

- Ну-с, рассказывайте, - повернулся врач и снял маску. На месте рта зияла кровавая рана с вываливающимся распухшим синим языком. – Фто? Фто такое?

- Я… Я, пожалуй, пойду.

Сяо Чжань тихо встал и так же тихо, пятясь и не переставая улыбаться, двинулся к выходу. Врач капал тёмной кровью на светлый ковёр у своих ног и непонимающе мигал. Сяо Чжань махнул рукой на прощание и, с десятой попытки нащупав замок на двери, повернул его и был таков.

«На хрен! На хрен этих психотерапевтов!» - подумал Сяо Чжань, но менеджеру говорить об этом не стал.

- Всё в порядке? – спросил тот. Сяо Чжань уже привычно улыбнулся и заверил:

- В полном.

***

Абстрагироваться от происходящего у него получалось слабо, но определённые выводы сделал: как только на него вываливалась какая-нибудь жуть, через некоторое время появлялся взгляд. И тогда именно эта жуть схлопывалась, как давешняя дыра, и больше не беспокоила. Проблема заключалась в том, что взгляд приходил на помощь только ночью, а жуть могла вывалиться и днём. Правда, днём она особо не стремилась поглотить или коснуться, довольствуясь лишь паникой. Но стоило этой дневной жути появиться ночью, как он буквально чувствовал, как взгляд размазывает её в ничто. Один раз прям так и было: забросил мусорный пакет в контейнер, когда из-под него выползло что-то хлюпающее и сильно грязное, всё в каких-то комках, рыбьих костях, скомканной туалетной бумаге и прочей дряни. Выползло и бодро так устремилось к Сяо Чжаню. Тот даже подумать ничего не успел, как затылок кольнуло ощущением чужого взгляда, а в следующий миг что-то размазало хлюпающую жижу по стене. Та ещё повисела рыдающей соплёй и, истончившись, испарилась, растаяла.

- Эм… спасибо, что ли? – неуверенно спросил Сяо Чжань темноту. Та моргнула фонарём, и взгляд исчез. – Ну зашибись.

Сказал, и сердце сжалось, вспомнив того, кто любил так выражаться, и кого сейчас не было рядом, кто не приходил теперь даже во снах. Воспоминания о том самом сне периодически накатывали на него сладкой волной. Пусть он не мог увидеть его, но мог помнить и лелеять каждый фрагмент тех ночей, что они перебрасывались словами, выясняя, кто из них лучше, и Сяо Чжань всегда проигрывал Ибо, потому что смущался до невозможного, потому что затапливала невыразимая нежность к этому мальчишке, оказавшимся вдруг не таким холодным, как в первую их встречу. Сяо Чжань перебирал в памяти те треки, которые слушал и не слышал рядом с Ибо, и выяснилось, что некоторые из них всё же отпечатались в его мозгу и теперь всплывали как по наитию. Он надеялся, что со временем станет легче, но легче не становилось. И натягивать лучистую счастливую улыбку было всё труднее и труднее. Агентство же, словно чувствуя, как перегорает подававшая надежды звезда, выжимало из него все соки и бросало с проекта на проект.

Теперь вот ещё менеджер огорошил сообщением, что завтра вечером придётся выступать на закрытой вечеринке какого-то влиятельного клана Ван. При звуках этой фамилии сердце Сяо Чжаня пропустило удар, но радоваться себе он тут же запретил. Слишком маловероятно, что это те самые Ван. Да и Ванов в Китае пруд пруди – легче зёрна риса пересчитать в кладовой его матери, нежели всех Ванов Поднебесной. Да и стал бы член «влиятельного» клана подрабатывать по ночам в каком-то задрипанном магазинчике.

«Нет у меня никакого внука», - вспомнились слова дядюшки Чжоу. И Сяо Чжань впервые за долгое время решил проявить интерес к тому, что говорил ему менеджер. Оказалось, что обычно дотошный даже в мелочах, тот не мог сказать точно, на чём именно специализируется этот клан.

- Кажется, что-то с медициной связанное. То ли трансплантология, то ли гематология. Я точно не запомнил. Вроде записывал, но сейчас найти эти пометки не могу. Странно. Но да ладно. Я тут подготовил пару-тройку песен, с которыми вы можете там выступить…

- Не стоит.

- А?

- Я уже знаю, что исполню.

- Может, всё же согласуем?

- Не стоит, я сказал. Отправлю вам сегодня, подготовите музыкантов.

- А. Хорошо. Ладно. Как скажете.

Но Сяо Чжань и сам бы не сказал, откуда взялась в нём эта твёрдость. Просто так надо было. Просто он хотел исполнить именно эти песни. Спеть для него, если всё же… всё же…

Ночью Сяо Чжань проснулся от острого желания купить сока. Всё равно какого, лишь бы пойти и купить. Хотелось настолько сильно, что всю сонливость как рукой сняло. Наскоро одевшись и заверив Орешек, что всё хорошо, он скоро придёт, Сяо Чжань отправился за соком. И ноги сами понесли его в магазин дядюшки Чжоу. Разум пытался взывать, увещевать, что идти туда уж точно смысла нет — на часах половина четвёртого, дядюшка Чжоу давно спит в своей кровати и видит десятый сон. Но куда там! Сяо Чжань упрямо шёл, очень быстро шёл, будто его что тянуло.

«Сейчас опять какая-нибудь жуть вывалится», — с тоской подумал он. Но жуть вываливаться не спешила. Фонари светили ровно, тени не ползли, и Сяо Чжань уже не знал — то ли радоваться, то ли ожидать появления большей напасти.

Тренькнув колокольчиком на двери, он наконец ввалился в магазин, да так и застыл на пороге. Из-за прилавка на него в упор смотрел Ван Ибо. Нервно кривил губы и трескался лицом. Весь какой-то нахохлившийся, напряжённый и при этом… ранимый. Казалось, тронь его, и он разревётся.

— Ты? — выдохнул Сяо Чжань, не двигаясь с места.

— Я, — покаянно кивнул Ибо.

— А где…?

— Дома. Дела у него. Нездоровится.

— Так дела или нездоровится?

— Какая на хрен разница? — окрысился Ибо. — Я поговорить хочу. С тобой.

— Да ладно? — хохотнул Сяо Чжань, — и о чём же?

— О том… о том, что произошло тогда у тебя дома. Ну, — замялся Ибо, вспыхнув ушами, но всё же нашёл в себе силы продолжить и не отвести глаз, — когда я тебя поцеловал.

— Ага. И что ты хочешь мне сказать? Прости, гэгэ, но ты — древний дед, поэтому мы не можем быть вместе? Или «прости, гэгэ, но мама с папой меня накажут»? — Сяо Чжаня несло, и он сам понимал это, но остановиться не мог, не желал. Он хотел разозлить Ибо, чтобы тот не юлил, не выдумывал причины, которые уже наверняка собирался озвучить, а сказал правду. — Так что, малыш Бо, в чём причина?

— Ты можешь заткнуться и просто выслушать? — сморщившись так, будто от зубной боли, глухо спросил Ибо. И Сяо Чжань заткнулся. И сам этому удивился. Несмотря на свой характер, казавшийся мягким посторонним людям, он умел, когда надо, проявить твёрдость, но в этот раз молча послушался. Ибо нервно взъерошил волосы и посмотрел на него затравленно и пугающе нежно. Так нежно, что Сяо Чжань прислонился плечом к стенке.

— Чжань-гэ… ты… ты удивительный. Самый лучший. Самый красивый и вообще… самый охуенный. Я… ты нравишься мне, Чжань-гэ. У меня башню сносит, так хочется быть с тобой…

Ибо говорил и говорил ещё что-то, и Сяо Чжань честно пытался его слушать, хотел слушать, но в голове билось только «у меня башню сносит», «башню сносит», «сносит». Тогда, в ту единственную ночь, когда Ибо ему приснился, он сказал эту же фразу. Конечно, может быть, что это подсознание так спроецировало образ Ибо, и фраза — всего лишь фраза, но…

— Дядюшка Чжоу сказал, что у него нет внука.

— Что? — Ибо вытаращил глаза.

— Дядюшка Чжоу сказал, что у него нет внука, — упрямо повторил Сяо Чжань, — ни Вана, ни Ибо, ни ещё какого-нибудь. Нет. Внука.

— Ты, что, меня вообще не слушал? — вскричал Ибо.

— Слушал. Так кто ты? И почему дядюшка Чжоу сказал, что у него нет внука?

— Да мне вообще срать на этого старикана! Я почём знаю, какого хрена он так сказал?! Может, маразм у него или ещё какая хрень?! Может, с памятью проблемы?! У всех стариканов хреновая память!

— Он кроссворды разгадывает.

— И? — набычился Ибо.

— Хорошая у него память.

— Хорошая память и кроссворды не спасают от маразма, — резонно заметил Ибо. Сяо Чжань кивнул и уже почти готов был испытать облегчение, как вспомнил ещё об одном моменте.

— А камеры?

— Да с ними-то что не так?

— Дядюшка Чжоу сказал, что отсматривал камеры. Что всегда отсматривает камеры, чтобы убедиться в том, что во время его отсутствия ничего не произошло.

— И?

— Судя по камерам, магазин не работал. Дядюшки Чжоу не было, без него магазин не работал.

— Ты сам-то видел эти записи?

— Нет, я… он мне рассказал…

— Но не показал, так?

— Так. Хм…

— Да хоть захмэкайся, а старикан твой — маразматик, — припечатал Ибо, и Сяо Чжань рад бы был ему поверить, но всё происходящее с ним в последнее время несколько пошатнуло веру в простые объяснения. Взять хоть этого парня — даже в самом страшном сне Сяо Чжань не мог представить, что так легко, на слово раз привяжется к мало знакомому человеку, что будет желать его так, как никого не желал прежде, что будет счастлив просто видя его перед собой, так близко — только руку протяни и коснись, и он не растает как сон…

— Ты… ты вообще реальный? — вопрос сорвался с языка прежде, чем Сяо Чжань его обдумал.

— Реальнее некуда, — невесело хмыкнул Ибо.

— И… и что дальше? Ты ждал меня здесь?

— Ждал, — кивнул Ибо, — хотел попрощаться с Чжань-гэ.

— Что? Почему? Куда ты…

— Так будет лучше. Для тебя. Безопасней. Живи и ничего не бойся.

— Ибо… Бо-ди…

— Пора, Чжань-гэ. Моя смена на исходе. Пора домой. Магазин сам себя не закроет. Живи хорошо и долго, Чжань-гэ, — сказал Ибо, и Сяо Чжань готов был поклясться, что в глазах у него стояли слёзы, весь он выглядел надломленным и так сильно сжимал корпус своего телефона, что тот треснул.

— Бо-ди…

— Чжань-гэ, ты не помогаешь. Уходи, прошу тебя. Ты… скоро ты всё забудешь, потерпи немного, и всё станет как прежде.

— Но я не хочу как прежде!

— А надо. Прощай, гэ.

Сяо Чжань мог бы спросить его про завтрашнюю закрытую вечеринку, не родственник ли он тех Ванов, мог бы сказать, о том, что чувствует сейчас, как болит его сердце, но посмотрев в безжизненное бледное лицо Ибо, решил просто уйти. Если судьбе будет угодно, они встретятся. Если нет… значит, нет. И если всё будет так, как надеется Сяо Чжань, то он ещё скажет своё слово.

Когда он пришёл домой, в ушах всё ещё стоял едва различимый звон колокольчика над дверью магазина. Дзинь-дзинь, нашёптывал он, и Орешек у ног не одобряла то, что хозяин так поздно где-то шастает. Дзинь-дзинь, и Сяо Чжань забирался под одеяло и закрывал глаза. Дзинь-дзинь, и Сяо Чжань вспоминал, как хмурится Ибо и хмурился в ответ, засыпая.

***


Такой охраны Сяо Чжань ещё не встречал. Он бывал на разных мероприятиях, выступал и для политиков, и для представителей мафиозных кланов (хотя и не видел особого различия между теми и другими), и через какие только уровни безопасности не проходил, каких только мордоворотов не видел. Но эти на входе в едва ли не самый роскошный ресторан Пекина не шли ни в какое сравнение со всеми предыдущими. Форма одежды у них была очень непривычная. Затянутые во всё чёрное — это понятно. И даже руки в перчатках — тоже, в принципе, понятно, но капюшоны, надвинутые по самый подбородок? Что они там разглядят из-под этих капюшонов?

А когда Сяо Чжань с менеджером приблизились, возникло ощущение, что прогоняют их через рентген, но без рентгена, сканируют так дотошно, что в какой-то момент под кожей сильно так зачесалось, а голову прошило вспышкой боли. Хлопать их по телу в поисках оружия и других запрещённых предметов не стали, только один из капюшонов придвинулся ближе, навис над самой головой и шумно вдохнул воздух. Сяо Чжань поднял взгляд и обомлел — лица в капюшоне не было, ни кончика подбородка, ни белеющих щёк. Вообще ничего, сплошная чернота, дышащая на него холодом. «Могильным», — мысленно подчеркнул зачем-то Сяо Чжань. Капюшон постоял так ещё немного и потом, словно нехотя, отстранился, кивнул другим капюшонам, и их наконец пропустили.

Внутри же играла нейтральная музыка, такая расслабленная и обычная, что Сяо Чжань тихо выругался. Померещилось. Опять какая-то муть мерещится. Но к психотерапевтам он больше ни ногой. Не скажешь же очередному желающему ему помочь за приличное вознаграждение: «Доктор, простите, но мне кажется, вы немножко мертвы. Да не немножко, а множко». В том, что следующий поход обернётся очередной чертовщиной, он не сомневался.

Внутренне стиснув зубы, Сяо Чжань принялся вежливо рассыпать улыбки под одобрительный взгляд менеджера. Собравшиеся в богатых вечерних нарядах и смокингах смотрели на него как-то слишком заинтересовано, казалось Сяо Чжаню. Но он предпочёл списать это на приступ паранойи. На него всегда смотрели заинтересовано, но в этот раз интерес был другого рода. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, идущим вдоль клеток с бойцовыми собаками, только что слюной на него не капавшими. Сам же он при этом не мог выцепить ни одно лицо — все они расплывались неясными бледными пятнами, как если бы зрение его вдруг резко ухудшилось. Сяо Чжань покосился на менеджера, бодро шагавшего рядом — тот оставался вполне чётким, вплоть до малейшей морщинки.

«Ага. Ладно», — подумал Сяо Чжань, хотя что именно ладно, он бы не сказал, вместо этого начав повторять мантру «абстрагироваться-абстрагироваться-абстрагироваться», присовокупив к ней ещё «сфокусироваться на выступлении-сфокусироваться на выступлении-сфокусироваться…». И, в принципе, удалось. Гримёрку отвели светлую и просторную, и даже не холодную, а то он порядком продрог, пока добирался до неё. Хотел было сунуться за сцену, чтобы посмотреть и послушать, что там говорят, но менеджер совершенно бесцветным голосом сказал ему:

— Нельзя. Не положено. Велено сидеть здесь. Они сами тебя позовут.

— Когда?

— Когда надо будет, тогда и позовут.

— Эм… с вами всё в порядке? Вы странный какой-то.

— Велено сидеть здесь. Тебя позовут. Жди, — ответил менеджер. Выглядел он при этом, действительно, очень странно: сложив руки на коленях, как примерный мальчик, сидел неестественно прямо, как жердь проглотил, и смотрел куда-то в стену за спиной Сяо Чжаня.

— Эй? Менеджер Ву? Я… переживаю? — Сяо Чжань помахал раскрытой ладонью перед его лицом, но тот остался сидеть как сидел и, кажется, вообще не моргал. — Да что с вами такое?

— Велено сидеть здесь. Тебя позовут. Жди.

Когда Сяо Чжаня наконец позвали, он со скуки обкидал менеджера бумажными шариками с ног на головы, украсил его голову заколками и, истерически хихикнув, накрасил ярко-красной помадой губы. Было нелепо и не смешно. Скорее страшно. Очень страшно. До тошноты и головокружения. Снова вспомнился дядюшка Чжоу, как он кивал таким же болванчиком и говорил одно и то же. И продолжать убеждать себя в том, что происходящее только казалось ему, становилось всё сложнее.

У мужчины, пришедшим за ним, тоже не было лица, как и у всех тех, кого Сяо Чжань успел повстречать в фойе. Точнее, может, оно и было, но сфокусироваться на нём не удавалось, как Сяо Чжань ни щурился. Наверное, нацепи этот тип маску, было бы не так странно и жутко, как то, что лицо его было какой-то колеблющейся, мерцающей рябью помех, светлой массой, в которой смутно угадывались тёмные, перетекающие друг в друга, глаза и дёргавшийся то к одному уху, то к другому, красный рот.

— Могу я спросить…? — закинул удочку Сяо Чжань.

— Не можете, — обрубили его.

— И всё же… кто вы? И… зачем я здесь?

— Узнаете. Если позволено будет.

— А сейчас.?

— Не позволено.

— А что же позволено?

— Петь. Прошу.

Музыка заиграла. Сяо Чжань поднялся на сцену и ступил в круг света. Проморгался, привыкая. Попытался вглядеться в зал, но за круглыми столиками были всё те же размытые лица, подсвеченные небольшими светильниками. Он закрыл глаза, отдаваясь на волю мелодии и своим ощущениям. А когда открыл, голос полился плавно и чисто. Он пел о смеющемся синем море, о горечи поражений и радости побед, о том, что не подвластно узреть человеку, но что известно только небесам, о великих чувствах — таких великих, что сердце едва способно их вместить, о переменчивости ветра и страхе одиночества. Он пел эту старую песню, слова, знакомые с детства, легко слетали с языка и уносились ввысь. Он вкладывал всего себя в неё и вспоминал о том, как слушал её рядом с Ибо, плечом к плечу.
От внезапного появления взгляда Сяо Чжань едва не выронил микрофон, но выровнялся и смог закончить.

А потом одна мелодия влилась в другую, более надрывную. И Сяо Чжань вспомнил, как удивлялся тогда, услышав её в плей-листе Ибо. Не обычное его тунц-тунц-тунц, а такая невыразимая тоска по утерянному, по тому, что могло бы сложиться, но не сложилось. Он пел и умирал на каждой строчке, с каждым куплетом превращаясь в ничто. В конце его голос уже дрожал, едва не срываясь на рыдания. Менеджер бы похвалил его, отметил замечательную актёрскую игру и профессионализм, только никакой это игрой не было. И в следующей песне он уже просил: посмотри же на меня, посмотри. Если ты здесь, посмотри. И мне не надо ничего. После ты можешь и не смотреть, не говорить со мной, только позволь… позволь идти в твоей тени.

Взгляд не отпускал. Держал крепко — так, что Сяо Чжань почти физически ощущал фантомные пальцы на своих руках. Взгляд дрожал, и это напряжение передавалось и Сяо Чжаню. Он чувствовал, что тому, кто на него смотрит, плохо. И когда он, закончив петь, на мгновение закрыл глаза, а потом открыл их, пытаясь совладать со своим бешено бьющимся сердцем и чужой болью, то увидел того, чьё лицо единственное было чётким для него — Ибо. Этот взгляд принадлежал Ибо. И тот самый первый… тоже был Ибо. И тот, кто спасал его от жутких тварей, и кто преследовал неотступно, доводя до нервных срывов — это всё был Ибо. Сяо Чжань не знал, чувствовал это. И теперь Ибо смотрел на него открыто, но радости в глазах не было, только мука, отчаяние. С таким лицом люди обычно решаются на то, чего всеми силами хотели бы избежать. Люди… но был ли Ибо человеком? Этого Сяо Чжань не ведал.

Он стоял, оглушённый повисшей тишиной, и все слова, которые он проговаривал раньше, представляя этот разговор, застревали в горле. Он хотел ответов, но страшился их. И когда он уже почти решился, с места поднялась женщина, сидевшая рядом с Ибо. Очередная женщина без лица.

— А-Бо, — на Сяо Чжаня она даже не смотрела, — как тебе наш подарок? Ты доволен? Теперь ты можешь делать с ним всё, что хочешь. Мы уже продумали, как стереть его из мира. Никто и не вспомнит. Получить разрешение, конечно, нелегко, но ты же знаешь — для нас нет ничего невозможного. Всё для тебя, мой мальчик.

Это они сейчас о нём? Сяо Чжань вслушивался в её глубокий голос и откровенно не въезжал, как могут быть слова этой женщины связаны с ним? Как кто-то вообще может такое говорить? «Стереть из мира», «никто не вспомнит»… «подарок»?!

— Это… — наконец подал голос хмурый «А-Бо», — это не то, чего я хочу.

— А чего же ты хочешь, милый?

— Забрать его и спрятать от вас. Спрятать так, чтобы никакая тварь из здесь присутствующих не смела протянуть к нему свои лапы, — ответил он зло.

— Но, милый, ты же знаешь, что для этого надо сделать…

— Не хочу. Нам пора.

Он встал из-за стола и направился к сцене. Женщина неодобрительно покачивала головой, зал роптал, Сяо Чжань едва удерживался в сознании, а Ибо шёл и смотрел только на него. И по мере того, как он подходил ближе, Сяо Чжань подмечал, как подозрительно блестят его глаза, как упрямо поджимает он губы и как судорожно сжимаются кулаки.

— Пойдём, — хрипло сказал Ибо и, не отрывая от него взгляда, бросил стоящим у сцены капюшонам: — мужика, что прибыл с ним, НЕ трогать. Доставить домой в целости и сохранности. Внушить, что всё прошло хорошо, Сяо Чжань молодец, Сяо Чжаню нужен отдых. Один… нет, два дня и две ночи. Больше этот мудила не сможет выбить для него. Музыкантов его тоже доставить домой и не трогать. Понятно?

Капюшоны кивнули.

— Пошли вон.

Капюшоны взметнулись одной смазанной тенью и сгинули.

— Ну, — это уже Сяо Чжаню, — ты идёшь? Или мне тебя как принцессу из логова дракона похищать? Взвалить на плечо и тащить?

— Я б не отказался, — нервно хихикнул Сяо Чжань, всё ещё пребывая в шоке от разворачивающегося перед ним остросюжетного кино — такого натурального, ещё и с ним в главной роли. Сценарий, правда, вручить забыли, но, может, это фишка такая у режиссёра — играть по ходу дела?

— Чжань-гэ! — требовательно позвал Ибо.

— А?

— Слезай уже со сцены! Осторожно только. Ноги не переломай.

И Сяо Чжань слез. Неловко, путаясь в проводах и чудом не навернувшись со сцены. Ибо сцапал его за руку холодной своей, потащил к выходу, продираясь сквозь ряды, которые смыкались всё плотнее и плотнее, но никто не осмеливался приблизиться так, чтобы коснуться руками, только взглядами — цепко, изумлённо и с надеждой. С надеждой, что и им всё же обломится. Сяо Чжань не видел их глаз, не успевал не то что сфокусироваться, но взглянуть на кого-нибудь, но он буквально осязал, как его щупают, как примериваются и выжидают. И только присутствие Ибо спасало. Пока спасало.


Над ними — усеянное звёздами небо, внизу — сверкающий Пекин, не засыпающий и ночью. Там город, жадный до жизни, тут — тишина, нарушаемая лишь шелестом веток. Рядом мотоцикл Ибо — единственная понятная и не потусторонняя вещь, хотя кто знает, из каких закоулков Ада малец его притаранил? Когда они мчались по дорогам, и Сяо Чжань изо всех сил прижимался к Ибо, ощущая холод, идущий от него, и сквозь слои одежды, город, казалось, проносился мимо уж слишком быстро, неправдоподобно быстро. Не сказать, что у Сяо Чжаня был опыт езды на мотоциклах, он и с велосипедом с трудом управлялся, но ирреальность происходящего этой ночью зашкаливала.

Сейчас он кутался в тяжёлую парку, но холодно ему было не столько от промозглого ветра, сколько от волнения и неторопливо поднимающейся паники. Мгновения назад он хотел о стольком спросить, а теперь и не знал — есть ли смысл. Быть может, и впрямь, лучше так? Оставить прошлое прошлому. Забыть. Представить, что приснилось… всё приснилось. Тем более, что и Ибо не торопится говорить, только стоит с видом побитой собаки и смотрит так влюблённо, но и так горько, беспрестанно облизывая губы, собираясь с духом, что Сяо Чжаню в какой-то миг становится жаль его. Это ему бы бояться, шарить по карманам в поисках если не зёрен риса, то на худой конец и монет — вдруг поможет? Вдруг Ибо кинется их пересчитывать и не помчится за ним, а Сяо Чжань доберётся до дома, закроется на все замки, зашторит окна, обнимет Орешка и будет… и будет жалеть всю жизнь, если не решится хотя бы попытаться узнать всё сейчас.
— Так всё же, это был ты? — спрашивает он. Ибо виновато кивает.

— А в гримёрке… тогда… когда я потерял сознание и очнулся в больнице… Это тоже был ты.
И Ибо снова кивает. Сяо Чжаню страшно спрашивать дальше, но не спросить он не может.

— Что… что ты сделал со мной?

— Укусил, выпил твоей крови — потупив взор и пряча огонь, взметнувшийся в глазах, тихо отвечает Ибо, но тут же вскидывается и начинает говорить быстро, жарко, словно боясь, что Сяо Чжань его оборвёт. — Но я не хотел. Не хотел тебя убивать. Мне башню снесло. Понимаешь, Чжань-гэ? Ты же понимаешь? Я как увидел тебя по телеку, как услышал твой голос, так думать больше ни о чём не мог. Только о твоей улыбке, о том, как ты звучишь, как ты ходишь, как дышишь, как бьётся твоё сердце, как горяча твоя кровь. Я не хотел тебя мучить. Просто я так сильно желал тебя, желал видеть и слышать, что не мог контролировать. Я пытался! Я, честно, пытался! Но потом ты пропал на три дня, и я как с ума сошёл! А когда ты вернулся, когда я снова увидел тебя… я не знаю, как так получилось… Может, я просто хотел сказать, какой ты классный. Хотел прикинуться твоим фанатом и… не знаю. Я, правда, не знаю, что я собирался делать, зачем пошёл в твою гримёрку! Но когда ты открыл дверь, я… я не сдержался. Прости, Чжань-гэ. Прости меня.

Ибо замолчал, тяжело дыша. Хотел коснуться Сяо Чжаня, но тот отшатнулся, ошарашено глядя на него, и Ибо, медленно сложив пальцы, опустил руку.

— А дядюшка Чжоу? Его ты тоже кусал?

— Что?! Да сдался тебе этот старикан?! — впервые за весь разговор возмутился Ибо. — Что я вообще дебил какой его цапать? Меня ж вырвет от одного вида его дряблой кожи! Я ему и так смог внушить всё, что мне надо было.

— Хреново ты внушил, — не удержался от подкола Сяо Чжань. Ибо хмыкнул.

— Ну да, есть такое. Лень возиться было. Но ты же всё равно повёлся.

— А братец?

— Какой братец?

— Который в дневное время там сидел. Ты сам говорил…

— Да не было никакого братца. Я так. Просто сказал. Всё равно ж ты проверять не пошёл бы, — Ибо улыбнулся, так широко и ярко, что у Сяо Чжаня защемило сердце.

— Что, так уверен в себе был? Уверен, что приходить я буду только ради тебя?

— Но ведь так всё и было, — подмигнул Ибо и позволил своему языку скользнуть по губам медленно, очень медленно — так, что Сяо Чжань сглотнул и поспешил отвернуться.

— А потом? Другие взгляды?

— Родня моя, — буркнул Ибо. — Интересно им стало, по кому я сохну.

— Жуть?

— Гуи. Низшие. Стервятники. Падальщики.

Гуи. Гуй. Сяо Чжань читал про таких существ в сказках, но и представить не мог, что они и в самом деле существуют. По сказкам выходило, что это демоны, покрытые в своём первоначальном обличье рыжей шерстью, похожие и в то же время не похожие на людей, способные принять любую форму и довести человека до нервного срыва, а то и смерти своими выходками.

— Стервятники?

— Стервятники, — кивнул Ибо. — Слетаются на чужой пир. И если жертва недобита, ну или недопита, добивают и допивают её. Когда… когда я оставил тебя в живых, они, видимо, решили, что я… наигрался. Грань между жизнью и смертью, явью и навью истончилась. Всегда истончается в таких случаях… наших случаях… и люди начинают видеть всякое, видеть их. У одних силёнок едва хватает на то, чтобы питаться страхом, другие могут утащить и сожрать.

— И ты…?

— Я пытался тебя оградить от них. Показывал, что я… что я ещё… — Ибо замялся, подыскивая слова.

— не наигрался? — пришёл ему на помощь Сяо Чжань. Ибо вздрогнул, но кивнул. С каждым его кивком Сяо Чжань чувствовал, как всё тяжелее становится дышать, как сердце теснится в груди, будто окованное железными цепями.

— Но я не играл. Не играл. Чжань-гэ? — взмолился Ибо, — поверь мне? Ты, правда… Правда, понравился мне. Очень понравился. Я и в магазин тот вонючий пошёл ради тебя, чтобы узнать тебя лучше, думал, справлюсь с собой. Я не играл, гэ.

— А что же ты делал? И почему эти твари исчезли, а потом снова появились? Точно! Всё началось снова после того, как ты мне приснился! Ты… ты не снился, так? Ведь так? — Сяо Чжань уже почти кричал. Он наконец-то прозрел, паззл стал складываться, но это его совсем не радовало. Он смотрел на Ибо и надеялся, что хоть сейчас тот опровергнет его догадки, но… нет, Ибо мотнул головой.

— Не снился. Пришёл. Правда. Сам.

— И всё то, что ты тогда делал со мной…

— Не снилось.

— Так. Тааааааак, — Сяо Чжань взлохматил волосы и принялся ходить туда-сюда, изредка косясь на Ибо и стараясь, очень стараясь не поддаваться на его несчастный вид, несчастный ШИКАРНЫЙ вид в этом долбанном ШИКАРНОМ чёрном смокинге, белой рубашке с галстуком-бабочкой. Как вообще этот пацан зефирной внешности может быть кровососущим монстром? Как он может быть таким наглым, бесстыдным и в то же время очаровывающим своей мнимой невинностью? Кто его вообще таким создал? Или это особенность их вида? Чтобы уж наверняка и в самую цель? Чтобы жертва сама приползла на брюхе и умоляла её съесть и трахнуть? Нет, сначала трахнуть, а потом съесть, и можно даже одно в процессе другого.

— Что ты вообще такое? — Сяо Чжань резко затормозил и подлетел к Ибо.

— На Западе таких, как мы, называют вампирами.

— А здесь?

— Тот, кто приходит в ночи.

— Ну, — Сяо Чжань несколько истерично засмеялся, — в ночи, знаешь ли, много кто приходит. Те же гуи.

— Они не так страшны, чтобы не бояться их называть.

— А ты, выходит, страшный тип?

— Выходит.

— И… как же вы такие появляетесь? Один укусил другого, поделился своей кровью, а потом…

— Чжань-гэ пересмотрел фильмов. Это так не работает, — криво усмехнулся Ибо.

— А как это работает?

— Мы рождаемся. Рождаемся такими. Растём как все дети, достигаем совершеннолетия и проходим обряд инициации. До этого мы смертны. Нас можно убить так же, как и людей. Мы ранимся. Можем терять кровь. Даже болеем. Всё, как у людей. Пока не пройдём обряд инициации. После — вечность и неуязвимость. Но не каждый решается. Есть те, кто сознательно отказывается и проживает обычную смертную жизнь. Есть и просто трусы бесхребетные.

— Ты не из их числа?

— Не из их.

— И сколько тебе сейчас?

— Не переживай, ты всё ещё дед.

— Так сколько?

— Двадцать два.

— А когда…

— Семнадцать.

— Почему?

— Было интересно. Был зол и упрям. Хотел доказать, что всё могу. Что круче всех. Что не боюсь ничего.

— А как проходит обряд инициации? Что надо сделать?

— Убить себя.

Раньше бы Сяо Чжань испугался. Точнее, сначала не поверил бы, посчитал бы, что его дурят, а потом, когда доказательства явились во всей красе, испугался и… и дал дёру. Наверное, если бы позволили. Но теперь он не знал, что делать. Что-то внутри него вопило, разрываясь и распадаясь на мелкие части: «Беги! Беги, что есть сил», что-то продолжало глупо хихикать и недоумевать: «Да не, не может быть такого. Да вы гоните», а что-то — и этого было больше — не хотело никуда бежать, а хотело, чтобы Сяо Чжань сделал всего один-единственный шаг, обнял бы этого дрожащего мальчишку и заверил его в том, что, всё, не надо бояться, он никуда не денется, он всегда будет рядом, он не позволит никому и ничему ему навредить. И это было одновременно странно, горько, смешно и… страшно. Ну потому что, по логике, бояться надо было Сяо Чжаню, и надеяться на защиту, прежде всего от этого обманчиво хрупкого юнца, и уж точно не хотеть его пожалеть. Но всего одна фраза, брошенная тем так спокойно и глухо, выбила весь воздух из лёгких и ясность из разума.

«Насколько больно это было? Как ты справился? Как прошёл через это? Как справляешься сейчас?» — и много других «как» крутилось в голове Сяо Чжаня, пока он смотрел на Ван Ибо. А тот стоял к нему вполоборота, запрокинув голову к небу, и на концах ресниц его сверкали звёзды.

Пропал, окончательно пропал, понял Сяо Чжань. Но как… как быть теперь с осознанием этого? Как быть с Ибо? И есть ли смысл вообще в этом «быть»? Год за годом Ибо будет оставаться прежним. Стукнет ему хоть столько, сколько сейчас Сяо Чжаню, хоть пятьдесят, хоть все сто или даже тысяча, он будет таким же мальчишкой, подкупающим жертв своей кажущейся невинностью и проглядывающей порочностью, которую не спрятать ни за каким ангельским обликом. А Сяо Чжань, как и все смертные, будет увядать, волосы и глаза его потеряют блеск, губы — яркость, и настанет тот момент, когда никакие ухищрения косметологов, визажистов и тех же пластических хирургов ему не помогут, настанет тот миг, когда…

Сяо Чжань вздрогнул от особенно резкого порыва ветра и зажмурился. Под веками стало горячо. Как же его так угораздило? Как? Он ведь всегда был таким осторожным, так целенаправленно шёл к своей цели, так методично выстраивал все коммуникации, чтобы ни в коем случае не упасть в кого-нибудь, не сгореть безумной кометой, но вот это случилось, и он на грани — вся Вселенная схлопнулась до одного человека. И хуже всего, что не человека даже.

— Ты чего? Тебе страшно? — спросил Ибо совсем рядом. Сяо Чжань, не открывая глаз, кивнул. — Ты… ты меня боишься?

Отрицательно мотнув головой, Сяо Чжань наконец посмотрел на Ибо. Он близко. Так близко, что носы их вот-вот соприкоснутся. Ибо встревоженно заглядывает в глаза, хмурится и кусает губы, на которых выступает кровь. Он слизывает её, не задумываясь, а Сяо Чжань залипает на них, тянется, как под гипнозом и наконец склоняется, берёт в плен своими, прихватывает зубами эту невозможную нижнюю, и когда Ибо едва слышно полувсхлипывает-полувыдыхает, осторожно проникает к нему в рот языком, ласкает, сплетается с его, старается целовать аккуратно — то отрываясь, то снова припадая — сминая губы Ибо, сходя с ума от того, какие они мягкие и прохладные, и как упоительно их касаться. Как невыразимо упоительно то, что Ибо отвечает — сначала изумлённо, нежно, а потом всё жарче и жарче, зарываясь пальцами в волосы Сяо Чжаня, сжимая его затылок и притягивая ближе, хотя ближе, уже невозможно. Но вот Сяо Чжань напарывается на что-то острое во рту Ибо, на языке тут же разливается тяжёлый металл крови, и Ибо резко отстраняется.

«Как тогда…», — мысль в голове Сяо Чжаня не успевает оформиться, как он всё понимает. Понимает, почему Ибо тогда убежал. Испугался. За него, не за себя. Испугался, что снова не выдержит, сорвётся. Сейчас, как и тогда, он стоит, сжав подрагивающие пальцы на плечах Сяо Чжаня. Стоит, склонив голову, скрывшись за светлой завесой волос. Стоит и неровно, загнанно дышит, опасаясь поднять взгляд. Но сейчас — не тогда. И пусть Сяо Чжаню страшно, очень страшно, но он больше не позволит ему убегать, не позволит бояться самого себя.

— Ибо, послушай, — мягко говорит Сяо Чжань, протягивает руку и несмело касается лица напротив, очерчивает линию подбородка, убирает одну из прядей за ухо и приподнимает голову, упрашивая открыть глаза. Веки сомкнуты, ресницы слиплись от влаги, и Сяо Чжань принимает самое верное, как ему кажется, решение в своей жизни: с трудом отцепив пальцы Ибо от своих плеч, он обхватывает его лицо ладонями и целует холодный лоб, целует брови вразлёт, собирает губами ледяную влагу на ресницах и скулах, очерчивает большим пальцем розовые полные губы, раскрывая их, и вжимается новым поцелуем — требовательным, жадным. Снова режется о клыки — о, теперь он точно знает, что это именно они и есть, те самые смертоносные клыки, и знание это только добавляет адреналина, срывает все тормоза, — и когда Ибо дёргается в попытке снова отстраниться, нежно, но крепко удерживает его руками.

— Тебе ведь нравится… ну же… что ты, глупый, — выдыхает Сяо Чжань между поцелуями, — так чего же ты?.. мне не жаль для тебя… для тебя… ничего не жаль… всё для тебя… только будь… будь со мной… дыши со мной… хочу тебя… люблю тебя…

Ибо вздрагивает в его руках и, всё же вырвавшись, воет дурниной, тянет на себе волосы в стороны, стискивает себя руками и падает на колени у ног Сяо Чжаня — прямо в рыхлый снег.

— Прости-прости-прости, — безостановочно повторяет он, раскачиваясь и жутко подвывая, размазывая слёзы и упрямо не смотря на Сяо Чжаня. Тот опускается рядом, подползает к нему и обнимает. Ему страшно, очень страшно видеть Ибо в таком состоянии.

— За что? За что ты просишь прощения? Бо-ди? За что?

— Это всё… — Ибо шмыгает носом, пытается утереться, но Сяо Чжань держит его так тесно, что не вывернуться, хотя он и не сильно пытается. Весь как-то сникает и утыкается куда-то в ключицу Сяо Чжаня, туда же и говорит гулко, — это всё… всё… ненастоящее! Твоя любовь, твои поцелуи, твоё желание… Если бы я… если бы я не цапнул тебя, не взял твоей крови, ты бы… ты бы никогда и не посмотрел в мою сторону… я не должен был… нужно было думать, а я… я так хотел тебя, так хотел… а когда ты… Чжань-гэ, я умирал каждую ночь рядом с тобой. Я так хотел, так мечтал, чтобы это были твои чувства, твои желания, чтобы ты хотел меня сам… чтобы ты… чтобы ты… ты любил… любил меня сам, а не потому что… не потому что… прости меня, Чжань-гэ. Я правда…

— Ибо, прекрати, слышишь? Ибо? — Сяо Чжань гладил его по волосам, по спине, пытался заглянуть в глаза, но тот не давался, опуская голову всё ниже и ниже. Он больше не бился в истерике, просто молчал, и это молчание ранило сильнее, чем если бы он кричал.

— Послушай меня. Ну, послушай же? Мне всё равно, слышишь? Какая разница, как, почему это произошло, если сейчас я не мыслю себя без тебя? Ведь мне понравился именно ты, ты сам, а не только твой облик. Понимаешь? Я… я думаю, если бы всё дело было только в этой вашей треклятой магии, или что это такое… если бы дело было в этом, то я… может, я бы хотел тебя, желал, но это была бы всего лишь страсть. Я узнавал тебя, слушал тебя, впитывал тебя. Я даже треки твои любимые запомнил. Каждую минуту, секунду, проведённую с тобой, я помню. Потому что ты… ты удивительный, ты замечательный, ты хороший…

— Я не хороший! — взвыл Ибо и наконец поднял голову. И даже таким, с опухшим розовым носом, красными от слёз глазами и кривящимися губами он казался Сяо Чжаню самым красивым.

— Почему ты так думаешь? Разве ты…

— Ты ничего не знаешь обо мне! Ничего! Я какой угодно, но только не хороший! Ты спрашивал, почему у таких, как я, у нашего вида нет имени. Хочешь знать, почему люди с древности боялись не то что имя нам давать, но и думать о нас? Потому что не ровен час призовёшь, придём и выпьем досуха, до самой, блядь, последней капли! Так, что гуи обрыдаются голодными слезами. Мы жадные. Настолько жадные, что если уж вцепимся в горло, то ни за что не отпустим. Только если вдруг нажрались уже, не лезет. Понимаешь такое? Я ведь не шутил, когда показывал тебе свой танец, когда говорил, что должен сожрать тебя. Знаешь, что это было? Знаешь, что значит этот танец? Что ты увидел в нём?

— Смерть… и красоту, — отвечает Сяо Чжань, и тот, кто напротив него, в ком лишь отдалённо угадывается прежний восторженный мальчишка, смеётся — зло, отчаянно, с надрывом, так, что у Сяо Чжаня всё внутри переворачивается и завязывается в плотный узел. Здесь не так светло, как на улицах Пекина, но и лунного света хватает, чтобы увидеть длиннющие белые клыки, на кончиках которых точно притаилась сама Смерть.

— Смотри, как я могу, — Ибо поворачивается, и клыки в его рту медленно втягиваются. И тут бы удивиться, но лимит удивлений на эту жизнь у Сяо Чжаня, кажется исчерпан. По крайней мере, он в этом твёрдо уверен. А Ибо подмигивает и спрашивает: — спорим, твоя Орешек так не умеет?

Сяо Чжань только кивает. Не умеет, да.

— Так… что там… что с твоим… питанием?

— О, поверь, Чжань-гэ, ты точно не хочешь это знать.

— И всё же? Я хочу. Хочу знать всё про тебя. Ты… ты убиваешь? — вопрос даётся трудно.

— Случается, — хмыкает Ибо.

— Как часто?

— Как повезёт. Повезёт — часто, нет — приходится давиться донорской кровью из пакетов, а это та ещё дрянь. Холодная и… никакая. Она не говорит с тобой, не плачется, не кричит, в ней нет ритма, этого бум-бум-бум, нет жизни. То ли дело пить живых, слушать, как поёт их кровь, как кричит их жизнь. И нет ничего слаще последнего вздоха, последнего удара сердца…

— И тебе их не жаль?

— Ну, — Ибо смутился и на мгновение потупил взгляд, а потом вскинул и с вызовом посмотрел на Сяо Чжаня, — сначала было не до жалости — жрать хотелось так, что ты себе и представить не можешь. Просто постоянно хочешь жрать, и тебе похуй — кого, лишь бы заткнуть наконец этот ебучий голод, от которого всё горло горит, тело горит, и так холодно, что пиздец, хоть подыхай. А потом… потом привыкаешь… да и с детства к этому готовят, учат основам… И… мы же не убиваем тех, кого нельзя. Только тех, на кого поступил заказ — от политиков, мафии, мудаков всяких. От тех, кто знает, как с нами связаться. Но никто, никто из них не знает о нашей сути. Нас слишком мало и рождаемся мы редко. Рисковать нельзя. Есть правило — узнавший должен умереть.

— И… и я?

— И ты… если только…

Закончить Ибо не удалось. Из-за деревьев на них выпрыгнуло что-то вроде человека, но явно не первой свежести — зелёного, всего в каких-то пятнах, бурых лохмотьях и с шапочкой, из-под которой топорщилась куцая косичка. Существо бешено вращало мутными, заплесневевшими глазами, капало жёлтой слюной с выпяченных сероватых клыков, хрипло рычало и, вытянув руки со скрюченными пальцами, прыгало в их сторону.

— Это что ещё за хрень? — свистящим шёпотом спросил Сяо Чжань, — это… да быть не может… это же…

— Цзянши, — мрачно ответил Ибо, упёршись взглядом в скачущего мертвяка — при каждом прыжке у того подпрыгивала косичка, но шапочка держалась крепко. «Гвоздём её, что ли, прибили?», — некстати подумалось Сяо Чжаню. Тут бы улепётывать со всех ног, а он древнего чиновника рассматривает — древнего, но упрямо продвигающегося вперёд. Ибо рядом что-то сказал и помрачнел ещё больше.

— А?

— Не слушается, говорю. Не подчиняется.

— И что нам теперь делать?

— Тебе — стоять, — приказал Ибо и кинулся на цзянши, одним махом запрыгнул тому на плечи и, Сяо Чжань даже отследить не успел, как это произошло, но вот мерзкая голова существа уже скукоживается в снегу, чуть поодаль превращается в ничто обезглавленное тело со всё ещё вытянутыми руками, а Ибо взирает на это с видом победителя. «Вот, погляди, Чжань-гэ, я даже не запыхался», — словно говорит он, делает шаг к Сяо Чжаню и… потом всё видится какими-то урывками, вспышками.

Вот лицо Ибо искажается от ужаса. Вот Сяо Чжань уже носом взрывает снег, и плечо кричит запоздалой болью от удара. Вот прямо перед ним белое окрашивается пурпурным, и падает чья-то подрагивающая мохнатая конечность, а потом и голова с раскуроченной пастью, усеянной двумя рядами острых зубов. И вот уже какой-то звездопад из голов самых разных мастей, размеров, существ — с двумя глазами, тремя, целой дюжиной, с вывалившимися тонкими длинными языками и алыми агонизирующими хоботками, с лишаем на коже и фосфоресцирующими издыхающими грибами, заросшие шерстью по самую шею с вырванной трахеей и абсолютно лысые, а то и вовсе зеркальные, изливающиеся серебристой жижей из лопнувшего пузыря. И над всем над этим непрекращающиеся предсмертные хрипы, стоны, бульканье, хрюканье, визги, треск разрывающейся плоти и хруст ломающихся костей.

Ибо не видно. Ни в одной из вспышек. И Сяо Чжань с трудом подавляет желание встать, чтобы найти его. Не шевелиться — вот лучшее, что он может сделать, чтобы помочь ему. Он обхватывает голову руками и лежит, вжавшись в землю, задыхаясь от расползающегося вокруг зловония, стараясь не орать, когда перед самым носом падает очередная голова и смотрит вываливающимися белками — смотрит до тех пор, пока не подёргивается рябью и не опадает прахом. А когда уже ему на голову шмякается что-то мокрое и горячее, затекающее за шиворот, Сяо Чжань пригоршнями забирает снег и пытается счистить это что-то с себя — руки сплошь в пурпурно-чёрных и сине-жёлтых разводах, как будто он в краске какой вымазался. Над ним — мелькающие смазанные тени, оскаленные пасти, угольные когти, взлетающие клочья вырванной шерсти и ошмётки плоти с разноцветными брызгами, но красного всё же больше — его металлическим вкусом пропитан весь воздух. И лицо очень быстро становится мокрым, липким, кажется, даже на губах эта дрянь.

Сяо Чжань отплёвывается, растирает лицо снегом и ползёт, ползёт по-пластунски дальше отсюда. Паника накатывает волнами, крик рвётся из груди, но Сяо Чжань только плотнее сжимает губы и ползёт, лихорадочно соображая, как помочь Ибо, как спасти. Что он вообще знает о его мире? Что он может сделать? Что ему стоит сделать? Отвлечь внимание на себя? Но эти твари вроде и так рады бы им закусить, и только Ибо не даёт. Или же это засада? И смертный — лишь повод заставить того биться, заставить терять силы, измотать его? Но кто и зачем?

Вот и валун, к которому Сяо Чжань полз и за которым думал спрятаться, чтобы Ибо не переживал за него. Хотя есть ли у него в этой схватке время, чтобы переживать о ком-либо? Есть ли у него вообще время? Сяо Чжань кинул взгляд на небо — всё ещё тёмное, пока тёмное. Хотел было глянуть на наручные часы, но рядом кто-то сипло прорычал.

Цзянши. Ещё один. Стоит и тянет руки, обтянутые зелёной расползающейся кожей. Скрюченные пальцы дёргаются. По подбородку стекает что-то, больше напоминающее по виду гной, нежели слюну. И воняет также. Но мутные глаза так и горят жаждой.

— Рррр, — жалобно хрипит цзянши.

— Простите, но не сегодня, — отвечает Сяо Чжань, копаясь в карманах. Мелочи нет, и давно — одни карточки в бумажнике, но теми с цзянши не расплатишься. Сейчас бы рис, хоть горсточку, но где бы он его взял? Если только это… про арахис, конечно, в сказках ничего не писали, но чем не зёрна?

Сяо Чжань бросает горсть арахиса перед собой, и цзянши умильно рычит, падает на бок и пытается дотянуться, но не может. Хнычет совсем жалобно и наконец подцепляет одним пальцем орешек, перекатывает его в сторону и тянется к другому.

— О, друг. Боюсь, ты здесь до утра застрянешь с пересчитыванием, — Сяо Чжань хмыкает, но цзянши уже потерял к нему интерес, всё его внимание сосредоточено на арахисе. Он урчит и елозит по земле, но давным-давно окоченевшее тело ему не подчиняется. Такой тиранозавр мистического мира — большой, страшный, но тупой и с маленькими, ни на что не годными ручками.

Сяо Чжань выглянул из-за валуна. Головы и конечности прекратили падать. Ибо стоял посреди мешанины из тел, на глазах распадающихся прахом, и это было бы по-своему красиво, такой серый снег наоборот, не вниз, а вверх, к небу, но жутко, это было жутко до тошноты. Потому что сам Ибо был не похож на себя. Он сжимал за горло какую-то лысую тварь, та скулила и извивалась в его руке, а Ибо сверлил её тяжёлым взглядом.

— Кто? — спрашивал он раз за разом, и голос его вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Тварь плакала и пыталась мотать головой, только держали её сильные пальцы крепко.

— Не хочешь говорить? Ты же знаешь, что я могу сделать? Не только с тобой. Ты же знаешь? О, я уверен, ты знаешь, — многообещающе протянул он, и Сяо Чжаню внезапно стало жаль тварь.

— Спрошу в последний раз. Кто?

— Это… это… он… — начала тварь и взорвалась фонтаном чёрных брызг. Ибо поморщился, вытер руки о брюки и… покачнулся. Только теперь Сяо Чжань заметил, что тот едва стоял на ногах. Его ощутимо шатало. Костюм, вспоротый в нескольких местах, больше походил на тряпки, в просветах которых виднелась бледная кожа. Бывшая когда-то белой, рубашка пропиталась кровью. Кровь вообще была везде — на лице, на слипшихся от неё волосах, на руках и на снегу у его ног.

— Ты ранен? — выдохнул Сяо Чжань и кинулся ощупывать Ибо. Тот лишь устало прикрыл глаза и фыркнул.

— Скажешь тоже. У меня ж эта… как её? Повышенная регенерация, вот.

Сказал и снова пошатнулся. Побледнел больше, хотя, казалось бы, уже некуда. Метнул панический взгляд на светлеющее небо и застонал.

— Что? Что такое?

— Рассвет. Надо спрятаться. Быстрее. Залезай.

— Ты сможешь сейчас… в таком состоянии?

— Нет времени! — крикнул Ибо, — быстрее!

— Куда ты… где спрячешься? — спросил Сяо Чжань, забираясь на мотоцикл.

— Не знаю! — сквозь рык мотора, — сначала тебя, потом где-нибудь сам. Придумаю. Найду.

— Тебе нельзя где-нибудь!

— Чжань-гэ, заткнись!

— Сам заткнись и послушай! Надо туда, где безопасно. Куда никто не сунется, никто не сможет пройти, потому что дом…

— Ты объебался?! Это опасно! Для тебя опасно!

— Только ты можешь пройти, ведь так? Больше никто. Так?

Вместо ответа Ибо только сильнее сжал руль и газанул. Сяо Чжань закрыл глаза и прижался к нему, всем собой вжался в напряжённое тело, молясь изо всех сил: «успеть. Успеть. Успеть. Только бы успеть». О том, что случится, если они вдруг не, он старался не думать.


Небо за окнами уже занималось зарёй, когда Сяо Чжань с Ван Ибо ввалились наконец в квартиру. Выбежавшая навстречу Орешек зашипела, но Сяо Чжаню было не до неё. Он бережно опустил стремительно слабеющего Ибо на пол в холле и кинулся задёргивать шторы. Когда он покончил со всем этим и вернулся к Ибо, тот уже не сидел, а лежал, безвольно раскинув руки. Орешек же нервно била себя хвостом по бокам и, прижав уши, утробно рычала на Ибо. Когда же Сяо Чжань попытался мягко отпихнуть её ногой, она воззрилась на него в таком шоке, что он бы рассмеялся, если бы не был так напуган.

— Погоди, Орешенька, не злись. Он не причинит мне зла. Только не он. Пусти его, а? Позволь, пожалуйста, девочка? — приговаривал он, стягивая с ног Ибо обувь. Холодные. Очень. Он уже почти привык к тому, что от Ибо веет холодом, но в этот раз всё было не так — сильнее. И… он пощупал ноги, руки, прижался ухом к груди… тишина. Ни дыхания, ни отзвука самого слабого сердцебиения. И всё тело деревянное. Будто он…

— Да как это вообще может быть? — спросил Сяо Чжань у притихшей Орешек, — это всегда так у них? Или только сейчас? Что… что делать? Что мне делать, Орешенька? Вдруг он не очнётся? Вдруг он совсем… совсем того, а? Или если бы да, то он бы рассыпался прахом, да? Как это у них происходит? Я же и, правда, ничего не знаю о нём, ничего!

Он принялся тереть лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. Взъерошил волосы. Снова посмотрел на застывшего Ибо. Кивнул сам себе и, ухватив Ибо за подмышки, потащил в спальню. Водрузить на кровать не удалось — хрупкий с виду мальчишка будто из свинца был отлит. Помучившись ещё немного, Сяо Чжань здраво рассудил, что под кроватью тому будет даже спокойнее — туда уж точно солнечные лучи не проникнут. Кто его знает, может и того, что просочится сквозь плотные шторы, достаточно, чтобы нанести вред таким, как он?

Сяо Чжань точно не знал и рисковать не хотел, поэтому затолкав Ибо под кровать, устроился рядом, стянул на себя подушку и одеяло, и заснул. По-хорошему, стоило сходить в душ, чтобы смыть с себя всю пакость ночи, но сил не было никаких. Ещё и Орешек так уютно и привычно улеглась в ногах.

Первый раз Сяо Чжань проснулся в полдень. Ибо спал. По крайней мере, Сяо Чжань очень надеялся, что это сон такой. Осторожно потрогал его за руку — твёрдая и ледяная. Положение тела тоже не изменилось — как покоился на спине, так и не сдвинулся. Мертвенно-бледный, с заострившимися чертами лица и спутанными волосами — бурыми от засохшей на них крови. Сяо Чжань неосознанно потянулся к ним, чтобы расчесать пальцами, но в последний момент отдёрнул руку. В тех фильмах про таких созданий как Ибо, говорилось, что и во сне приближаться к ним не стоит — убьют и не заметят, что-то вроде рефлекса, защитной реакции. Не факт, что и это не придумки, но проверять это на своей шкуре как-то не хотелось.

В ногах муркнула, разворачиваясь в колбаску, Орешек. Сяо Чжань погладил её за ушком.

— Что, уже не шипишь на нашего гостя? И правильно. Только нервы портить. Пойдём, покормлю тебя.

Пока насыпал корм в миску, пока ставил чайник (больше по привычке, чем по желанию) и пока мылся в душе, всё прикидывал и так и эдак события ночи. Если это была охота на Ибо, то кто-то целенаправленно шёл за ними, чтобы сообщить тварям. Либо же знал, куда Ибо отправится. Выходит, это кто-то из его клана. Но кто и зачем? Насколько безопасно Ибо возвращаться? И насколько безопасно оставлять его здесь? Не могут же они вечно прятаться. Хорошо бы ещё пакетами с донорской кровью разжиться, но как это сделать, не выходя из дома, да и выходя тоже, Сяо Чжань не представлял. Не может же он просто позвонить менеджеру и сказать: «Здрасти, мне бы парочку… нет, лучше десять пакетов крови. Так, на всякий случай. Немного очкую, что меня сожрут. У меня тут, видите ли, типа вампир под кроватью. А так всё хорошо, да. Отлично просто».

Сяо Чжань встряхнулся, отгоняя глупые мысли. Это Ибо мог бы запудрить голову кому угодно, а он таким функционалом обделён — набор кистей ограничен, выбирай, из того, что есть.

Попробовать сходить в центр переливания крови и как-нибудь купить? Допустим, он даже сообразит, к кому обратиться, но что делать с Ибо? Оставлять его одного категорически не хотелось. Мало ли что. Что именно — Сяо Чжань не знал и узнавать не желал.
Покидать «крепость», когда вокруг чертовщина всякая творится, тоже виделось ему крайне неразумным. Не ровен час, утащат, а потом ещё и Ибо начнут им шантажировать. Или сама же родня Ибо прикончит бедного Сяо Чжаня, чтобы больше не страдал их драгоценный и не подвергал себя опасности.

От всех этих мыслей голова шла кругом. Наскоро позавтракав омлетом, нервно схрумкав яблоко вместе с косточками, Сяо Чжань вернулся в спальню, сел на пол и принялся ждать. Часы показывали только два часа дня. До заката ещё часа три-четыре — спасибо зиме. Но всё равно, долго.

Телефон пиликнул входящим сообщением. Менеджер. Интересовался, как дела, поздравлял с отличным выступлением, сообщал о двух выторгованных для него выходных и спрашивал, дома ли он сейчас. Сяо Чжань уже хотел было ответить по пунктам, но передумал, так и зависнув большим пальцем над экраном телефона.

А что, если это ловушка? Что, если нечто взяло его менеджера в оборот и через него пытается выяснить, где сейчас Сяо Чжань, жив ли он, и жив ли Ван Ибо? Так что, нет, он не будет отвечать. Не сейчас. В конце концов, менеджер сам сказал, что у него выходной, так что он может быть где угодно и с кем угодно, главное, чтобы подальше от камер и любопытных фанатов — и вот с этим как раз-таки было всё ок. Впрочем, только с этим и было.

— Мда, — глубокомысленно изрёк Сяо Чжань, почесал в затылке. Ещё немного подумал. Подхватил на руки успевшую заснуть Орешек и утащил её в другую комнату. В том, что Ибо не причинит ему вреда, он был уверен. А в том, что они не подерутся с Орешек — не очень.
Повозился, устраиваясь поудобнее рядом с Ибо на полу и снова заснул.


Проснулся он от пристального взгляда — того самого, который не давал ему покоя целый месяц. Голодного, требовательного, жадного и… выжидающего. В комнате темно так, что хоть глаза выколи — эффект такой же. За стеклопакетами не слышно ничего, как и должно быть, особенно зимой, а вот из-под кровати раздаётся чьё-то дыхание — урывками, словно тот, кто там находится, сдерживает себя. В другой комнате истошно кричит Орешек, царапает дверь и пол под ней. Но она всего лишь кошка, а дверь закрыта на щеколду.

У Сяо Чжаня цепенеют кончики пальцев. И кажется, выдохни он сейчас, то увидит облачко пара. Но нет, он ничего не увидит, пока не включит свет, а для этого надо пошевелиться, надо встать, но страшно не то что на спину повернуться — страшно дышать.

— Ибо? Ты… как? — свой голос кажется Сяо Чжаню чужим — ломким и дрожащим. Ибо шумно втягивает воздух и замирает. И в этой обрушившейся тишине собственное сердце стучит так громко, что Сяо Чжань близок к тому, чтобы оглохнуть.

Нет, так дальше продолжаться не может. Нервы и так ни к чёрту. Уж если чему и суждено случиться, то пусть случается прям сейчас. Сяо Чжань собирает всю свою смелость в кулак, душит инстинкт самосохранения («где ты раньше был, сволочь?») и поворачивается, чтобы встать и наконец включить свет, как тут же оказывается пригвождённым к полу — кисти в стальном захвате чужих рук, в тело вжимается чужое сильное, холодное, но хорошо хоть не окоченевшее больше.

— Живой, — с облегчением выдыхает Сяо Чжань и плачет. Скопившееся напряжение выходит тихо, но бурно. Он смеётся и рыдает одновременно под аккомпанемент не замолкающей в дальней комнате Орешек и настороженный взгляд Ибо. Всё ещё темно, но Сяо Чжань уже привык настолько, чтобы различать силуэт над собой и даже глаза, нос, губы, всего Ибо. Смутно, смазано, не так, как хотелось бы. Но лучше так, чем вообще никак.

— Ты… голоден? — успокоившись, спрашивает Сяо Чжань и чувствует, как Ибо деревенеет. — Хочешь… хочешь меня?

Он медленно кивает и шумно дышит. Закатывает глаза, выпрямляется, а потом припадает к шее Сяо Чжаня, но не кусает — лижет горячо, влажно, поигрывает клыками и снова лижет, целует, прихватывает кожу губами, спускается ниже, забирается ледяными пальцами под футболку, дует то на один сосок, то на другой, вылизывает их и проходится клыками — не кусая, только дразня, покалывая, — и Сяо Чжань сдавленно шипит, сгорая от этих жадных прикосновений, выгибается навстречу, подставляется и сам ласкает такое желанное тело над собой, лихорадочно снимает рубашку, дорывая уцелевшие после ночной схватки куски ткани, борется с ремнём на брюках Ибо и когда побеждает, стонет сладко, радостно, вызывая у Ибо ответный стон — низкий, утробный; позволяет себя освободить от стесняющей одежды — такой лишней, жаркой и ненужной сейчас. Позволяет делать с собой всё, что угодно, желая этого всем сердцем, всем телом. Сам тянется к паху Ибо, накрывает его ладонью, обхватывает твёрдую плоть, оглаживает большим пальцем головку, размазывая выступившую смазку, но Ибо резко убирает его руку и приникает к члену Сяо Чжаня, заглатывает по самое основание, и Чжань давится стонами, всхлипывает и хрипит, толкается в этот холодный рот, стискивает волосы Ибо и вбивается с оттяжкой, с пошлыми хлюпающими звуками, со всей страстью, на какую только способен. На краю сознания бьётся шальная мысль, что он сейчас и без члена может остаться, но так хорошо, так упоительно и зубодробительно прекрасно, что ему плевать и на это, на всё вообще плевать, пока Ибо старательно обрабатывает его, пока пальцы Ибо подбираются к его входу, поглаживают там, надавливают, проверяя, подготавливая, размазывая стекающие смазку и слюну, проникая и изучая его внутри.

Сяо Чжань бьётся, дрожит, сердце его заходится в бешеном стуке от восторга и паники сразу. Он не готов, совсем не готов. Никогда не был готов. Не думал и не гадал, что когда-нибудь придётся вот так, придётся с мужчиной, что будет хотеться с мужчиной, будет так хотеться, что яйца сведёт от боли, от желания, что сам будет насаживаться на искусные пальцы, такие искусные, что всё внутри раскрывается и сжимается от предвкушения большего, прошибает острой волной жгучего удовольствия, и Сяо Чжань, тонко вскрикнув, изливается в этот невозможный рот.

— Ибо… Бо-ди, что же ты делаешь со мной, что делаешь, — горячечно шепчет Сяо Чжань, перебирая пряди его волос, пропуская их сквозь пальцы, расцепляя от слепившей их крови и ещё какой гадости. Ибо шипит, когда Сяо Чжань тянет особенно сильно. Ибо водит носом по коже Сяо Чжаня, дует на волоски, касается лёгкими поцелуями, а руки его всё ещё там — одна почти эфемерно оглаживает внутреннюю сторону бёдер, проходится по икрам, пальцы другой… Сяо Чжаню стыдно думать, осознавать, что делают внутри него пальцы Ибо, что они делают с его телом и… что будет дальше. Ему и хочется этого «дальше», и страшно волнительно. Странное ощущение распирающей боли и вместе с тем заполненности, так хорошо и так правильно, так, что мысли путаются, и дышать, кроме как без стонов и тихого поскуливания не получается.

— Гэ, Чжань-гэ, прости. Я не спросил позволения, — говорит Ибо в самое ухо, и низкий голос его обволакивает, туманит сознание.

— Придурок. Какой же ты придурок, Бо-ди, — Сяо Чжань весь подаётся навстречу, сжимает его руками и ногами, утягивая в себя, трётся щекой о щёку.

— Чжань-гэ не нравится? Мне прекратить? — спрашивает, поигрывая клыками на мочке, вылизывая ушную раковину, пока его пальцы всё двигаются и двигаются там, растягивая, сгибаясь и упираясь во что-то очень приятное - такое, что и боль отступает на второй план. И там уже влажно - от собственной ли смазки, или же Ибо подготовился, и... Сяо Чжань не хочет об этом думать. Ему хорошо. Особенно так, когда Ибо прикусывает его шею и снова интересуется - не хочет ли Сяо Чжань, чтобы всё прекратилось.

— Только посмей, — отвечает Сяо Чжань, — и я первым выставлю тебя на солнце. И чем дольше ты будешь тянуть, тем более вероятно… ах… что я это… это… Бо… ди…

— Это приглашение? — улыбается Ибо ему в губы, и Сяо Чжань возмущённо кусает наглеца за нижнюю.

— Что, тебе и туда требуется приглашение?

— Нет, — довольное хмыканье и новое нажатие пальцами, — но я бы очень хотел, чтобы ты пригласил, чтобы ты попросил…

— Чудовище… ах… ненавижу тебя… как же я тебя… люблю… хочу… да сделай ты это уже наконец! Да… да… приглашаю… хочу… хочу… пожалуйста.

И Ибо входит — медленно, осторожно, весь дрожа от напряжения, от едва сдерживаемого желания. Целует зажмуренные глаза Сяо Чжаня, лоб, нос, губы, вовлекает в поцелуй — лёгкий, почти целомудренный, если бы не язык, танцующий по самой кромке губ, выманивающий язык Сяо Чжаня, заигрывающий с ним.

— Ибо, пожалуйста, — рвано хрипит Сяо Чжань, уворачиваясь, — дай мне… не так… не так…

Ибо толкается сильнее, глубже, целует уже по-настоящему — напористо, грубо, рычит, когда Сяо Чжань режется о его клыки, судорожно сглатывает и вбивается, вбивается. Сжимает руками так, что тесно в груди, кости едва не трещат, но Сяо Чжань не против, совсем не против сгинуть в этой сумасшедшей гонке, раствориться в Ибо без остатка, отдать всего себя. Стиснутый в объятиях, он зацеловывает плечи Ибо, кусает их, вдавливает пальцы в его спину, в крепкую задницу, подгоняя, вжимая. От первоначальной боли не осталось и следа, и только жаркое наслаждение расходится огнём по жилам, бьёт в голову, и когда Ибо вонзает в него клыки, Сяо Чжань срывается на громкие стоны, кончает так бурно, как никогда в своей жизни, уплывает на волнах удовольствия, тонет в них, сотрясаемый чужим рыком.

— Гэ, — ласково целует Ибо в ухо, — Чжань-гэ, ты как?

— Я… нормально… нет. Охуительно, — расплывается он в улыбке и припадает к губам Ибо. Тёплые. Надо же. Тёплые. И весь он тёплый. Живой. Горячий. И без клыков. И как же так хорошо целоваться, намного лучше, чем с ними. Как же прекрасно вообще быть с ним, думает Сяо Чжань и замирает, поняв одну вещь.

— Что? Что такое? — беспокоится Ибо.

— Орешек. Она больше не орёт. Поняла, что ты не такой уж плохой?

— Или смутилась, закрыла лапами уши и спряталась под одеяло. Чжань-гэ такой громкий, такой отзывчивый, лучший гэгэ.

— И много у тебя было гэгэ? — выгибает бровь Сяо Чжань. Не то чтобы он ревновал, просто интересно. Да, именно так, говорит себе Сяо Чжань. Ибо хмыкает.

— Гэгэ — ни одного.

— А не гэгэ?

Ибо напрягается и прячет лицо в изгибе шеи Сяо Чжаня. Выдыхает сквозь стиснутые зубы и молчит. Не такой реакции он ожидал. Думал, что Ибо отшутится, съязвит, но что бы так. Будто он нечаянно вскрыл едва зажившую рану, дёрнул за корочку, и теперь та снова кровоточит. Надо бы сменить тему, но в голове, как назло ни одной нормальной мысли, и Сяо Чжань ляпает первое, что кажется ему наиболее безобидным. В конце концов, это ведь касается его напрямую.

— Теперь на меня опять будет вываливаться всякая жуть?

— Прости. Я не хотел, — покаянно вздыхает Ибо.

— Что, опять не хотел? — притворно обижается Сяо Чжань, — вот так разовьёшь во мне комплексы. Сплошное «не хотел».

— Я… хотел сдержаться. И у меня это получалось. Думал, что справлюсь. Почти ведь справился.

— О да, ещё как. Я бы тебе не простил, если бы ты вдруг оставил меня без члена.

— Идиота кусок, — ласково тянет Ибо. Сяо Чжань смеётся.

— От идиота куска слышу. Так что там с жутью? Будешь опять ходить за мной по пятам и отгонять всех?

— Я мог бы по-другому, но мне бы не хотелось, — Ибо крепче обнимает его, и Сяо Чжань рассеянно гладит его по голове.

— По-другому? То есть как? Есть какой-то универсальный способ отвадить их от меня раз и навсегда, но ты не хочешь возиться?

— Не хочу, чтобы тебе было плохо. Не хочу привязывать к себе против воли. Не хочу подчинять. Я бы сделал это ещё тогда, если бы не боялся всего этого, если бы не боялся, что ты… возненавидишь меня.

— Бо-ди, ты меня пугаешь. Что может быть хуже жути, подстерегающей на каждом углу?

— Моя кровь.

— В смысле?

— Я могу дать её тебе. И тогда твари поймут, что ты помечен, что ты мой. Ты перестанешь принадлежать миру живых, но и частью нашего мира не станешь. Твоя кровь больше не будет петь ни для кого, кроме меня. Только я буду слышать её, только со мной она сможет говорить, для всех остальных из моего мира ты станешь чем-то вроде мёртвого сосуда. Ты станешь меньше болеть. Может, вообще не будешь болеть — зависит от твоего организма. Ты проживёшь чуть дольше, чем прожил бы без моей крови. Увядание почти не коснётся тебя. Ты будешь стареть, но так медленно и незаметно, что все будут гадать, к каким косметологам ты ходишь.

— Пока что-то одни плюсы, — нахмурился Сяо Чжань, — подвох в чём?

— Подвох в том, что ты не сможешь ослушаться меня. То есть, конечно, ты будешь оставаться самим собой, но стоит мне щёлкнуть пальцами, стоит приказать, как ты кинешься это исполнять, и не будет иметь значения, хочешь ты этого или нет. Где бы ты ни был, я смогу не только найти тебя, но и призвать. Абсолютная власть.

— И ты не хочешь?

— Не хочу. И ты бы не хотел.

— Но я хочу.

— Что? Да ты ебанулся?

— Отнюдь. Мне надоело бояться. Это, может, тебе в твоём мире привычно всякие морды наблюдать, а меня как-то, знаешь, жизнь к такому не готовила. Да и к тому же, я верю тебе. Не просто верю, а знаю, что ты не будешь пользоваться этой властью. Разве что в целях моей безопасности, а с этим я как-нибудь смирюсь.

— Чжань-гэ, ты не знаешь, на что готов подписаться. Это свяжет тебя по рукам и ногам…

— Ты уже связал меня по рукам и ногам. Уже оплёл так крепко, проник так глубоко, как никто и никогда. И я сейчас совсем не о том, о чём подумал твой извращённый мозг. Хотя… и об этом тоже. Ты проник под кожу, в сердце, разум, стал моей жизнью и смыслом, стал всем. Сколько ещё раз я должен буду сказать это, чтобы до тебя наконец дошло? Я не отпущу тебя. Вопрос лишь в том, будешь ли ты со мной, не отпустишь ли первым?

— Не отпущу, — тихо и серьёзно отвечает Ибо.

— И даже когда я постарею?

— Не отпущу, — повторяет упрямо.

— Тебя же стошнит от дряблой кожи, ты сам когда-то говорил…

— У тебя не будет дряблой кожи… да если б и была, это всё равно будешь ты.

— Это ты сейчас так говоришь.

— Всегда буду. Всегда буду рядом. Буду с тобой. Ни за что не отпущу. Мой гэгэ.


Кровь Ибо горчит. На вид как любая другая, но не на вкус. Отдаёт сожалениями о содеянном, невозможностью исправить ошибки, боязнью потерять. Растекается леденящим колючим ужасом по венам, втыкается в кожу изнутри, выбивает озноб и холодный пот. А ещё она говорит с ним — нервно, с отчаянной надеждой, сбиваясь, убеждая. Сяо Чжань отчётливо слышит её робкий, тихий, но такой настойчивый, упрямый голос — голос сердца Ибо, сердца, что толкает кровь, запускает её, приводит в движение. Он хотел бы послушать ещё, но едва успевает сделать пару-тройку глотков из разодранного самим же Ибо запястья, как раны от клыков затягиваются, и под губами оказывается прежняя прохладная и гладкая кожа. Невозможно удержаться, чтобы не поцеловать, что он с удовольствием и делает. Ибо над ним втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, а кожа под губами Чжаня покрывается мурашками.

— Такой чувствительный Бо-ди, а говорил, что монстр, — посмеивается Чжань, приподнимается и оставляет лёгкий поцелуй на губах Ибо. Думает отстраниться, но Ибо ловит его, притягивает ближе, и какое-то время они так и сидят, нежась в объятьях друг друга.

На кухне приятный полумрак от светильника над плитой. На стуле свернулась калачиком Орешек. Когда Чжань выпустил её из комнаты, она обиженно дёрнула хвостом и с царственным видом прошествовала мимо — на кухню. Милостиво склонилась над миской с насыпанным туда кормом, после чего умылась, села, обернув вокруг лапок хвост и принялась ждать. На появление Ибо из душа она почти не среагировала — не вздыбила шерсть, не зашипела угрожающе, только наградила его убийственно-презрительным взглядом, отвернулась и вспрыгнула на стул тут же на кухне. А Чжань глаз не мог оторвать от такого домашнего Ибо — со светлыми влажными волосами, растрёпанными после сушки полотенцем, в его спортивных штанах и серой растянутой футболке, сползающей на одно плечо и открывающей умопомрачительные ключицы. Ибо понял всё по его взгляду, понимающе и радостно усмехнулся и, подлетев к Чжаню, потащил того в спальню, на ходу стягивая одежду, цепляясь руками, ногами, губами, голодно дыша в ухо и шею, но больше не кусая. И даже целовались они без крови. И всё вообще не похоже было на первый, такой сумасшедший и спонтанный раз. Было долго, сладко и пронзительно нежно. И под подушкой таки обнаружился лубрикант. "Я надеялся, - изображая вселенское смущение, но являя самую суть порока, признался Ибо. - Боялся, что всё же не выдержу и снова приду к тебе. И не смогу. И буду мудаком. И не знал как быть, потому что нельзя так с тобой. Но я купил это давно, и он давно валялся. И вот..." Сяо Чжань прерывал поток его несвязных оправданий и целовал, обещая себе возмутиться потом.

И вот теперь они сидят на кухне, после душа, пахнущие друг другом, и Чжаню кажется кошмарным сном то, что произошло всего несколько часов назад, прошлой ночью. Только то, что здесь — реально. Он, Ибо, Орешек и эта кухня. Весь остальной мир, всё, что поджидает их за дверью — не более чем кошмарный сон. И он хочет в это верить, надеется, что если будет сильно верить, то всё так и окажется.

— Теперь тебя не убьют, — роняет Ибо, разрушая карточный домик желаний Сяо Чжаня. — Не убьют за знание моей сути, — считает нужным пояснить он. Ага. То есть за это не убьют, а за что-нибудь другое вполне могут, думает Сяо Чжань, но озвучивать свои мысли не спешит. Ему слишком хорошо и спокойно. Поясница только ноет, а в остальном всё отлично. Всегда бы так проводить ночи выходных, как эту.

— Я не могу прятаться здесь вечно, — снова подаёт голос Ибо.

— А говорил, что живёте вечно, — усмехается Сяо Чжань. Ибо хмурится.

— Не в этом дело.

— Я понял. Ты должен найти тех, кто напал на тебя…

— на нас, — поправляет Ибо.

— Не суть. Должен найти тех, кто заказал нападение на нас и уничтожить их. Так?

— Так.

— Есть мысли, кто бы это мог быть?

— Нет.

— А если подумать? Кто мог знать, что ты повезёшь меня туда?

— Семья.

— Все в семье?

— Мама, папа, брат.

— О как. Так брат, значит, всё-таки есть?

— Не родной. Папа прижил его от другой женщины. Сын любовницы. У мамы не получалось. Я же рассказывал, что мы редко рождаемся. Бывает, что и за сотни лет никого. За всю вечность никого. И у мамы с папой так было. Более трёхсот лет вместе, но зачать наследника так и не удавалось. А потом папа спутался с той женщиной, и она понесла от него. Потом так получилось, что ту женщину убили. Она повадилась питаться в одну деревню. Её заметили люди и убили. Ей ещё повезло. Так делать нельзя было. Нельзя охотиться в одном месте. Нельзя оставлять следы. Нельзя на тех, кого могут хватиться. Нельзя показываться и пугать. А она нарушила сразу все законы. Должен был собраться совет кланов, чтобы решить её судьбу, чтобы наказать. Её бы приговорили к страшной казни, но люди успели первыми. В общем, грохнули её, а ребёнок остался. Его приняли в семью. Маме, конечно, тяжело было, но она понимала, что пока не появится законный наследник, то ничего она сделать не сможет. А наследник, то есть я, мог и не появиться. Мама даже привязалась к нему. Он же неплохой. Умный, почтительный. Братца растили, готовили к перерождению, к возможному наследованию, как спустя сто лет появился я. Ну и вот.

— Так, значит, из-за тебя он лишился возможности стать во главе клана?

— Я тебя умоляю! — Ибо фыркнул, — какая-такая возможность? Это если папа вдруг решит отойти от дел или… в общем, это так, на всякий случай.

— И на этот случай вся власть перейдёт к тебе, да?

— Ну, типа да. Ты к чему клонишь?

— А ты не понимаешь? Ваш клан самый сильный, да?

— Ну.

— Что это значит?

— Много чего. Слово моего отца является решающим на совете кланов.

— Слово главы клана Ван, прямым наследником которого мог бы стать твой братец, не будь тебя, так?

— Нет, — упрямо мотнул головой Ибо, — ты не можешь его подозревать.

— Почему это?

— Брат не такой. Он заботился обо мне. Давал наставления. Был рядом, когда мне было плохо. Вытаскивал меня, когда… он спас меня, понимаешь? Это не может быть он.

— Но точно не твои родители.

— И не он.

— Ибо?

— Чжань-гэ?

— Бо-ди?

— Гэгэ?

— Будь со мной, А-Бо.

— Всегда, Лао Сяо.

— И будь осторожен.

— Всенепременно.

— Ты же знаешь...

— И я тебя, Чжань-гэ. Очень. Так, что съел бы всего.

— Как леденец?

— Самый сладкий, гэгэ.

***


За окном светает. Крыши домов медленно занимаются утренним румянцем. Но Ибо уже здесь нет — ушёл после полуночи. Провёл с ним день — ну как провёл… Пролежал окоченевшим телом под кроватью, пока Сяо Чжань пытался отсыпаться, периодически маясь жутко непривычным бездельем.

От менеджера — ни звонка, ни одного нового сообщения, что несколько настораживало. Но звонить и выяснять причину не хотелось, хотя надо было — в обычное время ему бы уже скинули на почту расписание не только на завтра, но и на неделю, а то и месяц вперёд. В принципе, оно уже имелось, но всегда могли произойти какие-то изменения, да и вообще — менеджер Ву очень серьёзно подходил к своим обязанностям. Или сказалось то, что Ибо внушил ему не беспокоить Сяо Чжаня эти два дня?

Сам Ибо в своём спящем состоянии никак не тянул на того монстра, каким описывал свой вид. Светлый шёлк волос, бледная нежная кожа, розовые губы и трогательный нос — настолько трогательный, что невозможно было не потрогать, не бипнуть, но Сяо Чжань смог, сдержался. Улёгшись рядом на полу, он светил на него фонариком и залипал на кусательный кадык, на целовательную шею, ласкательную грудь, скрытую серой тканью футболки, и руки, пальцы… Ах, что могли вытворять эти руки и пальцы. Сяо Чжань поставил бы им алтарь и неустанно молился бы. А ещё лучше — касался бы и касался, притягивал бы к себе, чтобы эти руки...

«Вот как это у него получается? Лежит себе и лежит, а я тут мучаюсь», — восторженно возмутился Сяо Чжань и снова поразился тому, насколько совершенным выглядело это создание под его кроватью, насколько изящным и обманчиво беззащитным. Хотя обманчиво ли?

Это для людей Ибо и подобные ему смертельно опасны, но в том мире, которому принадлежал этот парень… насколько сильным он был? Насколько мог постоять за себя? Да, не последний в клане. Да, способный разобраться с тварями помельче, но и там был предел его стойкости. И кто знает, выстоял бы, окажись тварей больше? И точно нет никакой уверенности в том, что он сможет спастись, напади на него кто из его вида. Юный принц на шатком троне, с затаившейся под ним гадюкой.

Страшно. Так сильно Сяо Чжань и за себя не боялся. Если бы можно было, если бы Ибо позволил, он закрыл бы его и никуда не отпускал. Но Ибо точно не позволил бы. Не в его характере.

Сяо Чжань тихонько взвыл. Собственная беспомощность бесила. Что он может? Раз за разом он задавал себе этот вопрос, но не находил ответа. Настрогать осиновых кольев? Смастерить бомбы с чесноком и серебром? И самому убиться об них — с его-то степенью ловкости.

Так, за обдумыванием планов — один безумнее другого, — он и заснул. А очнулся уже от холодных поцелуев Ибо. И это было одним из самых приятных пробуждений в его жизни. И душ потом был одним из самых приятных («Вдруг мне станет одиноко? Не люблю, знаешь ли, одиночество»). Да что там — самым приятным. Никогда такого не было, чтобы при одном только воспоминании потом заливаться краской и ощущать разгорающееся томление внизу живота, прикрывать глаза и ласкать себя, пытаясь хоть немного повторить то, что повезло испытать.

А утром снова бояться, прислонившись лбом к холодному стеклу, бездумно уставившись на просыпающийся город, гадая, как всё прошло у Ибо, что с ним, придёт ли. Ночью он сказал, что надо показаться родным, чтобы не мучились в неизвестности. Да и не терпелось начать вызнавать, кто стоял за покушением.

— А разве они не могут чувствовать, что ты в безопасности, что ты… жив? — спросил Сяо Чжань, пока Ибо зашнуровывал кеды — в них и в подранных брюках он выглядел совсем мальчишкой, и Сяо Чжаня на секунду кольнуло стыдом. Нет, он, конечно, уже знал, что Ибо был старше, чем выглядел, и вообще будет таким всегда, но в голове это всё равно укладывалось с трудом. Равно как и то, что кому-то может быть не холодно зимой с голыми коленками наружу и в обуви на тонкой подошве.

— Они чувствуют, что я жив. Собственно, это и всё, что они могут, — ответил Ибо, поднимаясь. — Они не знают, ни где я, ни в каком состоянии, ни с кем. Могут только догадываться, но не быть уверенными. Слышал выражение «мой дом — моя крепость»? Так вот это оно и есть, пока ты не пригласишь кого не надо в свою крепость. Одного ты уже пригласил. Другие не смогут не то что пробраться, ощутить присутствие хоть кого-нибудь за этими стенами не смогут. Как слепнут и глохнут, понимаешь?

При этих словах Ибо криво ухмыльнулся. Сяо Чжань пригладил его волосы, заправил непослушную прядь за ухо, прошёлся пальцами по серёжкам и тихо ответил:

— Понимаю. Но ты — не «кого не надо». Зачем ты так про себя? Всё ещё думаешь, что воспользовался мною? Всё ещё не уверен в реальности моих чувств? И это, — тут Сяо Чжань не выдержал, со всей силы шлёпнул Ибо по плечу и картинно воскликнул: — и это после всего, что между нами было? Ван Ибо, не хочешь ли ты взять ответственность за свои действия?

— Придурок, — выдохнул Ибо и в одно мгновение придвинулся вплотную к Сяо Чжаню, обвил его руками и прижал к себе.

— Придурок, — согласился тот, — очень переживающий за тебя придурок. Как я узнаю, что с тобой всё в порядке? Почувствую ли, если вдруг…

— Почувствуешь. И… не переживай. Я приду ночью. И вообще… хотел бы спросить у тебя разрешения…

— На что?

— Я хочу спать здесь, в твоём доме. Можно? Только здесь я чувствую себя в безопасности.

— Можно. Тебе всё можно, — улыбнулся Сяо Чжань ему в губы и поцеловал — долго, нежно, а потом всё жарче и жарче, не желая отпускать, боясь отпускать. Ибо чуть слышно простонал в поцелуй, прижался всем телом, а руки его уже оказались под футболкой Сяо Чжаня, огладили кромку домашних штанов, обхватили сквозь ткань и надавили. Сяо Чжань потёк как оплавленный воск в этих прикосновениях, задрожал и вспыхнул, придвинулся ближе, подставляя шею, и подставился весь, когда Ибо прихватил мочку уха, а потом принялся дразнить клыками и вылизывать.

Не помня себя от возбуждения, Сяо Чжань расстегнул ремень на брюках Ибо, стянул их вместе с трусами...

— Чжань-гэ, что ты…

— Молчи. Молчи, Бо-ди, пока я не передумал, — ответил Сяо Чжань и упал перед ним на колени, поцеловал истекающую смазкой пульсирующую головку, огладил языком и, прикрыв глаза, взял в рот, чем вызвал изумлённый возглас наверху. Как это делается, он знал только в теории. В практике тоже, но практиковались на нём, а не он. Но тут ведь главное, чтобы было хорошо так же, как и тебе.

И Сяо Чжань честно старался — заглатывал так глубоко, как только мог, проводил языком по всей длине, не забывая ласкать и руками. Целовал и вылизывал так самозабвенно, что в какой-то момент понял — ещё немного и он сам кончит только от осознания того, как приятно он делает Ибо. А Ибо, вцепившись ему в волосы и направляя, прислонился к двери и скулил, стонал, вбивался в жаркий рот и дрожал мелко-мелко. У Сяо Чжаня туманилось в глазах, но он упрямо продолжал смотреть вверх — на такого разомлевшего, открытого и красивого Ибо, с приоткрытым ртом, заломленными бровями, дрожащими ресницами и алеющими скулами. А когда он выгнулся весь и на одной протяжной ноте сказал ломко «Чжань-гэ», изливаясь, Сяо Чжань ошалело понял, что сам позорно спустил себе в штаны.

— Ах, Чжань-гэ, — простонал Ибо и сполз к Сяо Чжаню, втянул в поцелуй, слизывая свой вкус с его губ. — Чжань-гэ, — жалостливо протянул он, уткнувшись в ключицу, — я не хочу уходить, Чжань-гэ.

— Ну так и не уходи, — прошептал Сяо Чжань.

— Но я должен. Я потом приду и всё расскажу. Ты только не волнуйся, ладно? И никого не приглашай, понял?

— Хорошо, мамочка, — рассмеялся Сяо Чжань, и Ибо ответил нервным гыканьем, а потом мученически вздохнул, отлип и растворился в темноте распахнутой двери.

«Выпендрёжник», — ласково проворчал про себя Сяо Чжань и пошёл спать, прихватив по пути Орешка.


Та уже не шипит на Ибо и почти не косится, предпочитая игнорировать — игнорировать настолько, что и со стула спрыгнуть не подумала, только уши прижала, когда Ибо сел рядом и погладил её пару раз — несмело, будто не кошку гладил, а чудище какое, которое могло и руку отгрызть. И такой восторг отразился у него на лице, что Сяо Чжань невольно залюбовался, вытащил телефон и щёлкнул идиллию на камеру.

Теперь же на снимке была его кухня, была Орешек с прижатыми ушами и мордой каменного изваяния, а рядом… рядом какая-то смазанная, размытая тень, признать в которой Ибо, да хоть кого, никак не представлялось возможным.

***


Жуть вываливаться прекратила, но странности на этом не закончились. Менеджер не позвонил ни утром, ни днём. Сяо Чжань сам, сверившись с графиком, вызвал такси и прибыл на рекламные съёмки. Там его удивлённо встретили гримёры, которые тоже не знали, куда пропал господин Ву — собирались сами, гадая, почему он им не позвонил и не скоординировал. И на съёмки прибыли, будучи не до конца уверенными в том, что ничего не отменилось.

А потом ему позвонили из агентства и попросили приехать. Сяо Чжань взмок под тонкой рубашкой. Глава редко звонила ему сама, предпочитая передавать все замечания через менеджера Ву. Она вообще старалась не обращать лишний раз внимание на Сяо Чжаня, считая его едва ли не самым слабым звеном.

Сяо Чжань порой удивлялся, почему его вообще взяли. Ему постоянно приходилось доказывать, что он ничем не хуже других, что он может это, вот это, а ещё и вот это. Он терпел участие в унизительных телешоу, покорно соглашался на все контракты, которыми его обкладывали так плотно, что не продохнуть, и ни разу за всё то время, что был в агентстве, не общался лично с директором — как будто его для неё и не существовало вовсе. И вот, пожалуйста, звонит лично и сухо интересуется, может ли он приехать сейчас.

— Тут полиция, — бросает она. И слышится Сяо Чжаню в этом голосе немой упрёк, хотя он в толк взять не может, с чего бы ей вдруг попрекать его приездом полиции. Он всегда был образцовым айдолом, наркотики не употреблял, к проституткам не ходил, оружием не увлекался. Так что, зачем он мог понадобиться полиции, ни разу непонятно.

Но в агентстве его встречают два офицера уголовного отдела полиции Пекина и испепеляющий взгляд директора, восседающей за своим столом в высоком кресле.

— Господин Сяо, когда вы последний раз виделись с господином Ву? — устало интересуется один из детективов, тот, что повыше и постарше. Младший готовится записывать в блокнот, уже густо испещрённый иероглифами. Сяо Чжань, не спрашивая позволения, падает в свободное кресло.

— А что с ним? — хрипит он. В горле внезапно пересохло. И что-то ему подсказывает, что с менеджером Ву всё очень-очень плохо. Иначе бы полицейские не пришли сюда и не стали его расспрашивать. Не просто полицейские. Уголовный отдел.

— Так всё же? Когда?

— Два дня назад. Вечером. На закрытом мероприятии.

— Что за мероприятие? — спрашивает младший офицер, не отрывая взгляда от блокнота.

— Какое-то семейное торжество. Семья Ван.

— Что за семья?

— Я… я в точности не знаю, — отвечает Сяо Чжань и с ужасом понимает, что голос его звучит неубедительно. И старший офицер уже не выглядит таким усталым, а младший вглядывается в лицо Сяо Чжаня совсем уж цепко.

— Не знаете? — старший наклоняется к нему. И Сяо Чжань не выдерживает, взрывается.

— Да откуда ж я могу знать, если сам менеджер Ву не знал? — повышает голос он, — всё, что он мне сказал, что они специализируется на медицине. Гематология, что ли. Я не знаю, может, у них сеть фармкомпаний. Или клиник. Или ещё что. Не знаю.

— А почему вы так нервничаете, господин Сяо? — умильно улыбается младший офицер.

— А почему я должен не нервничать? Меня впервые в жизни допрашивают полицейские…

— Это ещё не допрос…

— Да мне срать!

— Сяо Чжань! — возмущённо прошипела директор. Губы её, густо намазанные тёмно-красной помадой, сжались в тонкую линию, а глаза… о, если бы взглядом можно было бы убить, Сяо Чжань бы уж дымился обугленным трупом.

— Да что Сяо Чжань? 28 лет уже Сяо Чжань! У меня дел по горло, хронический недосып, недоед и недотрах. Меня сорвали со съёмки, на которую мне ещё возвращаться и доснимать, возможно, поздним вечером, если не ночью, потому что они, видите ли, хотят атмосферу ночной романтики. У меня пропал менеджер. Без него я как без рук. Я волнуюсь, а вы задаёте вопросы и не даёте ни одного ответа! Как я должен реагировать? Вам вообще как? Нормально?

— Господин Сяо, успокойтесь, пожалуйста, — старший офицер раздражённо потёр переносицу. — Вас никто ни в чём не подозревает.

— Пока, — подал голос младший.

— Мы просто пытаемся восстановить возможную картину произошедшего. Менеджера Ву… мы не совсем уверены в том, что с ним произошло. Тот, кто убил его, выбрал очень странный, дикий способ. Я… мы впервые сталкиваемся с таким.

— Тот, кто убил?

— Вот, посмотрите, — сказал старший офицер и подвинул к нему россыпь фотографий. На каждой из них нечто, бывшее когда-то человеком. Наверное. В том, что на всех на них менеджер Ву, до Сяо Чжаня доходит не сразу. Обтянутое землистой кожей тело. Нет. Не тело. Скелет, который облепили чем-то вроде пергаментной бумаги — натянули так, что каждая кость выступает и местами вспарывает, торчит. Лицо… то, что было когда-то лицом… как можно признать в этом менеджера Ву, Сяо Чжань не понимает. И как что-то могло превратить человека в такое, как это вообще возможно, тоже не понимает. Усохшие белки глаз, раскрытый в немом ужасе рот, серый язык, прилипший к такому же серому нёбу, выставленные перед собой остовы рук с вывернутыми пальцами, и много, много почерневших точек как от проколов.

— Что это… что это за точки? — находит он силы, чтобы спросить.

— Хотели бы мы знать, — отвечает офицер. — Похоже на следы от ножа для колки льда. Но глубина ранений другая. Меньше. И… бывало, что кого-то убивали таким ножом, но чтобы всю кровь откачать, да так, что в теле не осталось ни грамма жидкости, это на нашей практике впервые. И либо кто-то избрал такой изощрённый способ, чтобы поквитаться за что-то с господином Ву, либо…

— Либо? — подтолкнула директор.

— Либо мы имеем дело с психопатом, и это его первая жертва. Первая, известная нам жертва. Господин Сяо, вы общались с господином Ву больше прочих. У него были недоброжелатели? Кто-нибудь, кто мог желать ему смерти?
Реклама:
Скрыть


— Что? Я не… я не знаю. То есть я, конечно, общался с ним, да. По работе. Но я не знаю ничего о том, что выходило за пределы его рабочих обязанностей. И… я не знаю, не знаю, кто мог желать ему такого, — он закрывает глаза, но фотографии никуда не исчезают — они там, выжженные на подкорке сознания. Светятся чёткими квадратами в расплывающейся темноте. Ему дурно, мутит и хочется выбежать на улицу, вдохнуть морозного воздуха и забыть об увиденном. Кто-то легко касается его плеча.

— Господин Сяо, — старший офицер сочувственно вздыхает, — я знаю, вы работали с ним давно. И мне жаль, что пришлось показать вам это. Но вы хотели знать, что случилось. Мы тоже хотим. И приложим все усилия, чтобы найти и наказать виновных, — говорит офицер и спотыкается, когда Сяо Чжань вдруг начинает истерически смеяться.

— Господин Сяо?

— Сяо Чжань? — это уже властно директор. Она встаёт и грозно смотрит на него, всем своим видом показывая, как не одобряет то, что он тут устроил. Выглядит так, будто и в смерти менеджера она готова его обвинить. А ведь действительно… Если бы не он, то…

— Вы думаете, вам это по силам? — спрашивает Сяо Чжань, отсмеявшись, — найти и наказать тех, кто сотворил это с менеджером Ву? Вы думаете, что сможете, да?

— Вы что-то знаете?

— Ни-че-го. Вообще ни-че-го. Кроме того, что теперь я, пожалуй, буду спать со включенным светом. И что надо будет привыкать к новому менеджеру, и… нет… Не могу, не могу поверить…

Его уже трясёт. И ободряющие похлопывания по плечу никак не помогают. Ещё одно такое похлопывание, и его точно вырвет — прямо на зеркально чистый стол директора, на её кипенно-белую блузку и эти жуткие фотографии.

«Хочешь знать, почему люди с древности боялись не то что имя нам давать, но и думать о нас?», — всплывает в памяти. Сяо Чжань шатко поднимается и, ухватившись за край стола, пытается держаться на ногах. Хочет выйти уже наконец отсюда, подальше от этих фотографий, от менеджера Ву на них.

«Придём и выпьем досуха, до самой, блядь, последней капли!» — кричит Ибо в его голове, и Сяо Чжань не слышит ничего, кроме этого крика. И не видит ничего, кроме застывшего в предсмертном крике менеджера Ву.

«Мы жадные. Настолько жадные, что если уж вцепимся в горло, то ни за что не отпустим». Ни за что. И Сяо Чжань стал бы таким, если бы Ибо не смог остановиться. Если бы не убивал чаще. Он ведь говорил, что убивает. Что если «повезёт», то убивает часто, а если нет, то кровь из пакетов.

«То ли дело пить живых, слушать, как поёт их кровь, как кричит их жизнь. И нет ничего слаще последнего вздоха, последнего удара сердца», — сладкоречиво ввинчивается голос Ибо, проникает под кожу, обволакивает и так сильно сжимает сердце, что не вдохнуть, вплетается в кровь и тянет-тянет, замораживая всё вокруг.

И Сяо Чжаня всё же вырывает — прям как он и думал. На стол, фотографии и кипенно-белую блузку директора агентства.


Он бы ни дня не продержался в этой индустрии, если бы не собрал себя по частям тем же днём и, надышавшись нашатырным спиртом, закинувшись успокоительными, наскоро впихнув в себя абсолютно пресный, но категорически полезный перекус, не вернулся на съёмочную площадку. Он даже смог перемолвиться парой незначащих слов с миленькой девушкой, которую агентство выделило ему в качестве временного менеджера. Справлялась она со всем споро, дело своё знала, и весь процесс съёмок прошёл совершенно обычно. Гримёры сунулись было спросить Сяо Чжаня о менеджере Ву, но новенькая сурово на них глянула и приказала не терять время «на болтовню».

А Сяо Чжань смотрел на неё и думал, сколько она протянет, уберут ли её так же, как и менеджера Ву, или же оставят в покое. С чего вдруг им вообще понадобилось его убивать? Ещё и так жутко… Ибо говорил, что им нельзя оставлять следы, нельзя убивать тех, кого могут хватиться, но вот он — менеджер Ву, весь усыпанный этими следами. За что? Кто и за что так с ним?

— Вы сегодня отлично поработали, — подбодрила его новенькая после окончания съёмок, — на завтра у вас назначена встреча с композитором. Предстоит обговорить детали песни для фильма.

— Да, спасибо, — вежливо улыбнулся Сяо Чжань. Его всё ещё мутило. И глаза болели. А закрывать их он боялся. Расслабляться вообще. В перерывах бездумно гонял в игрушку на телефоне, больше проигрывая, не в состоянии сосредоточиться на игре. Он бы и всю ночь так провёл в телефоне, здесь, с чужими людьми, только бы не возвращаться домой. Он боялся. Боялся, что Ибо увидит страх в его глазах. Увидит и снова уйдёт. И одновременно… хотел этого? Он волновался за Ибо, переживал, желал обнять, желал быть с ним, но… перед внутренним взором вспыхивали снимки с тем, что осталось от менеджера Ву, и Сяо Чжань пытался запретить себе думать о том, что те, кого убивает Ибо, что они тоже вот так, как…

— Господин Сяо, нам пора. Машина прибыла. Пожалуйста, позаботьтесь о себе. Спокойной ночи.

— Спокойной, — ответил Сяо Чжань, уже закрывая дверь своей квартиры. Не помнил, как поднялся, как дошёл, как нащупал ключи и открыл. Дом встретил его полумраком, мурчанием Орешек, потирающейся о ноги, и объятиями Ибо. Его тёплыми руками и тёплыми губами.

Ибо целует горячо, жарко, страстно, тянет вглубь квартиры, попутно снимая с Сяо Чжаня куртку, расстёгивая рубашку. И хочется послать всё к чёрту, отдаться этим рукам, губам, ощущениям, но… но темнота глядит на него пустыми глазницами, безмолвно кричит серым провалом высохшего рта, протягивает обтянутые кожей скрюченные пальцы, царапает по нервам. И губы Ибо слишком тёплые, весь он тёплый и так сильно пахнет кровью, что Сяо Чжаня снова мутит. Он вырывается и, покачнувшись, оседает на пол посреди коридора.

— Чжань-гэ? — испуганно шепчет Ибо, опускаясь рядом, — что с тобой?

— Я… мне… включи свет, — язык едва ворочается во рту. Свет загорается, но избавления это не приносит. Ибо обеспокоенно вглядывается в его лицо, подхватывает и прижимает к себе, но Сяо Чжань отворачивается и вообще всячески силится вывернуться из крепкой хватки — яростно, молча, загнанно дыша. Ибо встряхивает его, хватает за руки, обнимает и спрашивает, спрашивает, дрожа всем телом: что же случилось, что так напугало. А Сяо Чжань уже не просто вырывается, но бьётся, вот только справиться с Ибо ему не под силу.

— Чжань-гэ! Да успокойся ты! Что случилось? Можешь ты объяснить толком?! — вкричал Ибо, но с таким же успехом он мог обращаться к стене. Да к той же Орешек, которая, отбежав на приличное расстояние, жалобно мяукала, наблюдая эту картину, но сказать ничего на понятном, доступном языке не могла.

Скрутив Сяо Чжаня, Ибо поволок его на кухню и там, придерживая одной рукой, другой достал с полки кружку, набрал холодной воды и выплеснул ему в лицо. Тот как-то резко обмяк, зафыркал, отплёвываясь, и затих, мелко вздрагивая, когда капли с волос закапали ему за шиворот.

Ибо думал было опустить его на стул, но всё никак не решался. Поэтому так и стоял, заключив Сяо Чжаня в кольцо рук и уткнувшись ему в шею.

— Ты тёплый, — наконец подал голос Сяо Чжань.

— Мгм, — согласился Ибо. — Это плохо?

— Обычно ты холодный.

— Есть такое.

— А сегодня тёплый.

— И? — Ибо потёрся носом о щёку Сяо Чжаня, но тот отпрянул, насколько это возможно было в таком тесном захвате, и наконец посмотрел на него. И то, что увидел Ибо в его глазах, ему не понравилось. Страх. Отвращение. Боль. Отчаяние. Ибо вздрогнул, расцепил руки и, попятившись, застыл у окна, весь будто сжался под взглядом Сяо Чжаня. Но глаз не опускал. Провинившийся и не признающий вины.

— Почему ты тёплый? — тихо спросил Сяо Чжань.

— Я думал, тебе понравится, — так же тихо ответил Ибо. И Сяо Чжань застонал — в шаге от того, чтобы не зарыдать. Он не мог на него злиться, не мог, не должен был. Ибо живёт по законам своего мира. Действует по законам своего мира. Чувствует и мыслит. И сейчас отчитывать его, спрашивать, ужасаться — равносильно тому, как если бы на месте Ибо была Орешек, растерзавшая нечаянно залетевшую бабочку. Но Сяо Чжань злился. И боялся. Боялся, что Ибо найдут. Что его накажут. Что он там говорил про законы — запрещено оставлять следы? Запрещено убивать тех, кого могут хватиться? И ещё много чего запрещено, но два ключевых закона нарушено. И… если даже менеджера Ву убил не Ибо, то других… с другими он мог поступать так же — с теми, «кого можно». И не факт, что в число тех, «кого можно», попадают только те, кто по меркам всех миров заслуживает смертной казни. Им же вообще всё равно кого, лишь бы «можно», лишь бы «не хватились». И «без следов».

— Кого ты убил?

Вот. Вопрос прозвучал. То, чего он боялся, слетело с языка, и Сяо Чжань не успел это поймать, не успел смягчить удар. Однако Ибо и не думал уклоняться, уставившись вместо этого на него как на идиота.

— Что? С чего ты решил, что я кого-то убил?

— Ну… потому что ты тёплый? А обычно холодный. И… и я заметил, что когда ты кусал меня, то теплел… И…

— И поэтому ты решил, что я кого-то грохнул, да? — Ибо ухмыльнулся и вальяжно опёрся о подоконник, — мой организм, конечно, был бы рад свежей пище, но нет, в этот раз закидываться пришлось стерильной ссаниной со всякими мерзкими добавками, чтобы ссанина не свернулась. Питательно? Да. Вкусно? Ни разу нет. Был ли я настолько голоден, чтобы давиться этой дрянью сегодня? Не настолько. Я могу продержаться некоторое время, и я бы лучше ходил отмороженным куском льда, если бы не сучий хер Сяо Чжань, ради которого я готов хоть каждый день жрать по несколько пакетов этой ебанины за раз. А знаешь почему?

Сяо Чжань уставился на носки своих ботинок, вокруг которых уже натекла приличная лужа уличной грязи. Смотреть туда, пытаться поймать блики от лампы и собственный размытый силуэт было проще и безопаснее, чем смотреть на Ибо, который, судя по дрожавшему от злости низкому голосу, едва сдерживался, чтобы не разорвать его. И всё же Сяо Чжань нашёл в себе силы, чтобы встретиться с ним взглядом и на грани слышимости просипеть:

— П-почему?

— Да потому что мне не всё равно! Ты мне не безразличен! И я не просто схожу с ума по тебе. Это что-то такое, что выворачивает меня похлеще голода, что проникло в кровь и сидит теперь вот здесь, — Ибо яростно ткнул себя в сердце, — ради тебя я хочу быть другим. Хочу быть живым. Тёплым. Чтобы… чтобы не пугать тебя, — закончил он совсем тихо.

— Ты не пугаешь меня.

— То-то ты так от меня отскочил сегодня, — обиженно протянул Ибо. Взгляд исподлобья, плечи опущены, весь нахохлившийся, нервно теребящий край своего худи. Нестерпимо захотелось подойти, обнять и не выпускать. Захотелось гладить по волосам, по напряжённой спине, прижимать к себе и вжиматься самому, объяснять, успокаивать, потому что это… это же Ван Ибо. И он важен, значим любым — холодным ли, тёплым, добрым ли, злым, ластящимся ли, огрызающимся. Всегда. Но…

— Сегодня… это другое, — вздохнул Сяо Чжань и устало потёр переносицу. — Меня допрашивали полицейские. Точнее, беседовали. Из-за… менеджера Ву. Его убили. Мне… мне показали снимки. И лучше бы не показывали. Не знаю. Я закрываю глаза и вижу его. Точнее, то, во что его превратили. Всё тело в чёрных точках. Кожа серая. Крови нет. Вообще нет. И… мне кажется, ты знаешь, что я хочу сказать…

— Похоже, да, — задумчиво кивнул Ибо, — но это не я. На хрен бы мне сдалось грохать этого мудилу? Да, он мне не нравился. Но мне вообще мало кто нравится. А на большинство мне просто срать. К тому же, он не из тех, на кого можно охотиться. Запарились бы потом подчищать. Да и следы оставлять нельзя. Это любой знает. Я же говорил тебе, помнишь?

— Помню. Но я и не думал, что это ты…

— Тогда что? Чего ты так шарахнулся от меня?

— Я… я подумал о том, кого тебе пришлось убить, чтобы стать тёплым.

— Я уже ответил. Никого, — припечатал Ибо, зло прищурив глаза.

— Да. Я слышал, да. И я верю. Но… но ты же сам говорил, что, бывает, и убиваешь тех… тех, кого можно. И это ведь не только какие-нибудь неизвестные никому отбросы, так?

— Не только.

— И… они всегда так… выглядят потом так?

— Не всегда. Вообще никогда.

— Почему? Ты же сам сказал, что похоже…

— Ещё я сказал, что нам запрещено оставлять следы. Поэтому если берёшь много, то от тела надо избавиться — сжечь, растворить в химикатах. Если надо обставить всё как несчастный случай, то брать можно немного. Чтобы было незаметно. Чтобы казалось, что умер сам. Остановка сердца, кровоизлияние в мозг.

— Вы и так можете?

— Много как. Подчищать сложнее. Не за каждым будут. Тех, кто нарушает законы, наказывают.

— Насколько строго?

— Строго.

— Ты… ты нарушал?

Ибо кивает, не отрывая от Сяо Чжаня тяжёлого взгляда. И спина покрывается липким холодным потом. Горло будто сдавили фантомные ледяные пальцы. Вздохнуть бы, но и выдохнуть не получается. Хочется отмотать назад и сказать Ибо, чтобы он не кивал, не соглашался, не признавался, потому что не спрашивать Сяо Чжань не может. Он прислоняется к стене, а хотел бы сползти на пол, зарыться в колени, обхватить себя руками и кричать — кричать до тех пор, пока со всем воздухом из лёгких не выйдет то безумное, отчаянное и дрожащее, что там поселилось.

— Как именно это было? Что ты нарушил? — спрашивает Сяо Чжань и сам не узнаёт свой голос. Пустой. Механический. Безжизненный. Ибо криво улыбается, оправляет истерзанный рукав худи и, погрузившись в изучение несуществующего пятна на нём, глухо роняет:

— Убил тех, кого нельзя было. Оставил следы.

— Кого ты убил?

Ибо молчит. Рвано выдыхает и продолжает хранить молчание. Поднимает глаза на Сяо Чжаня и тут же опускает. Отлепляется от подоконника, подходит к столу и садится за него, скидывая голову на руки — так, что виден только светлый затылок, острые локти и застывшую спину. И когда Сяо Чжаню уже кажется, что ответа не будет, он начинает говорить.

— Она нравилась мне. Нравилась до того, как я стал таким. До перерождения. Она тоже гоняла на скейте. Слушала ту же музыку, что и я. Но я ей нравился не так, как мне того хотелось. Друг? Да. Парень? На хрена, когда рядом такой весь из себя крутой И Чжу? Но и меня она не отталкивала. Играла. Забавлялась. Со мной можно было много где побывать, много куда пройти. С И Чжу можно было только гонять на скейте, ржать над тупыми шутками и целоваться. А когда не было И Чжу, то и со мной можно было целоваться. И не только. Я… я не хотел её делить ни с кем. Хотел быть самым крутым. Хотел, чтобы она видела только меня. Хотела только меня. Но ты же помнишь, да, что до перерождения мы ничем не отличаемся от людей? Ни зачаровать, ни подчинить, ни внушить — ничего не можем, пока… пока не переступим черту, не шагнём за порог.

— И ты?

— И я шагнул. А потом пришёл к ней. И убил. Я не хотел. Я, правда, не хотел. Я не хотел, Чжань-гэ! Не хотел её убивать! — уже рыдал Ибо, и Сяо Чжань сдался — подошёл к нему, сел рядом и принялся успокаивающе гладить его по спине.

— Я верю, Ибо. Верю. Не надо так, пожалуйста. Бо-ди.

— Я не сдержался. Не смог. Думал, что смогу, но не смог. Мне вообще нельзя было выходить к людям в первый год после перерождения. Я должен был сидеть под замком. Дома. Как все, кто проходит через это. Но это все. А это я. Меня не могли не пустить. И я… я выпил её всю. А потом пришёл к И Чжу. Выманил его. И тоже выпил всего. И если бы меня не поймали, то выпил бы и ещё кого-нибудь. Этот голод… чем больше ты жрёшь, тем больше хочешь. Это пьянит, ослепляет, лишает воли, разума, всего. Всё превращается в красное, в кровь. Она всюду, и её всё мало и мало. Хочется пить её, купаться в ней, погружаться и тонуть. И если бы я не был наследником клана, то я бы и сейчас, наверное, сидел взаперти, по сотому разу повторял одни и те же правила на стене и ждал бы, когда клыки отрастут снова, чтобы их снова выдрали — в назидание. Но я — не все остальные. Мне влетело, да. Отец чуть голову не оторвал, но… они подчистили всё за мной. И мне бы радоваться тогда, да только выть хотелось больше. Выть и убивать. Как только меня выпустили… всего месяц спустя… я пошёл туда, к её родителям. И, знаешь, что? Они жили как ни в чём ни бывало! Они не оплакивали её! Не оплакивали смерть единственной дочери! Им вообще как будто срать было на то, что её не стало! Я стал приходить к их дому каждую ночь. Каждую грёбаную ночь. Я приходил и слушал их разговоры. И как же я ненавидел их! Они забыли её, представляешь? Забыли свою дочь, словно и не было её вовсе. Никогда не было. Не рождалась. Не жила. Не умерла. Пфф, и всё! Вот как это работает. Был человек, и нет человека. Все, кто её знал, забыли о ней. Но хуже всего того, что забыли её же родители. Они предали её, они должны были быть сильнее, но не хотели страдать и забыли. Вот как я думал. И, знаешь, что я сделал?

— Что? — одними губами спросил Сяо Чжань. Казалось, ещё немного и он рухнет, не вынесет этого колкого тёмного взгляда. Рухнет перед Ибо, закроет ему рот ладонью — крепко-крепко, чтобы больше ни одно слово не слетело с его губ, чтобы он прекратил мучить его и себя. Но всё тело как онемело и обратилось в слух.

— Я убил их, — будничным тоном сообщил Ибо, — убил её родителей. Выпил досуха. Не оставил ни единой капли. Ничего. И их… представляешь, — он хохотнул, — их тоже не стало. Хоп, и нет. Тогда я был зол. Я думал, что отомстил им за предательство, но… я … я ужасен. Противен тебе, наверное. Я… должен был… должен был рассказать тебе сразу. Нет. Я вообще не должен был к тебе подходить. Не должен был трогать. Марать собой.

— Нет, Ибо. Прекрати. Пожалуйста. Не говори так, прошу. Ты не ужасен. И не противен. Ты — это просто ты. Мне жаль эту девочку. И мальчика того жаль. Но тебя… тебя мне жаль больше. Потому что это тебе приходится жить с этим. И помнить об этом. И сейчас, когда ты рассказываешь, я же вижу, как тебе больно.

— Ты думаешь, меня это оправдывает? — фыркнул Ибо.

— Нет. Но и монстром в моих глазах не делает. Я… прости, пожалуйста, что оттолкнул тебя, но…

— Я всё понимаю, Чжань-гэ. Любой бы оттолкнул. Ещё бы и кол в сердце загнал, чтобы наверняка. Знаешь, я пойду, — он встал, не глядя на Сяо Чжаня. Мягко, как перетёк, увернулся от протянутых рук и пошёл к двери.

— Зачем ты? До рассвета ещё ведь есть время. И ты же хотел спать здесь, — бросился за ним Сяо Чжань.

— Чжань-гэ лучше всё хорошенько обдумать. Не хочу мешать.

— Но ты не мешаешь!

— Обдумай всё, Чжань-гэ. Я приду. Потом. Если пожелаешь.

И он ушёл, слившись с темнотой в холле. Внезапно перегоревшие лампочки моргнули и с тихим гудением ожили вновь. Безжизненный и тусклый свет. Неужели Ван Ибо обречён всю жизнь вот так — довольствоваться иллюзией света и тепла? Он так и не спросил его ни разу об этом. И о покушении не спросил, а ведь это важнее всех возможных солнц сейчас. И важнее переживаний за смерть менеджера Ву, похолодев, признал Сяо Чжань. Не случайно же Ибо просил позволить ему спать здесь, остаться там, где его не найдут, не тронут.

— Что же я наделал? Что я наделал? — взвыл Сяо Чжань и, обхватив голову руками, осел на пол у закрытой двери.

III

Ибо не пришёл ни на следующую ночь, ни на третью, ни через неделю. Не было ни взгляда, ни взглядов, ни вообще чего-либо, не вписывающегося в привычную картину реальности. Вместе с пустотой, разрастающейся в сердце, накатывала тревога — ширилась, набирала силу и грозила утянуть на самое дно беспросветной паники. Он пробовал его звать — сначала мысленно, потом в голос. Кричал в темноту квартиры, пугая кошку и чувствуя отголоски приближающегося сумасшествия. И чем сильнее накатывала тоска по Ибо, чем глубже страх за него забирался под кожу, тем тише становились мысли о погибшем менеджере Ву — воспоминания о снимках расплывались, превращаясь в мутную, засвеченную фотоплёнку, уже слабо способную вызвать те же яркие эмоции, что прежде, в момент запечатления их. А вот Ибо, все слова, брошенные им, малейшие изменения в лице, нервно закушенная губа, тёмные глаза с застывшим в них вопросом, даже шёпот его крови — всё это преследовало и ночью, и днём, не давая ни на чём сосредоточиться. Сяо Чжань путался в проводах, путался в репликах и локациях, путался в себе, своих мыслях и чувствах.

«Я почувствую, если с ним что-нибудь случится, почувствую», — пытался он успокоиться, да только вот ни черта это не действовало. Почувствовать-то, может, и почувствует, но успеет ли, сможет ли предотвратить? И как жить потом, зная, что мог спасти, если бы не оттолкнул, не испугался, не дал слабину? Как жить вообще без Ибо?

Ведь знал же, на что подписывался, сам же говорил, что ничего не имеет значения, что лишь бы рядом. «Позволь идти в твоей тени», ага. Но знать и представлять — это одно, а сталкиваться лично с тёмной стороной его личности — другое. Хотя тёмная ли? Насколько вообще он вправе судить того, кто рождён быть таким, кто рождён тем миром, в который смертным путь заказан? Мир, прежде считавшийся Сяо Чжанем вымыслом, страшными сказками, которыми только детей пугать. Он не ребёнок, но ему страшно так, как не было и в детстве. Потому что тогда он точно знал, что это всё выдумки, ничего такого не бывает на самом деле, а теперь он знает совсем другое — знает настоящее, способное не только убить, но и поглотить душу. И неизвестно, какие ещё твари живут рядом с ним, рядом с людьми — таящиеся в ночи, либо ловко прикидывающиеся смертными и вводящие в заблуждение бесконечными розыгрышами, обманами забавы ради или в назидание другим.

И тут бы разозлиться на несправедливость такого устройства, где одни облечены силой, властью, красотой и всякими магическими штуками, а другие обречены на короткую и мало чем примечательную жизнь, покрыться липкой испариной ужаса — потому что кто он против сонма тех, кто одним щелчком пальцев (или что там у иных вместо пальцев) может подчинить себе и сожрать, — да только говорили сказки и о другом, о том, что даже самый слабый человек при должных хватке, уме и сообразительности может не только выкрутиться сам, но и спасти тех, кто ему дорог.

Не то чтобы Сяо Чжань считал себя очень умным и сообразительным, но и дураком не был. И трусом тоже. Да, дрожал порой. Да, было страшно. Но когда пошла вторая неделя без Ибо, он понял — инстинкт самосохранения ему напрочь отшибло. И мозг, видимо, тоже. Потому что никто в здравом уме и твёрдой памяти не будет искать логово ночных чудищ, чтобы самолично нанести им визит. Никто не будет. А Сяо Чжань стал. Вот такой вот идиот и храбрый портняжка в одном лице.

И начать решил с расспросов о семье Ван. Новенькая менеджер, имени которой он так и не потрудился запомнить, сделалась очень задумчивой, настолько, что Сяо Чжаню на какой-то миг показалось, что он сейчас точно услышит, как скрипят шестерёнки в её голове.

— Простите, но я не помню никакой семьи Ван, у которой бы вы выступали на закрытом мероприятии. Признаться, я не могу вспомнить и самого факта вашего выступления на закрытом мероприятии в этом месяце. Да и в прошлом тоже.

Сяо Чжань вздохнул. Чего-то в этом роде он и ожидал, но ведь её вполне можно попросить посмотреть записи менеджера Ву, раз уж график, составленный погибшим, теперь частично перекочевал в ведение новенькой. И вот тут-то его инстинкт самосохранения, отшибленный, как он думал раньше, напомнил о себе.

— Какой менеджер Ву? — непонимающе хлопая ресницами, уставилась на него девица, — я пришла на место господина Кан. Он решил вернуться в Корею и передал все дела мне.

— А… ага, — только и смог выдать ошарашенный Сяо Чжань. «Вот как это работает», едко произнёс Ибо в его голове. Вот как это работает. Да нет, не может же быть такого. Не так быстро. Или может? — Тааак, — выдохнул он, кое-как собравшись с мыслями, — а могу я посмотреть бумаги, которые передал тебе господин… Кан, ты говоришь, да? Ну там что-нибудь с его подписью, печатью. Что-нибудь, где стоит его имя? Есть у тебя? У тебя же есть?

Девушка медленно кивнула, всё ещё взирая на Сяо Чжаня как на немного поехавшего. Но спрашивать, зачем ему вдруг понадобились бумаги её ушедшего предшественника, не стала, за что Сяо Чжань ей был мысленно благодарен. Мысленно. Вслух искусство складывать слова в фразы, да даже звуки в слова, сейчас виделось ему неподвластным. Не в его состоянии, когда лихорадило так, что хоть в десять свитеров закутывайся.

И все десять не помогут, понял он, когда менеджер принесла бумаги. Кан Мин У. Кан. Значилось на всех документах. Даты за прошлый месяц. И позапрошлый. И… дальше смотреть не имело смысла. Не совсем отдавая отчёт в собственных действиях, Сяо Чжань выгребся из кресла, в котором его гримировали вот уже час и, как был в чёрном ханьфу и парике, кинулся прочь из павильона.

— Господин Сяо! Господин Сяо! — бежали за ним гримёры с менеджером во главе.

— Вы не можете сейчас уйти! Съёмка ролика начнётся уже скоро! Куда вы? Куда?

— К директору, — бросил Сяо Чжань и ускорился. Вылетел из одного коридора, чуть не впечатался в другой, задыхающимся метеором пронёсся по лестницам и на полных парах влетел в кабинет директора, едва не разбив стеклянный стол. Тот самый стеклянный стол, на котором ещё неделю назад россыпью лежали фотографии с места гибели менеджера Ву, тот самый стол, на котором Сяо Чжань оставил добрую половину своего завтрака, да и обеда тоже. Сейчас кристально чистый стол с нахмурившейся госпожой директором в кипенно-белой блузке за ним. Той самой блузке, да.

— Сяо Чжань? — выгнула она брови. — В чём дело?

— Новости, — с трудом переводя дыхание, выплюнул он, — новости… какие… новости… по делу менеджера Ву?

— Ву? Какого ещё Ву? — взгляд как на идиота. У неё он получился отменно. Отработанный годами, машинально отметил Сяо Чжань, но капитулировать пока не решил. Ну не могут же они почистить всё, ну не реально же это, совсем не реально! Не могут же они быть настолько сильными.

— Ву… — подтвердил он, — того самого Ву, который последние три года был моим менеджером.

— Сяо Чжань, у тебя никогда не было никакого менеджера Ву, — с нажимом ответила директор, — не уверена, что и в компании в последние три года был человек с такой фамилией. Ты переутомился? Пришёл клянчить отпуск? Думаешь, отработал все вложения в тебя?

— Нет, — тряхнул длинными приклеенными волосами Сяо Чжань, — я вообще не про это… ладно, допустим, не было никакого Ву. Допустим. Полиция?

— Что полиция? Что ты успел натворить?

— Да ничего я не творил! — вспылил он, — здесь была полиция неделю назад.

— С чего вдруг полиции приходить к нам? У тебя какие-то проблемы? Если ты ввязался в сомнительное предприятие, если…

— Да никуда я не ввязывался! Забудьте. Просто забудьте. Я… роль репетирую. Да. Это роль такая. Тренируюсь. Хочу сыграть в мистической драме. Весной съёмки в исторической, вроде с элементами фэнтези. А там, может, и контракт на мистическую появится, да? А я вот тут уже готов, тренируюсь, прокачиваюсь…

— Исчезни, — обрубила директор, ещё и головой в сторону двери дёрнула, чтобы уж совсем точно понял, чего от него ждут. Сяо Чжань послушно выкатился и нырнул в заботливые, уставшие и взволнованные его странным поведением руки гримёров.

«Вот как это работает». Жутко. Как будто и не было человека никогда. Безымянная жертва, человек для них вроде не то что курицы — куриной ноги. Кто будет помнить? Зачем? И другим курицам, безмозглым курицам тоже ни к чему. Пусть живут, квохчут, едят и размножаются, пока и за ними не пришли. «Нельзя на тех, кого могут хватиться», «не за всеми будут подчищать». Не за всеми. И если это не Ван Ибо, в чьих словах Сяо Чжань запретил себе сомневаться, если это не он, то кто убил менеджера Ву? И кто сейчас подчищает за убийцей? И… и как найти семью Ван? Ибо что-то говорил про то, что те, кому очень надо устранить кого-то тихо и незаметно, обращаются к ним, к таким, как они. Но как они это делают? Как находят? Как выходят на них? К кому надо обратиться, чтобы нащупать эту эфемерную нить? Он прикидывал и так и эдак, отвлёкшись только на съёмочный процесс и в конце, когда машина везла его уже по ночному Пекину домой, случилось что-то вроде озарения.

Внезапно пришедшая мысль, не успевшая толком оформиться, казалась дикой и абсурдной, но не попытаться он не мог. Подавшись вперёд к менеджеру, копавшейся в планшете, понизил голос и, придав себе максимально виноватый и неуверенный вид, сказал:

— У меня проблемы.

— Насколько серьёзные? — вытаращилась девушка.

— Очень серьёзные. Вы даже не представляете насколько.

— Что… что произошло?

— Мне надо найти тех, кто сможет устранить одного человека тихо и незаметно, — облизнув пересохшие губы, ещё тише ответил он, — обставить так, чтобы это казалось естественным.

— Устранить? Что вы имеете ввиду…

— То и имею. Сделать так, чтобы человека не стало. Пусть это выглядит как… я не знаю… — он неопределённо взмахнул рукой, делая вид, что и впрямь не знает, — скажем… инфаркт?

— Господин Сяо, что вы такое говорите, — побледнела девушка и только что в обморок не хлопнулась, — может… может, вашу проблему можно решить как-нибудь иначе? Я уверена, есть другой выход…

— Нет. Иначе никак. Либо так, либо я потащу всё агентство вниз, на самое дно. Ещё и камнями сверху завалю. Никто не выплывет.

— Что же вы такое сотворили?

— Ты уверена, что хочешь это знать? — ухмыльнулся Сяо Чжань и мысленно себе поаплодировал — менеджер уже явно дрожала, стискивая планшет пальцами так, что костяшки побелели.

— Что… что я должна сделать?

— Всего лишь найти тех, кто сможет это устроить. Мне не нужны обычные люди. Они не смогут сделать так, как я хочу. Передай, что я щедро заплачу. И тебе тоже заплачу.

— Не боитесь? — прошептала менеджер. Сяо Чжань хмыкнул.

— А чего мне бояться? Хуже, чем есть, уже не будет. Если только оставить этого человека в живых, тогда — да, тогда не поздоровится никому. И ты не просто потеряешь работу. После разразившегося скандала, а он обязательно последует, тебя вообще никуда не возьмут. А, и помни — искать надо тех, кто носит фамилию Ван. Так и говори, если спрашивать будут: Сяо Чжань ищет кого-то по фамилии Ван. Поняла?

Менеджер решительно кивнула. Хоть и было видно, что она всё ещё в шоке от такого Сяо Чжаня, наверняка казавшегося всем вокруг почти идеальным, но ломать собственную карьеру ей ой как не хотелось. Никому бы ни в многомиллионном Пекине, ни в каком другом городе густонаселённой Поднебесной, не хотелось бы. И тонуть из-за накосячившей звезды тоже никому бы не хотелось, как бы крепко он ни стоял на ногах. Если агентство должно решать все его проблемы, то и рецепт для такой кардинальной тоже должен быть, рассудил Сяо Чжань, хотя совесть за то, что он обременил девушку столь чудовищной просьбой его всё же грызла.

«Но ничего же с ней не случится? Просто пробьёт по нужным каналам, обратится, куда обращаются в таких случаях. Должно же быть что-то, связи какие-то. Найдёт, выйдут на меня. Не найдёт...», - что он будет делать тогда, Сяо Чжань и думать не желал. Уже всё передумал, и ничего дельного не выдумал.


На то, что она справится быстро, он не рассчитывал. Надеялся, но не рассчитывал. Однако и просто сидеть, сложа руки, было невозможно. Не покидало ощущение того, что он стремительно опаздывает. Где искать Ибо, понятия не имел. Отчаявшись, сунулся в магазин дядюшки Чжоу, оправдывая себя тем, что если и не найдёт Ибо здесь, то хоть кормом для Орешек затарится впрок.

Дядюшка был на месте, но выглядел не в пример хуже обычного. Журнал с кроссвордами так и лежал на прилавке не открытым, а дядюшка смотрел перед собой невидящим взором и поминутно вздрагивал. Сяо Чжань даже сначала решил, что тот икает, но нет — морщинистое лицо всё в мелких каплях пота, сальные волосы примяты кое-как, и сам он весь был кое-как. Кое-как, будто впопыхах одет: капюшон выцветшей, явно домашней куртки, вывернут, рубашка тоже явно не первой свежести, ещё и в пятнах чего-то жирного. На появление Сяо Чжаня он не отреагировал, а ведь колокольчик над дверью никуда не делся и исправно возвестил о приходе клиента.

— Дядюшка Чжоу? — осторожно позвал Сяо Чжань. Никакой реакции. Он позвал ещё, но старик так и трясся, периодически сжимая и разжимая кулаки. Тогда Сяо Чжань робко тронул его за плечо и снова позвал.

— А? — дёрнулся дядюшка Чжоу и отскочил к стене. Прижал руку к сердцу и часто заморгал, всматриваясь в Сяо Чжаня.

— Дядюшка Чжоу? Что случилось?

— Господин Сяо, это вы. Это вы. Всё… всё нормально. Вы за кормом?

— Дядюшка Чжоу, вы можете рассказать, что случилось? Что с вами? Вас кто-то напугал?

— Нет-нет, почему вы так говорите? — так яростно замотал головой старик, что Сяо Чжань начал опасаться, как бы она у него не отвалилась.

— Может, потому, что вы столкнулись с чем-то странным? Необъяснимым? Быть может, даже увидели тело всё сплошь в чёрных проколах? — наугад закинул Сяо Чжань. И старик клюнул. Подался вперёд и, испуганно оглядываясь, прошептал:

— Откуда вы это знаете? Вы… вы тоже видели… видели такое?

Сяо Чжаня как в снег по самую шею закинуло. Лишь профессиональная привычка держать лицо не позволила ему закричать согласно и не взвыть от новой волны подступающей паники. Он стоически выдержал драматическую паузу и кивнул, а после ещё и сделал очень внимательно-просительные глаза, такие, каким никак невозможно отказать. «Ну же, давай, помоги мне. Скажи, что ты видел и где», — молил он дядюшку Чжоу, пока тот жевал губы, верно, собираясь с духом. Наконец тот заговорил.

— Дома. Я видел это дома. Прошлой ночью. Теперь мне страшно туда возвращаться. Мне кажется… не знаю, может, ошибаюсь. Но… если бы Ду Хван не зашёл ко мне, если бы не напился, если бы…

— Дядюшка, успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядку. Что произошло? Какой ещё Ду Хван?

— Сосед мой. Мы с ним, бывает, играем в маджонг и немного выпиваем в процессе. Ничего лишнего. Так, по бутылочке. Ну, бывает, и больше. Вчера, вот, выпили больше. Он свалился от выпитого. Я — гостеприимный хозяин, положил его спать на своей кровати, а сам устроился на диване в кухоньке. Дом у меня не большой, сами знаете, я рассказывал как-то…

— Дядюшка…

— Да-да, сейчас. Простите. Умостился я на диванчике, укрылся с головой, заснул так хорошо, а посреди ночи проснулся от страшного крика. Я… я думал сначала, что мне это снится. Ну потому что кто может так жутко орать? Потом я хотел встать и посмотреть. Правда, хотел. А там что-то булькало и чавкало. Там. В комнате, где спал Ду Хван. Сначала жутко орал, а потом булькал. Булькало. Вот как воду пьёшь наутро после… или когда с улицы приходишь и пить очень хочешь… знаете, так сильно пьёшь… вот… как-то так это слышалось. А потом всё стихло. Я хотел встать, но не мог. Мне было так страшно, так страшно, — заплакал старик, — и холодно. Очень холодно. Будто все окна разом открылись. И там, где я был, на кухне этой, тоже открылось. Но оно было закрыто, я знаю. Ничего не скрипело. И дверь не скрипела. Только вдруг стало очень холодно и тихо. И я дышать боялся. Знаете, как в детстве, когда лежишь под одеялом, боишься, что из-под кровати или шкафа что-то вылезет, и зажимаешь рот ладонью, нос зажимаешь, всё зажимаешь, чтобы не выдать себя. Но мне кажется, что бы это ни было, оно прошло мимо, не заметило меня или… или ему хватило Ду Хвана.

— Хватило Ду Хвана?

— Потом… когда уже сильно светло было, я смог встать. Я пошёл и посмотрел. Я… Ду Хван. Он… — дядюшка Чжоу задрожал и закрыл лицо руками.

— Кожа, натянутая на скелет. Высохшие глаза. Серый язык. И чёрные точки, да?

— Я… не знаю, я не приглядывался так сильно… но да… высохший. Усохший. И в чёрных точках. Так и лежит на моей кровати. Я не смог… не могу вернуться домой… Надо бы сообщить в полицию, да? Или куда? Куда об этом можно сообщить? Что это такое, господин Сяо, вы знаете? Почему оно пришло ко мне?

— Не знаю, — ответил Сяо Чжань и задумался. Действительно, почему это пришло к дядюшке Чжоу? Сначала менеджер Ву, теперь дядюшка Чжоу. Почему те, с кем знаком не только он сам, но и с кем пересекался Ван Ибо? Не может же быть, чтобы…

— Вы кого-нибудь приглашали в последнее время? Кого-нибудь, кого не знали раньше? — спросил Сяо Чжань. Старик нахмурился, вспоминая.

— Да не особо. Кого не знал раньше… Хм… Месяц назад или около того мальчишку одного пустил погреться. Светленький такой, но… я подумал, что он хулиган какой-нибудь и скрывается от таких же хулиганов. Странно, чего это я его впустил? Сам не пойму. Жалко его стало. Не помню, что он говорил. Помню, что жалко было. И помочь хотелось. Пустил переночевать, на кухню его определил, а утром его уже не было. Я тогда ещё испугался, что, может, пропало что, но нет, всё на месте было. Да и, честно признать, красть у меня нечего. Хм, а вот почему я не помню, что он мне говорил? Как через вату всё. И лица не помню. Помню, что мальчишка и светленький, а ни глаз, ни носа, ничего вспомнить не могу, — дядюшка Чжоу рассказывал, а у Сяо Чжаня с каждым его словом земля из-под ног уходила. Побелевшими от напряжения пальцами он вцепился в прилавок и только чудом ещё держался в сознании.

— И больше никто не приходил? — просипел Сяо Чжань.

Дядюшка отрицательно мотнул головой. Сяо Чжань прикрыл глаза, посчитал до десяти, выдохнул и шатко, натыкаясь на стенды с товарами, пошёл к выходу.

— Господин Сяо, — донеслось в спину, — так что же это? Что? Что мне делать?

— Бежать. Как можно быстрее и дальше отсюда, — не оглядываясь, ответил Сяо Чжань. Как он дошёл до дома, как закрыл дверь и упал в кровать, он не помнил. «Как через вату», сказал бы дядюшка Чжоу. Как через вату и в вате — с залепленными ушами, закрытыми глазами, отключившимися чувствами. Его словно выпотрошили и набили той самой ватой. Дома он на автомате нащупал на кухонной полке успокоительные, закинулся львиной дозой и, не раздеваясь, рухнул в кровать.

А утром, только проснувшись и открыв новостные ленты, чуть не умер от остановки дыхания — все они пестрели жуткими заголовками о странной смерти в мелкооптовом магазинчике, и с каждой из них смотрел на него высохшими глазными яблоками дядюшка Чжоу. Точнее, то, что от него осталось.

Следом за новостью о погибшем жутким образом дядюшке Чжоу СМИ написали и об обнаруженном в его доме Ду Хване. Заблюренные изображения пугали не меньше. Потому что Сяо Чжаню не надо было видеть детально, что там за пиксельными квадратами — он и так знал. Но, видимо, соцсети решили, что одного знания мало. Кто-то слил незаблюренные снимки соседа господина Чжоу, застывшего выгнувшимся луком на простынях в зелёный цветочек. И Сяо Чжань с каким-то мазохистским упорством всматривался в чёрные проколы на серой коже — на шее и запястьях. У дядюшки Чжоу — только шея, но вся в этих проклятых точках. Менеджер же Ву весь был в них — они виднелись не только на шее, но и в просветах разодранной одежды на бедре, плечах, лодыжках, словно он вырывался и его кусали куда придётся. Или дело в том, что менеджер Ву был помоложе, кожа глаже и приятнее, не дряблая?

— Долбанные эйджисты, — выругался Сяо Чжань и обновил вкладки соцсетей. Посты с изображениями высушенных тел исчезли, и тут же будто тучи на солнце набежали, стало холоднее, но не то чтобы в квартире, а внутри него самого. Начинается. Вот так это происходит.

Сколько бы ни обновлял он потом соцсети, ничего не появлялось. Выдохнул, пытаясь успокоиться. Заварил чай, погладил Орешек, снова обновил и… не удержал торжествующего возгласа. Появились. И потом в течение дня снимки то исчезали, то с завидным постоянством появлялись. И чем больше тёрлись такие посты, тем сильнее бурлили соцсети, паниковали, взывали к полиции, хранившей молчание, к властям, «наверняка проводящим эксперименты с опасными вирусами», строились теории одна безумнее другой (и ни одна из них не соответствовала истине), пока то с одних аккаунтов, то с других не пошли предположения про то, что это не просто убийства, и никакой не вирус, а следы тех, кто приходит в ночи. И снимки с погибшим менеджером Ву в качестве доказательств. «Мы знаем только о двух жертвах, но их больше. Вот, поглядите. Другой человек», сообщали такие аккаунты. Аккаунты-однодневки, понял Сяо Чжань, прошерстив их все в конце длинного рабочего дня, завершившегося в полночь, когда он уже находился на пути домой. И если бы не перелёты из одного города в другой, измотавшие его больше самих съёмок, он бы и заснуть не смог. Да и так сна не было ни в одном глазу. Ощущение дикой усталости — да, но не сна — не сейчас.

И в том, как быстро подтирались такие посты, и так же быстро появлялись новые, ему виделась паника, лихорадочные попытки сделать хоть что-нибудь, взять под контроль то, что никак не желало браться и упрямо расползалось, ширилось, грозило выйти из соцсетей и поселиться не только в газетах и телевизионных ток-шоу, но и утвердиться в умах людей. Можно было воскликнуть победно «Ага! Соцсети вам не победить! Обломитесь, гады!», вот только радости он никакой не испытывал. Скорее, это его самого накрывало с головой паникой. А уж когда какой-то ноунейм разместил старые, замыленного качества снимки, Сяо Чжаню на миг показалось, что его парализовало — ни дышать, ни моргать, ни сказать что-либо, он не мог. Только смотрел и смотрел на эти снимки, смотрел и сердце сжималось, билось в истерике и истекало болью.

На одном из снимков угадывались сразу два высохших тела у обеденного разгромленного стола, на другом — что-то в джинсах и футболке с ярким принтом, и на последнем — обтянутое серой кожей женское тело в одних только кружевных белых трусиках. И подпись: «Жертв больше. Это уже 7. Кто приходит по наши души?». Ни имён жертв, ни дат, когда были сделаны эти снимки, будто вывалившиеся из какого-нибудь закрытого дела с затёртыми пометками на полях. Но Сяо Чжань и так знал, кто это и когда. И кто «пришёл по их души», он тоже знал. И это было больнее и хуже всего. Но вместе с тем… не верил он в то, что и в этот раз в произошедшем повинен Ибо. Ну не мог он так поступить после всего, что рассказал. Не мог же он лгать так искусно, так проникновенно? Или мог?

А что если… и тут Сяо Чжань перевёл взгляд на менеджера, что-то изучающую в планшете — вероятно, его график на предстоящую неделю. Что если… он похолодел, не решаясь додумать эту мысль, но и оставить всё как есть, тоже не мог. Не мог рисковать другими, пусть и в попытке спасти Ибо.

— По поводу моей проблемы, — начал он и завис. Менеджер встрепенулась, испуганно оглянулась на водителя и склонилась ближе. — Так вот, — продолжил Сяо Чжань, — по поводу моей проблемы. Если вы ещё не искали никого, то и не надо. Не надо их искать.

— Но я уже начала пробивать контакты…

— Не надо. Оставьте. Забудьте.

— А как же?..

— Решу как-нибудь. Агентство не пострадает. Всё будет в порядке.

«Всё будет в порядке». Хотел бы он и сам в это верить, но никак не выходило. Тревога нарастала, разгоралась внутри неясным болезненным сгустком. Он шёл по коридору к своей квартире, но чем ближе становилась дверь, тем сильнее он желал повернуть назад, спуститься вниз и бежать-бежать. Куда? Он и сам не знал. Просто чувствовал, что ему надо, очень надо. Так надо, как никогда ещё в жизни ничего не надо было.

И когда он уже зашёл в лифт, всё прекратилось. Как стена выросла. Плотная, заглушающая всё, что до этого кричало внутри. «Не надо тебе никуда, останься, не подвергай себя опасности, не надо, не стоит», — словно нашёптывало что едва различимо, тихо так, с ломкой нежностью, распадающейся на хрустальные переливы звёзд, сверкавших на ресницах Ибо в ту ночь, когда…

«Я смогу тебя призвать», — сказал Ибо в ту ночь, когда поделился своей кровью с ним. А если сможет призвать, то сможет и отговорить, так? Сможет заглушить то, что испытывает, лишь бы Сяо Чжань не пошёл, лишь бы не вмешивался и остался жив? И если он доверится сейчас голосу его крови, пойдёт на отголоски её зова, то сможет ли найти, не проплутает ли просто так?

А хотя если и проплутает, пусть так. Всё лучше, чем сидеть и ничего не делать. И если… если суждено сгинуть… если сгинет в поисках Ибо, попадёт в руки его родни, или ещё что приключится, пусть так. Лучше так, чем быть бесхребетной амёбой и даже не попытаться спасти того, кто без ложного пафоса стал центром его Вселенной, всей его жизнью.

Вот только Орешек… вдруг с ним что произойдёт, а она останется одна в закрытой квартире?

Он вернулся на свой этаж и принялся звонить в соседнюю дверь. Минут десять спустя ему всё же открыли. Заспанный мужик в растянутой майке и клетчатых шортах хмуро взирал на него то одним глазом, то другим, не в силах держать открытыми сразу оба.

— Чо надо? — спросил хриплым со сна голосом. Сяо Чжань вытащил из кармана ключи и вложил их в руку ошарашенного мужика.

— Я… мне уезжать надо. Срочно. Очень срочно. Не знаю, когда смогу вернуться. А в квартире кошка, — зачастил Сяо Чжань, боясь, что его в любой момент прервут, — там корм есть, все дела. Пожалуйста, если завтра меня не будет… если завтра я не зайду за ключами, покормите мою кошку. Пожалуйста?
Реклама:
Скрыть


— Ты нормальный вообще? — ещё больше нахмурился мужик. — Гонится за тобой кто? С законом проблемы? С мафией?

— Нет! Что вы! — нервно рассмеялся Сяо Чжань, — никаких проблем! В командировку уезжаю срочную, кошку не с кем оставить. Пожалуйста? — взмолился он, сделав максимально просительные глаза, какие только умел, и зачем-то добавил: — Её Орешек зовут.

Из дома он не выбежал — вывалился, чудом не пропахав носом асфальт. Не позволяя себе отдышаться, кинулся сначала в одну сторону, домчался до конца квартала и согнулся, упершись ладонями о колени. Не туда. Стоило загнаться до сорванного дыхания, чтобы понять — не туда, промазал. Вернулся на пару спящих в этот час улиц и заметался, озираясь: дома, дома, нагромождения бетонных коробок, проводов, вырвиглазных вывесок, антенн, крыш, неба, проулки, ответвления, и ни единой подсказки, ни единой зацепки. В пору сдаться, поджать хвост и тащиться обратно, ну потому что с чего он вообще взял, что это будет так рядом? Может, это на другом конце Пекина? Или в пригороде? В другой провинции наконец? Откуда эта тупая уверенность, что он сможет его найти? И даже если найдёт, то что? Что будет делать? Что он может? Он всего лишь человек.

— Не надейся, я не отступлю, — процедил Сяо Чжань, сделал пару глубоких вдохов и, пытаясь расслабиться, прикрыл глаза. И в ту же секунду меж ресниц мигнуло что-то красное. Он посмотрел вперёд — ничего, всё та же тёмная улица, освещённая тусклыми фонарями, но стоит прикрыть глаза и… вот она — слабо мерцающая неоновым красным светом тонкая нить, эфемерная, почти не видная.

Рискуя споткнуться о трещины и выступы неровного асфальта, вляпаться в мусор, гонимый ночным ветром, он двинулся по этой нити. Сначала она вела прямо, вдоль домов, потом нырнула в один из проулков, в другой, третий, пятый, а там и на оживлённую даже в это позднее время торговую улицу вывела, и Сяо Чжань, уже привыкший к беготне в темноте, потерялся в обилии звуков, цветов, света и людей. Они ходили, толкались, смеялись, говорили, размахивали руками, шли вперёд и назад, поперёк — так, что не обойти, не перейти эту людскую реку, и нить… сколько бы он ни прикрывал глаза, сколько бы ни жмурился, нить так и не появлялась, как если бы растворилась, рассеялась.

«Не паникуй. Только не паникуй. Мысли по порядку», — уговаривал он себя. Мысли по порядку. И первая мысль — надеть маску. Всё правильно, он же в людном месте. Не хватало ещё привлечь к себе ненужное внимание. Конечно, если его появления здесь не ожидают, то и шанс то, что соотнесут с тем самым айдолом Сяо Чжанем, невелик. И всё же, лучше не рисковать. Потому что если сейчас узнают, то окружат тесным кольцом, из которого не вырваться и до утра, а то и на сувениры растащат. Время, в любом случае, будет потеряно, а его и так мало, катастрофически мало.

Второе. Второе — это успокоиться. Если он будет метаться, то ни к чему хорошему это не приведёт. Он и так уже почти выдохся, левый бок простреливало болью, а лёгкие не справлялись с такой частотой дыхания. Нужно расслабиться, насколько это возможно в такой ситуации и в таком месте. Отрешиться от криков и толчков. Отрешиться…

— Эй, чего встал

…посреди дороги…

…больной…

…что ли…

…эй…

…господин…

…с дороги!

Сяо Чжань стиснул зубы. Пусть. Пусть толкают. Пусть кричат, ругают, кроют последними словами. Пусть. Ему не больно. Это всё несущественно. Он должен найти его, найти Ибо, прийти к нему и… если получится, спасти. Не получится, остаться с ним. Но что если… Он всмотрелся в разноцветие одежд и мигающих билбордов. Что если, нить пропала не просто так? Что если она уже привела его к месту назначения, и искать надо здесь? Но где это здесь?

Он закрутил головой в поисках хоть чего-нибудь, что могло указать ему направление, в поисках хоть какого-нибудь знака, сигнала. Нет, он не ожидал, что где-нибудь вдруг вспыхнет красным крест, загорится стрелка или ещё что-нибудь в этом роде, но ведь должно же быть что-то, что поймёт только он, хоть что-нибудь? Прикрыл глаза в надежде, что вот сейчас появится этот самый знак, ну или нить замерцает снова, и тут его схватили ледяными пальцами за руку и выдернули из толпы. Кто — Сяо Чжань не понял. Путаясь в уставших ногах, едва успевая переставлять их, мчался за кем-то высоким в чёрных одеждах, с наброшенным на голову капюшоном. И странное дело, толпа, подобно водам в библейских мифах, расступалась перед ними, огибала и спешила по своим делам, перестав набегать на Сяо Чжаня и толкать его.

И вот они уже снова в каких-то подворотнях, а потом и мимо мусорных баков и наконец под мостом со стенами, испещрёнными граффити, где Сяо Чжаня выпустили и на краткий миг дали глотнуть воздуха, который после очередной беготни казался сплошь состоящим из иголок, вспарывающих грудь изнутри. На краткий миг, потому что в следующее мгновение его схватили за горло и впечатали спиной в стену так, что искры из глаз и чуть ли не дух вон, а земля и вовсе осталась далеко внизу.

— Скажи мне, почему я не должен тебя убивать? — злой шёпот ввинчивался в мозг, лишал способности думать, да и как-то сложно думать в подвешенном и полузадушенном состоянии. Можно только хрипеть и издавать невнятные звуки, бессильно дёргать ногами и цепляться руками за стальной захват в безуспешных попытках освободиться. А вплотную к лицу придвигается чужое — сияющее мертвенной снежной бледностью, чёрной бездной глаз и жутким оскалом. И когда оно уже начинает подёргиваться рябью, когда боль от впивающихся в шею пальцев кажется пройдёт сквозь челюсть и пробьёт глазные яблоки, вытолкнет их к гуям собачьим, тогда его наконец отпускают, он кулем валится вниз и долго кашляет — надсадно, хрипло, рискуя вместе с кашлем выхаркнуть собственные же лёгкие.

— Как же мне хочется тебя убить. Если б ты только знал, как мне этого хочется. И я бы убил, размазал по стене. Я бы даже пить тебя не стал, настолько я тебя ненавижу, человеческий ублюдок, — шипел некто и ходил перед Сяо Чжанем туда и обратно, мелькая смазанной тенью.

— Ты… ты можешь не мельтешить? — прохрипел Сяо Чжань и, пошатываясь, встал. Валяться в ногах у этого, кем бы он ни был, чертовски не хотелось. Этот замер, бросил на него ненавидящий взгляд исподлобья и поджал губы. «Красивый», — отстранённо отметил Сяо Чжань. И тут же следом: «На журавля похож». Было что-то птичье в чертах лица этого типа: вытянутое лицо, длинный нос, маленькие губы. Птичье и по-своему красивое, утончённое как на старых гравюрах. Вот только журавль не был хищной птицей, а этот явно был не тем журавлём, что приносит счастье — скорее, смерть, разрушения и всепоглощающую пустоту.

— Кто ты? — спросил Сяо Чжань, устав мёрзнуть под чужим пристальным вниманием. Его наградили ещё одним убийственным взглядом и недобро хмыкнули.

— Ты же искал кого-то, выспрашивал. Считай, тебя услышали.

— Ван? Ты из клана Ван? — Сяо Чжань с надеждой уцепился за его плечи, повис, заглядывая в глаза, забыв о том, что ещё секунду назад это существо грозилось убить его.

— Допустим, — ответил тот и с выражением величайшего презрения сбросил руки Сяо Чжаня, — только я здесь не за тем, чтобы устранять твою проблему, какой бы серьёзной она ни была.

— Я и не…

— Ты — моя проблема. Проблема всего клана. И уж поверь, отец с удовольствием бы от тебя избавился, да и я тоже, но поступить придётся по-другому, — с этими словами он схватил Сяо Чжаня и куда-то его поволок.

— Стой! Погоди! — упирался и вырывался Сяо Чжань, но держали его крепко, — я не могу сейчас! Я должен! Пусти! Да пусти же!

— Зачем? Чтобы ты кинулся бежать к нему? — тип затормозил и развернулся, потянул носом воздухом, — о, я чувствую, как от тебя несёт его запахом. Брат всегда был падок на смертных, на хорошеньких смертных, а ты и рад стараться, да? Уже и кровь его заполучил. Что, так трясся за свою тушку, цеплялся за молодость? Ты всё равно увянешь, рано или поздно, и кровь моего брата только отсрочит это, но не отвратит.

— Я не… постой. Так Ибо… Ван Ибо — твой брат? Ты — тот самый старший брат? Тот, кто мог стать наследником, но не стал, потому что…

— Лучше тебе заткнуться, пока я не выдрал твой язык с корнем и не запихнул тебе его в глотку, — брат Ибо опасно сузил глаза, но Сяо Чжань и не думал останавливаться. Больше всего на свете ему хотелось сейчас вцепиться в горло этой твари, вонзить кол в сердце по самое основание, только ни сил таких, ни кола у него с собой не было. Была только ожесточённая решимость найти Ибо, спасти его, чего бы это ему ни стоило.

— Что, так боишься услышать правду? Боишься, что ещё кто-нибудь из вашего клана услышит? Что ты сделал с ним? Что ты с ним сделал? Отвечай! А не то я…

— Что? Что ты можешь мне сделать? Ты всего лишь человек. Ты ничего не можешь, — паскудно рассмеялся он ему в лицо.

— Да, я всего лишь человек, — Сяо Чжань упрямо вскинул голову, — но если я всего лишь слабый человек, то почему ты меня держишь даже сейчас, когда никуда не тащишь? Что, так страшно отпустить? Боишься, что я выхвачу какую-нибудь деревяшку и засажу тебе в сердце?

— Нас так не убить. И не надейся, что я скажу, как именно можно, — процедил тип, но из хватки всё же выпустил. — Если ты и в самом деле переживаешь за моего брата, то тебе лучше пойти сейчас со мной.

— Я должен найти Ибо, должен найти и спасти. Или погибнуть вместе с ним.

Тип фыркнул. Оглядел Сяо Чжаня уже не так презрительно, но всё ещё недобро, цепко.

— Я знаю, ты идёшь на зов его крови. Только ты можешь его видеть и слышать. Но мне бы очень не хотелось, чтобы ты его всё же нашёл. Мы все ищем. Я сам найду и…

— И убьёшь?

— Ты спятил? Зачем мне его убивать? А, да, я и забыл, что ты считаешь, будто я так мечтаю стать единственным наследником, что способен и с братом расправиться. Только вот что я тебе скажу, смертный: я скорее себя убью за брата, чем позволю хоть кому-нибудь причинить ему вред. Один раз я его уже чуть не потерял. Тогда, после перерождения. Он поторопился. Шагнул за порог слишком рано и не смог сдержать свой голод. Он рассказывал тебе об этом?

— Да, — тихо ответил Сяо Чжань.

— А о том, что он пытался шагнуть на солнце? Пытался убить себя? Об этом он тебе говорил? Ха, как ты побледнел-то. Не говорил. Ты не знаешь, что мне пришлось испытать, как я заковывал его в цепи, сидел с ним каждую ночь, уговаривал, что только ни делал, только бы он отказался от своей затеи. Если бы это было спустя лет сто после перерождения, солнце не убило бы его сразу. А тогда, да и сейчас он бы вспыхнул как спичка и рассыпался прахом. Я не мог этого допустить. Мы все так ждали его появления на свет, и я… ты можешь думать всё, что угодно, но мне не нужно место наследника клана. Меня вполне устраивает моё положение, устраивает то, что у меня есть. Я хочу, чтобы он был жив, хочу, чтобы он был счастлив. И со временем бы его раны излечились, но тут появляешься ты, и ему снова срывает тормоза. Я хотел бы сказать, что во всём, что происходит с ним сейчас, виноват ты и только ты, но понимаю — это не так. Мы все виноваты. Мы слишком носились с ним, потакали всем его капризам, спускали с рук то, что никому другому не спустили бы, мы пользовались влиянием семьи и клана, и вот где мы сейчас — в шаге от краха всего нашего рода из-за одного ненасытного и неконтролируемого юнца. И… ладно, с этим как-то можно справиться, чистильщики уже вовсю работают, от наказания мы его снова отмажем. Придумаем что-нибудь, спрячем на какое-то время, но… но если сейчас позволить ему добраться ещё и до тебя, позволить сделать то, что он сделал пять лет назад, его уже будет не спасти. Он сам не позволит, когда придёт в себя. И никто не сможет его удержать. Я не могу допустить это. Я не готов, не готов его потерять.

— Это не он, — яростно мотнул головой Сяо Чжань, — это не может быть он. Ты можешь попытаться убедить кого другого, но только не меня. Ты думаешь, я тебе поверю? Поверю в твою заботу о брате? Вы же не… — он осёкся.

— Ну? Чего замолчал? Договаривай уже. Мы не что? Не люди, да? И ты думаешь, что раз мы такие страшные монстры, то и друг друга должны грызть почём зря? Когда-то, возможно, это и было так — так же, как и у людей. Но нас осталось очень мало. Мы просто не можем себе позволить грызню. Да если бы и могли… он — моя семья. Он вырос на моих глазах. И… и я вообще не понимаю, чего ради рассказываю тебе это всё, трачу на это время. Пошли, мы и так уже задержались.

— Прости, но я никуда не пойду с тобой, — Сяо Чжань отступил на два шага и сунул руку в карман. Тип посмотрел на него удивлённо.

— Парень, это не вопрос. Это утверждение.

— Только я согласия не давал, — сказал Сяо Чжань и вскинул руку. В ту же минуту асфальт усеяла целая пригоршня риса.

— Ты дебил?

— А у вас это семейное — грубить людям?

— Я убью тебя! — зарычал тип.

— Сначала поймай, — нервно засмеялся Сяо Чжань. А тот, кто мнил себя всесильным хищником, застонав, опустился на землю и принялся дрожащими руками пересчитывать зёрна риса. Только ждать, когда он управится с работой, Сяо Чжань не собирался — рванул с места, что было сил, понимая, что другого шанса у него не будет. Рисинки рано или поздно закончатся, и скорее рано — учитывая ту скорость, с какой брат Ибо их двигал. А ему надо успеть — успеть, пока Ибо не нашли другие, пока до него не добрался его же брат. В то, что тот говорил правду, Сяо Чжань ни разу не поверил. Возможно, и было что-то, но… не внушал он ему доверия, вот от слова «совсем» не внушал. И думать над его словами не стоило, не сейчас, во всяком случае, когда перед ним стояла задача поважнее. Подумать он потом успеет, если ещё останется чем думать. Найти Ибо, нащупать ту эфемерную нить, что связывает их — нащупать и пройти до конца.

Он вернулся на ту же торговую улицу, где прежде оборвалась нить. Вернулся в самую толчею, прикрыл глаза и чуть не вскрикнул, когда пульсирующая красным тонкая линия всё же появилась на доли мгновения и опять пропала. Но и этого мгновения хватило, чтобы он запомнил направление и двинулся по нему — уже открыв глаза, лавируя меж телами, мысленно удерживая картину зависшей в воздухе нити и молясь изо всех сил неизвестно кому, всё равно кому, лишь бы помогло, чтобы нить появилась снова.

Вывалившись из человеческого потока, он завертел головой, решая, куда идти дальше, как вдруг затылок ожгло чужим взглядом — недобрым, тяжёлым. Сбившись с шага, Сяо Чжань медленно оглянулся, но никого не увидел — всё те же люди, и никому из них не было до него дела, но кто-то там в этой толпе смотрел на него, смотрел и готовился к прыжку, и хуже всего то, что ничего с этим поделать нельзя было. Он мог сколько угодно бежать, терять силы, задыхаться и захлёбываться от бумкающего уже где-то в горле сердца, но его настигнут — настигнут всё равно, и никакой рис больше не спасёт, потому что, Сяо Чжань был уверен в этом на все сто, возможности нырнуть в карман не будет, а даже если и будет, то поймают в последний момент и рис этот в кулаке вместе с пальцами, со всей плечевой костью выдернут, он и моргнуть не успеет. И не факт, что присутствие людей хоть как-то помешает этому. Но что же делать?

Сяо Чжань замер, лихорадочно соображая и загнанно дыша. Ведь не могло всё закончится так, вот так, здесь. Не мог он сгинуть просто так, за здорово живёшь, по чьей-то прихоти, не завершив начатое. Или мог? Ведь если подумать, то никто и никогда не может предсказать свою смерть, и те, кого выпили досуха, они же тоже наверняка не думали о том, что вот, конец — у них были планы, были мысли, эмоции, желания, стремления, всё то, что делало живыми, пока в одночасье их не лишили всего, не оставив и крох памяти, не оставив ничего. Словно и не рождались никогда. И сейчас он мог стать одним из них — из тех сотен и тысяч, миллионов тех, что канули в небытие.

«Стой. Не двигайся», — шептал ветер, гоняя обрывки газет и бумажные стаканчики по асфальту. «Доверься, не сопротивляйся», — подмигивали неоновые вывески. «Замри, подчинись», — упрашивал, подбираясь, ночной туман, стелющийся по земле, обвивающийся вокруг людских ног и плывущий к нему. А Сяо Чжань только и мог, что хватать ртом воздух, чувствуя, как панически одеревенело всё тело, как эта тошнотворная паника волной поднимается в нём и грозит затопить сознание, обрушившись чёрной беспросветной массой. Расширившимися от ужаса глазами он следил за тем, как туман расползался и рос, с каждой секундой становясь всё ближе и плотнее, отрезая его от гомонящих людей, размывая их силуэты и заглушая голоса, раскрываясь так, будто желал обнять его и поглотить, вобрать в себя.

И вобрал бы наверное, если бы рядом с Сяо Чжанем не взвизгнул тормозами его же служебный автомобиль, став той самой спасительной оплеухой, которая вышвырнула наконец из оцепенения. Дверь раскрылась, и стоило бы, может, десять раз подумать, прыгать в салон или нет, вот только времени на это не было, да и двум смертям не бывать — какая разница, кто убьёт его первым, если всё же убьёт? Поэтому он прыгнул, не раздумывая, с силой дёрнул дверь, для верности ещё и блокировку нажал, не сильно веря в то, что это спасёт, и выдохнул только после того, как водитель дал по газам, и машина сорвалась с места, оставив позади и взметнувшийся перед самой дверью белый туман, и тяжёлый взгляд. Позволил себе на несколько секунд покричать в себя, перевести дыхание, посидеть с закрытыми глазами, чтобы потом открыть их и встретиться с безжизненным, стеклянным взглядом своего менеджера. Сложив руки на коленях, она сидела неестественно прямо и даже не качалась на особенно сильных поворотах.

— Нет, — простонал Сяо Чжань. Он уже проходил такое — тогда, с менеджером Ву. Его тоже подчинили и ничем хорошим это для него не кончилось. И если сейчас то же повторится с ней, если они используют её и устранят… Что он собирался делать в этом случае, Сяо Чжань не знал, но всеми силами желал помешать этому. Он тряс её, щипал, дёргал за волосы, кричал, не замечая, как голос срывается то в нечленораздельные хрипы, то в саднящую горло истерику. Уже перестало иметь значение, куда его самого вёз автомобиль и кто сидел за рулём — некто в капюшоне, и этого хватало с лихвой, чтобы задохнуться от новой волны паники, и он бы задохнулся, если бы не страх за другого человека, за ту, что пока была жива, пока, но надолго ли?

Отчаявшись привести её в сознание, Сяо Чжань снял блокировку и принялся дёргать дверь в попытке открыть — тогда бы он мог вытолкнуть девушку, прыгнуть вместе с ней, добраться как-нибудь до дома и запереть её там, обработать возможные раны, а потом снова кинуться на поиски Ибо. И вполне возможно, что одной сломанной рукой бы не обошлось, но он готов был рискнуть, вот только дверь не поддавалась.

— Господин Сяо, пожалуйста, без геройств, — заговорила вдруг девушка ровным, безэмоциональным голосом, — подумайте, вы действительно хотите навредить менеджеру Фэнь?

Менеджеру Фэнь? Наконец он узнал, как её зовут. Возможно за минуты до того, как имя это полностью исчезнет из всех реестров, из памяти всех, кто когда-либо её знал. Может, он и сам скоро не вспомнит, или же и сам сгинет вместе с именем и всеми своими метаниями. Он судорожно сглотнул образовавшийся в горле ком и неуверенно отпустил девушку. Та оставалась всё такой же безучастной.

— Куда вы меня везёте? Чего хотите? — спросил он, посмотрев в окно на проплывающие мимо улицы.

— Господин Сяо, без геройств. Вы хотели найти Ван Ибо, вас везут к нему, — и снова механический ответ.

— Кто вы? Кто меня везёт к нему? И где он? — прошипел он, в шаге от того, чтобы не заорать, не схватить снова менеджера и не начать вытряхивать из неё ответы. Если бы это могло помочь, он бы так и сделал, но такое уже было раньше — с менеджером Ву, тогда, в гримёрке перед концертом для семьи Ибо. Сверх запрограммированного она сказать ничего не сможет.

— Господин Сяо, пожалуйста, без геройств. Подумайте, вы действительно хотите навредить менеджеру Фэнь? Господин Сяо, без геройств. Вы хотели найти Ван Ибо, вас везут к нему.
Так и есть. Всего четыре реплики. Ей отвели совсем крохотную роль. Меньше только у дерева в самом заднем ряду на сцене. И от того, насколько послушным будет он, зависело, как долго продержится она в этой постановке. Оставалось только надеяться, что везли их действительно к Ибо.

Он откинулся на сидение и принялся ждать, пару раз вздрогнув от периодически повторявшегося «Господин Сяо, пожалуйста, без геройств… Вы хотели найти Ван Ибо, вас везут к нему». Сжав кулаки на коленях, попробовал прикрыть глаза, чтобы увидеть нить — ничего. То ли его обманули, то ли кровь Ибо его больше не звала. Ни о том, ни о другом он и думать не желал.

Машина остановилась возле ворот сыхэюаня в квартале хутунов. В извилистой и узкой улочке к нему лепились более приземистые и непримечательные домишки — с окнами, забранными зелёными решётками, старыми, иссохшими дверями с облупившейся разномастной краской, серыми стенами, возле которых месяцами копился мусор. К иным были привалены велосипеды, тут же в грязи валялся полусдувшийся мяч, и угадать какого цвета он был при жизни, не позволял даже фонарь, светивший на него.

Сяо Чжань выбрался из машины, менеджер последовала за ним. Он оглянулся в ожидании водителя — тот вскоре и впрямь выплыл, скинул капюшон и тут же взметнулся слитным роем жирных чёрных мух. С громким жужжанием те промчались мимо, обдав холодом, и истаяли в воздухе.

— Пиздец, — прокомментировал Сяо Чжань и воззрился на приоткрытые тёмно-красные ворота сыхэюаня с истёршимися золотыми буквами на них. Кое-где пятна позолоты всё же сохранились, но разобрать начертание иероглифов не представлялось возможным. Он толкнул ворота, и те с оглушительным скрипом поддались. Вместе с менеджером, идущей за ним безмолвной тенью, он переступил порог и зябко передёрнул плечами. Внутри небольшого дворика, окружённого по периметру фасадами ещё одних домиков, смотревших тёмными провалами развалившихся дверей, было не в пример чище, чем снаружи, но стоявшие чёрными обугленными изваяниями невысокие деревья, устремившие к небу свои когтистые ветви, разбитые, потрескавшиеся дорожки, заметённые многолетней пылью, словно прахом, да и общее запустение вкупе с гнетущей тишиной создавали самое мрачное впечатление. Севернее высилось главное здание, слабо мерцавшее белым светом. Каким-то шестым чувством Сяо Чжань понял, что им туда, хотя каждая клетка в его организме, казалось вопила и дрожала от страха. И холода. Чем ближе они подходили к покосившейся двери, из-под порога и сквозь щели которой пробивалось сияние, тем холоднее становилось вокруг. Сяо Чжань стучал зубами и попеременно оглядывался на менеджера — губы у той посинели, и это смотрелось жутко на и без того серой в ночном свете коже, но больше ничего и не выдавало того, что ей тоже может быть холодно, всё та же скованность механических движений и всё тот же неживой стеклянный взгляд.

Тратить время на осмотр внутренней обстановки Сяо Чжань не собирался, упрямо двигаясь к дальней комнате, где находился источник света. Но когда проходил мимо одной из комнат, то едва не навернулся, споткнувшись взглядом о стол, накрытый пожелтевшей от времени тканью, всю в россыпи каких-то тёмных пятен. И три стула, один из которых лежал поверженным на боку, выставив острые огрызки ножек. Сяо Чжань зашёл внутрь и огляделся. Всё это он видел когда-то: и этот стол, и изогнутые спинки этих стульев, и эту скатерть с рифлёным рисунком волн, и посудный шкаф с фигурками слонов на полках. Для полноты картины не хватало только разбитых тарелок и высохших тел. Дом родителей той самой девушки, которую когда-то любил Ибо, ради которой когда-то шагнул за порог раньше положенного, и которую сам же убил, не справившись с голодом. И тех, кто посмел её забыть, тоже убил. И сейчас он здесь. Они оба здесь.

Сяо Чжань выдохнул облачко пара и решительно вышел из комнаты. За спиной ступала менеджер, и, казалось, что весь дом отзывается скрипом старых половиц на их присутствие, вопрошает, стонет, предостерегает: «Повернись и уйди, пока можешь. Уйди сам и уведи эту живую. Не ходи, не надо». Но Сяо Чжань шёл и прислушивался к тихому треску и щелчкам в дальней комнате. Надо было бы бежать, но бежать не получалось — ноги едва слушались, став в одночасье ватными, словно все испытанные им прежде переживания и вся беготня вдруг разом решили о себе напомнить. И зубы никак не желали успокаиваться, отбивая настолько сумасшедшую дробь, что Сяо Чжаню впору бы испугаться за их сохранность, да только не до того было. Он вдыхал и выдыхал воздух, сплошь состоявший из морозных иголок, щипавших щёки и впивавшихся в горло, и когда наконец добрёл до комнаты, то чуть не свалился прям тут на пороге.

Весь дверной проём был увешан кварцевыми лампами. Крепились они и вдоль окон, заливая ультрафиолетом большую часть комнаты. И только один угол, отделённый выцветшей ширмой, тонул в полумраке, и именно оттуда раздавались едва слышные щелчки.

Сяо Чжань опёрся рукой о стену, переводя дыхание. В глазах, несмотря на лившийся ровным белым свет, потемнело. Он чуть было не кинулся за эту ширму, но притормозил. Ещё раз оглядел лампы и тёмный угол. Если там был Ибо, то Сяо Чжань погубил бы его в одночасье, опрокинув злосчастную ширму и не погасив прежде убийственные для него источники света. А если там был не Ибо, а кто-то другой из его вида, если эта была ловушка, то только лампы могли сейчас спасти Сяо Чжаня и жавшуюся к нему девушку от верной смерти. Но он готов был рискнуть и, если придётся, закрыть собой менеджера. Рисковать Ибо он не собирался ни при каких обстоятельствах. Поэтому, проследив взглядом провода, он выдернул вилки все за одной, погрузив комнату в темноту, разбавляемую только лунным светом, струившимся в огромное окно во всю стену. Идеальная тюрьма стала чуть менее идеальной. Но тихие щелчки не прекратились.

Осторожно ступая, Сяо Чжань двинулся к ширме, обошёл её и замер, не в силах не то что слова сказать, но и вдохнуть-выдохнуть. Ибо. Это и впрямь был он. Занавесившись светлыми волосами, сидел на полу в своих драных чёрных джинсах, сером худи, подвернув ноги в кедах, и сосредоточенно собирал ярко-голубой автомобиль из лего, густо разбросанных по полу. Рядом уже высились три башни неопознанного архитектурного стиля, словно возведённые впопыхах, хаотично из того, что первым под руку попалось. То ли дело автомобиль — над ним Ибо трудился более усердно — выбирал из горы деталей одну, и, если она крепилась к другой, отщёлкивал её и цеплял к своей полусобранной модели, если не подходила — откидывал и шарил дрожащей бледной рукой в куче разноцветных фигурок в поисках нужной. Ни на погасший свет, ни на появление Сяо Чжаня он не среагировал, будучи полностью погружённым в своё занятие. Как будто ничего важнее этого лего в принципе не могло существовать в мире.

Сяо Чжань опустился перед ним и позвал негромко. А в ответ всё то же чуть слышное щёлканье подходящих и неподходящих деталек, всё то же мелькание длинных тонких пальцев — настолько тонких и белых, что в неясном свете луны они чудились скорее принадлежащими скелету, нежели тому, кто был не только из костей, но и из плоти. Вот только у скелетов не бывает ожогов, а здесь были — розоватые язвы на ладонях.

— Ибо, Бо-ди, — всхлипнул Сяо Чжань и подполз ближе. Хотел прикоснуться к нему, но застыл, не дотянувшись и пары сантиметров. Сжал пальцы в кулак и со всей силы ударил стену. Заорал, давая наконец выход скопившемуся напряжению, страху и… злости. О как же он был зол — зол на тех, кто сделал это с Ибо, кто притащил его сюда и запер, не дав и шанса на спасение. Или же спасением этим должен был стать он — Сяо Чжань? Как там говорил тип, представившийся его братом? Если Ибо убьёт своего Чжань-гэ, то потом и сам уйдёт за порог, уйдёт, чтобы уже никогда не вернуться, потому что даже они не всесильны, а уж такой юный, особенно по меркам своего мира, Ибо так и вообще — уязвимый. Пусть и в таком юном в нём ощущалась изначальная сила, но должно было пройти время, прежде чем она смогла бы расцвести в полную мощь. И кто-то явно не желал, чтобы этот день наступил, потому что тогда уже никто не смог бы справиться не с маленьким принцем, а с тем, для кого и монарший венец не стал бы непосильной ношей.

И теперь этот кто-то в шаге от исполнения своего замысла. Только Ибо почему-то действует совсем не по плану — не кидается, хотя, наверное, должен бы. Сколько он не ел? Сколько мог не есть? Он говорил, что может продержаться какое-то время. Сяо Чжань помнил это. Но какое именно время? И в каком состоянии его доставили сюда, и что делали для того, чтобы довести до крайней черты, после которой разум отключается и остаются одни инстинкты? Да и их отрубили. Чтобы уж точно не мог защищаться? Чтобы уж точно не сбежал? Что он здесь видел? Был ли в той комнате, или же его сразу притащили сюда? И что было здесь? Комната абсолютно пустая, если не считать ширмы и ковра старого лего. Сердце кольнуло нехорошей догадкой. Могла ли эта быть комната той девочки?

— О, Господи, — простонал Сяо Чжань. Он не верил в Бога, ни в какого из, но теперь, если бы это могло спасти Ибо, поверил бы. Вот только Бога рядом не было, а он был. И кто знает, кто ещё мог пожаловать сюда с минуты на минуты, да и ночь не будет длиться вечно. Надо было выбираться. И как можно быстрее.

Он склонился над Ибо и решительно дёрнул за руку, вынуждая встать. Тот вскинулся с угрожающим рыком и зло посмотрел исподлобья. Сяо Чжань отшатнулся, но хватку не ослабил. Ибо вибрировал всем телом и плавно поднимался, не отрывая потемневшего голодного взгляда от Сяо Чжаня и облизывая бледные губы, кривившиеся в ухмылке. Ничего в нём сейчас не напоминало того мальчишку, которого знал Сяо Чжань.

Заострившиеся скулы, запавшие щёки, морозная бледность и чёрные, без белков глаза. Жутко. Это было так жутко, что Сяо Чжань с трудом сдержался, чтобы не взвыть — не от страха за себя, от страха за Ибо.

— Бо-ди, пожалуйста, пойдём, а? Ну пожалуйста? Прошу тебя? — чуть не плакал Сяо Чжань, а, может, и плакал, потому что глаза и нос нестерпимо щипало и жгло. Ибо же послушно шёл, склонив голову к правому плечу, и смотрел заинтересованно и жадно. Сяо Чжаню же казалось, что он ступает по тонкому льду, который вот-вот пойдёт мелкими трещинами, а затем и расколется, бросая во власть ледяной тёмной воды — той самой, что сейчас ворочается затаившейся опасностью в глазах Ибо.

Они уже почти вышли из комнаты, когда менеджер, молчавшая до этого, вдруг кинулась на шею Сяо Чжаню и принялась лезть с поцелуями. Он обмер. Ибо недобро прищурился и оскалился, показывая длинные изогнутые белые клыки. Рванул к ней, и, если бы не Сяо Чжань, она бы уже фонтанировала кровью из разодранной аорты. Одной рукой он отпихнул девушку, другой же пытался удерживать Ибо, рычавшего и кидавшегося на неё, словно обезумевший цепной пёс.

— Ибо, не смей! Слышишь! Не смей! Я не прощу тебе этого! Не смей! — кричал Сяо Чжань в то время, как менеджер снова подползла и, обхватив за ногу, стала скользить ладонями к паху. Ибо взвыл и кинулся к ней, клацнув зубами в опасной близости от лица радостно смеявшейся девушки, но Сяо Чжань успел дрыгнуть ногой с прилипшей к ней менеджером, отпрыгнуть и завалиться вместе с Ибо на пол. Перекатившись, они замерли — Сяо Чжань тяжело дыша, Ван Ибо изучая его настороженным взглядом.

— Бо-ди, я так… так боялся за тебя. Бо-ди, — прошептал Сяо Чжань и прижал его к своей шее, сам неловко клюнув куда-то в изгиб плеча, зарывшись пальцами в волосы, по которым так скучал, скучал по всему Ибо, а тот водил носом по его коже, обжигал холодом дыхания и ледяных губ, и дрожал.

— Сяо Чжаааань, — нараспев протянула менеджер прямо над ними, и Сяо Чжань даже моргнуть не успел, как Ибо подорвался и, схватив её за волосы, потащил куда-то с такой скоростью, что Сяо Чжань, вскочивший следом, чуть не упал, стараясь поспеть за ними.

— Господин Сяо! Спасите! Спасите меня! — извивалась и орала менеджер Фэнь, загребала ногами в тщетной попытке уцепиться хоть за что-нибудь, затормозить прущего как танк Ибо. Она царапала его за руки, силилась разжать их, но он держал крепко и всё тащил и тащил по длинному коридору, тонущему во тьме с редкими светлыми квадратами от окон.

— Ибо! Остановись! Ибо! Не смей! — кричал Сяо Чжань, но Ибо как не слышал его, упрямо двигался к своей цели. Фэнь уже не просто орала, она верещала, визг её перемежался всхлипами, рыданиями и беспрестанными мольбами о пощаде, в которых и слов никаких разобрать было нельзя, кроме бесконечного «Сяо, Сяо, господин Сяо, спасите, спасите, пощади, Сяо, господин Сяо». И каждый раз, как она выкрикивала его имя, Ибо дёргал её сильнее, отдирая от пола и снова чуть ослабляя хватку до следующего «Сяо», пока наконец не впечатал в одну из закрытых дверей на пути и не откинул голову, явно намереваясь укусить как можно сильнее, как можно глубже погрузить клыки в её плоть, вгрызться до самой кости.

— Нет! — завопил Сяо Чжань и, подскочив, попытался оттолкнуть Ибо. Но он лишь ощерился и отбросил в сторону. Сяо Чжань налетел снова, и снова был отброшен. Он поднимался и падал, поднимался и падал, ударяясь то плечом, то бедром, то ещё чем. Боли уже не чувствовал, только дикий страх за то, что должно было случиться. И когда он снова схватил Ибо за плечи, силясь оттащить его, тот уже не скинул его, но с оттяжкой припал к шее ревущей Фэнь. Та зашлась в безудержном крике, а Ибо, сделав пару глотков, вдруг судорожно закашлялся, отпустил её и согнулся, сжав своё горло руками. Он кашлял и кашлял, надсадно, с хрипами и с каждым кашлем выхаркивал сгустки чего-то вязкого и чёрного, шлёпающегося на пол. Фэнь смеялась победно и зло — прислонившись к двери, она размазывала по шее и груди то, что предположительно было кровью. По крайней мере, Сяо Чжань думал, что это кровь, но уж слишком тёмная и густая она была. Раны от клыков Ибо никуда не делись, и по логике, кровь из них должна была не просто струиться, но бить ключом, однако выступала она только когда Фэнь надавливала на них.

— Да что это такое? — просипел Сяо Чжань, переводя взгляд с очень странной Фэнь на кашляющего Ибо и обратно.

— Мёртвая кровь, — хрипло ответил Ибо, утирая рот тыльной стороной ладони и косясь на Фэнь, та подмигнула ему и ковырнула одну из ранок.

— Ты… ты пришёл в себя? — Сяо Чжань несмело коснулся его спины.

— Не знаю, не уверен, — вздрогнув, Ибо разогнулся и стиснул руку Сяо Чжаня своей. — Надо валить. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — шёпотом согласился Сяо Чжань, — но мы не можем бросить менеджера Фэнь.

— Ещё как можем, — обрубил Ибо и потянул Сяо Чжаня за собой. Менеджер отлипла от двери и двинулась за ними, жалобно плача. Но потом замерла посреди коридора, рухнула на колени и, протянув руки, запричитала:

— Господин Сяо, вы же не бросите меня здесь? Не бросите? Мне страшно, господин Сяо, — скулила она, — мне так холодно, господин Сяо. И страшно, очень страшно. Этот господин — что он сделал со мной? Зачем сделал мне больно? Господин Сяо, не бросайте меня! Не бросайте!

Ибо шёл вперёд, а Сяо Чжань оглядывался и упирался, просил остановиться, вернуться за ней, ведь нельзя же так, нельзя, уговаривал он Ибо, но ни выдернуть свою руку, ни затормозить не мог. Менеджер рыдала и всхлипывала, размазывая потёкшую тушь, смешивая её с тёмными разводами своей крови, взывала к Сяо Чжаню, а коридор всё рос и рос и, казалось, конца ему не будет.

— Сяо Чжааааань, — закричала менеджер и, упав, поползла в их сторону, цепляясь пальцами за половицы. Вся она сейчас казалась ожившей картинкой из фильмов ужасов: белое лицо в обрамлении длинных спутанных чёрных волос, змеями следовавших за ней, тёмные провалы глаз, синие губы, дрожащие от нескончаемых рыданий и руки со скрюченными пальцами, которыми она подтягивала своё тело.

— Почему… почему она не встанет? — дёрнувшись в очередной раз, спросил Сяо Чжань.

— Не может, — сухо бросил Ибо, даже не оглянувшись.

— Но ты же взял совсем немного её крови…

— Это не я. Не во мне дело. Её…

— Сяо Чжааааань! — пронеслось новым криком боли и страха, — не бросайте меня! Мне страшно! Очень страшно! Зачем вы так со мной? Что я сделала вам? Что сделала этому господину? Я не хочу! Не хочу умирать! Пожалуйста! Вытащите меня! Не хочу! Не могу умереть! Я не могу умереть вот так! Пожалуйста! Моя мама… она не переживёт! Я одна у мамы! Пожалуйста! Мне нельзя умирать! Нельзя!

— Ибо! Мы не можем её бросить! — Сяо Чжань снова дёрнулся и, к его удивлению, Ибо разжал пальцы. Но не успел он кинуться к менеджеру Фэнь, как Ибо опередил его — смазанной тенью метнулся к заверещавшей от ужаса девушке, сжал её голову и с громким хрустом и треском выдернул из тела вместе с частью позвоночника. Сяо Чжань как стоял, так и осел на пол, в шоке наблюдая за тем, как из обезглавленного тела не вытекает ни единой капли крови, а губы Фэнь продолжают складываться в слова и фразы, которые доносятся будто сквозь вату. «Господин Сяо», «Сяо», «мне страшно», «не хочу умирать», «мама», «мама», «не могу умирать», «спасите», «Сяо», «Сяо Чжань».

Он закрыл лицо руками и заорал — громко, надсадно, выплёскивая всё, что скопилось и чему бы он и названия не дал, но что рвало и жгло его изнутри, сдавливало сердце и горло. Он орал и орал, раскачиваясь из стороны в сторону, не веря в то, что видел своими же глазами. Не желая верить. Это кошмар, просто какой-то кошмар, кажется, кричал он. Но вот он этот кошмар — лежал обезглавленным женским телом, а в нескольких шагах от него — и сама голова со всё ещё двигавшимися губами и бешено вращающимися белками глаз. Смотреть на это не было никаких сил, понимать, что в этом есть и его вина — тяжелее втройне. Он тёр лицо руками, щипал себя в надежде, что это всё же сон. А когда пробуждение не наступало, снова закрывался ладонями, избегая смотреть на Ибо.

— Всё, теперь мы можем идти. Пойдём, — легко тронул тот его за плечо. Бессильно мотнув головой, Сяо Чжань прошептал:

— Иди сам. Я останусь здесь.

— Ты пойдёшь со мной. И это не обсуждается, — ледяным тоном отрезал Ибо, и Сяо Чжань снова взвыл — так Ибо сейчас напоминал своего старшего брата, всех их, не считающихся с желаниями других. И впрямь — кто будет считаться с желаниями пищи, мяса на тарелке? Как его вообще угораздило так вляпаться? И хуже всего то, что увяз он по самую макушку — нет жизни ни с Ибо, ни без него. Сяо Чжань подтянул колени к груди и уткнулся в них головой.

— Чжань-гэ, нам пора. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я сгорел дотла, — мягко сказал Ибо и опустился рядом с ним.

— А как же менеджер Фэнь? Мы не можем оставить её здесь. Как ты…ты… ты убил её! Ты убил её! Убил!

— Не я. Её убили до меня, — терпеливо возразил Ибо, — но я виноват, да. Потому что всё это произошло из-за меня. Не из-за тебя. Из-за меня. Кто-то так жаждет власти, кто-то так уверен в своих силах, что решил поиграть со мной. И задействовал для этого все фигуры на доске.

— Менеджер Фэнь не фигура! Она не была фигурой! Она человек! Была… живым.

— Да. Ты прав. Меня тоже обманули, мои инстинкты обманули. Потому что пахнет как живая, выглядит как живая, но мёртвая. Я даже не уверен в том, что это тело настоящей менеджер… как там её…

— Фэнь. Её звали Фэнь!

— Да. Может, менеджер твоя спит сейчас в своей кроватке дома, видит сны, и всё у неё хорошо.

— Ты врёшь.

— Вру. Но возиться с её телом я сейчас не могу, время поджимает. А до ближайшего убежища надо ещё успеть дойти. И я бы мог, конечно, попробовать остаться здесь, чтобы дождаться и посмотреть на тех, кто рискнёт прийти по мою душу. Но тобой рисковать не хочу. Пошли.

— Ибо…

— Пошли, я сказал, — резко подняв, Ибо развернул его в сторону выхода, — смотри, коридор больше не растёт. Я обезглавил это… чем бы оно ни было, и вся эта хрень иллюзорная перестала работать. Надолго ли? Я не уверен и, признаться, проверять не хочу. Я бы вообще, честно говоря, спалил этот дом к херам собачьим. И… Чжань-гэ, если ты не пойдёшь, я тоже не смогу. Веришь или нет, но мне тоже хреново. И я бы повыл. Не будь тебя здесь, я бы повыл или… не знаю. Но ты здесь, и я… Чжань-гэ, ты не только моя слабость, но и то, что делает меня сильнее. Я много думал, пока сидел здесь. Временами мне казалось, что я свихнусь или уже… того… я забывал себя, не помнил, тонул в этом доме, а когда пытался вылезти, то… кажется, я звал тебя, не помню. Помню, что я пиздец как боялся. Боялся, что ты придёшь, и я… короче, если ты хочешь всё прекратить, хочешь, чтобы я сдох, так тому и быть. Я останусь здесь. Но ты… ты уходи. Пожалуйста.

— Нет, Ибо. Я… я не хочу, — пролепетал Сяо Чжань.

— Отлично. Тогда кончай страдать экзистенциальной херней, и двигаем отсюда.


Они петляли по кривым узким улочкам, то свивавшимся в кольца, то разворачивающимся перепутьями. Бежали мимо серых коробок, резных ставен, красных фонарей, забытого на улице скарба, зелёных решёток и трепыхавшегося на ветру белья, протянутого меж домами. Ныряли то в один проулок, то в другой, а по пятам… что-то следовало по пятам. Сяо Чжань чувствовал это. И Ибо тоже, судя по тому, как нервно он стискивал его руку и обеспокоенно оглядывался, встряхивая светлыми волосами. Это нечто жужжало как сотни мух, собравшихся в одном месте, гасило фонари за кварталы до них, обрушиваясь чернотой на те дома, мимо которых они уже промчались. И в противовес этому небо на востоке начинало светлеть — ещё неявно, только обозначая скорый исход долгой зимней ночи, сегодня казавшейся особенно бесконечной.

Наконец они затормозили у одной из дверей, и Ибо принялся молотить по ней руками и ногами, пиная так отчаянно, что с каждым пинком сердце Сяо Чжаня ухало вниз, а фонари там, откуда они только что прибежали, кратко мигали и тухли.

— Да открывай же ты, старый хрен! — вскричал Ибо и пнул так сильно, что удивительно, как только не вышиб хлипкую дверь. Он занёс ногу для очередного пинка, но им всё же открыли. Старик. Невысокий, едва ли достающий Сяо Чжаню до груди, он подслеповато щурился и светил Ибо в лицо экраном древнего мобильника.

— Привет, дедуля, это я. Давно не виделись. Пустишь? — нервно облизнувшись, Ибо расплылся в самой искренней улыбке и состроил такое несчастное выражение, что все котики мира обзавидовались бы. Старик моргнул, расцвёл в ответной улыбке и посторонился.

— Конечно, заходи. И приятеля своего заводи. Что, опять из дома сбежал?

— Типа того, типа того, — ответил Ибо, проскользнув внутрь и увлекая за собой Сяо Чжаня.

— Гаси свет! Сейчас же весь свет! Гаси! — зашипел он, захлопывая дверь и метеором проносясь по дому, зашторивая все окна. Старик послушно выключил телефон и уселся на стульчик в ожидании дальнейших указаний.

— Всё отлично. Дедуля, ты молодец, твой внук любит тебя, — схватив его за плечи и уставившись глаза в глаза, тихо говорил Ибо. — Но если вдруг кто ещё попросится в гости, ты никого не впустишь. И пока мы здесь, никому не откроешь дверь. И днём тоже. И ночью. Больше никогда в своей жизни ты никому не будешь открывать дверь ночью.

— А если это будет мой любимый внук?

— И внуку тоже. Никому и никогда ночью. Понял? Сегодня ты мне открыл, больше никому не открывай.

«Ага, — отстранённо подумал Сяо Чжань, — зачем ему тебе открывать, если ты и сам войти теперь сможешь. Кстати, а чего сейчас просился? Откуда он знал, что тут будет одинокий старичок?». Додумать свою мысль Сяо Чжань не успел. Ибо сел на пол и подтянул его к себе. Расширившимся глазами он смотрел на зашторенные окна и, кажется, даже не дышал. Сяо Чжань успокаивающе сжал его руку, хотел спросить про старика, но мимо окон вдруг прошло что-то большое и тёмное, завозилось у двери и там замерло. Жужжание усилилось, а вместе с ним стало и ощутимо холоднее. Ибо, который и без того был ледяным, заледенел ещё больше и пригнулся, приподняв верхнюю губу, обнажая удлинившиеся клыки. Кто бы ни вошёл сюда, драться с ним Ибо готов был на смерть.

Оно прошло мимо. Постояло у двери, помаячило у окон и, колыхнувшись тёмной массой, двинулось дальше. Затихало, удаляясь, ввинчивавшееся в мозг жужжание. Истаивал тошнотворный сладкий запах, но холод по-прежнему оставался на месте и был почти осязаем — тронь пальцем воздух, и он пойдёт белой паутиной морозных узоров, но не таких, что рождаются на окнах, а таких, что тянутся и опутывают с ног до головы, заворачивают в снежный саван и держат крепко, пока не явится на их зов тот, кто приходит в ночи.

Вот он сейчас рядом с Сяо Чжанем. Сжал руку до болезненного хруста, смотрит, не мигая, в окна, а потом медленно поворачивается и уже нечитаемо, долго, тяжело на него, и не понять, чего в этом взгляде больше — только наметившегося к отступлению страха, сумасшедшего голода, что висит на волоске истончившегося самоконтроля или же болезненного отчаяния вкупе с щемящей нежностью, от которой всё переворачивается внутри и занимается сладкой дрожью. Ибо прикусывает клыками нижнюю губу и, прикрыв веки, смотрит на него из-под ресниц, слизывает выступившие капли крови, окрашивая бледное в алый. И Сяо Чжань клонится, притягиваемый невидимым магнитом, во рту скапливается слюна, так сильно хочется тоже огладить эти губы языком и поймать этот верткий и дразнящий розовый.

Щёлк. Застывшие было настенные часы возобновили свой ход.

Скрип. Забытый старичок завозился на стуле.

И копившаяся капля воды наконец ударилась о дно раковины. Металлический стук, гулкий в предрассветной тишине.

Сяо Чжань вздрогнул, очнувшись. Отшатнулся, но Ибо рванул назад и, схватив за затылок, притянул резко, прижался жадно, сам толкнулся языком, углубляя поцелуй. И не ответить ему было сложно, невозможно просто, пусть и билась на задворках сознания мысль, что неправильно это, нельзя сейчас, нельзя здесь. Но как же Сяо Чжань скучал по этим рукам, что зарывались теперь пальцами в его волосы, прихватывали и тянули сладкой болью, проходились подушечками по позвонкам, вдавливались костяшками в плечи и жарко шарили широкими ладонями по спине, спускаясь ниже и ниже — туда, где уже отзывалось на холод прикосновений томительным ожиданием.

— Нет, нет, Ибо, постой, — шептал Сяо Чжань между ласками, когда удавалось глотнуть воздуха, когда удавалось не срываться на стоны и самому не сминать губами губы.

— Почему нет? Почему стоять? — не менее сбивчивый шёпот в ответ.

— Потому что… — вспомнить, почему же «нет», внезапно очень тяжело. В голове ни единой мысли, блаженная пустота, зефирная мягкость, и язык, желающий не сплетать буквы в слова, но сплетаться с другим языком, никак не помогает. Только с попытки десятой, только запустив руки под одежду Ибо, только коснувшись прохладной гладкой кожи и укусив его за восхитительный кадык, дёрнувшийся под зубами, Сяо Чжань наконец простонал в опухшие губы дрожащее «нельзя».

— Нельзя? Почему нельзя? — обиженно скуксился Ибо и с поистине детским непониманием просительно заглянул в лицо. — Как нельзя? Совсем нельзя? Или только так нельзя? — поцеловал, едва касаясь. — Или так нельзя? — мучительно плавно повёл носом по коже, шумно вдыхая, — а вот так можно? — уложил на пол и сам устроился сверху, двинул бёдрами, дав ощутить своё возбуждение, и Сяо Чжаня так повело, что он был готов растечься здесь бесформенной массой, превратиться в радостно подрагивающее желе. Он уже и не помнил, почему нельзя, что нельзя, зачем Ибо вообще спрашивает, зачем прерывается на эти глупые вопросы, если может просто вот так вжиматься в него, вылизывать шею, поигрывать на ней клыками, слегка царапая, но пока не погружаясь.

И Сяо Чжань с ужасом понял, что восторженно ждёт этого «пока» — ждёт и желает, неосознанно притираясь ближе, запрокидывая голову, подставляясь, давая больший доступ. Краем глаза он заметил хозяина дома — тот всё так же сидел на стуле и смотрел на них и в то же время как сквозь них. Ни тени не то что отвращения, но и удивления, шока, хоть чего-нибудь, похожего на эмоции живого человека. А потом весь облик его поплыл, подёрнулся рябью, и вот уже со стула под круглыми настенными часами на него обвиняюще смотрит менеджер Фэнь — расковыривает ранки на шее, раздирает блестящими от тёмной крови пальцами до огромных дыр и молчит, слышно только, как стукают, ударяясь о дощатый пол, её слёзы и как чавкает растревоженная плоть.

И объятия Ибо не кажутся такими жаркими — от них веет холодом мёрзлой земли и жадно раскрывшей пасть тьмы, притаившейся у порога. Сяо Чжань рвётся из них, бьётся, но сети крепки, что стальные тросы.

— Не смотри, не смотри, — шепчет Ибо, закрывает губами веки, целует их и дрожащие ресницы, собирает слёзы, стоны, вдохи-выдохи. И Сяо Чжань не смотрит. Не может смотреть, когда всё, на что позволено — это сияющие глаза Ибо, и не оторваться — столько в них любви, сводящего с ума желания и просьбы. И он бы отдался на волю этим рукам, что оглаживают его бёдра и забираются под ткань джинсов, но…

— Ибо… Бо-ди… он же… он же смотрит на нас, — панически сообщает Сяо Чжань.

— Чжань-гэ, он под моим внушением. Не смотрит он никуда. Он сейчас как спит, — втолковывает Ибо как маленькому.

— Отправь… отправь его и в самом деле спать.

— И тогда Чжань-гэ позволит мне? Ты позволишь мне?..

Чжань-гэ лишь слабо кивает, не в состоянии после такого вопроса, прозвучавшего с такой отчаянной надеждой, использовать рот для чего-нибудь ещё, кроме как для поцелуев и ласк. Он и дышать-то ровно не может, какие уж там слова. И то, что испрашивает Ибо, то, в чём так остро нуждается — Сяо Чжань отдал бы ему всё, всего себя и без лишних фраз. Он путается в чувствах, путается в мыслях и эмоциях, в звуках и цветах. Всё вдруг меркнет, и остаётся только Ибо, оказывающийся возле хозяина дома и что-то ему втирающий. Что именно, Чжань не слышит — ни шагов старичка, когда он, подцепив тапки, удаляется в одну из комнат, ни хода часов, стрелка которых неумолимо движется к шести, ни шороха одежды, которую Ибо снимает с него и с себя, только нарастающий ритм, то чуть приглушённый, то бьющий набатом, то успокаивающий, то взлетающий заполошной птицей. Два ритма, и один вторит другому, сплетается с ним, вытанцовывает вокруг него, уговаривает и ведёт, направляет и подчиняется. А потом всё это становится музыкой — самой искренней из тех, что Чжань когда-либо слышал.

— Ты чувствуешь это, да? — счастливо улыбается Ибо ему в губы, — ты слышишь, как моя кровь поёт для тебя. Чжань-гэ?

— Это она? Но почему?.. Как я это…

-… слышишь? Потому что я люблю тебя, Сяо Чжань. И ты… твоя кровь отзывается потому что…

Договорить Ибо не удаётся — Сяо Чжань целует его со всей силой, на какую только способен. Уставшее было после ночной гонки тело оживает и горит огнём. Он весь — огонь, сжимающий в своих объятиях оплывающего от такого напора Ибо. Тот млеет, тает, а потом и сам возгорается — прикусывает кожу, зализывает отметины, размазывая кровь, глубже кусает в шею, плечи, пьёт его маленькими глотками, с тяжёлым вздохом отрываясь от ран, припадает к ним снова и снова, проводит языком по внутренней стороне кисти и, зажмурив глаза и только что не урча, погружает клыки в запястье, но странное дело — Сяо Чжаню вовсе не больно. Точнее, не так больно, как должно было быть. От каждого укуса его прошивает таким удовольствием, что пальцы поджимаются и хочется больше, ближе, сильнее, особенно когда Ибо смотрит так, когда выписывает языком кровавые узоры на его ладони, недвусмысленно толкается меж пальцев и, обхватывая средний, втягивает его в жаркий рот — Господи, какой же он жаркий, какой тесный и влажный и какой горячий с этим безумным шалым взглядом из-под полуопущенных ресниц. У Сяо Чжаня не то что бабочки порхают где-то внизу живота, он сам как бабочка — невесомая, рвано бьющая крыльями и с каждым взмахом теряющая драгоценную пыльцу, без которой и ощутимо легче, но и летать невозможно — та кружится в черноте комнаты алыми мерцающими звездами, оседает на сотканных из лунного света волосах Ибо, впитывается в его молочную кожу, и сам Ибо, высунув язык, ловит этот красный снег, облизывается жадно, довольно, оглаживает свои длиннющие клыки и невозможно красивые губы — такие преступно яркие на белом лице, что Сяо Чжань не может удержаться от глупого смешка и не назвать его Белоснежкой. И это последнее, что он помнит, прежде чем отключиться.

***


— Давайте, просыпайтесь, надо поесть. Молодой господин велел вас в чувство привести, — дребезжит над ухом старческий голос. А ещё что-то звякает и так нудно, противно: бданц, бданц, бданц. Кажется, будто голова его — это колокол, древний такой колокол, и кто-то с маниакальным упорством заправского садиста бамкает в него, приближая тот час, когда колокол этот наконец не просто треснет (трещинами он покрылся давно), но развалится совсем. Сяо Чжань пытается отвернуться, но этот кто-то слишком бесцеремонный и слишком упрямый. И старый. Голос идёт трещинами что тот колокол.

— Вот сейчас покушаете и легче станете. Давайте.

В губы тыкается что-то мокрое и горячее, остро пахнущее имбирём, сычуаньским перцем и чем-то мясным. Печенью. Желудок отзывается первым — подаёт жалобный голос. С глазами сложнее — продрать их удаётся только после попытки пятой, и тут же приходится зажмурить — даже рассеянный солнечный свет, мягко струящийся в комнату через зашторенные окна, болезненно бьёт по глазам.

Сяо Чжань стонет, и этот некто с дребезжащим голосом коварно использует эту возможность, чтобы залить в приоткрывшийся рот ложку пряного бульона. А за ним ещё ложку, и ещё. И вот уже глазам не так больно, терпимо даже — можно смотреть и различать цвета, оттенки, а не только видеть хаотично дёргающиеся чёрные пятна.

На низком стуле перед ним давешний старичок. Уже не в ночном халате, а в вязанном зелёном свитере и тёплых спортивных штанах. Он улыбается ему добро и тепло, и от глаз его и губ расходятся сети лучистых глубоких морщин. Выцветшие глаза когда-то, должно быть, были тёмно-карими, может даже совсем чёрными, а теперь они как кусочки оплавленного янтаря — светлые-светлые, почти жёлтые. Волос на голове нет совсем, и кружащаяся в воздухе солнечная пыль мягко оседает на его блестящей лысине.

— А где…

— Молодой господин? — улыбаясь, спрашивает хозяин дома. И Сяо Чжань благодарен ему за понятливость. Его собственный язык кажется прилипшим к гортани, и во рту, несмотря на съеденный суп, до сих пор пустыня. Кивнуть — и то тяжело, боль перетекает из затылка и ударяется о внутреннюю часть лба, а потом снова растекается по всей голове. И снова "бданц-бданц-бданц".

— Он спит. В той комнате, — старичок указывает направление, — а вас велено накормить и привести в порядок. Как чувствуете себя?

— Ужасно, — честно признаётся Сяо Чжань. Говорить трудно, каждое слово со здоровенный булыжник весом, неподъёмный и бесформенный, но и не спрашивать он не может. — Он… что-то ещё говорил про меня?

— Нет. Насколько я его знаю, он вообще не любитель поговорить.

— Насколько знаете? Так вы его знаете… знали раньше?

— Да уж знавал, да. Лет пять-семь назад он частенько забегал ко мне в магазин с друзьями, мороженое они покупали. Помню, залетят, займут столик у окна и сидят чуть ли не весь день. Мороженое уж всё съедено, а они сидят, смеются.

— И… с кем же… с кем же он был в вашем магазине?

— Да я не помню уж, с кем именно, кем были эти ребята. Может, из школы кто. Помню только, что дружили очень. И что весело им вместе было. Но бывало, что А-Бо и один приходил, сидел подолгу до самого заката. Бывало, что и оставался ночевать здесь, у меня. Ругался он часто с родителями. Я ему говорил, что нельзя так, что родителям лучше знать, что для него надо, что они для него добра хотят. А он только вздыхал и молчал. Видать, серьёзные у них разногласия были.

— И что, никто за ним не приходил?

— Почему же? Брат старший как-то приходил. Потоптался-потоптался на пороге, да ушёл восвояси, когда А-Бо сказал, что хочет попробовать жить по-человечески. Я, правда, так и не понял, что он хотел этим сказать, но больше никто к нему не приходил, а потом и он сам исчез. Я уж и не чаял увидеть его вновь. Странно, совсем не изменился, а ведь столько лет прошло.

— Да не так уж и много, — вяло возразил Сяо Чжань.

— Да. Вы правы, пожалуй.

— А почему вдруг А-Бо снова объявился? И кто я такой? Вам не интересно?

— Молодой господин велел привести вас в порядок, — мигнув, ответил хозяин дома.

— Ясно-понятно, — Сяо Чжань вздохнул и откинулся на подушки дивана. Расспрашивать дальше не имело смысла. Программа сбоев не давала. И хуже всего, что он уже начинал к этому привыкать. Или так сказывалась дикая слабость, сковавшая всё его тело и, похоже, разум тоже. Хотел бы он думать, что второе, потому что первое не нравилось ему очень — как если бы он вдруг потерял что-то важное, делавшее его самого человеком. Того и гляди, начнёт расковыривать в себе чувства, как погибшая менеджер Фэнь раны от клыков Ибо. И снова ничего. Ему бы сокрушаться, что из-за него погиб человек, давиться слезами, но внутри пусто. И сухо — так же, как во рту. Пустыня, выжженная прожорливым солнцем и сдавленная стальными кольцами.

Старичок в последний раз промокнул ему губы салфеткой, собрал посуду и, притворив за собой дверь, вышел из комнаты — судя по всему, гостиной, маленькой и уютной, с терракотовыми обоями, явно бывшими когда-то тёмно-красными. Местами, где ещё недавно крепились полки или картины, а, быть может, и фотографии, сохранились отметины былого величия. В углу на тумбе из рыжего дерева пылился телевизор под желтоватой вязанной салфеткой, а на ней — фаянсовые кролики, застывшие в весёлой пляске. В серванте гнездилась посуда и стопками восседали блоки газет. А от пола, вылезая из красного вазона, тянулось к потолку денежное дерево. И Сяо Чжань подумал, что ещё никому это дерево не принесло богатства. Ещё он подумал, что всё вместе и по отдельности это смотрелось ужасно, но почему-то было до невозможного уютным и вот домашним, да.

«Брат старший как-то приходил», — прилетело в голову очередным бданц. Сяо Чжань резко похолодел под шерстяным одеялом. Если старший брат Ибо знает про это место, то рано или поздно он сюда пожалует, и возможно не только он. Чем дальше, тем больше Сяо Чжань уверялся в том, что ни к кому в семье Ибо нельзя было поворачиваться спиной. Мало ли кто и как себя вёл, пока ты был в зените силы или власти. Одно неверное движение, дай лишь повод, и тот же брат, Сяо Чжань не сомневался в этом, мог вцепиться Ибо в глотку.

И жужжащая хрень, от которой они бежали... Что это ещё за напасть? Что охотится за Ибо, методично выслеживает его и бьёт по самому больному? В такой ли они безопасности здесь?

Внезапно очень важным сейчас стало увидеть Ибо, убедиться, что всё с ним хорошо. Сяо Чжань еле как выпростался из-под одеяла и, пошатываясь, цепляясь за плывущие двоящиеся стены, побрёл в комнату, на которую указал хозяин дома.

Дверь поддалась с лёгким скрипом. Внутри оказалось так темно, что Сяо Чжань и собственной руки не увидел бы, не то что Ибо под кроватью — почему-то казалось, что он опять будет спать именно так.

Нащупав на стене выключатель, Сяо Чжань нажал его, и комнату залил приглушённый свет прикроватной лампы, а на кровати, сложив руки на груди, лежал Ибо — такой, от взгляда на которого особенно щемило сердце, в горле образовывался болезненный спазм, а тело затапливала необъятная нежность. Сяо Чжань ещё повздыхал, а потом аккуратно, будто он мог нарушить его сон, лёг рядом. Он смотрел на самый чудесный профиль, на чуть приоткрытые розовые губы и пушистые ресницы, гладил светлые волосы, разметавшиеся по подушке и чувствовал чувства — такие сильные, что от них становилось больно в груди, но боль эта была из разряда приятных, от которой хотелось и плакать и смеяться одновременно.

Он не оставит его никогда. Что бы ни случилось, какая бы жуть ни вывалилась, кем бы ни пришлось пожертвовать ради него — он будет с ним до конца, понял Сяо Чжань, засыпая рядом с Ибо. Будет до конца.

***


Просыпался несколько раз, панически вздрагивал и, не успев толком открыть глаза, придвигался ближе к Ибо, цеплял за руку, сплетался своими горячечными пальцами с его холодными и смотрел-смотрел на застывшее лицо, казавшееся высеченным из мрамора, смотрел до тех пор, пока не начинало жечь подступающими слезами, или пока веки не смыкались сами собой.

Пару раз выползал из комнаты, надеясь разговорить хозяина дома, узнать ещё хоть что-нибудь о прошлом Ибо, о том мальчишке, каким тот был когда-то — до перерождения. Почему-то очень важным казалось узнать, мороженое с каким вкусом предпочитал Ибо в те дни, когда…

Глядя в запылившееся окно на размытое солнце, полускрывшееся в грязных облаках, думал о том, каким был тот день в его жизни, который стал последним перед погружением в вечную ночь, какая погода стояла тогда, каким было небо, и солнце — как оно светило, пряталось ли устало в облаках, или же сияло так, что глазам было больно? Быть может, Ибо сидел тогда в дальнем углу кафе, сжав в руках стеклянный стаканчик с мороженым, и то таяло от тепла, что пока жило в его крови, а стены, пол, всё вокруг и его самого медленно заливало розоватым светом засыпающего солнца — умирающего для одного ребёнка, решившего, что он готов быть взрослым.

Сяо Чжань хотел бы многое спросить, но хозяина дома не было. Ушёл куда, заботливо оставив на столе обед, прикрытый газетой. Он потянулся было, но тут же отдёрнул руку, не успев и коснуться тонкой бумаги, на которой уже расплывались жирные пятна. Число сегодняшнее. Свежая.

Нет, вряд ли так быстро появится, подумал он. Сначала же номер сверстать надо, подготовить к печати, это не соцсети, успокаивал, считал, закрыв глаза, до десяти, пытаясь унять дрожь в пальцах и сдёрнуть наконец эту чёртову бумагу, вчитаться в заголовки, убедиться, что нет, ничего там нет.

Вдохнул. Выдохнул. Осторожно двумя пальцами, будто она укусить могла или загореться внезапно, стянул газету, расправил на столе и близоруко склонился, вчитываясь. Иероглифы прыгали что те мушки, и Сяо Чжань даже успел испугаться, что у него вдруг возникла дислексия, но спустя несколько размеренных вдохов-выдохов, давшихся ему нелегко, пляска перед глазами прекратилась, и он смог разобраться в написанном: анекдоты и сканворды вперемешку с картинками-загадками.

Сяо Чжань коротко ругнулся и опустился на стол. Лениво придвинул к себе тарелку с остывшим бульоном, покрытым тонкой коркой застывшего жира. Есть совсем не хотелось. И дело было не только в не аппетитном виде безусловно питательного мясного бульона и не в общей слабости, а в тревожности, растущей с каждым едва слышным щелчком часовой стрелки, отсчитывающей ход времени. Казалось, стоит прислушаться, и раздастся её назойливое противное жужжание, становящееся всё ближе и ближе.

И телефон молчал. В любой другой день он уже бы разрывался от звонков. В любой другой. Если бы ему было кому звонить.

Сяо Чжань зажмурился на миг и съел ложку бульона. Холодный.

В агентстве его до сих пор не хватились. А ведь судя по часам именно сейчас он должен был быть на другом конце Пекина — сверкать ожившей витриной в одном из моллов в рамках продвижения очередного бренда.

Нет, так никакого вкуса и не почувствуешь. Надо бы разогреть его в той же микроволновке — вон она, стоит на старом холодильнике, да только и так сгодится.
Или нет? Он же ничего не путает? Может, из-за всей этой беготни у него всё смешалось и перепуталось, дни и ночи, в том числе, и сегодня какое-то другое мероприятие? Может, сегодня он вообще должен был лететь в другой город для съёмки в телешоу?

Всё же блага цивилизации не просто так изобрели. Вот так тёплым бульон кажется даже вкусным. Особенно если перца добавить.

Открыл вейбо. Выдохнул. Ничего из того, чего он ожидал. Даже тех самых постов уже не видно. То ли чистильщики постарались, то ли сеть сама справилась. Сейчас в тренде он.
Сяо Чжань поперхнулся. Надо же. Не перепутал. И впрямь в молле. Должно было состояться мероприятие, да только пришла такая толпа фанатов, что организаторы не на шутку перепугались, как бы те не передавили друг друга и не обвалили стеклянные перекрытия перил. Поэтому всё перенесли на неопределённый срок.

Пролистнув возмущённые посты, в том числе в свой адрес, узнав о себе много нового и неприятного (никогда бы не подумал, что всё это он, надо же), перешёл на страницу своего профиля. И так и застыл с ложкой во рту. Вот это поворот. Перепост официального сообщения агентства. Пять минут назад. Дежурные сожаления о сложившейся ситуации, пожелания не создавать неудобств и… объявление о том, что господин Сяо Чжань взял неделю отпуска, желает провести его в Англии и очень просит не провожать и не встречать его в аэропорту, не чинить препятствия другим пассажирам.

И тут бы порадоваться внезапно образовавшему отпуску, ещё и недельному, да только Сяо Чжань уж точно знал, что ни в какую Англию он сейчас не летел и лететь не собирался. И то ли о нём так заботится родня Ибо, то ли элегантно так готовится устранить, чтобы не мешался. Ни то, ни другое оптимизма не внушало. А стрелка тикала всё громче.
Отложив ложку, Сяо Чжань залпом выпил весь бульон, заглотил мясо и, на ходу пережёвывая, двинулся в ванную, рассудив, что встречать неприятности надо сытым и чистым, потому что неизвестно, когда ещё он сможет снова поесть и помыться.

Хозяин вернулся незадолго до заката. Узнать бы его имя, подумал и тут же отмахнулся Сяо Чжань. Смысл узнавать, запоминать, если уже сегодня, вполне возможно, от него даже имени не останется? Тут бы вздрогнуть от собственных мыслей, испугаться странного равнодушия, а не мучиться вместо этого ожиданием, подгоняя солнце завалиться наконец уже за крыши домов.

— Как вы? — заботливо спросил старичок, разуваясь, — вижу, вам уже лучше?

— Да, спасибо, — выдал одну из своих заготовленных улыбок Сяо Чжань, — и спасибо за бульон. Было вкусно.

— Да что вы, не стоит благодарностей. Мне не в тягость, — тепло улыбнулся хозяин в ответ и, кряхтя, нащупал на обувной полке тапочки. Выбил их друг о друга, придирчиво вгляделся и всё же надел их. Включил свет. А после снова улыбнулся — губами, глазами и всеми морщинками смуглого добродушного лица. Сяо Чжаню стало немного неудобно, нестерпимо захотелось ответить на такое гостеприимство хотя бы проявлением интереса к делам и заботам этого человека.

— А вы всегда так домой рано возвращаетесь? Ваше кафе так рано закрывается?

— Кафе я закрыл давно, лет пять назад. Там теперь просто магазин. Продаю всякое разное по мелочи. И мороженое, да. Хорошее было время.

— А почему кафе закрыли? Дела плохо шли?

— Не то чтобы. Нормально шли. Как у всех здесь, не хуже и не лучше. Тут же школа рядом, одни школьники чаще всего и приходили. Не знаю даже, почему закрыл, — прозвучал неуверенный ответ, — просто так надо было.

— Кому надо? — тихо поинтересовался Сяо Чжань, не особо надеясь в общем-то на ответ.

— Надо, — упрямо кивнул старичок.

— И домой так рано до заката…

— Надо, — и снова кивок, и снова в душе ничего, кроме «А, ну ясно-понятно». Можно было бы заняться самокопанием, чем периодически Сяо Чжань и увлекался, бывало, анализируя все свои ошибки, неудачи, стремясь быть если не лучше, то не хуже других, но вместо этого просто притулился в углу на стуле и принялся отстранёно наблюдать за хозяином дома. Тот суетился, доставал продукты из холодильника, раскладывал их на столе, шуршал пакетами, гремел чайником, сливая из него старую воду и набирая свежую.

— Сейчас вот ещё чаю попьём, — начал, не оборачиваясь, хозяин, — и… я иду спать.

Солнце село.

Скрипнула, открываясь, дверь. И налетело восторженным вихрем, вжало в себя до хруста и всхлипнуло жалобно в шею: «Чжань-гэ». Сяо Чжань и отследить не успел, как и когда это произошло — только что он сидел в углу за столом, смотрел на чайник в руках подвисшего хозяина дома, и вот уже на ногах, хозяин шаркает в свою комнату, а Ван Ибо обнимает так крепко, что дышать тяжело. Но как же хорошо, как чудовищно хорошо стоять вот так, вплавившись в него, слушать взволнованное дыхание и слышать отзвуки его сердца в своей груди. И даже тревога затихает на мгновения.

— Чжань-гэ, я скучал, — всё так же в шею, и тут же что-то мокрое и холодное капнуло на кожу.

— Бо-ди? Ты… ты чего? Ты плачешь?

— Тебе кажется, — он яростно мотнул головой и, шмыгнув, заглянул в лицо, растянул губы в подобие улыбки. Сяо Чжань мог бы возразить, указать ему на явные слёзы, уже скопившиеся, но не успевшие сбежать, когда его снова стиснули в объятиях, — прости меня.

— За что ты снова просишь прощения? — удалось просипеть сдавленно.

— Я опять тебя подставил. Я не должен был. Я должен был понимать, что ты не в том состоянии, чтобы… чтобы я… но я… я так соскучился и так хотел, так хотел тебя. И… и менеджер твоя… я не хотел её убивать. Это не я, но я виноват. И я…

— Тише, Бо-ди. Хватит. Не надо. Ты ни в чём не виноват. Прекрати, пожалуйста. Так получилось, и это не твоя вина. Но мне очень интересно, чья. И что за хрень за нами мчалась? И что мы будем делать дальше со всем этим?

— Мы? — Ибо отстранился и недоверчиво уставился на вдруг смутившегося Сяо Чжаня.

— Мы, — тихо подтвердил тот и мягко высвободился из объятий, — я решил… решил, что буду с тобой, что бы ни случилось.

— В горе и в радости? — хмыкнул Ибо. Кривая усмешка, а во взгляде такое тепло, что Чжань влюбился бы сейчас ещё сильнее, если б мог — если бы не любил уже так сильно, что и бояться почти разучился. Почти — потому, что он всё ещё боялся за Ибо. Поэтому и не сказал ничего, только сжал руку Ибо и решительно кивнул.

— Я бы не хотел, — ответил тот и спохватился, добавил торопливо: — не хотел бы рисковать тобой. Мне было бы спокойнее, если бы ты побыл какое-то время дома, и потом, когда я бы разобрался со всем этим дерьмом, я бы пришёл к тебе.

— Ты уже попытался разобраться один, и вот что из этого вышло. Ты чуть не умер!

— Я уже, — ухмыльнулся Ибо, — Чжань-гэ не знает разве, что дважды умереть невозможно?

— Не говори так! — возмутился Сяо Чжань и для верности отвесил ему подзатыльник.

— Ай! — вскричал Ибо, потирая ушибленный затылок, — ты чего? — и сам стукнул его в грудь.

— Сам знаешь «чего»! Я чуть не умер, когда увидел тебя там, в той комнате. Знаешь, как я испугался за тебя? Как разозлился? Да! Я человек! Всего лишь человек, но…

— … но ты вытащил меня. И я благодарен тебе. Спасибо, — едва слышно заключил Ибо.

— А раз благодарен, то в качестве благодарности я хотел бы услышать, как ты там вообще оказался? Как так произошло?

— По тупому произошло, — Ибо сполз на пол и прислонился к стене. Сяо Чжань опустился рядом, склонил голову ему на плечо и пихнул в бок.

— Ну не тяни. Я, знаешь ли, не молодею.

— Опять ты, — Ибо раздражённо цыкнул. — Нечего, в общем-то, рассказывать. Я это… ничего толком и прощупать не успел. Как ушёл от тебя, лёг спать, так меня и утащили. Очнулся уже… там.

— Что, прям из комнаты твоей утащили? Из дома?

— Угу.

— А, что, это каждый так может заявиться к вам в дом и стащить наследника клана?

— Не каждый. Чужой там не пройдёт. Даже войти не сможет.

— Но если вдруг?

— То его сразу почувствуют и схватят.

— Значит… — начал Сяо Чжань, но осёкся, когда Ибо вскинулся и недобро прищурился.

— Ладно, продолжай. Ты видел кого-нибудь?

— Нет.

— Ага. Ясно. То есть, ничего не ясно, конечно, но подумаем над этим потом. А хрень жужжащая? Которая за нами мчалась. Ты знаешь, что это было?

Ибо как-то весь оцепенел и медленно кивнул. Сжался, разом превратившись в того самого мальчишку, что каялся когда-то на кухне у Сяо Чжаня. Но тут было не чувство вины, тут другое. Он смотрел перед собой расширившимися глазами и, казалось, не видел ничего. Сяо Чжань нашёл его руку и сжал.

— Существо о шести лапах, двух туловищах и одной голове, — заговорил Ибо, — таоте. Слышал про таких?

Сяо Чжань мотнул головой. Даже если и слышал, то вспомнить что-нибудь из рассказов бабушки сейчас мог совсем смутно. В голове было хоть шаром покати. Одно он знал точно — это что-то очень и очень плохое, настолько плохое, что даже тот, кто гуев к гуям рвал, едва ли не дрожал от страха при одном лишь упоминании этой хрени.

— Ладно, — кадык на шее судорожно дёрнулся, — слушай. Видел страшные оскаленные морды на воротах, может, где? Рога там ещё такие спиральками? Обычно только голову и изображают, потому что тело предок этих обжор, по преданию, съел. Ненасытность — отличительная черта нашего мира. Чем больше жрёшь, тем больше хочешь, а этим ещё и жертвы человеческие когда-то приносили, надеясь отвадить, — частил Ибо, — но тело у него есть, и даже два. В ваших книжках пишут, что может выглядеть как дракон, тигр и человек одновременно, ну то есть голова человека, одно тело в полоску, другое в шипах и роговых пластинах. Тот ещё красавчик, миксер мне в глаз...

— Бо-ди?

— Ближе к телу?

— Да.

— Пожиратели это. Одни из привратников. Вроде цепных псов. Раньше их привлекали для службы в сильных кланах, в клановых войнах использовали. Раньше. Когда нас ещё много было. И когда смертных в солдатах держать могли. Эти пожиратели только главам кланов и подчиняются. Или тем, кто близок к главам. С мелкими сошками связываться не будут. Могут принимать разный облик. Любят жрать людей, а потом встречать их у врат и пожирать душу. Раз поймал, уже не отпустит. Тех, кого не сожрал при жизни, просто встречает и сопровождает, куда им там надо. Я дальше врат не заходил, так что не в курсе. Как тебе ещё объяснить… Дементоров в Гарри Поттере видел? Вот примерно такая же хрень, только хуже. У нас он… у нас он… просто… ну… встречает и стоит рядом, пока… пока всё не закончится. Только он не просто стоит, а весь на слюну голодную исходит, пока тебя ломает, пока ты и двинуться не можешь, и кажется, что вот-вот кинется и сожрёт, а ты лежишь трупом и сделать ничего не можешь. Закричать — и то не можешь. А потом тебе начинает казаться, что тебя всё же жрут — неспешно так, отрывая кусок за куском. Он стоит и капает слюной, а тебя жрёт что-то невидимое, и хуй пойми, что, но больно так, что аж пиздец. И вот ты уже мечтаешь сдохнуть наконец, чтобы не мучиться. А он будто этого и ждёт, смотрит радостно, забрызгивает слюной своей вонючей, клонится рожей жуткой и жужжит. Да только хер ему в глаз, а не сдохнуть. И похуй, что я один был, что никого рядом, не так, как у других, сам виноват. Но я справился, выдержал, смог.

— Но ты боишься его? Он может навредить тебе?

— Не мне. Тебе. С нами они не связываются до тех пор, пока… пока мы здесь, а не там, они не трогают. Да и не высовываются обычно в мир людей. Им у врат пищи хватает. И… да, я боюсь их. Не должен, но боюсь.

— Кто ещё знает о твоём страхе?

Всего один вопрос, но Ибо ощутимо напрягся и повернулся к Сяо Чжаню. Открыл рот, облизнулся нервно и отрицательно качнул несколько раз головой, словно не желая признавать то, что лежало на поверхности. И озвучивать это уже не имело смысла — они всё поняли, каждый из них. Только один сокрушённо утвердился в собственной правоте, а другой всё ещё не готов был это признать. А ещё не покидала уверенность, что они упускают что-то важное, что-то, от чего неясное чувство тревоги росло с каждым щёлканьем секундной стрелки.

— Так. Тааак, — глубокомысленно изрёк Сяо Чжань и задумался. — Но если для тебя эти существа… таоте не опасны, то зачем они были там? Зачем преследовали тебя?

— Нас, — выдохнул Ибо, — они преследовали нас. Загоняли.

— Загоняли? — похолодев, переспросил Сяо Чжань, — то есть, если бы не твой страх перед ними, то…

— То я просто встретился с этими существами лицом к лицу и никуда бы не бежал. Но со мной был ты, и я не мог… не мог рисковать тобой. Это не низшие, не гуи, и я не уверен в том, что смог бы справиться с ними. Но я бы не бежал. Не стал бы бежать, потому что нельзя показывать свой страх, но…

— Но ты был со мной… И я не уверен, но сдаётся мне, был расчёт на то, что ты меня здесь всё же прикончишь. Кто знает про это место? Кто-нибудь мог знать, что ты рванёшь именно сюда, что будешь прятаться здесь?

— Да, — ответил, на секунды две прикрыв глаза и судорожно вздохнув, — только один.

— Брат?

Вот. Это наконец прозвучало. Как приговор всему, во что верил Ибо. И больно за него, нестерпимо больно, что вот так всё произошло, что тот, кого Ибо считал своей опорой, мог вот так поступить с ним. И сделать ничего нельзя, только обнять крепче.

— Ибо? — тихо позвал Сяо Чжань. Тот снова мотнул головой.

— Нет, это не может быть он. Только не он.

— Почему? Почему ты так уверен?

— Потому что я знаю его! — сорвался на крик Ибо, — он бы никогда!

— Мне кажется, нам пора линять отсюда.

— Я не могу всё время бегать!

— Бо-ди?

— Ты… ты оставайся здесь. Днём уйдёшь к себе. Я приду. Приду потом, когда… приду.

— Мы уже говорили об этом, нет? Я не отпущу тебя одного! Мы уйдём вместе. И если надо будет, то и к родне твоей пойдём вместе.

— Не боишься? — хмыкнул Ибо.

— Боюсь. И что с того? Да, я боюсь. Но я могу переступить через свой страх. Мне есть ради кого это делать. И не смей больше просить прощения. Не смей больше винить себя ни в чём. Ты — это ты. И я рад, что мы встретились. Рад, что мы вместе. Рад каждому мигу, проведённому с тобой. Даже если вдруг… если вдруг и не суждено… я хочу быть с тобой до тех пор, пока могу.

— Чжань-гэ, — потрясённо простонал Ибо и сжал его в объятиях. А потом отстранился, залип влюблённым взглядом, очертил большим пальцем контур губ, оттянув нижнюю, и поцеловал — жадно, отчаянно. И Сяо Чжань ответил с таким же отчаянием, рвущимся изнутри. Он зарывался в волосы Ибо, скользил по этому шёлку, отрывался от губ и снова припадал к ним, а потом к уголкам их, к родинке, к вискам, шее. Вылизывал её, прикусывал тонкую кожу, под которой явственно билась жизнь — что бы Ибо ни говорил, каким бы монстром себя ни считал, для Сяо Чжаня он был живее всех живых, и сердце, его сердце, раскрывшееся для него, бившееся громко и радостно, доказывало это лучше всего.

— Идти. Мы должны идти, — шептал Сяо Чжань, вжимаясь в холодное тело — такое отзывчивое и сильное. И Ибо кивал, снимая с него футболку. Соглашался, целуя в ключицы. На каждое слово, на каждый слабый призыв Сяо Чжаня остановиться, продолжал целовать его, касаться невесомо губами, ловить стоны и снова целовать, целовать, вести пальцами по подрагивающему животу, спускаться следом губами, прихватывать клыками и зализывать тут же несуществующие ранки — настолько аккуратно, балансируя на грани, что Сяо Чжань покрывался мурашками и желал больше, сильнее, сам подавался навстречу, провоцируя, дразня, сходя с ума от взрыкивающего Ибо, заходящегося полузадушенными стонами Ибо, от всего такого напряжённого, с трудом сдерживающегося Ибо, самого прекрасного Ибо.

И тут вдруг в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. И снова. И холод опять этот проклятый, сквозняком заструившийся от закрытой двери.

Они переглянулись. Сяо Чжань, спрашивая одними глазами «Что делать будем?», Ибо — нахмурившись зло и упрямо сжав губы.

— Молодой господин, лучше вам открыть, — раздался из-за двери нежный девичий голосок. Такой нежный, что зубы сводило от этой приторности. — Мы знаем, что вы здесь. И пришли, чтобы спасти вас, не дать вам совершить непоправимое. Если вы пойдёте с нами, то никто не пострадает. Я гарантирую.

— Давно ли безродная Юнхуа стала способна что-либо гарантировать? — насмешливо поинтересовался Ибо, не вставая с места и только крепче сжав руку Сяо Чжаня.

— У меня есть право, — спокойно возразили ему.

— Ну да, ну да, — Ибо рассмеялся едко, горько, — ты думаешь, что раз ты ублажаешь моего брата, то и правом выставлять мне какие-то требования наделена? Мне? Да ладно? Ты настолько глупа? Или самонадеяна? Ты забыла, кто я и кто ты? Думаешь, раз брат пригрел тебя, то все и забыли, что ты была в секте отступников?

— Вам отлично известно, молодой господин, что я была тогда ребёнком. Вам известно, что я не в ответе за своих родителей. И вам известно, что они, все они ответили сполна за то, что творили. Вам должно быть это известно, если, конечно, вы не прогуливали историю. И это вы теперь стали отступником. Вы одержимы жаждой убийства и возвращения былого. Вы оставляете своих жертв в устрашение людям. Вы пытаетесь посеять хаос и смуту.

— Что? Каких ещё жертв? Ты ебанулась?

— Шэнь Ву, Цзяньпин Чжоу, Ду Хван и Минь Фэнь. А ранее ещё И Чжу, Пэй Сюли и Пэй Лунцзы, Пэй Хуа. И это только те, о ком мы знаем. Вы выпили их досуха, оставили следы. Добились того, что люди стали говорить об этом. Я ничего не забыла? А, ещё и Сяо Чжань. Знаете такого? Его вы тоже убили.

— Что? Что за… — Ибо ошарашенно перевёл взгляд с двери на Сяо Чжаня. Тот так же ошарашенно смотрел в ответ, лихорадочно прикидывая, сможет ли задержать тех, кто за дверью теми остатками риса, что были в его куртке, или стоит пополнить запасы, и есть ли смысл пополнять эти запасы вообще.

— Вы убьёте его, если не пойдёте с нами. И не только его. Подумайте о родителях Сяо Чжаня. Вдруг вы и к ним наведаетесь, как тогда к родителям Сюли?

Ибо вздрогнул, а потом медленно поднялся и пошёл к двери. Сяо Чжань, внутренне обмирая от подступающего страха, кое-как, путаясь в горловине и рукавах, надел футболку и двинулся за ним. Но на полпути замер, метнулся к вешалке, снял свою куртку и, на ходу влезая в неё, принялся рыскать по полкам. И пока Ибо шёл, Сяо Чжань гремел жестяными банками, смахивая их с полок, открывая и отбрасывая — в банке с надписью «Рис» почему-то оказались кусочки засушенного имбирного корня, в «Соли» — стручки перца, и только в «Крупе» была крупа — вроде чечевицы, такого же терракотового цвета. Высыпав всё в один свой карман, а в другой сыпанув соль из солонки, Сяо Чжань подбежал к Ибо, и когда тот открыл дверь, уже стоял позади, сжимая ткань его худи, словно это могло удержать его рядом.

— Тот самый Сяо Чжань? — улыбнулась полнокровными губами эта Юнхуа, явив ямочки на щеках. Должно быть, она считалась очаровательной среди своих. И он бы назвал её красивой, если бы красота эта не была такой пугающей и безжизненной. Бледная сияющая кожа, высокие скулы и колючие чёрные глаза. Юнхуа лучилась добротой и понимающе взмахивала густыми ресницами, только за всем этим миловидным обликом Сяо Чжаню чудилась затаившаяся кобра, которая только и ждёт часа, чтобы раскрыть капюшон и вцепиться смертельным укусом.

Кстати о капюшонах — чёрные балахоны в несколько рядов стояли за её спиной, и на их фоне Юнхуа в ослепительном вечернем наряде из белого шёлка, расшитом золотыми нитями, смотрелась особенно странно.

— Косплей под ангела смерти, что ли? — по-своему озвучил его мысли Ибо и презрительно фыркнул.

— А вы всё такой же наглый, молодой господин, — подойдя к самому порогу, ответила она, выделив последние два слова.

— Ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?

— Уже сошло. Разве нет? — привстав на цыпочки, прошептала ему на ухо. Ибо отшатнулся.

— Ты…

— Ни Хайкуань-гэ, ни ваши родители не смогут помочь вам, увы. И ваше положение наследника клана не спасёт вас больше. Не от Совета кланов. Думали, раз наследник, то и всё позволено, да? То, за что казнят одних, вам спускают с рук и укрывают, подчищают за вами, носятся с вами. Как же. Долгожданный наследник. Принц, не иначе. И если бы чистильщики не попали в моё ведение, если бы Хайкуань-гэ не доверил мне эту, безусловно, очень важную и ответственную работу, то и дальше бы всё сходило вам с рук. Да только теперь кровавый след, что тянется за вами, слишком очевиден, а доказательств ваших прегрешений более чем достаточно.

— Я… я никого не убивал. Никого из тех, кого нельзя. И следов не оставлял.

— А как же Сюли и её родители? Как же тот мальчик И Чжу?

— Я…

— Ах, вы были юны и голодны, да? Но вы и сейчас слишком порывисты, импульсивны и голодны. И всем это известно. Всем известен ваш скверный характер. Что это? Глупость? Или самонадеянность?

— Хватит! — Сяо Чжань выступил вперёд и закрыл собой Ибо. Капюшоны встрепенулись и загудели, потянувшись к ним. Юнхуа расхохоталась в лицо — победно и зло, а отсмеявшись, бросила уничижительно:

— Что? Что ты можешь сделать? Ты всего лишь…

— Да! Я человек! Я всего лишь человек! Но я могу свидетельствовать на этом вашем Совете кланов. Я могу подтвердить, что Ибо не убивал менеджера Фэнь. И… я могу многое ещё что сказать.

— А кто сказал, что тебя пустят туда?

— Я, — раздался ещё один голос. Капюшоны расступились, качнувшись, и к ним вышел…

— Хайкуань-гэ, — пропела Юнхуа и повернулась к ним, мелодично звякнув серьгами и украшениями в волосах, забранных в высокую причёску.

— Брат, — шагнул Ибо из-за спины Сяо Чжаня.

— Ты как? — спросил старший брат. На Юнхуа он даже не посмотрел, но Сяо Чжаню кивнул сдержанно. Тот заторможено вернул кивок.

— Хайкуань-гэ, Сяо Чжань пойдёт с нами, — мягко улыбнувшись, произнесла Юнхуа и чуть склонилась в покорном жесте.

— Нет. Сяо Чжань пойдёт со мной. И младший брат тоже. Пойдёт. Со мной.

— Хайкуань-гэ, боюсь, вы не в курсе, но вы не можете забрать обоих. Мне приказано доставить Ван Ибо на Совет кланов. И если вы будете чинить препятствия, то это может плохо сказаться и на молодом господине, и на клане в целом. Господин и госпожа Ван сейчас заперты, чтобы они не могли повлиять на Совет и не смогли спрятать оступившегося. Вы знаете, так велят законы…

Договорить ей не дали. Ибо схватил её за шею и встряхнул, оскалившись.

— Что. Ты. Сделала. С Моими. Родителями?

— Ничего, — прохрипела Юнхуа, — я подчиняюсь… подчиняюсь… закону… и они… подчинились… закону.

— Я уничтожу тебя, — прорычал он и сильнее сдавил шею.

— Это… незаконно, — расплылась в сладкой улыбке Юнхуа.

— Юнхуа! — вскричал Хайкуань. Но Ибо уже отбросил её к капюшонам — те всколыхнулись, пружинисто поймав её и не дав упасть. Выровнявшись, она отряхнула платье, поправила причёску и, сцепив пальцы, смиренно склонилась. Ибо презрительно дёрнул плечом.

— Я пойду. Пойду на этот ёбаный Совет кланов. Но его, — он кивнул на застывшего Сяо Чжаня, — ты не получишь. Он пойдёт с братом.

— Бо-ди? — взмолился Сяо Чжань. Он не мог его отпустить. Не после того, что увидел и услышал. Не мог отпустить снова. Но Ибо обернулся к нему и ласково улыбнулся.

— Всё будет хорошо, Чжань-гэ. Обязательно будет, — сказал он, прежде чем чёрные капюшоны сомкнулись вокруг него.

IV


Он не хотел с ним идти, но кто бы его спрашивал. Ему даже проораться толком не дали — только кинулся за капюшонами, уводящими Ибо, как тело сковало незримыми путами, а крик застрял в горле, ударившись о намертво сомкнутые губы. И можно было сколько угодно возмущаться и неизменно натыкаться на суровый взгляд этого Хайкуаня, чтоб его. Сяо Чжань ни на минуту не поверил ему, не поверил в то, что тот не был заодно с этой странной девицей Юнхуа. Ведь всё складывалось как нельзя удачно именно для Хайкуаня. Если Ибо сейчас осудят, если лишат статуса наследника, если… О том, что ещё может грозить Ибо, Сяо Чжань старался не думать. Получалось плохо. Он вообще ни о чём другом думать не мог, как только панически кричать (хотя бы мысленно) и мысленно же рваться к Ибо. Понимал, что ничем помочь не сможет, но отпустить его не мог. Не после того, как только что обрёл, не после того, как узнал о нём больше и увидел, до какой черты его пытались довести.

О, если бы он сейчас мог шевелить руками, он бы забросал этого проклятого Хайкуаня всем, что было в его карманах. Соль… у него была соль. Он мог проверить ещё один миф — зашипит ли этот кровосос от соли или нет, покроется ли язвами и кинется ли продирать глаза, стремясь вытащить мельчайшие крупицы соли, а та бы уже растворялась в его слизистой и разъедала ткани, он бы орал и матерился, наверняка матерился бы, а Сяо Чжань бы хохотал, а потом бы ещё пнул — и не раз, и не два, а много раз, столько, на сколько у него хватило бы сил. И плевать, что так нельзя, что неблагородно это бить раненого — бить раненого всё равно же, что бить лежачего, но какое к чёрту благородство, когда они заведомо в не равных условиях, когда всё, что может спасти Сяо Чжаня (и спасти Ибо) — это как раз хитрить и изворачиваться?

Но шевелить руками он не мог. Он мог только думать, представлять и стоять соляным столбом, пока Хайкуань, прищурившись, изучал его. Что, размышляешь, как бы поизощрённее меня прикончить, а потом и это повесить на Ибо? Так вы договаривались со своей ненаглядной тварью, думал Сяо Чжань в те моменты, когда не сгорал от страха за Ибо и не посылал проклятия на голову его братца и этой Юнхуа. Ох, если бы он только мог шевельнуться. Мысли о том, что и в этом случае ничего не получилось бы, что второго раза обвести себя вокруг пальца такая тварь как Хайкуань бы не допустила, Сяо Чжань старательно прогонял. Он бы попытался. Это всяко лучше, чем быть бессловесным мешком плоти, ни на что не способным мешком плоти.

Словно в подтверждение его слов Хайкуань подошёл вплотную, придирчиво, поджав губы, оглядел, нахлобучил ему капюшон парки, туго затянул завязки под подбородком и затем одним махом перекинул, что тот мешок, через плечо и устремился куда-то вперёд с нечеловеческой скоростью. Сяо Чжань бы ойкнул, да только и этот возглас заглох на подлёте к губам. Всё, что он мог, это протестующе мычать, старательно проговаривая мычанием особенно сочные ругательства и проклятия. Рискнул посмотреть вниз, и желудок угрожающе подпрыгнул к горлу, явно собравшись на выход несмотря на запечатанный рот. Желудку вообще, похоже, было откровенно пофиг, запечатано там что или нет, может Сяо Чжань пустить излишки перехваченного обеда, до этого вовсе не казавшиеся излишками, но теперь резко вдруг вообразившими из себя остро нуждающимся в поиске других плоскостей для нахождения, нежели стремительно уплощавшийся желудок.

Закрыл глаза, но и это не помогло: крыши домов так и мелькали перед внутренним взором, причём с такой быстротой, что всё это казалось какой-то безумной каруселью, с которой никак не сойти, потому что с каждым оборотом она раскручивается всё быстрее и быстрее, поднимаясь всё выше и выше, позволяя холодному ветру с остервенением щипать его щёки, впиваться иглами в кожу и выстужать влагу с глаз. А он мычит изо всех сил, мычит так, что горло скоро точно сорвётся и заболит, сглатывает постоянно набегающую слюну и с ужасом думает о том, что будет, если желудок всё же пробьёт рот и выпрыгнет. Как дальше-то без желудка? И тут же: какой желудок? Причём тут желудок, зачем ему вообще желудок, когда уже всё, скоро будет совсем всё, и он ничего, совершенно ничего не сделал, не сможет сделать, чтобы как-то это изменить?

Замычал с новой силой — сначала на одной ноте, а потом опять выделяя каждое проклятье мычанием.

— Если ты не заткнёшься, то я сброшу тебя, — раздражённо сказал Хайкуань и перехватил его поудобнее и тут же, мягче: — потерпи немного, скоро прибудем.

И от вот этой едва заметной смены настроения всего в одном обращении Сяо Чжань несколько опешил — настолько, что и впрямь заткнулся. Тем более что горло уже порядком устало разоряться впустую. Он позволил себе обмякнуть на некоторое время, раздумывая, чтобы могла значить эта внезапная мягкость — Хайкуань и правда на их стороне? Он правда не предавал брата? Правда не знал о планах Юнхуа и сейчас не помогает ей, не утаскивает Сяо Чжаня в какое-нибудь укромное место, чтобы по-тихому иссушить его, а потом предъявить на Совете кланов труп, чтобы окончательно добить Ибо, чтобы он не стал сопротивляться, а сам захотел смерти? Ну потому что смысл тащить так далеко, если это можно было бы сделать в любой подворотне, да хоть на той же улице в квартале хутонов — никто бы и не заметил, не иначе как заклятье какое эти твари наложили на район вокруг дома радушного старичка (эх, Сяо Чжань так и не узнал его имени, а теперь вряд ли когда узнает). Да и не могла ему почудиться эта теплота в голосе, как будто он уговаривал, извинялся и даже сочувствовал и, возможно, тоже боялся. И глаза — не было в них ненависти, и того вымораживающего холода, каким колол взгляд Юнхуа, тоже не было. Юнхуа. Но та же Юнхуа стала совсем другой, когда рядом появился Хайкуань — вся надменность схлынула с неё подобно старой змеиной коже, а взамен появилось тепло — такое искреннее, сияющее, что то платье, в которое она вырядилась, и не скажешь, что эта была та же Юнхуа, которая всего минуту назад высказывала Ибо и угрожала ему. И если Юнхуа так могла, то и Хайкуань мог. Что мешало ему прикинуться любящим и заботливым братом, чтобы потом нанести удар исподтишка? Может, и тащил он его так далеко именно потому, что Юнхуа говорила что-то там о законах? Может, если бы Сяо Чжань пошёл вместе с Ибо, то был бы под какой-никакой, но всё же охраной чёрных капюшонов, а теперь его и впрямь прикончат где-нибудь, а потом притащат уже трупом на Совет кланов — типа, глядите, это наследник клана Ван сделал, кокнул ещё одного из тех, кого «нельзя было».

Сяо Чжань взвыл и так напряг губы в попытке разлепить их, что они точно должны были не просто треснуть, но превратить его рот в зияющую рану, да только куда там! Он мычал и мычал, сглатывал подступающую тошноту, а лицо кололо и чесалось от заледеневших дорожек слёз, и в солнечное сплетение будто кол вогнали, и теперь там расходилось тупой болью. Всё казалось каким-то ожившим кошмаром. Он снова сглотнул, едва не подавившись. Вся жизнь в последние дни была сплошным кошмаром с редкими проблесками света — Ибо. Тот, чьё появление и превратило его жизнь в кошмар, но без кого он и не жил будто, а спокойно спал, существовал, как хомяк наворачивал круги по колёсику внутри небольшой клетки, за пределами которой было что-то неизведанное, не исключено, что страшное, но такое, от чего можно было либо с ума сойти, либо познать такую любовь, какую не всякое хомячье сердце выдержит — крохотное хомячье сердце в крохотной клетке с крохотным сроком жизни. Но то ли он всю жизнь крутил бы колёсико, то ли… что гадать? Вот оно колёсико — треснуло вместе с клеткой, и сейчас кто-то большой и сильный расплющит и его самого, и ничего-то с этим не сделать.

И вот уже не карусель вертелась с удушающей скоростью, а жёлтое в трещинах колесо тарахтело и билось о прутья клетки, и маленькие лапки Сяо Чжаня торопились, дрожали, мелькали быстро-быстро, но всё равно не успевали, сбивались и кровили, заливая жёлтое алым, и так много было этого алого, что вся шкурка вымокла в нём, а оно всё лилось и лилось, уходило в трещины и капало, капало, разлетаясь с каждым плюхом, попадая в глаза, нос, уши, только успевай отплёвываться — он не успевал, он изнемогал обессиленный, высушенный, двигая колесо на каком-то чистом упрямстве, потому что не мог не двигать, потому что если колесо встанет, то и сердце встанет, всё встанет, останется только кровь, затопившая клетку, а в ней булькающая менеджер Фэнь, тоненьким слабым голосом взывающая о помощи, уходящая под алую воду и снова «Я одна у мамы! Пощадите! Я не могу! Спасите меня! Спасите!». А Сяо Чжань крутил колёсико, смотрел на свои лапки-прутики и тоже тонул, булькал пузырями, внутри каждого из которых томно вздыхал Ван Ибо, томно облизывал свои губы и томно глядел из-под полуопущенных ресниц, уплывая куда-то ввысь, в то время, как Сяо Чжань вместе со своим колёсиком опускался всё ниже и ниже — в самую темноту.


Очнулся он уже на чём-то мягком. Огляделся, продирая глаза. Довольно просторная комната, в одном из углов которой был стол с компьютером на нём, на полках — книги, а там, где не было книг и свешивающихся тетрадей, красовались модели мотоциклов и в отдельных коробках тускло отблёскивали визором шлемы. Шкаф, одинокий стул и кровать, на которой, собственно, и возлежал Сяо Чжань. Комната была бы, в принципе, обычной, если бы не отсутствие окна и даже намёка на него — никаких штор в пол и занавесок не в пол, удобных жалюзи или хотя бы раздвижных окон с рисовой бумагой вместо стёкол — вообще ничего. Голые стены, выкрашенные в светло-зелёный, насколько позволяла определить настольная лампа, цвет. У кровати тумбочка, на которой спутанным клубком валялись шнуры от зарядок, на полу, покрытом светлым ламинатом, ноутбук. Сяо Чжань ещё раз обвёл взглядом комнату, пытаясь сообразить, где это он — соображалось с трудом, билось где-то на подкорке сознания, но формироваться в чёткую картинку не желало.

Он перевёл взгляд на другую строну и вздрогнул, подобрался весь, отстранённо отметив, что руки-ноги уже вполне его, чувствуются и подчиняются — одна рука так вообще крадётся по-пластунски к карману…

— Ну давай, рискни, дай мне повод? — Хайкуань, устроившийся нога на ногу в кресле у кровати, растянул тонкие губы в улыбке.

— А? — издал Сяо Чжань тихое и изумлённое. Хайкуань невозмутимо выгнул бровь и задумчиво побарабанил кончиками пальцев по подлокотникам. Посканировал некоторое время своим этим странным взглядом — так и не поймёшь, то ли он его придушить хочет, то ли покаяться в чём-то, но ползти к затаренной в кармане соли Сяо Чжань резко перехотел. Открыл было рот, чтобы бросить наконец в лицо этому мудаку всё, что он о нём мычал, но Хайкуань успел первым.

— Извини, — выдал он сквозь зубы и, пожевав губы, отвернулся, уставился на шлемы в коробках. Стиснул кулаки и прерывисто вздохнул. Сяо Чжань даже все ругательства разом как-то подрастерял. Приподнялся на подушках, почесал затылок и всё же сел, свесив ноги с кровати.

— Это ты сейчас мне? — спросил он. Хайкуань снова вздохнул, позалипал ещё с минуту на шлемы и, сцепив руки в замок, опустил голову. А потом медленно поднял её и так же медленно опустил.

— Тебе, — ответил глухо.

— А чего это вдруг? — Сяо Чжань тоже посмотрел в пол, разглядел едва заметные оттиски древесных узоров, с сомнением покосился на свои носки, которые уже надо было бы по-хорошему поменять, потому что мыться-то он мылся, и носки постирал, и они даже просохли, но это же не дело в одних и тех же носках ходить, а… какие носки? Какие к чёрту носки? Сяо Чжань завыл, с силой ударил кулаками в матрас, Хайкуань в кресле дёрнулся и как-то весь подобрался.

— За что? — зашипел Сяо Чжань, горло всё ещё саднило и плохо могло в слова и нормальные звуки. — За что ты извиняешься? За то, что своими руками уничтожил своего брата? За предательство извиняешься? За то, что и меня сейчас грохнешь? Хотя нет, за это ты вряд ли извинялся бы, я же так — мелочь, грязь, пыль. Ну так за что же именно ты просишь прощения?

— Ты… — вскинулся Хайкуань и тут же сник, продолжил уже тише, — за то, что ошибся. В тебе. В брате. В… ошибся в Юнхуа. Я думал, ей можно доверять, но законы она поставила выше семьи. Она такая. Она же сама пострадала из-за несправедливости. Она была изгоем. С ней никто не считался. Ей… ей не позволяли утолять свой голод, она могла только… то, что из больниц, а это… не то, совсем не то. Она расплачивалась за преступление своей семьи. Отец… он приговорил к сожжению весь её клан. И детей тоже. Их там почти и не было, пятеро или шестеро, я точно не помню. А Юнхуа была совсем маленькая, меньше их всех. Лет пять ей было. Отец говорил, что надо уничтожить всех, и детей тоже, чтобы они не выросли и не стали мстить. Я просил пожалеть хотя бы её, говорил, что она совсем маленькая, ничего и не вспомнит. И отец пожалел, ради меня пожалел. Её поселили здесь, при дворе. Она должна была прислуживать, хорошо выполнять свои обязанности по поддержанию дома в чистоте - сначала как одна из служанок, потом как старшая над ними. И ей не надо было вспоминать, когда есть те, кто напомнит. Так ведь это всегда и работает, да? И такие разговоры не заткнуть — они как сквозняк будут дуть изо всех щелей. Прибавь к этому ещё отсутствие кланового имени, что уже само по себе как клеймо, потому что только те, чьи предки не сделали ничего достойного, или кто происходил из низшего сословия — более слабого, пригодного только для выполнения поручений, для прислуживания… только у таких нет кланового имени. Безродные. И Юнхуа старалась, очень старалась доказать, что она не такая, что она достойна когда-нибудь получить клановое имя, войти в какой-нибудь из кланов… Она же… она росла на моих глазах, я учил её. Она не могла посещать уроки вместе со всеми, потому что… не достойна. И я бы, может, тоже был таким же, если бы… если бы глава клана не был моим отцом. Меня, может, вообще не было, потому что моя мать… она ведь тоже была из Отступников. В детстве я ненавидел её за то, что обрекла себя и меня на такое. Ненавидел за то, что посмела бросить меня. Ведь если бы она не возомнила о себе, о нас невесть что, если бы не желала вернуть былые времена, то и ничего бы… ничего бы не было, она была бы жива. Я ненавидел её всем сердцем. А потом простил. Понял, что больше не могу так. Понял, что должен отпустить, пока это не сожгло меня и всё вокруг. И Юнхуа говорил то же, и она соглашалась. А теперь вот. Теперь она на страже закона и её не переубедить.

— Погоди-погоди, — Сяо Чжань помотал головой, приводя разбегающиеся мысли в порядок, — то есть ты хочешь сказать, что Юнхуа права и всё такое? Ты блаженный?

— Она исполняет закон.

— А Ибо?

— Он… нарушил закон? — неуверенно выдал Хайкуань.

— Тааак, а тогда, позволь узнать, что ты имел ввиду, когда говорил, что просишь прощения, потому что «ошибся в Ибо». В чём именно ты ошибся?

— Я боялся, что он не совладает с собой, снова потеряет контроль и убьёт тебя. А потом… потом и…

— Стоп. Не продолжай. Но Ибо этого не сделал. Он молодец, да?

Хайкуань кивнул и непонимающе посмотрел на Сяо Чжаня. Тот взлохматил волосы, с силой потёр лицо и похлопал по щекам, нащупывая верную мысль.

— Тогда скажи мне, почему это Юнхуа исполняет закон? Что законного в её действиях?

— Ибо нарушил закон, — безжизненно уронил Хайкуань, и если бы он не был той самой тварью, которая программирует людей на дрянные диалоги, то Сяо Чжань подумал бы, что его самого хорошенько так запрограммировали.

— В чём же он нарушил закон?

— Убил тех, кого нельзя было. Оставил следы.

— Это кого же? Только давай сейчас без перечисления всех тех, кто был в далёком прошлом, — нетерпеливо махнул ладонью Сяо Чжань, — их почти что и не было, считай. Ведь не было же? Не было до тех пор, пока ваша законопослушная Юнхуа не вытащила их, да? Считай, что воскресила почти. Ваши ребята хорошо ведь постарались, чтобы… как это у вас говорится? «Стереть из картины мира», да? Так что, давай, поведай мне, кого ещё вешают на Ибо?

— Стариков двух и менеджера твоего, — мигнул Хайкуань и поправился: — двух менеджеров. Последнюю Ибо убил там… в доме…

— Заткнись. Я тебя умоляю, заткнись, — взмолился Сяо Чжань и поморщился. Одно упоминание того дома причиняло ему боль. Он снова видел перед собой Ибо, склонившегося над деталями лего, Ибо с обожжёнными руками и чернющими жуткими глазами. И менеджер… менеджер Фэнь.

— Ибо не убивал их, никого из них, — безапелляционно заявил Сяо Чжань, облизнул пересохшие губы и припечатал: — менеджер Фэнь была мертва до того, как мы там появились. Она уже была мертва. Вы же сверхъестественные твари. Что, не в состоянии отличить, был ли человек мёртв до того, как ему голову отодрали или нет?

— Мне показали сгоревшее тело. Там не определишь, — медленно ответил Хайкуань.

— Ну? — подначил его Сяо Чжань. Его самого уже ощутимо потряхивало. Теперь, глядя на этого болвана, он понимал, почему Ибо никак не мог заподозрить его в предательстве. Это ж святая простота. Поэтому Юнхуа так легко втёрлась к нему в доверие, поэтому так легко манипулировала им, а он и уши развесил. Надо же, а таким страшным казался, а поди ж ты. Юнхуа. Он внимательно слушал её историю, и если бы не Ибо, может, проникся бы сочувствием, негодовал бы даже, что, вот да, несправедливо обошлись, тяжело пришлось, но Ибо… Не в ответе он был за деяния своего отца, да и если эта Юнхуа так чтит закон, то должна была понимать, что всё по закону было. Но дети… Чёрт. Чем дольше Сяо Чжань думал об этом, тем большим мудаком начинал себя ощущать. Запутавшимся мудаком. А тут ещё Хайкуань этот, который ни черта не помогает, только скрипит мозгами и всё никак не доскрипится.

— Ничего не надумал? — поторопил Сяо Чжань, потеряв терпение.

— Надумал, — кивнул Хайкуань.

— И что же?

— Если его обвиняют в том, что он оставлял следы, то почему в случае с этой девушкой он поступил по-другому? Почему не бросил как других, а сжёг?

— Да потому что это не он убил! Не он и сжигал! Думай дальше!

— Я думаю и не могу придумать объяснение тому, с чего вдруг Юнхуа пошла искать Ибо в том доме? Почему именно там? Даже я и предположить не мог, что он пойдёт туда. Он никогда бы, ни за что бы не пошёл туда. Собственно, я потому и подумать не мог, что он решит прятаться у господина Шу, — «так вот как зовут старичка», — отметил для себя Сяо Чжань, пока Хайкуань продолжил размышлять, — но о найденном теле твоего менеджера мне доложили сегодня, а судя по состоянию этого тела, по запаху плоти, горела она не сегодня, а прошлой ночью.

— И?

— И если это так, то логично было бы предположить, что Ибо пошёл бы прятаться к господину Шу, попросил бы приглашения и был бы допущен. И с ним… с ним был ты. И это значит… это значит…

— Я точно поседею, пока ваша светлость договорит, — сказал Сяо Чжань, Хайкуань нахмурился.

— Мне не нравится то, что я думаю, — наконец изрёк он.

— И что же ты думаешь?

— Ты был с ним. Значит, вы встретились раньше. Я думал, что ты нашёл его по зову крови, и что машину с охраняющим он прислал. Но я был в том доме сегодня, я видел там сгоревшее тело и чувствовал что-то странное. Там было очень много его запаха, запаха его крови. Тогда я не понял, почему так. Но сейчас… если бы он потерял контроль, как говорили все, ты бы здесь не сидел. Но ты здесь. И ты жив. И это значит… значит, что он не терял контроль.

— И не убивал менеджера Фэнь, — подсказал Сяо Чжань.

— Не убивал менеджера Фэнь, — согласился Хайкуань, — потому что если бы это был он, если бы это было так, как про него говорят, то он бы не сжигал её, а бросил так. Но она сгорела. И это вызывает подозрения.

— Что ещё у тебя вызывает подозрения?

— Почему Юнхуа так поздно пришла за ним, если знала наверняка единственное место, где он мог бы прятаться?

— И почему же?

— Она ждала? — на грани слышимости прошептал Хайкуань, сравнявшись по цвету лица со стенами, — надеялась, что Ибо… что Ибо убьёт тебя и…

— И у неё появится ещё одно доказательство его вины, да? — пришёл на помощь Сяо Чжань. Хайкуань с несчастным видом кивнул.

V

Сыро, холодно, твердо, грязно и темно. Не так уж и плохо. Могло быть хуже, в самом деле. Ему было с чем сравнивать. Кожа на руках уже регенерировала, и следа не осталось. И вроде даже не больно.

Он потёр место, где ещё недавно открытыми язвами краснели ожоги. Выдохнул сквозь стиснутые зубы стылый воздух и запрокинул голову, тут же ударившись затылком о стену. Поморщился, посмотрел на зеленоватую плесень, густо усеявшую каменную кладку напротив, и усмехнулся. Да, определённо лучше.

Плесень дёрнулась под его взглядом и пошла мелкой дрожью, съёживаясь.

— Стоять, — приказал он. И плесень, всколыхнувшись испуганным иканием, замерла. Он склонил голову на бок и, улыбаясь мягко, продолжил на неё смотреть. И чем больше он смотрел, тем чаще подрагивала плесень, не смея, впрочем, сдвинуться хотя бы на волос. Вытянув руку и устроив её на согнутом колене, он осуждающе поцыкал, мотнув пару раз головой. Плесень из насыщенно зелёной сделалась бледно зелёной, а потом и вовсе сероватой, будто присыпанной прахом.

— Никак шпионить за мной припёрся? — лениво протянул он. Плесень колыхнулась и лишилась доброй дюжины своих шерстинок. Он с презрением покосился на то, как их с тихим бульком поглотила лужа, — ты пока здесь будь.

Лужа согласно булькнула и растянулась шире. Плесень опасливо подобралась.

— Не ссы, — улыбнулся криво, — пока не сожрёт тебя. Пока. Так что? Будешь говорить или на корм моему приятелю пойдёшь? Шпионить явился?

— Не… не шпионить, — прошелестела плесень и быстро-быстро поползла к нему, стекла по стене и, периодически оглядываясь, прошуршала к ногам, где и устроилась, вытянувшись подобострастно.

— А чего тогда? Валяй, рассказывай, — приглашающе махнул кистью.

— Тут живу. Стену через. Тесно, шумно. Гости. Родня жены. Устал. Отдохнуть здесь.

— А здесь я, — он мрачно хохотнул. — Что, облом, да?

Плесень колыхнулась согласно, но сразу же встрепенулась, задрожала и приподнялась, сложившись в молитвенной позе.

— Это чего это? — посмотрел подозрительно. Плесень бухнулась три раза и подползла ближе, затрепетала всеми шерстинками — уже совсем белыми.

— Благодарность говорить хочу. Пощадил. Меня пощадил. Жену пощадил. Детей пощадил. Не наказал. Аурррргхэнгха только забрал. Аурррргхэнгх был виноват. Сам виноват. Напал.

— А, тогда ещё. И что теперь?

— Служить хочу.

— Хорошо, — задумчиво сказал он и резко подался вперёд, прищурился недобро, зашипел: — только смотри мне, не выполнишь поручение, обманешь, докладывать на меня пошуршишь, и я убью всю твою семью — сначала тех, которые за стенкой здесь, а там и до других доберусь. Ты же знаешь, я могу. И стены меня не остановят. Один приятель тут у меня уже есть. И он совсем не прочь полакомиться твоими детишками. Да, приятель?

Лужа утробно заурчала, всей своей вибрирующей поверхностью выражая неистовое согласие. Плесень выпустила несколько шерстинок — те и не успели как следует в воздухе покрутиться, как лужа стрельнула по ним длинным языком, поймала все и с громким довольным чавком втянула. Он ухмыльнулся.

— Видел? Крутой у меня приятель, да? Во какой вымахал, а ведь я его ещё соплёй помню, когда с отцом сюда спускался. Скучно было, а сопля был занятный. Кинешь ему муху, он проглотит и подрастёт как будто. Поделишься леденцом, совсем мало, но подрастёт. А если гуя какого наглого кинуть, то и на целого гуя вырастет. Такой вот милый обожрун. Да, обожрун?

Лужа всхлипнула благодарно и заструилась по полу. Плесень забилась в мелкой дрожи. Он предупреждающе цыкнул. Лужа уруркнула расстроенно и убралась на место в свой угол.

— Делать должен что? — изогнулась плесень вопросительным знаком.

— Найдёшь моего брата. Скажешь, чтобы он и думать забыл тащиться на Совет. Скажешь, чтобы вытащил отца и мать, а с остальным я сам разберусь. Скажешь, что это мой приказ. Понял?

Плесень вытянулась в восклицательный знак. Он нервно облизнулся, отвёл взгляд в сторону, ковырнул мелкие камешки в полу и сказал тихо:

— И Чжань-гэ… Человек. С братом должен быть человек, смертный. Мой человек. Скажешь ему, чтобы не волновался и никуда не лез. Пожалуйста. Так и скажешь ему. Усёк?

— Усёк, — свернулась точкой плесень.

— А теперь схлопывайся и вали отсюда.

— Жена?..

— Какая блядь жена? Чтобы она всем растрещала, куда ты валишь? Молча съёбывай. И быстро. Чем быстрее свалишь, тем быстрее к жене и детям вернёшься. И учти — мы с приятелем очень, очень голодны. А он не я, ты знаешь, терпелка у него слабая. Так что…

Плесень метнулась к стене, впечаталась с размаху и с тихим шелестом втянулась в швы между камнями. Лужа разочарованно булькнула. Он устало вздохнул и принялся ждать.

То ли время здесь под землёй текло иначе, то ли ещё что, объяснения чему он бы не дал, потому что не было у него объяснений этому, сколько бы он ни думал, а думал он много, только привычное оцепенение всё не приходило, хотя, судя по тому, сколько он уже здесь просидел, ночь давно уже должна была закончиться. Но он оставался всё ещё в сознании, пусть и довольно зыбком, когда не можешь с уверенностью сказать, спишь ты уже или ещё нет. И это было странно. Очень странно и непривычно. Он давно не видел сны и почти забыл, как это бывает, когда не просто вырубает как по щелчку выключателя, а мягко обволакивает и укутывает, а на внутренней стороне век мелькают смутные образы — размытые и потёкшие, словно те древние фильмы, которые так любили смотреть его мать с отцом, а он фыркал, закатывал глаза и уходил в свою комнату рубиться в очередную компьютерную игрушку с живыми и представлять себя одним из них — что, вот, он такой же, как и все они, и это только по игре он жрёт своих противников, а в реальности это никогда не случится, ну потому что как можно жрать тех, кто так похож на тебя? Отец с матерью фыркали в ответ и говорили, что он ничего не понимает, что живые — пища, что мир так устроен, что-либо он, либо его. Они говорили, что он поймёт это позже, и что на то они и поставлены над людьми, на то они и сильнее, чтобы регулировать их популяцию, вычищать от тех, кто не должен жить, кто мешает жить самим живым. Говорили ещё много чего, а потом вздыхали, ласково трепали по голове и шли смотреть свои старые древние фильмы, вздыхать и рыдать или смеяться над кривляниями живых в этих бледных размытых и пошедших трещинами картинках. А он упрямо сжимал губы и не верил в то, что когда-нибудь наступит тот миг, когда он по доброй воле шагнёт за порог, согласившись тем самым жрать тех, с кем ещё недавно забористо ругался матом в сети, обсуждал новые фильмы и треки. Не верил, пока всё не переклинило.

Он зябко передёрнул плечами, холода, впрочем, не ощутив. Устало растёр лицо. Лучше бы вырубился, чем вот это непонятное состояние, когда всякая дрянь, уже жёваная-пережёваная, в голову лезет. Он читал, что так бывает у приговорённых к смерти живых — в последнюю ночь глаз не сомкнуть, а от мыслей можно с ума сойти или дойти до принятия того, что совсем скоро тебя не станет, и какая в сущности разница. Похуй на всё. Но не считал себя живым, да и приговор пока не прозвучал. Пока. Осклабился злобно. Он не чувствовал страха, только дикий азарт как от предстоящей охоты разгорался в груди, будоражил сонную кровь, замедлившую было ток, и хотелось, чтобы быстрее уже пришли за ним, чтобы свершилось всё, чтобы он посмотрел на всех тех, кто осмелится подписать смертный приговор — не ему, себе.

Он видел, как Юнхуа смотрела на него — как на того, кто уже обречён, кого уже нет, и потому не питал иллюзий в отношении Совета. Его только должны были начать посвящать во все эти взрослые дела, посвящать в обязанности наследника, но вот ведь как всё обернулось — придётся познакомиться со всеми раньше, чем планировал отец. Кого-то из глав других кланов он знал раньше — встречал мельком, когда приходил с отцом сюда, но это было до того, было в те ночи, когда он ещё думал, что не будет таким как они все, до встречи с…

Выругался смачно и дал себе пощёчину. Но из-за того, что рука слушалась слабо, пощёчина вышла так себе. Всё тело сейчас по ощущениям было так себе — вроде его, но в то же время не его, с чужого плеча как будто. И мысли вялые, ленивые, оттого и тупые. В сотый раз клюнув носом, он растянулся на каменном полу, отстранённо радуясь тому, что всё же не живой, иначе бы точно сдох от какой-нибудь пневмонии или чем там ещё болеют переохладившиеся живые.

Хуже всего, когда в таких размытых картинках на внутренней стороне век появлялся Сяо Чжань. Это было больно. Больно было видеть его широкую улыбку, родинку под губой, которую хотелось и гладить и целовать, и можно всё сразу, но Сяо Чжань трескался лицом, с громким звоном распадался на осколки, и он, ранился об них, рыдал над каждым и пытался собрать воедино, но пальцы гнулись плохо, от крови всё скользило, и осколки в его руках рассыпались в сияющее крошево, которое он мог только загребать ладонями и биться в ужасе от того, что сам же, своими руками разрушил, разбил Сяо Чжаня и больше никогда его не увидит, не услышит его голос и не ощутит тепло его тела, не ощутит себя живым рядом с ним. И в такие минуты он мог только переворачиваться на другой бок и надеяться на скорую отключку, потому что всего этого говна он навернул с вагон и маленькую тележку, когда сидел в том доме, и снова проходить через это совсем не хотелось.

— Суки, — прошипел он едва слышно, — хоть бы телефон дали, что ли. Сдохнуть можно же.

Повертелся с боку на бок ещё какое-то время, потом сел — думал, что получится резко, на деле же был как заторможенный какой-то, едва оторвал себя от пола и вернул в полувертикальное положение, привалился спиной к стене, чтобы не сползти вниз. Поискал глазами по полу, как будто там могло быть хоть что-нибудь интересное, выколупал небольшой камешек, отстоявший от других камней и принялся его методично обтачивать. Какое-никакое, а занятие. А потом и не заметил, как всё же отключился, так и зажав в руке чуть заострившийся камешек.


Громыхнули ключи, проворачиваясь в замочной скважине, загудела на тяжёлых петлях не менее тяжёлая дверь из зачарованной стали, и он, разбуженный, сел, торопливо затолкав камешек в карман джинсов, занавесился волосами, чтобы случаем не выдать своих эмоций, пусть и полагал прежде, что умеет отлично их скрывать, но если сейчас к нему пожаловала Юнхуа, то не стоило и надеяться обмануть её — овладевшая искусством обмана в высшей степени, его она чуяла за версту. И если раньше он ни во что не ставил её, считая не более чем выбравшейся из самых низов девицей — выбравшейся, благодаря расположению его брата, — то теперь понимал, что не так проста она была. «Сука. И ведь как чувствовал, когда видел её, отирающейся рядом с братом, такую всю из себя умильную и услужливую, такую противно влюблённую, что блевать хотелось», — думал, наблюдая за тем, как Юнхуа в сопровождении охраняющих ступила в камеру. «Опять вырядилась как на бал, я ебал, что за вкус», — фыркнул, не удержавшись, на её платье из тонкой материи, вышитое золотыми и серебряными нитями. Будь в него вшита ещё и алмазная крошка, он бы не удивился.

— Что? — покосилась на него Юнхуа, и длинные узорные серьги с блескучими камнями мелодично зазвенели.

— Да ничего особенного, — ответил, глядя на неё из-под чёлки, — смотрю на тебя и думаю: что брат в тебе нашёл?

— И что же? — спросила и шагнула ближе. А он выдержал паузу, словно и впрямь раздумывал.

— Вообще без понятия, — выдал довольно и разразился заливистым смехом. Юнхуа стиснула кулачки и отступила к капюшонам, сузила глаза и посмотрела на него зло, будто прицеливаясь, куда и как лучше ударить, но он опередил её.

— Жалость, — сказал, отсмеявшись, — он пожалел тебя — дуру. Пожалел несчастную сиротку и пригрел. Мой брат всегда был очень добрым и жалостливым, вот и тебе перепала крупица этой жалости, а ты и уши развесила. Что? Думала — это любовь? Думала, он любит тебя? Ты жалость приняла за любовь. Вот идиотина. А теперь рядишься в эти дорогие тряпки, думая так скрыть то, что внутри ты ничего из себя не представляешь. Без него, без моего брата ты — никто.

— Я знаю это, — тихо ответила Юнхуа, не отрывая от него пылающего взгляда. Он хмыкнул — почти вывел её из себя. Что ж, ради этого стоило стараться, хотя он особо и не старался, сказал то, что думал, что чувствовал. Она бесила, бесила его всякий раз, как он видел её рядом с братом, но считал ниже своего достоинства вмешиваться, лезть с советом туда, где его не просили. И ведь к отцу с матерью эта дрянь тоже втёрлась в доверие, и к нему пыталась, да только тщетно — вот уж где стоило сказать спасибо себе, своему нежеланию подпускать кого-либо близко. Сколько их таких было, надеявшихся за счёт дружбы с ним продвинуться выше, да только хуй им всем. И брат… он ведь тоже держался обособленно от всех, никого не подпускал ближе, чем того требовали дела клана, а эту суку подпустил.

— Что ты знаешь? — глянул с вызовом, — что ты та ещё сука? Он тебе верил, а ты предала его. Тварь.

— Я не предавала. И да — я знаю, что без него я — никто. Но я делала и делаю всё для него. Он такой же как я. Его мать растерзали живые, но если бы не это, её казнили бы по приказу Совета, как казнили всех моих родных.

— Да потому что не хрен ебанатами быть.

— Сказал тот, кто не раз нарушал законы, — ядовито улыбнулась она. Он хотел было возразить, сказать, что уж ей-то отлично известно, кто на его совести, а кто нет, но правда была в том, что он и впрямь нарушал, и его и впрямь покрывали, подчищали за ним, пользуясь почти безграничной властью, и если всё это сейчас вылезет — а оно вылезет, глядя на самодовольное лицо Юнхуа, в этом не стоило сомневаться, — то кто знает, какое наказание Совет уготовит ему и отцу с матерью. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и спросил:

— Так в этом весь смысл? Это месть такая? Месть мне за то, что у меня было всё, было то, чего не было у тебя? Месть отцу — за то, что отдал приказ разобраться с Отступниками? Или же… — он похолодел, поражённый внезапной догадкой, — ты хочешь возвращения старых времён? Хочешь перевернуть устои? Хочешь, чтобы Приходящие опять держали в страхе живых? Ты… ты этого хочешь?

— Я не настолько глупа, чтобы хотеть невозможного, — она улыбнулась ему мягко, как неразумному ребёнку, который задаёт глупые вопросы.

— Тогда чего же ты хочешь? Ладно я — на меня тебе срать, я тебя всегда бесил, а ты меня. Но зачем ты так с братом? Он же верил тебе! Он верил тебе! Ты хоть понимаешь это?

— Понимаю. И я делаю это ради него. Я хочу отплатить ему добром за добро.

— Ты ебанулась? Ты так это понимаешь? В чём тут добро? В том, что ты отправишь его любимого младшего брата на растерзание Совета?

— Именно, младший господин. Пока ещё господин. Я расчищаю путь для него. Убираю недостойного тебя. Пройдёт время, и он поймёт, что я сделала ради него, из любви к нему. Я очень долго к этому шла. Я присматривалась к тебе и радовалась, когда ты делал именно то, на что я рассчитывала. И появление твоего этого Сяо Чжаня пришлось как нельзя кстати — я уже устала ждать, когда ты снова оступишься. Но ты оказался чуть крепче, чем я ожидала. Ты удивил меня. В другой ситуации я, быть может, и гордилась бы тобой — на правах старшей сестры. О, не хмурься так, ведь рано или поздно, но это должно было случиться, я бы вошла в вашу семью, Хайкуань-гэ смог бы уговорить отца позволить ему это сделать, а теперь и власти никакой у столь влиятельных когда-то господ не будет, потому что Хайкуань-гэ отныне будет сам себе хозяин, он будет править, он займёт то, что причитается ему по праву рождения. Жаль, ты это вряд ли уже увидишь. Я более чем уверена, что Совет не будет щадить обезумевшего юнца. У нас хватает доказательств и свидетелей, чтобы разделаться с тобой. А потом мы будем жить с Хайкуань-гэ — долго и счастливо. Так всё и будет.

— Ты точно ебанутая.

— Возможно, — беззаботно дёрнула обнажённым плечом Юнхуа, — но в камере сидишь ты, а не я. Ну и я всё же не изверг какой-нибудь, вот тебе, лови, — и она кинула в него пакетом с донорской кровью, тот шмякнулся у согнутых ног, — что? Не нравится подношение? Привык к свежей? Ну прости, придётся пить то, что дают.

Она постояла ещё над ним, но он так и не притронулся к пакету. Развернулась и пошла на выход, когда в спину прилетело ленивое, расслабленное:

— Тебе, наверное, башню сорвало, когда ты наконец дорвалась до свежей крови. Всё это ради этого, да? Ты можешь сколько угодно втирать мне про свою неземную любовь к Хайкуаню, да только я как никто другой знаю, какой голод жрёт тебя изнутри и как тяжело тебе ему сопротивляться, ведь ты ещё не насытилась, ты столько ждала, столько мечтала о живой крови, говорящей с тобой, шепчущей тебе, танцующей для тебя. Я вижу голод в твоих глазах, я чую этот голод. Ты можешь обманывать кого угодно, хоть саму себя, но меня не обманешь — ты одержима, Юнхуа.

Она ничего не ответила. Вздёрнула голову, тряхнув каскадом густых чёрных волос с вплетёнными в них золотыми и серебряными нитями, и в окружении охраняющих покинула камеру. Дверь натужно пророкотала, закрываясь, провернулись ключи и протяжно заскрипели засовы, стихли, удаляясь, шаги, и только тогда он потянулся к пакету.

Придирчиво оглядел его, взвесил на руке, понюхал, надорвал клыками угол, снова понюхал, удовлетворённо кивнул и начал пить. Он не был голоден и вполне мог продержаться без этой холодной дряни ещё, но то, что предстояло ему, требовало сил, и отказываться в такой ситуации от халявной крови было бы верхом глупости. Впрочем, не был он уверен и в том, что глупостью не было то, что он задумал. Не просто глупостью, но безрассудством, граничащим с отчаянием. Уравнение с кучей неизвестных, а он ещё и гуманитарий. То ещё сочетание, грозящее в данном случае не просто низкими баллами, но вполне реальной опасностью. Но выбор был невелик. Точнее, его не было совсем. Только если бы он вдруг решил сдаться, а проигрывать он категорически не любил. Он должен был это сделать — не только ради себя и отца с матерью, но ради Чжань-гэ, ради того, чтобы снова увидеть его улыбку с крошечной родинкой под ней. Ради этого стоило рискнуть всем и даже собой.

***


Сяо Чжань боялся, что дело так и будет продвигаться дальше со скрипом, потому что Хайкуань, казалось, замер в кресле надолго. Сцепив пальцы и упёршись в них лбом, он закрыл глаза и что-то там себе думал. По крайней мере, Сяо Чжань очень надеялся на то, что именно думал, а не сидел просто так, не спал — зачем ему спать сейчас, в самом деле, когда до рассвета ещё есть время? Он хотел уже потянуть Хайкуань за рукав рубашки, наплевав тем самым на инстинкт самосохранения, когда тот открыл глаза и посмотрел на него вполне осмысленно.

— Ты говоришь, его утащили отсюда, так? — спросил он, и что-то совсем недоброе почудилось Сяо Чжаню в этом голосе. Он медленно кивнул. Хайкуань расцепил пальцы и откинулся в кресле, устроив руки на подлокотниках. — Тогда мы должны найти тех, кто сделал это.

— И много таких?

— Немного. Никто, кроме членов семьи и небольшого числа доверенных слуг, не может входить в дом и комнаты.

— Камеры? У вас есть камеры?

— Есть. Я отсмотрел записи первым делом и ничего не нашёл. Потому и подумал, что это Ибо, что он сам… Он уже делал так раньше, когда хотел незаметно уйти.

— Но ведь мог и кто-то другой? Тот, у кого был доступ к системе безопасности или что там у вас.

— Мог. Пойдём, — он поднялся, накинул пиджак и решительно пошёл к двери, обернулся и с недоумением посмотрел на Сяо Чжаня. Тот спешно подхватился, нащупал рядом с кроватью кеды, втиснулся в них и побежал за Хайкуанем, подпрыгивая и на ходу пытаясь выцепить из-под пятки задник и если не зашнуровать, то хотя бы затолкать мешавшиеся шнурки по бокам. Хайкуань же шёл так быстро по всем этим коридорам, тускло освещённым настенными светильниками, что даже пожелай Сяо Чжань детальнее рассмотреть настоящее вампирское логово, не смог бы, только если бы плюнул на всё и остался в этих переплетениях.

— Зачем вам столько комнат? — спросил он, нагоняя наконец Хайкуаня.

— О чём ты? — бросил, не оглядываясь, — мы уже покинули пределы семьи.

— А…

— И сейчас движемся к общему залу, где отец обычно решал дела.

— Угу. А скажи, Юнхуа чисто теоретически могла вытащить Ибо днём? Есть у неё такие силы?

— Юнхуа очень слаба и никогда бы не достигла таких сил. Знаешь, почему ещё так важна для нас кровь живых? Не только потому, что утоляет голод. Его ведь можно и донорской кровью утолить. Вкус, конечно, не тот, но вполне питательно, жить можно. Но кровь живых, помимо прочего, даёт силы, даёт возможность расти дальше, набирать мощь. И у Юнхуа никогда не было такой возможности. Как и всем низшим Приходящим, ей было позволено питаться только тем, что вы, живые, зовёте донорской кровью.

— Хм, в таком случае я бы не удивился, если бы у неё вдруг нашлись сторонники, — тихо сказал Сяо Чжань. Хайкуань остановился и развернулся к нему, непонимающе посмотрел.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну это должно быть обидно, когда одним всё, а другим почти ничего. С этого и начинались революции. Я, разумеется, вообще не в курсе, зачем всё это сдалось бы Юнхуа, но теперь начинаю думать, что она вполне могла хотеть провернуть небольшую такую революцию.

— Это невозможно, — безапелляционно сказал Хайкуань, — это устои нашего вида. Это то, что позволяет нам жить и не тревожить лишний раз живых, чтобы они не потревожили нас. И это устои не только одного клана, а всего вида.

— Ой, да ладно, — улыбнулся Сяо Чжань, — просто кто-то из ваших древних, кто придумал эти устои, не привык ручками работать, привык, что люди в услужении, а раз людей нельзя, то заменили их на тех, кому не повезло — кланами не вышли, силёнками или чем ещё. А чтобы они никогда и не набрали силу, вы их голодом морили. Ну то есть как бы и не морили, кормили, но так, чтобы сила у них не росла. Не удивлюсь, если и в мир живых не выпускали. О, ты дрогнул в лице. Неужто я угадал? Вот это поворот. А ещё я вот тут подумал… эти ваши Отступники, которые начали на людей нападать… может, они тогда замыслили ту самую революцию, но не ради возвращения к старым временам, а ради… я не знаю, равных прав, например? Ну, знаешь, вот это: «вставайте все, кто не хочет быть рабом» и «фабрики крестьянам, земли рабочим»? Ой, то есть «фабрики рабочим, земли крестьянам». А их обвинили во всех тяжких и быстро закатали, чтобы никому не повадно было. Может быть такое?

— Пошли, — нервно дёрнул уголком губ Хайкуань, — нет времени думать об этом.

— Времени нет, это да. Как думаешь, Ибо… он сейчас… его не мучают?

— Не должны. Юнхуа выгодно, чтобы он был на Совете, и чтобы Совет видел, что с ним обращались как подобает, что Юнхуа не нарушала закон.

— Почему ты не отдал меня ей? Я хотел пойти с ним. Я должен был пойти с ним.

— Потому что он не хотел. И теперь я понимаю, почему. Ты думаешь, что тебе позволили бы пойти с ним? Но нет. Его увели бы в одну камеру, а тебя бы выпили досуха, а потом ещё и труп твой предъявили на Совете как доказательство его вины. И после такого, думаешь, он стал бы отпираться? Он бы признался во всём, только бы ему наконец позволили уйти. Он бы сам шагнул на солнце, если бы его вдруг пощадили. Поэтому я тебя ненавижу. Ты делаешь его слабым.

— А я ненавижу тебя за твою слабость к Юнхуа, за доверие к той, кому не следовало доверять. Если бы ты тогда не попросил за неё, то мы здесь сейчас вот так не стояли и не мерялись, у кого ненависть больше.

Хайкуань ничего не сказал. Кинул на него злой взгляд, дёрнул плечом и зашагал быстрее. Сяо Чжань покачал головой и поспешил за ним.

Огромная округлая зала вся осветилась, стоило им зайти. Светильники на стенах, светильники под потолком как сталактиты в пещере. С другой стороны, может, это пещера и была, или очень удачно стилизованный под неё дизайн — Сяо Чжань потрогал шероховатую стену, постучал по ней, надеясь определить, из какого материала она сделана. Хайкуань недоумённо покосился на него. Сяо Чжань смущённо пожал плечами. Дизайнерское прошлое вылезало в самые неожиданные моменты — в работе айдола это иногда помогало, а иногда жутко мешало, когда он мысленно вопил от утверждённого концепта, но ничего поделать не мог и, нацепив одну из своих улыбок, работал с тем, что дают. Сейчас же внутренний дизайнер одобрительно хмыкал на удачное сочетание фактур и цветов, пока другой Сяо Чжань мысленно отвешивал этому дизайнеру пощёчину за пощёчиной, моля прийти в себя и сосредоточиться уже не на том «какие удобные кресла, а так и не скажешь, даром, что выглядят выточенными из камня», а на действиях Хайкуаня, который тихо говорил что-то согнувшемуся в поклоне человеку («выглядевшему человеком», — поправил себя Сяо Чжань), одетому в серую форменную одежду. Выглядевший человеком коротко кивнул, разогнулся и выбежал вон, чтобы спустя непродолжительное время привести с собой ещё пять таких же в форменных серых одеждах. Среди них была одна девушка. И все они смотрели в пол.

— Ну, — нетерпеливо прошёлся Хайкуань перед ними, — и кто из вас это сделал? Смотреть на меня, когда я с вами говорю! И отвечать, когда я спрашиваю! Я спросил: кто. из вас. это. сделал?

— Сделал что? — пролепетала девушка. Хайкуань резко шагнул к ней и потянул носом воздух рядом с её шеей, потом так же обнюхал других, задержавшись возле двух из них дольше, вернулся к девушке и снова провёл носом по её шее. Девушка прикрыла глаза и задрожала. Хайкуань постоял ещё, а потом смазанной тенью метнулся к одному из тех, кого обнюхивал дольше других и, Сяо Чжань даже отследить не успел, как это произошло, оторвал тому голову. Из шеи, как из сорванного крана, зафонтанировало кровью, и тело грохнулось наземь. Оставшиеся слуги шугнулись было, но Хайкуань прикрикнул на них:

— Стоять. Ты, — качнулся он к девушке, — подержи вот это, — дёрнул за руки и вложил в них всё ещё кровившую голову. Сяо Чжань вообще забыл как дышать и только до боли в пальцах стиснул подлокотники кресла, на которое его предусмотрительно усадил Хайкуань, как только они вошли — до всего этого кровавого пиздеца. Хайкуань же, как ни в чём не бывало, невозмутимо прогуливался в своём сером костюме, обильно заляпанном кровью.

— Ну так что? — спросил, повернувшись в полоборота к замершим слугам. — Ещё будем строить из себя дурачков? Я, в принципе, могу убить сейчас всех вас. И про семьи ваши не забуду, уж не переживайте, — умильно улыбнулся он, — но мне хотелось бы знать, кто это сделал и зачем.

— Мы… я, — дрогнувшим голосом начала девушка и выступила вперёд, — это была я. По приказу Юн… госпожи Юнхуа. Мы подчинили двух живых и днём, когда все спали, они вошли и вытащили молодого господина. А потом… потом госпожа Юнхуа пришла за ними.

— И вам перепало, да? Что ещё вы делали для неё?

— Создавали посты в социальных сетях, писали то, что она говорила.

— А она в это время всячески утешала меня, жалела, говорила о том, какой непутёвый брат мне достался, и спрашивала, как нам уберечь его от непоправимого шага, — грустно улыбнувшись, помотал он головой, взъерошил окровавленной рукой волосы, а потом пригладил их, вздёрнул подбородок и неторопливо приблизился к тому из слуг, кто всё это время старался смотреть куда угодно, только не на девушку, хотя другие смотрели именно на неё — один так и вовсе, в шоке разинув рот. Хайкуань протянул к нему руки.

— Нет, — прошептала девушка, — не делайте этого. Пожалуйста. Не убивайте его.

— Почему? Хочешь сказать, что он не причём? — удивлённо спросил Хайкуань, не отрывая взгляда от дрожавшего парня. — Но я чую кровь живых, что вы пили. Вы пахнете иначе. Не так, как другие. Я мог бы предположить, что вы ослушались из любопытства, но в свете последних событий было бы непозволительной роскошью думать так, ошибаться так.

— Вы же хотите привести нас на Совет как свидетелей, да? — с надеждой спросила девушка. Хайкуань склонил голову на одно плечо, заинтересованно глядя на неё.

— Допустим, — сказал он, — только одного мне будет вполне достаточно. Другому жить нечего. Другой должен быть наказан.

— Я не стану говорить за молодого господина, не стану говорить ничего, я поддержу Юнхуа, если вы тронете его.

— Что же делать? Припугнуть тебя семьёй? Не подействует. Но мне, правда, нужен только один из вас. И уж поверь, я придумаю, как тебя заставить говорить, так что…

— Возьмите меня, — дрожавший парень несмело шагнул вперёд и рухнул на колени как покошенный, — я буду свидетелем.

— Но тогда я убью её, — напомнил ему Хайкуань.

— Да. Я понял. Пусть будет так.

— Ты… — задохнулась от возмущения девушка.

— Прости, — ответил ей парень, — я хочу жить.

— Ну что ж, — пожал плечами Хайкуань, — раз такое дело, то…

— Стойте! Стой, пожалуйста! Стой! — Сяо Чжань буквально слетел с кресла и чуть не упал, поскользнувшись на мраморном полу. — Не надо! Пожалуйста! Не надо больше крови! Не надо убийств! Они признались. Это же хорошо, да? Два свидетеля лучше, чем один, чем вообще ни одного. Пожалуйста, не надо! — уговаривал он, цепляясь за лацканы пиджака Хайкуаня, когда их вдруг обдало фонтаном холодной крови. Сяо Чжань медленно повернулся и ухватился крепче за Хайкуаня — ещё одно тело осело на пол, тело того парня, что вызвался быть свидетелем, а девушка стояла над ним и сжимала в руках его голову.

— Я буду вашим свидетелем. Я благодарна вам за то, что раскрыли мне глаза. Я больше никогда не предам вас, — говорила она, а Сяо Чжаню казалось, что пол, всё вокруг вращается, что земля уходит из-под ног. Он смаргивал кровь, капавшую с волос, и думал, что никогда не отмоется.

Как оказалось, он ошибся. Хайкуань сразу после того как прогнал слуг и закрыл служанку в одной из комнат, препроводил его в просторную душевую, выдал набор свежих полотенец, нового белья и одежду почти по размеру — она была чуть большевата в плечах. Сяо Чжань растирал себя мочалкой, едва ли не раздирая кожу в кровь — ту самую, от которой так хотел отмыться. И вот уже вода с него стекала совсем прозрачная, не розовая даже, а он всё тёр и тёр, моргал и видел оторванные головы и алые брызги на стенах душевой. А потом на смену алым брызгам пришла зелёная плесень. Сяо Чжань помотал головой, силясь прогнать наваждение, но плесень не исчезала и упорно лезла сквозь гладкую плитку кафеля.

Закрутив краны и не отрывая взгляда от плесени, Сяо Чжань нащупал полотенце, наскоро вытерся и так же скоро влез в выданный комплект одежды. Плесень натурально так пыхтела, ширилась и колыхалась всеми своими шерстинками и крохотными белыми звёздочками на них.

— Что за…

— Лю сянь-шэн здесь? — спросила плесень. Сяо Чжань икнул и подскочил, выпучил глаза, присматриваясь к плесени и пытаясь понять, каким местом она это сказала.

— Лю сянь-шэн? — повторила плесень и, прошуршав вниз, потянулась к Сяо Чжаню. Тот отпрыгнул и не своим голосом заорал:

— Хайкуань!

***


Ждать он забодался, хотя и понимал, что не так много времени прошло с момента ухода Юнхуа. Он обтачивал камешек и поглядывал на стену, надеясь увидеть на ней наконец плесень, но та всё не появлялась. Лужа в углу вопросительно булькнула пару раз. «Погоди ещё», — буркнул, присматриваясь к камешку — ещё немного и будет как лезвие, то, что надо. Можно бы и клыками, конечно, но запарится рвать кожу в лохмотья, а так быстрее будет, наверное. Да и вообще — что он, зря его обтачивал? Хоть какое-никакое развлечение в этом убогом месте. Не с гуем же общаться? Тот только и может, что страдальчески булькать, просясь за стену. А вот хер ему, пустит только если плесень не вернётся до его ухода. Не вернётся, значит, сам виноват. Тогда и пустит прожорливую лужу ко всей его родне, если та ещё не сбежала. Судя по просительно булькающей луже, не сбежала, иначе зачем бы ей булькать так жалостливо? И ведь поделился с ней кровью из пакета, а всё равно булькает.

— Завались, — рыкнул, когда лужа в очередной раз запросилась за стену. Рык подействовал, лужа стихла и застыла непроницаемой гладкой поверхностью. А потом на каменной кладке пола прямо перед ним начала проступать зелёная плесень — сначала медленно, осторожничая, а потом и быстро, вывалившись всей мохнатой кучей.

— Ну? — спросил, нетерпеливо топнув носком.

— Этот сходил к Лю сянь-шэн. Этот передал ему. Лю сянь-шэн велел этому передать: «делай то, что должно. Я сделаю то, что говоришь ты».

— Чжа… а что живой рядом с ним?

— Сказать велел: в порядке он. Не бояться за он, сказать велел. Беречь себя, сказать велел. Делать не глупость, велел. Любит, велел. Всё для, велел.

— Ясно. Пиздуй, — сказал дрогнувшим голосом, с трудом продравшись сквозь комок в горле, взявшийся невесть откуда. Плесень подобострастно растянулась и зашуршала к стене мимо приподнявшейся лужи, заползла повыше и с тихим шелестом втянулась в камни. Лужа разразилась возмущённым бульканьем.

— Завались, я сказал! Пожрёшь ещё. Сегодня и пожрёшь, если всё получится, — отвязался он нервно и поднял обточенный плоский уже камешек. Прикусил губы, закатал рукава худи и, вытянув левую руку, завис над переплетением кровеносных сосудов под тонкой бледной кожей.

— Ну, — прошептал, примериваясь, — погнали.

***


Сяо Чжань смог поспать совсем немного. Он бы и вовсе не спал, но Хайкуань особо не спрашивал. После разговора с плесенью привёл в ту же комнату, из которой забрал, приказал ложиться, сказал короткое «спать», и глаза закрылись сами собой, а открылись уже вечером. Дисплей телефона показывал семнадцать ноль три и самолётик — режим беззвучного полёта. Пять вечера, педантично заявляли наручные часы. «Пора», — кратко обрисовал ситуацию Хайкуань, возникший неслышной фигурой в длинном чёрном балахоне.

— Что за маскарад? — покосился на него Сяо Чжань. Хайкуань дёрнул уголком губ, спустил резко воздух сквозь стиснутые зубы и соизволил пояснить:

— Я не смог придумать ничего лучше. Просто так меня вряд ли допустят в северное крыло, но если получится сойти за одного из охраняющих, то…

— А получится ли? — с сомнением оглядел его Сяо Чжань, — насколько я понял, это какие-то другие существа, не такие как вы. А вы же и они же — вы же все друг друга чувствуете как-то? Тогда, когда меня притащили к вам на закрытый вечер, меня так обнюхали, всего обнюхали, только что кожу не содрали и под неё не заглянули. Те ещё ощущения.

— Они отличают только живых от не живых, ваш мир от нашего мира. Могут чувствовать ваши страхи или желания, например, желание навредить нам. Ты теперь трудночитаем. Благодаря крови Ибо почти не читаем. Ты всё ещё пахнешь как живой, но считать твои страхи и намерения им теперь не под силу.

— Ладно. Допустим. И что же ты придумал? Что дальше?

— Ты, главное, слушай меня во всём, понял? Никакой самодеятельности, никакой соли, риса и что там у тебя ещё в карманах. Ты понял?

— Понял.

— Тогда слушай.

И Сяо Чжань слушал. Уточнял некоторые моменты, хмурил брови, кусал губы, Хайкуань тоже хмурил брови, но губы не кусал, говорил отрывисто, быстро, как команды отдавал, по несколько раз повторял одно и то же, спрашивал, проверял, точно ли Сяо Чжань запомнил. Сяо Чжань вскипал, но брал себя в руки и послушно отвечал. Понимал — Хайкуань прав. Они не могут допустить ошибку. Другого шанса не будет. И этот-то сложно шансом назвать, но уж какой есть, грех морду воротить в такой ситуации.


Северное крыло оказалось не в этом здании. Пришлось пересечь двор, усыпанный белым гравием, пройти по мосткам меж деревьев глициний, выйти за пределы этого сыхэюаня, оказавшегося на поверку внушительных таких размеров, и только потом подойти к двум чёрным капюшонам, замершим у входа в длинное светлое здание. Сяо Чжань хотел было спросить «а как же пещера?», но вспомнил, что надо молчать и изображать из себя охваченного ужасом и отчаянием, повернул тумблер внутреннего актёра и забился крупной дрожью. Хайкуань, шедший впереди, чуть повернулся к нему своим капюшоном, Сяо Чжань ослабил громкость. Капюшоны у входа сдвинулись, преграждая путь. Хайкуань кивнул на Сяо Чжаня и прошелестел глухо:

— Юнхуа.

Капюшоны расступились, пропуская. Сяо Чжань чуть не провалил всю операцию, но смог подавить изумлённый возглас и снова задрожать, заломить испуганно брови и всхлипнуть. Хайкауань напрягся, но ничего не сказал, провёл за собой и заскользил по деревянному настилу к первой из комнат. Забрал с нефритовой панели на стене какой-то квадратный булыжник («цвета маренго», — машинально отметил Сяо Чжань), приложил его к подходящему углублению на нефритовой колоне, подпирающей высокий потолок, и стена с мягким скрежетом плавно отъехала в сторону. Хайкуань шагнул внутрь, Сяо Чжань оглянулся и последовал за ним, успев подумать «во дела», когда пол начал опускаться, и они вместе с ним, а стены, мерцающие слабым зелёным светом, ползти вверх.

— Это тюрьма у вас такая? — не выдержал, подал голос. Хайкуань не ответил. Сяо Чжань прикусил язык, вспомнив, о чём договаривались ещё там, наверху. Никаких разговоров, ничего из того, что может вызвать подозрения. Только стоять-бояться и немного идти-бояться.

Пол остановился. Стена раздвинулась створками, открыла проход в коридор, мерцающий всё той же зеленью, паутиной оплетающей все поверхности. На первый взгляд она казалась влажной, но прикасаться к ней, чтобы проверить верность предположения, Сяо Чжань не решился. Ну её, в самом деле. Меньше знаешь, дольше будешь.

На первом повороте встретились ещё два капюшона, но спокойно расступились, стоило Хайкуаню опять прошелестеть короткое «Юнхуа» и мотнуть своим капюшоном на Сяо Чжаня, не расстающегося с личиной запуганного до смерти и старающегося ничего не думать — на всякий разный случай.

На втором повороте они прошли ещё шагов десять и замерли у двери, опутанной массивными чёрными цепями. Хайкуань приложил к ним булыжник, и цепи зашипели, пыхнули паром и истаяли. Дверь неслышно отворилась, и Хайкуань с Сяо Чжанем ступили внутрь. На возвышениях покоились два каменных саркофага, оплетённых всё теми же чёрными цепями, что и дверь ранее. Хайкуань спешно прикоснулся к ним булыжником, те так же пошли плотным дымом и с шипением исчезли. Он упёрся руками в крышку одного из саркофагов, навалился всем телом, и та заскрежетала, отъезжая. Метнулся ко второму саркофагу и проделал то же самое. Потом вынул из складок балахона два пакета с донорской кровью, содрал зубами колпачки с них и устроил в саркофаги. С минуту ничего не происходило. Всё так же мерцали стены, всё так же стоял и ждал чего-то Хайкуань, всё так же не понимал ничего Сяо Чжань — этот момент они не проговаривали, и что надо было делать ему сейчас, он понятия не имел, поэтому смотрел на Хайкуаня, а Хайкуань в один из саркофагов.

Чмок. Глоток. И ещё один, другой, чаще, чаще. Сяо Чжань уже натурально так, не играя, вздрогнул. Хайкуань откинул капюшон и измученно улыбнулся тому, что чавкало в саркофаге. Стиснул пальцами каменные бортики, дробя их в крошку, и сказал тихо:

— Здравствуйте, отец.


Обратно шли, уже не скрываясь. Впереди «царственная чета», как их окрестил про себя Сяо Чжань, посередине он сам, замыкал процессию Хайкуань — натягивать капюшон обратно не стал, но выдал по балахону отцу с мачехой и Сяо Чжаню, наказал скрыть лица уже на выходе. А до того они успешно миновали первый блокпост, глава клана Ван что-то неслышно сказал капюшонам, те кивнули и пропустили. Сяо Чжань сгорал от любопытства, так хотел узнать, что же он такое сказал, но не был уверен, что открывать рот, спрашивать уже можно. Промолчал и обернулся на Хайкуаня. Тот шёл, смиренно опустив голову, но лёгкая улыбка, подобно тени, то и дело мелькала в уголках его губ и глаз. Наверху они все накинули капюшоны, Хайкуань вернул булыжник на место, глава клана Ван опять что-то сказал охраняющим, те расступились, и их небольшая процессия степенно заструилась прочь, подметая полами своих балахонов деревянный настил.

И только когда ступили под крышу родного уже сыхэюаня, Сяо Чжаня прорвало вопросами.

— Что это было? Тюрьма такая или что? И что вы им сказали, что они нас так просто отпустили? Они нас точно не будут преследовать? Не расскажут никому? Я думал, у вас охрана ого-го, а она совсем не ого-го. Я теперь вообще не удивлён, что Ибо так легко стащили у вас прямо из-под носа, пока вы все почивать изволили. И…

Закончить ему не дали. Мать Ибо рывком содрала капюшон с головы и метнулась к нему, вперила чёрный ненавидящий взгляд, Сяо Чжань непроизвольно шагнул назад и так же непроизвольно подумал: «похож на мать». Та же белая кожа, нежная, как лепестки пиона, те же глаза, нос, губы и даже персиковые щёки. Только волосы тёмные, чёрные почти. Но это-то и понятно, вряд ли в её времена, когда там у неё случилось перерождение, было модным осветлять волосы так, как это сделал её сын.

— Ты совсем страх потерял? — зло спросила она. Сяо Чжань сглотнул и отрицательно мотнул головой, подумал «вот оно то самое знакомство с родителями. Как бы эти родители голову не откусили». Господин Ван подпирал плечом стену и непонятно смотрел на него — непонятно было, то ли он прям сейчас хочет голову откусить, то ли позже, а, может, хочет ещё что сделать, но что, черта с два прочитаешь по этому лицу. Вот точно что — Ван Ибо сын своих родителей. Наконец господин Ван насмотрелся на Сяо Чжаня, усмехнулся, отвернулся и ободряюще потрепал Хайкуаня по плечу, тот благодарно моргнул. Но госпожа Ван не отступила, всё так же буравила тёмными глазами.

— Значит так, — смилостивилась она. По крайней мере, голос звучал уже мягче, и Сяо Чжань позволил себе понадеяться, что казнь, если не отменяется, то хотя бы откладывается. — Преследовать нас не будут. Охраняющие, прежде всего, подчиняются главе клана, а уж потом только тому, кто представляет его интересы. Так уж получилось, — недовольный взгляд в сторону Хайкуаня, — что интересы главы теперь у нас представляет Юнхуа. Но она не глава, поэтому охраняющие будут слушать и выполнять только то, что им скажет мой супруг. А сказал он хранить в тайне от всех, в том числе от других охраняющих то, что мы покинули пределы этой, как ты изволил выразиться, тюрьмы. Касательно лёгкости… никто прежде не думал, что такое может произойти. Все войны между кланами остались в прошлом, никто внутри кланов никогда не смел посягнуть на право наследника и на самого наследника. Ты посягнул.

— Что? Я? — тут уж Сяо Чжань не выдержал и вполне справедливо, как ему казалось, возмутился. Госпожа Ван смерила его очередным ненавидящим взглядом, и сравнительно невысокий рост не помешал ей посмотреть на него свысока.

— Ты. Ты делаешь его слабым. Ты… человек. Если с ним… если с ним что-нибудь случится, — начала она и не договорила, голос задрожал, она часто-часто заморгала, запрокинула голову, выдохнула и, приблизившись почти вплотную, произнесла угрожающе: — ты понял.

«Понял», — согласно мотнул головой. Понял, что легко не будет. Понял, что в Ибо больше от отца с матерью, чем думал сам Ибо. Понял, что ему близки их переживания. И что, если вдруг не получится, ничего не получится, он не станет убегать. Но ведь должно получиться. Обязательно должно.

***


Он и не думал, что будет настолько тяжело. Раз за разом поднимал и опускал своё самодельное лезвие, чертил багровые линии по белым рукам, не успевал дойти до локтевого сгиба, как у запястья кожа уже затягивалась, сходилась как сшитая невидимыми нитями. И это не восхищало и не удивляло, это бесило. А ещё это было больно, пиздец как больно. И почему-то обидно. Такая подстава подстав, когда захочешь, а не вскроешься.

Усмехнулся горько. Вспомнил, как когда-то интереса ради резал себя и залипал на выступающую кровь, как слизывал её и пытался представить, каково это будет пить живых — такая ли она на вкус, как и его или всё же отличается чем-то, ну хоть чем-нибудь, может, она слаще, может не такая солоноватая, как у него, не отдающая ржавчиной. Она была такой же. Ничем не отличалась. Он узнал это в тот день, когда Сюли навернулась со скейта и ободрала локоть. Он тогда подскочил к ней, отбросив свою доску, и принялся ощупывать, оглаживать, спрашивать, где больно и сильно ли больно. Она выдирала свою руку, смущалась, улыбалась криво и отводила глаза, а он держал крепко, так крепко, что Сюли пищала, что теперь-то ей точно больно, пищала ещё что-то, но он не слышал её, он смотрел завороженно на крохотные капли, выглядывающие алыми булавочными головками из тонких царапин, почти чёрных от пыли и грязи, и ему, обычно повёрнутому на чистоте, нестерпимо хотелось слизать эти набухшие капли вместе с пылью и грязью, а лучше бы и с кожей тоже, чтобы совсем никаких преград. Он приложился губами к ободранному локтю, и Сюли замолчала, а потом часто задышала, когда на смену губам пришёл язык, когда он начал вылизывать её царапины с таким усердием, что любая кошка обзавидовалась бы, и не было уже ни серых потёков, ни алых бусин, только чистая кожа с белеющими царапинами, а он всё целовал и целовал, втягивал и прихватывал, стараясь выжать ещё, пока Сюли не опомнилась первой и не хлопнула его по затылку второй рукой — слабо, неуверенно, но он отстранился, поймал своим затуманенным взглядом её испуганный, а раскрасневшимися губами её дрожащее «ты — псих», слетевшее с бледных губ. «Псих», согласился он тогда, но это не мешало ей отвечать на его поцелуи, не мешало быть с ним, пока на горизонте не появлялся И Чжу — вот из-за чьей смерти он никогда не переживал. Хотел переживать, думал, что надо бы, они же были почти бро, И Чжу и не сердился особо, И Чжу были в прикол такие странные отношения, а он не мог, не хотел делить её ни с кем, он хотел, чтобы она смотрела только на него. И тогда… тогда всё было так легко, кровь так легко выходила из распахнутых вен, что он только и мог удивляться тому, откуда её так много в нём, что она льётся и льётся, заливает всё вокруг — и пол, и стены, и потолок, и окна, в которых умирало солнце и, раненное, сливалось своей кровью с его.

А сейчас всё было против него. И мокрый уже камешек — в числе главных врагов. Он выскальзывал из пальцев, терялся где-то в швах между плитами, снова находился и снова терялся. И Ван Ибо плюнул, заорал и запульнул камешек в стену, тот отскочил и стукнулся рядом с лужей. Лужа удивлённо булькнула и вытянула лапу-язык-щупальце, или что там это у неё было, ухватила камешек, но Ван Ибо так на неё зыркнул, что лужа съёжилась и забилась в угол.

— Только тронь, только посмей, и от тебя мокрого места не останется! Мокрого места! Слышал ты, мокрица?! — закричал и расхохотался, а потом вгрызся клыками в запястье — одно, другое и начал драть так быстро, как только мог, сплёвывал кусочки плоти и раздирал себя в мясо, морщился уже не только от боли, но от злости, бешенства и отчаяния. Удерживал пальцами рваные раны, а те упрямо закрывались, зарастали, и он драл их снова — клыками, ногтями, выдавливал проклятую кровь, и та нехотя, мучительно медленно, как казалось ему, капала на пол, но её было мало, всё ещё мало для того, что он задумал. Но он был бы не он, если б сдался сейчас.

— Сука! Да что ж так сложно-то?! — взвыл, и слёзы брызнули из глаз, смешались с багровыми потёками на руках, и хрен понять, солёное всё от крови или от этих ебучих слёз, гуй бы их побрал. А гуй и не против был бы, только волю дай, — да, сука? Тебе только волю дай? Сожрал бы меня, ещё и добавки стребовал бы, да? А вот хуй тебе, понял? Хуй тебе! Всем вам!

И он снова рванул себя клыками — так сильно и глубоко, как только мог, выдрал кожу вместе с мясом, выплюнул в натёкшее уже у ног, и пока тянуло, пульсировало, пока росло и восстанавливалось, он ползал по полу и чертил своей кровью круг призыва, выписывал символы, напитывал их собой и опять раздирал едва затянувшиеся раны, и с каждым разом те затягивались всё неохотнее и неохотнее, и уже не нужно было придерживать края пальцами, нужно было только время от времени обновлять неровные дорожки и, слабея, ждать, когда же круг наконец заполнится его кровью, когда её станет так много, что тот, с кем бы он предпочёл больше никогда не встречаться, с кем думал встретиться ещё не скоро, встретиться примерно никогда, услышит его зов и явится. Ведь почти то же самое, что и тогда, отличие лишь в том, что тогда он был жив, а сейчас не так чтобы очень.

Внутри круга заклубилось тёмное, вязкое, дёрнулось, взметнулось, опало и начало набирать в высоту, шириться и чернеть, плотнеть, обретать форму и звук — жужжащий, назойливый, впитывающийся в камни, стены, и вот уже жужжание идёт не из круга, а рождается из швов между плитами, из циновки на полу и отражается от металла двери и становится самим воздухом, стылым и колючим.

— Блядь, — сказал Ван Ибо одними губами, но существо в круге услышало и склонилось к нему, нависло страшной мордой и раскрыло зияющую пасть, усеянную двумя рядами острых, как иглы, длинных зубов. Дохнуло смрадом и погладило двумя склизкими языками воздух у щеки Ван Ибо. Тот скривился и, шатаясь, поднялся на ноги. Хотел было привалиться к стене, но упрямо тряхнул волосами и шагнул вперёд. Существо вытянулось и качнулось назад, облизнулось и захлопнуло пасть, уставилось красными глазами навыкате и сдвинуло толстые надбровные дуги.

— Я помню тебя, — пророкотало утробно. Он крепче сжал кулаки, задрал голову и осклабился, глянул с вызовом.

— Ещё бы ты меня не помнил, — фыркнул презрительно. Надбровные дуги уползли к вискам. Тонкий рот изогнулся.

— Наглый мальчишшшшка. Вырос. Я горд.

— Тебе-то с чего гордиться? Я не твоё отродье, — выплюнул запальчиво. Существо задрожало, зажужжало громче, и Ван Ибо с запоздалым удивлением понял: смеётся. Смеётся так, что границы круга вот-вот исчезнут, сотрутся клубящимся подолом одеяния этого. Стёрлись бы, не будь написаны кровью.

— Моё, — отжужжав, сообщил довольно, расплылся в улыбке — от одного пельменного уха до другого, потёк к нему, распался надвое и обвился холодными вибрирующими кольцами.

— Я твой таоте. Я встретил тебя однажды и встречу потом, когда придёт твоё время. Но время не пришло. Не сейчас. Почему позвал? Да и ещё таким способом. Всё ещё вкусный мальчишшшшка.

Высунул языки и, капая слюной, задвигал ими, будто слизывая что. Ван Ибо передёрнуло.

— Не мог иначе, — прошипел, сузил глаза и с ненавистью посмотрел на существо. То моргнуло, втянуло с громким хлюпом языки и утекло обратно в круг, заколыхалось большой чёрной массой.

— Ну да, ты же не глава. Пока не глава. Печать ещё не получена, повелевать нами не можешь и призывать по одному лишь щелчку пальцев не можешь. Слабый сильный мальчишшшшка. Так зачем я здесь?

— Мне нужна сила.

— В тебе есть сила.

— Её мало. Нужно больше.

— Насколько больше? — надбровные дуги сдвинулись и изогнулись.

— Столько, сколько сможешь до рассвета.

Существо отшатнулось, выпучило красные глаза и округлило пасть. Покачалось из стороны в сторону, вытянуло языки и задумчиво постукало себя ими по морщинам на лбу.

— Зачем тебе столько? — изрекло наконец.

— Надо, — прозвучало упрямо.

— Тебе же известно, что выбирать не придётся, и пожирать я буду всех подряд, кто встретится на моём пути до рассвета? Я могу быть избирателен, могу действовать согласно вашим законам, согласно закону твоей души, но тогда…

— Мне известно. Не нужно выбирать. Столько, сколько сможешь. Много. Так много, как только сможешь.

— Готов ли ты к такой ноше, мой юный госссссподин? — прошелестело и приблизилось к самому лицо, словно так стремилось заглянуть внутрь, удостовериться, что и впрямь готов, что не отступит. Ван Ибо кивнул. Не отступит. Существо с шумным вздохом опало.

— Хорошо, повелевающий. Я сделаю это для тебя. Но есть ещё один момент. Мне любопытно. Что скажет твой живой, когда узнает?

Ван Ибо вздрогнул, вогнал ногти в ладони и, вскинув голову, ответил:

— Если. Если узнает. Не узнает. Я… мы ему не скажем. Незачем. Ему незачем знать. Мой выбор, мне и нести. И… вали уже. Время.

Существо колыхнулось, хмыкнуло и согнулось в низком поклоне.

— Всё успею. Принесу так много, сколько никому и никогда, потому что никто и никогда не просил о таком. На моей памяти. Тем слаще будет встретить вас потом, — глянул из-под нависших надбровных дуг, Ван Ибо злобно посмотрел в ответ и одними губами ответил: «Уёбывай». Существо прикрыло согласно глаза и принялось блекнуть, терять плотность и форму.

— Постой, — недовольно буркнул Ван Ибо. Существо застыло и потемнело. — Этого, — кивок в сторону неподвижной лужи в углу, — с собой забери. Вдруг что ему перепадёт. Голодает он тут.

Существо понятливо улыбнулось и прожужжало что-то. Лужа оживилась, радостно булькнула и быстро-быстро заструилась к кругу, вобралась в него и растворилась в тёмном клубящемся подоле. Ван Ибо привалился наконец к стене и сполз по ней, вытянул ноги, положил на них руки запястьями вверх — светлая и ровная кожа, разве что бледнее обычного. И сам он — холоднее обычного. Настолько, что ощущается не только холод камня, но и тот, что всегда в нём.


Когда за ним пришли, он уже выдернул себя из того пограничного состояния, в котором пребывал последние несколько часов, растянувшихся для него в вечность. «Ночь», понял, когда сознанию вернулась ясность. «Время пришло», когда открылась дверь, а за ней чернота со светлым пятном в центре — Юнхуа. Вошла, брезгливо сморщила нос. Ван Ибо внутренне подобрался. Круг призыва он стёр, но сам весь был в пятнах и брызгах крови.

— Ты питаться разучился, что ли? — спросила, нахмурившись.

— Не привык к подачкам, ещё и к таким говеным, — ухмыльнулся.

Нахмурилась сильнее. Обошла его, потянула носом воздух, прищурилась. Оглядела стены, посмотрела на него внимательнее, он показал ей средний палец и старательно сартикулировал «пошла на хуй». Юнхуа закатила глаза, он усмехнулся, запрокинул голову и смерил её презрительным взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ты думаешь, что с моим уходом решатся все твои проблемы, сбудутся все желания и надежды — такие же жалкие и немощные, как и ты сама. Ты думаешь, что будешь жить хорошо, одеваться красиво и жрать много, отожрёшься за все годы, что питалась суррогатом. Но ты не заткнёшь свой самый главный голод — голод внутри. Пустоту внутри. Ты будешь одна. Всегда одна. И мой брат никогда тебя не простит. Ты потеряла его, дура. Какая же ты дура. Неебическая идиотка!

Он рассмеялся — звонко, легко, свободно, как давно не смеялся. И даже почти не зло. Юнхуа открыла рот и тут же закрыла, поджала алые губы, а потом лицо её разгладилось, и вот она уже снова само очарование и покорность, только глаза обжигают холодом.

— Пусть будет так, — сказала тихо, — только ты этого уже не увидишь. И не сможешь проститься с отцом и матерью. Не с кем будет прощаться. Сначала их подержат в заточении, а потом… Ах, как же так получилось? Кто-то перепутал, и им подали мёртвую кровь, а утром запустили живых, и те вытащили их на солнце. Ах, кто же-кто же? Кто же это сделал? Кто-то из слуг? Кто-то из тех, кому они уже поперёк горла были? Не переживай, уж я придумаю, как поквитаться с твоим отцом за всё, и ты — только часть, пусть и важная часть, моего плана. И мой Хайкуань-гэ возглавит ваш клан, и Хайкауань-гэ будет моим, всегда будет моим, потому что он — такой же как я, а я — как он. Только я могу его понять, только я…

— Ой, завались, а? Меня вырвет сейчас. Пафоса-то, пафоса… Сама хоть веришь в то говно, которое толкаешь? А, хотя о чём это я? Так вдохновенно втирать можно только то, во что веришь. А скажи мне, ну, правда, очень интересно, раз уж сам я посмотреть не смогу, буду развеян по ветру, все дела… так вот, скажи, что делать будешь, когда брат узнает, что это ты всё провернула?

— Он не узнает, — звякнула Юнхуа серьгами. Ван Ибо фыркнул.

— Ага-ага.

— А если и узнает, то поймёт. Не сразу, когда-нибудь, но поймёт. Ведь я сейчас спасаю его — спасаю от вас, от вашей власти. И мы будем вместе, потому что…

— Да-да, я слышал. Такой и такая, и все дела, любовь, радуга и розовые пони ебутся с единорогами.

— Ты знаешь, — протянула Юнхуа и улыбнулась кротко, — наверное, я буду даже скучать по твоему грязному рту.

— На хуй пошла, — окрысился Ван Ибо.

— Всенепременно. Сразу после. Как только со всеми делами разберусь, со всеми, с кем надо, договорюсь, так сразу и пойду. Он уже заждался, наверное. Изнемогает. Ах, и я скучаю по нему, — она мечтательно вздохнула и тут же переменилась в лице, скривила зло губы и бросила жёстко: — вставай. Последняя милость тебе перед судом и казнью. Помоют и переоденут в чистое, как и полагается.

— Что, ханьфу какое-нибудь напялите?

— А ты бы хотел, маленький принц? Нет, пред Смертью все равны. Должны быть равны. Пойдёшь как все. Как все до тебя ходили. А мы проводим.

— Кто это «мы»?

— Те, кому вы задолжали.


Сколько он себя помнил, всегда мылся и одевался сам, ну, не считая совсем уже крохотного возраста, а тут четыре служанки, и каждая молча делает своё дело. Сначала пробовал брыкаться, говорить, что в состоянии сам со всем справиться, что не хватало ещё, чтобы его касались чужие руки, но одна из девушек тихо сказала, не поднимая глаз, что им отдан приказ, и противиться ему они не вправе. Он попыхтел ещё немного, посмотрел на каждую раздражённо, но всё же смирился. Ладно, хрен с ними, он изобразит послушание сейчас, позволит поверить в то, что сдался, ведь он и впрямь должен быть тем, кто и шагу ступить против не может, ведь предполагается, что мать и отец в заточении, а Чжань-гэ с братом — с тем самым братом, который, как считает эта тупая крыса, до сих пор смотрит ей в рот, верит ей беспрекословно. А что, если и правда так? Что тогда? Что, если брат не на его стороне? Что, если он с ней заодно, и Чжань-гэ сейчас у него, и он может делать с ним…

Он зябко повёл плечами, сбрызгивая тёплую воду, которой окатила его одна из служанок. Блядь, вот что за старпёры? Старпёры всегда, старпёры во всём. Ну неужели нельзя было сделать нормальную душевую, без вот этих вот древних вычурных хреновин? Гигантская комната, усеянная свечами — те перемигивались в каменных нишах, углах, на полу. В другое время он сказал бы «ёбанная романтика», сейчас же всё это давило, угнетало. Неотвратимое. Служанки эти в белых длинных одеяниях — простых, без излишеств. И сами они простоволосые, похожие на призраков. Бассейн на возвышении. «Купальня», поправил себя. Подняться по ступеням, чтобы потом окунуться в горячую воду, щедро сдобренную всякими ароматическими штуками. Раскинуть руки по бортикам, пока чьи-то холодные пальцы намывают голову, втирают что-то в волосы, а после и в кожу — растирают, массируют, умасливают, а он стоит неподвижно, закрыв глаза. Упасть бы, но куда там — поддерживают, трогают, гладят со всех сторон, расчёсывают волосы, тянут слегка, невесомо почти, собирают в хвост, из которого тут же выскальзывают две пряди. А потом на лицо наносят что-то вроде крема, подушечками проходятся по линии скул, цепляют виски, отодвигают непослушную чёлку, после что-то сухое как…

— Пудра? На хрена?

Ему не ответили. Всё так же мелькали руками, взмахивали пальцами с зажатыми в них кисточками, палочками с какими-то мягкими кругляшками на концах, пушистой хренью, от которой взметалась в воздух белая пыль, и белые девы в белых одеждах кружили вокруг него как в зачарованном танце, оплетали своими длинными белыми рукавами, ловили в сети своих длинных чёрных волос, а свечи нервно моргали на стенах, повсюду.

И уже не противно, уже никак. Странное умиротворение, на подкорке которого забилось смутное беспокойство и разогналось сильнее, когда начали облачать в белую рубашку и белые же штаны из тончайшего льна, и обувь тоже белая — полусапожки матерчатые с загнутыми носами.

— Можно я в кедах пойду? — спросил несчастно, потоптавшись в непривычной обуви. И весь вид был непривычным. Спасибо, конечно, что вообще не босым, но всё же. Одна из служанок, та, которая и прежде осмелилась заговорить с ним, опечаленно покачала головой.

— Простите, молодой господин. Таковы правила. Обувь, всю вашу одежду уже сожгли.

Вот это охуеть. Вот это посовещались. Ещё не успели притащить его на Совет, как уже и одежду сожгли, и во всё белое обрядили, марафет навели. Сейчас бы в зеркало глянуть — совсем покойника из него сделали или только так, наметили?

Служанка шмыгнула. Собрала в горсть ткань на бедре. Он заглянул ей в лицо. Так и есть — ресницы мокрые.

— Эй, ты чего? Плачешь, что ли? Из-за меня? Чего это? Ну перестань.

Хотел было тронуть за плечо, ободряюще похлопать, но передумал. Ещё накажут потом, её накажут за проявление участия к нему. Кто знает, может, и не выгорит ничего, может, у брата не вышло вытащить отца с матерью, и их накажут прямо у него на глазах? Может, Юнхуа удалось добраться до Чжань-гэ, и тогда… тогда всё теряет смысл. Упрямо вздёрнул подбородок, сжал губы. Не теряет. Даже если и так, он не может себе позволить сдаться. Не после того, на что решился. Не тогда, когда от него зависит не только его жизнь и жизнь тех, кто ему дорог, но и существование всего клана.

На что решился… К горлу подступило тошное, вязкое. Он пошатнулся и опёрся о стену. Служанка едва слышно захлебнулась вдохом. Улыбнулся ей криво, качнул головой и зажмурился, досчитал до десяти, постарался выровнять дыхание. Много. Слишком много. И больно. Раздирает изнутри чужим страхом, чужими криками, стонами, несбывшимися надеждами и потухшей радостью. Теперь это всё его. Без остатка. И надо принять, надо сделать своими, потому что иначе всё будет зря. И они тоже будут зря. А так нельзя. Вообще было нельзя. Зачем он… так… не хотел, не должен был. Зачем…

Ноги подогнулись, и он рухнул бы на пол, если бы его не подхватили, усадили на скамью, замахали полотенцами — белыми, белыми, и всё вокруг белое, и сам он в белом, белый в белом с головы до пят, а внутри красный, тёплый, горячий, такой же, какими были все те, кто…

Он всхлипнул, прижал кулаки к вискам, растёр их с силой, заорал, согнулся и резко распрямился, ударился затылком о стену, завыл, судорожно хватая ртом воздух. Согнулся снова, но разогнуться не дали — всё те же служанки схватили крепко, и он бы скинул их холодные руки, с лёгкостью скинул бы, разметал по купальне, размозжил бы хрупкие черепа, залил бы белое красным, но четвёртая служанка, та, что шмыгала и комкала своё одеяние, метнулась к нему с мокрым полотенцем и начала осторожно промакивать ему лицо. Он смотрел и видел, как она дрожала вся — руки, губы, ресницы и те дрожали. И слёзы.

— Почему ты жалеешь меня? — спросил хрипло. Горло саднило. Захват на плечах стал мягче. Он покосился. Пальцы других девушек мелко подрагивали. — Почему жалеете меня? Я же из высших. Радоваться должны, что меня казнят, нет? Кем вы были раньше? Кем были ваши родители? Клан? У вас был клан? За кого расплачиваетесь вы?

— Это неважно, — тихо ответила четвёртая. Убрала полотенце, потянулась за кистями.

— Важно. Мне важно. Мой отец… мой клан… что мы сделали вам? Расскажи?

— Неважно. Давно неважно.

— Я не пойму. Как это может быть неважно?

— Вот так, — улыбнулась как непонятливому ребёнку и вернула стёршиеся крем и пудру на его лицо, мазнула кисточкой по губам. — Всё не так и важно, когда живёшь слишком долго. Всё течёт, всё меняется. Время неизменно. Оно отсчитывает свой ход и даёт возможность подумать.

— Что за херня? Понятнее можешь?

— Я не держу зла на то, что было когда-то. Мой клан давно стал пылью, и поделом. Все мы станем пылью. А от иных и пыли не останется. И ветер не вспомнит. Что толку от былого? Что толку от былого, когда есть сейчас?

— И что в сейчас? — спросил севшим голосом.

— Мы собираем вас в последний путь. И я бы не хотела такого «сейчас».

— Почему? — ещё тише, едва слышно.

— Потому что вы не в ответе за деяния ваших отцов. Потому что вы — единственный из тех, кто появился на свет за последние сто лет. И больше никого. Мы угасаем. Превращаемся в пыль, в ничто. Наверное, в этом есть смысл? В нас больше нет нужды, живые прекрасно справляются со всем сами и даже с уничтожением себя.

— Тебе… вам жаль меня поэтому?

— Ты был нашей надеждой. Последним живым из неживых.

«Ебать, ответственность», — подумалось некстати. Нормальные слова на ум не шли, всё какое-то глупое и невтемное. И было действительно интересно узнать историю если не каждой из этих служанок, то хотя бы четвёртой. Хмыкнул невесело, удивился собственным мыслям. Раньше и не приходило в голову обращать внимание на слуг — есть и есть, выполняют свою работу, скользят по дому серыми тенями, незаметные вовсе, слившиеся со стенами, с предметами обстановки, часть дома, часть быта. Крохотная деталь лего, без которой не собрать всю фигуру — вот вроде есть она, а вроде чего-то не хватает. Низшие. Он привык называть их так, хотя они не были низшими, не были гуями, просто по рангу стояли на несколько ступеней ниже. Были главы кланов, наследники, члены семьи и остальные в клане, каждый из которых выполнял свою роль, действовал и жил согласно силе и положению в клане. И были слуги. Низшие, которые на самом деле были такими же, как и они все, только слабее по силе, никогда не способные подняться выше, потому что всё, что им дозволено — это служить и быть благодарными за то, что вообще позволено быть и служить. И Юнхуа была такой. Была бы такой, если бы не особое отношение брата и не совсем свежие раны. Этим-то служанкам лет побольше, чем Юнхуа. В пыль превратились кланы. У Юнхуа ещё не пыль. У неё осколки того, что когда-то было камнями, пусть и разрозненными, пусть и собранными из пыли, слепленными намертво.

А что, если бы кто-то поступил так с его семьёй? Смог бы он простить? Смог бы быть и служить тем, благодаря кому и урны с прахом не осталось, вообще ничего не осталось, кроме, может, воспоминаний? Да и какие могли быть воспоминания у пятилетней девочки? А у него были бы. И сейчас были бы. И тогда. Если бы он вдруг был как она, он бы запомнил. Точно запомнил бы и не простил, сделал бы всё, чтобы наказать, и плевать было бы, насколько виноваты были на самом деле его родные — главным было бы только то, что их не стало, что их отняли, а взамен приказали дышать строго в пол, жить, не поднимая глаз и — да, питаться только ссаниной. Но и хрен бы с этой ссаниной, он бы смог, всё смог, только бы его родные оставались живы, а если нет, то и никто не будет жить. А она ведь ещё и дура такая влюбилась, в брата его влюбилась. Но тут как раз-таки всё просто и понятно — увидела в нём себя, но такую себя, которой повезло чуть больше. И всё. Единственный, кого можно пощадить. Пока можно. Пока не предаст её, пока не обманет её ожидания. И он ведь обманет, по крайней мере, Ван Ибо очень надеялся на то, что между Юнхуа и семьёй брат выберет не… а что если выберет её? Он помотал головой. Нет. Такого быть не может. Или может?

Он думал и так и эдак, тассовал эти мысли, когда дверь отворилась, и в проёме показались капюшоны. «Пора», понял. Встал и, не глядя на служанок, подошёл к капюшонам — те сомкнулись вокруг и повели по бесконечному коридору, конец которого утопал в чернильной тьме.

***


Приказа Ибо они не послушали, с чем Сяо Чжань был категорически согласен. Нет, Хайкуань в точности передал отцу и мачехе слова брата о том, чтобы они и думать забыли тащиться на Совет и вообще должны были сидеть тихо и никуда не лезть. Только адресовал эти слова Хайкуань родителям и Сяо Чжаню, но никак не себе — сам он собирался поступить в точности до наоборот, прихватив с собой только служанку, согласившуюся выступить свидетелем. Поэтому, когда господин Ван скептически хмыкнул и изогнул бровь, а госпожа Ван заявила, что тут и говорить не о чем, она «поотрывает головы всем этим ублюдкам, пусть только тронут её мальчика», Сяо Чжань согласился с ними и с Хайкуанем одновременно, а воспользовавшись паузой, пояснил, комкая рукав своей рубашки:

— Я думаю, на Совет должны пойти мы с Хайкуанем и с этой девушкой, а вам лучше остаться здесь, в безопасности. Ибо… он очень переживает за вас. И если с вами что-нибудь случится…

— Из нас из всех «что-нибудь случиться» может только с тобой, человек, — едко ответила госпожа Ван, не удостоив его и взгляда. Но Сяо Чжаню было недосуг заморачиваться на этот счёт. Он вздохнул.

— Я должен пойти. Если я не пойду, то Юнхуа сможет убедить всех в том, что Ибо убил и меня. А потом ещё и труп мой предоставят, уж раздобудут как-нибудь. Вы ж сами говорите, что режима бессмертия у меня нет, крохотульный я для вашего мира. Но только я могу быть тем самым доказательством его невиновности.

— Он прав, — после некоторого раздумья обратился господин Ван к супруге, — но прав частично. Если бы я не знал, что представляет из себя Совет, какое бельмо на глазу у всех наш клан, я бы согласился с тем, что, да, его появление поможет, сыграет решающую роль, равно как и появление Мэй. Но я знаю. И потому не могу позволить вам отправиться одним, Хайкуань. И я мог бы попытаться довериться А-Бо, всё же он мой сын, он наследник. И если он так решил, то, может, и придумал как спастись, либо… либо решил пожертвовать собой. И я не могу позволить этому случиться. Я слишком долго его ждал, чтобы вот так отпустить. Так что, мы пойдём все. И постараемся быть осторожными.

Хайкуань ничего не ответил. Коротко кивнул, сжал губы и проследовал мимо Сяо Чжаня.

Плана у них не было. Решили явиться на Совет, а там действовать по ситуации. Единственное, что продумали, так это и впрямь представить Сяо Чжаня в качестве живого доказательства, если вдруг Юнхуа будет утверждать, что Ибо убил и его. Если не будет утверждать, то Сяо Чжань всё равно расскажет всё, что знает, а Мэй добавит. Сам Сяо Чжань продолжал верить, что этого должно хватить. Ну невозможно же приговорить к смерти кого-то, кто вообще невиновен. Невозможно приговорить, когда все доказательства указывают на совершенно другого, но он нервничал, не мог не нервничать, особенно после слов отца Ибо.

Ещё было непонятно, как они вообще попадут на этот Совет, кто их пустит. Но это Сяо Чжаню было непонятно, другим же, судя по их невозмутимым лицам, всё было вполне понятно, либо же его просто не стали посвящать во все тонкости плана, если он всё же был. Ничего удивительного, всё как обычно. Вообще в окружении этих сильных мира сего он себя чувствовал чем-то вроде аппендикса — и не нужен вроде, а отрезать… ну не беспокоит же пока. На него и не смотрели вовсе, и Сяо Чжань даже начал думать, что будет, если он вдруг отстанет — заметят его или нет? Но проверять не хотелось — а ну как и правда не заметят, забудут, уйдут без него, а сам он точно не доберётся.

Потому что потом опять помчались по воздуху. И опять Хайкуань закинул его на плечо, а господин Ван под неодобрительным взглядом госпожи Ван закинул на плечо девицу Мэй. Сяо Чжань даже немного опешил, пока не вспомнил, откуда у этих существ берутся силы, и почему Мэй, как и все слуги, этими силами не обладает.

Путь оказался недолгим. Сяо Чжань и продрогнуть не успел в своей парке, когда они опустились во двор гигантского сыхэюаня, темневшего громадой на фоне ночного неба. Со всех сторон слетались смазанные светлые пятна, похожие на трассирующие пули и, отряхиваясь у высоких ворот с клыкастой мордой на них, вставали людьми.

Не людьми, сказал себе Сяо Чжань. Похожими на людей. Все как один с бледной кожей. Кто-то в подчёркнуто роскошной одежде, а кто-то в нарядах попроще, но в общем и в целом казалось, что они не на суд прибыли, а на праздник, не иначе. Смех, переливчато звучавший время от времени, усиливал это впечатление. И только его свита вышагивала слитным чёрным фронтом, в центре которого он сам — и тоже в чёрном. Ну он-то понятно, как отправился на поиски Ибо в этой куртке, так другой и не было. И родители Ибо тоже понятно — они вообще скрылись под чёрными балахонами, надвинули капюшоны по самые подбородки, стараясь сойти за Охраняющих — шли плечом к плечу за их спинами, а впереди Сяо Чжаня — Хайкуань с девицей Мэй, она в простой чёрной футболке, джинсах такого же цвета и ботинках. «Удобно», — оценил Сяо Чжань. А ещё подумал, что если вдруг придётсяя драться, то уж Мэй в этом прикиде точно сподручнее будет, чем этим, разряжённым в пух и прах, самодовольным индюкам, кидающим на Хайкуаня победные взгляды. Сам Хайкуань невозмутимо двигался в своём чёрном костюме, один раз лишь нервно, как показалось Сяо Чжаню, поправив бабочку.

— Ах, братец Лю, примите мои соболезнования, — прозвучало, когда они ступали под крышу.

— И живого притащил? Покормить напоследок? — рассыпалось смехом на лестнице, уводящей вниз.

— А вы хитрее, чем я ожидал, братец Лю, — коснулось липким шёпотом в большом округлом зале. А потом закопошились, загудели, засмеялись и зашикали, устраиваясь на креслах, готовясь к представлению на пустой пока ещё арене внизу. И Сяо Чжань, не помня и не чувствуя себя, тоже приземлился куда-то, сжал джинсы на коленях и больше не слышал, кто и что говорит, только смотрел и смотрел, гипнотизировал этот круг из тёмного мрамора и ждал. И думать боялся, что он будет делать, если всё же приговорят, что он сможет сделать? Кинуться туда и сказать, что пойдёт вместе? И Орешек, и мама с папой… как же они? Но ведь если он решится, то им не будет больно? Они просто забудут о нём, ведь так? Или не так? Что если никто не потрудится подчищать эту пропажу, и маму хватит удар, а папа… Сяо Чжань моргнул, смахивая влагу, невесть откуда взявшуюся. Задрал голову и уставился размытым взглядом в потолок. Плечо сдавили чьи-то пальцы.

— Успокойся, — сказал Хайкуань на ухо, — выдохни. Мы вытащим его.
И Сяо Чжань выдохнул благодарно. Запретил себе думать о плохом. Повёл плечами, сбрасывая пальцы Хайкуаня. Но джинсы свои не отпустил. Вдохнул. Осмотрелся. Выдержал пару-тройку насмешливо-презрительных взглядов. Выдохнул. Отпустил джинсы, засунул руки в карманы, нащупал зёрна риса и, перебирая их, откинулся на спинку кресла, а затем ещё и расплылся в улыбке, подмигнул одному из особо надменных. Тот захлопал глазами, а Хайкуань недоумевающе покосился на Сяо Чжаня.

— Ты чего это? — спросил тихо.

— Ничего, успокаиваюсь, — так же тихо ответил Сяо Чжань.

— А, — глубокомысленно изрёк Хайкуань.

Сяо Чжань поёрзал. Подумал, что, вот, было бы здорово, если бы зал этот был наверху, и был бы день, и он бы распахнул все шторы, и все бы горели, шипели и булькали, превращаясь в горелую пластмассу. Почему именно пластмассу, он не знал, но представлялось как-то так. Посмотрел на Хайкуаня. Ладно, этого бы он как-нибудь спас — закрыл бы своей курткой и приказал бы сидеть тихо, пока он со всем разбирается. Ещё же родители Ибо — те стояли по периметру арены, слившись с другими Охраняющими. Ну, эти в балахонах, может, на них бы так солнце не подействовало. И много старше они. А чем старше и сильнее, тем меньше подвержены ультрафиолету, если Сяо Чжань правильно помнил то, что ему рассказывал Хайкуань. Но тогда и всех остальных солнце бы не убило. Мда. Не сходилось. Пошевелил ещё зёрна риса в кармане, пожевал нижнюю губу, посмотрел на капюшоны, придвинулся ближе к Хайкуаню.

— А госпожа Ван говорила, что Охраняющие, прежде всего, подчиняются главе клана. А самый главный у нас тут — твой отец. Что если…

— Не если, — безэмоционально ответил Хайкуань.

— Почему?

— Они не будут вмешиваться, если вдруг что-то начнётся. И приказать им отпустить Ибо не выйдет — закон превыше всего. Они не думают, не размышляют, просто подчиняются, двигаются по определённым схемам. Это не гуи, которые каждый со своим разумом и характером. Это как… роботы у вас, понимаешь? Искусственно созданные для охраны. Для защиты, в первую очередь, от вас, от людей. Нас они могут удерживать если требуется, но навредить — нет, не могут, не имеют права, не заложено это в них.

— А кто и когда их создал? И как?

— Так тебе всё сразу и расскажи, — хмыкнул Хайкуань.

— Ну можно не сразу. Можно потом, — сказал Сяо Чжань и добавил чуть тише, — если будет это потом.

Посидели ещё. Сяо Чжань перебрал несколько зёрен. Показал язык очередному типу, вздумавшему клацнуть на него клыками. Отвернулся к застывшей с прямой спиной Мэй. Посмотрел на дорогие тряпки вокруг. Склонился к Хайкуаню.

— Что ещё? — устало вздохнул тот.

— Я тут подумал… А если вы смогли создать таких существ как Охраняющих, то почему не создали по такому же принципу слуг? Ну чтобы не ущемлять в правах тех, кто типа такой же, как и вы?

Сказал и невольно посмотрел на Мэй. Та, кажется, стала ещё прямее и неподвижнее. Хайкуань с ответом не спешил. Изучал свои ногти, проводил большим пальцем по подушечкам других и молчал. А когда открыл рот, по залу пронёсся скрип отворяемых дверей, и все затихли, заткнулись на полуслове. И стало не до классовых проблем, потому что на арену ввели Ибо — во всём белом и с забранными в хвост волосами. И лицо белое, а на нём яркие, почти малиновые губы и алые росчерки на веках.

Хайкуань рядом тихо простонал. И Сяо Чжаню захотелось взвыть, кинуться вниз и закрыть Ибо собой, и он уже собрался было, но тут Ибо поднял голову и посмотрел в упор на него. Расширил глаза изумлённо и сузил их зло, сказал что-то короткое, стиснул зубы и перевёл убийственный взгляд на Хайкуаня, а Сяо Чжань сглотнул и чуть было не сполз по сидению, с трудом сдержался — так страшно ему стало от такого Ибо, ни разу не похожего на того, каким он его знал. Будто совершенно чужой и при этом невыносимо красивый опасный хищник. Ибо усмехнулся и отвёл глаза. Дышать вроде стало легче, но ненамного. Сердце сдавило, стянуло в фантомных тисках.

— Он злится, — подал голос Хайкуань. «Ещё бы», — подумал Сяо Чжань, но вслух ничего не сказал. Не мог — горло как онемело, слова совсем не шли. И он вновь ощущал себя тем самым хомяком, барахтающимся в кровавом море. Ему и хотелось, очень хотелось, чтобы Ибо смотрел на него, и почему-то жутко становилось от одной мысли об этом.

— Они уже всё решили, — снова нарушил молчание Хайкуань. Сяо Чжань моргнул непонимающе.

— Его уже собрали. Приговор приведут в исполнение сразу после того, как он официально прозвучит. Но сначала все выскажутся.

«Но разве так можно?», — хотел спросить Сяо Чжань, но только посмотрел испуганно и сильнее сжал джинсы на коленях.

— Они хотят уничтожить наш клан. Самый сильный клан. И получить всё то, что есть у нас. Как только с братом и главой нашего клана будет покончено, они доберутся и до остальных, и никто не сможет, не осмелится встать на защиту. Так уже было когда-то. Давно. И не раз. И вот опять. Сейчас.

— Что… что у вас есть? Что им нужно? — нашёл в себе силы прохрипеть Сяо Чжань.

— Кровь живых. Много крови. Нас много, поэтому и крови нам требуется больше. И большая часть заказов приходит к нам. Не будет нас…

— … они получат то, что получали вы, — прошептал Сяо Чжань. Хайкуань кивнул, отвернулся и едва ощутимо вздрогнул. На трибуну чуть поодаль от Ибо поднималась Юнхуа, одетая в длинное нежно-кремовое платье, расшитое жемчугом, с высоким воротом. А от висков тянулись жемчужные цветы, удерживая тяжёлые чёрные пряди. И вся она была такая тонкая, хрупкая, бледная, с опущенным взглядом и дрожащими бескровными губами, что любой бы поверил, наверное, в то, что ей жаль, безумно жаль этого спятившего мальчишку, ощерившегося при виде неё. Любой бы поверил, но не Сяо Чжань.

— А что с ней? — спросил он замершего Хайкуаня, — у неё какая роль во всём этом?

— Ею воспользовались, — ответил глухо. Юнхуа поймала его взгляд и улыбнулась грустно. Он посмотрел на Ибо. Тот стоял, скрестив руки и склонив голову чуть набок, ухмылялся нагло. Покачался с носка на пятку, плавно уселся на пол, завернул ноги в недо-йогу и продолжил скалиться. Юнхуа откашлялась, привлекая внимание к себе и заговорила.

— С глубоким прискорбием вынуждена довести до собравшихся, что Ван Ибо, являющийся наследником клана Ван, не только неоднократно нарушал законы нашего вида, но и замыслил вовсе переписать их, попрать все устои, чтобы утвердить свою власть и власть своего клана. Из-за Ван Ибо живые начали писать о нас в социальных сетях. Они стали подозревать, что мы — не миф. Стали припоминать все случаи странной смерти и связывать это с нами. Что мы будем делать, когда на нас снова объявят охоту? Выстоим ли мы? Мы можем погибнуть, исчезнуть. И всё почему? Всё потому, что кому-то плевать на наши законы. Впервые Ван Ибо нарушил закон пять лет назад, когда сам, раньше времени, не достигнув совершеннолетия, прошёл обряд инициации. Так не терпелось юному господину вкусить крови. И он вкусил её. Вкусил так, что нарушил и другие законы: нельзя убивать тех, на кого не получено разрешение, и нельзя оставлять следы. Он убил четверых: смертную девочку Пэй Сюли, её родителей Пэй Лунцзы и Пэй Хуа, и мальчика И Чжу. И не просто убил, но и оставил следы. Оставил на устрашение другим смертным? Или же ему было всё равно? Ведь он знал, что отец с матерью уберут всё за любимым сыном, прикроют его и спрячут все следы. Так и вышло. Но повинны ли в этом только они? Разве кто-нибудь из вас хоть слово против сказал, когда глава клана Ван и не подумал объявить, что наследник его прошёл обряд инициации раньше времени? Нет. Кто-нибудь хоть слово сказал, когда мальчишку пустили гулять, хотя должны были держать в заточении всё время до совершеннолетия? А знаете почему вы все молчали? Потому что никто и слова не может сказать против клана Ван, не может голову поднять, ведь от них, от их милости зависит, получите ли вы кровь живых или же снова придётся перебиваться с одного пакета на другой. И вот Ван Ибо, почуствовав свою безнаказанность, вкусив не только крови, но и вседозволенности, решил снова показать всем вам, какого он мнения о вас, какого мнения о вас глава клана Ван, ведь не смог бы молодой господин делать всё то, что он делал, не будь у него за спиной такого сильного защитника, так? Что же делает теперь наш молодой господин? Просто убивать, выпивать досуха ему скучно. И он выбирает жертву — из тех, кого точно нельзя, никак нельзя, потому что жертва слишком известна. Известна не только в Китае, но и далеко за его пределами. Он выбирает айдола, как это сейчас говорят, лицедея — киноактёра и певца, чьё лицо везде и всюду. Он кружит вокруг него, загоняет и не единожды кусает, подчиняет себе, но пока не убивает. О, это было бы слишком скучно. Поэтому он играет с ним, наводит страх. Играет не только с ним, но и с людьми, с которыми знакома жертва. Он получает приглашение в дом пожилого господина Чжоу Цзяньпиня. В этом доме он позже убьёт его друга — пожилого господина Ду Хвана. А с господином Чжоу ещё поиграет какое-то время — будет прикидываться его внуком, помогать ему разгадывать кроссворды и поджидать в его магазинчике свою главную жертву, потому что именно туда жертва чаще всего ходила за кормом для своей кошки. Познакомится Ван Ибо и с ближайшими людьми в окружении жертвы — Ву Шэнем и Фэнь Минь. И будет использовать их до тех пор, пока они будут ему нужны, будет пугать, а потом всё же убъёт. Почему? Наскучили? Выбесили? Всем же известно, как он самовлюблён, как не терпит никого, так почему же для живых должно быть исключение? И его нет, живые мертвы. А Ван Ибо желает продолжить игру. А пока он не наигрался, он использовал девушку Фэнь Минь, чтобы та привезла жертву в дом, где он скрывался от нас, когда мы начали расследовать это дело. И когда Фэнь Минь сделала это, он убил её. Вот её тело. Внесите.

Капюшоны прошли с носилками в центр арены и положили их перед Ибо. На носилках покоилось обугленное тело. И голова. Отдельно. Кто-то ахнул, кто-то зашептал, Ибо закатил глаза и фыркнул.

— Ну, а чего я тогда голову отодрал и сжёг эту Фэнь? — лениво поинтересовался он. Юнхуа возмущённо захлопала ресницами, покачала осуждающе головой и шмыгнула.

— Мне очень жаль, что тебе уже не помочь. Очень жаль. Будь ты моим сыном, я бы не допустила такого…

— Ой, завались, а? Оставь своё сентиментальное лживое говно при себе. На вопрос отвечай! Я. Задал. Вопрос. Тебе повторить? Чего у неё башка оторванная и сама она вся чёрная?

— Тебе лучше знать, зачем ты так с ней поступил. Может, тебе не нравилось, что она слишком близко к главной жертве и ты хотел её таким образом наказать? Может, в кои-то веки решил скрыть следы, но лень было стараться, вот и бросил так? Ты нам скажи, почему ты оторвал ей голову, а потом ещё и сжёг тело?

— А мне откуда знать? Я её не убивал, — насмешливо ответил Ибо.

— Скажешь и других ты тоже не убивал? Пэй Сюли? Её родителей? И Чжу? — мягко лился голос Юнхуа. Ибо помрачнел. — Молчишь? Ты убил их. Убил их всех. И добрался бы до главной жертвы, если бы Лю Хайкуань не спас его.

— Ложь, — выплюнул Ибо, стиснув кулаки, и слитным движением поднялся на ноги.

— Ложь, говоришь? — протянула Юнхуа. — Но вот Лю Хайкуань сидит здесь, а рядом с ним та самая жертва, которую тебе помешали убить. Мы нашли их, — сказала она громче, обращаясь к залу, — нашли, когда Ван Ибо утащил жертву по имени Сяо Чжань в одно из своих убежищ и собирался уже убить. Благодаря тому, что Лю Хайкуань знал, где примерно может скрываться его младший брат, мы смогли помешать последнему убийству.

— Это неправда! Неправда! — вскочил со своего места Сяо Чжань и чуть было не сорвался вниз, но Хайкуань удержал его. Зал загудел. Юнхуа сочувственно улыбнулась. «Чжань-гэ», — одними губами произнёс Ибо.

— Ах, живой находится под воздействием укуса, — пропела Юнхуа, — разве можем мы доверять словам того, кто одурманен? Разумеется, он будет защищать его. Он будет говорить за него даже с клыками в шее. И все мы это знаем, так?

Все согласно засмеялись, закивали болванчиками, но тут поднялся Хайкуань. Зал притих.

— Я тоже говорю за него. Я тоже под воздействием укуса?

— Ты его старший брат, — тепло улыбнулась ему Юнхуа, — ты всегда за него. И ты так боялся за него, что спас последнюю жертву. Ты надеялся, что тебе удастся спасти и брата. И ты ведь не знал, что любящие родители в любом случае подчистили бы всё за ним. А если и знал, то не хотел потворствовать этому, потому что закон для тебя — не последний звук. Ты чтишь законы.

— Юнхуа, пожалуйста, хватит, — скривился Хайкуань. Она непонимающе изогнула бровь.

— Что хватит? Прости, если это доставляет тебе боль, но ты же знаешь — законы превыше всего. И я всего лишь хочу, чтобы справедливость восторжествовала.

— Справедливость? — настала очередь Хайкуаня изгибать брови. — Так ты понимаешь справедливость? Но разве должен кто-то нести ответственность за чужие прегрешения? Разве это справедливо? Справедливо обрекать кого-то на смерть только для того, чтобы наказать другого? Справедливо говорить о любви, а потом предавать эту любовь ради своих интересов? Своих! Своих, Юнхуа, не моих. Потому что мне это не нужно было, я любил тебя, и мне хватало этой любви.

— Господин Лю, это к делу не относится, — мягко возразила Юнхуа.

— Не относится? Ладно. А что ты, все вы скажете на показания девицы Мэй из дома клана Ван? Мэй, поведай этому достопочтенному собранию всё, что тебе известно. Просвети их.
Мэй встала, под воцарившееся молчание прошла к ступеням и спустилась в центр зала — к обугленным останкам. Осмотрела их и остановилась перед Ибо. Тот резко провёл ладонями по бёдрам, но, не обнаружив карманов, раздражённо цыкнул и сцепил руки за спиной. Лицо его при этом выражало полнейшее «как же вы меня все достали».

— Я не могу сказать про молодого господина ничего плохого, — начала Мэй, — я начала служить в доме клана Ван задолго до его рождения. А уж когда он появился на свет, в доме поселилась радость. Господа души в нём не чаяли и баловали сверх меры, — говорила она, а Юнхуа одобрительно кивала. Сяо Чжань же сходил с ума от ярости и неверия, порывался запульнуть в Мэй горстью риса, но Хайкуань словно угадал его намерения и сдавил руку так сильно, что пальцы в кармане невольно разжались. «Я сам её убью, если она нас обманула», — заверил Хайкуань шёпотом. И Сяо Чжань поверил ему. А ещё подумал, что зря он плохо о нём думал, нормальный брат у Ибо, лучший брат, а то, что змею на груди пригрел, так с кем не бывает? Мэй тем временем уже закончила с описанием нелюдимого характера Ибо и приблизилась к сути вопроса. — Но при всём при этом я не могу сказать, что он позволял себе плохо относиться к слугам, задирал нас или ещё что-то в этом роде. Не замечал? Да. Но не относился плохо. На самом деле, он совсем не такой, каким его считают многие, каким его считают все те, кто не знает его лично. И я многого о нём не знаю, потому что кто я такая, чтобы молодой господин открывался мне? Но того, что я видела, наблюдая за ним, хватает для того, чтобы считать — он стал бы достойным главой клана. И поэтому… поэтому мне очень жаль, что я сделала то, что сделала. По приказу госпожи Юнхуа я и ещё двое слуг… мы воспользовались оказанным нам доверием и пошли на предательство. Юнхуа сказала нам, чтобы мы подчинили живых и внушили им пройти в дом днём. А Юнхуа позаботилась об Охраняющих — чтобы их не было в это время там. И живые положили спящего молодого господина в гроб, вынесли его, а потом принесли в тот дом, куда приказано было доставить и этого человека, — Мэй указала на Сяо Чжаня. И он смог выдержать все эти испытующие взгляды, — а ещё… ещё мы писали посты в социальных сетях. Юнхуа говорила нам, что писать. И фотографии дала, которые нужно было выложить. В социальных сетях мы делали то, что делать нельзя: мы пугали живых, говорили о нас, о нашем виде. За это Юнхуа позволила нам убить тех живых. Позволила нарушить закон. А молодой господин… Он ни в чём не виноват. Отпустите его, пожалуйста. Если кого и надо наказывать, то Юнхуа.

Мэй поклонилась и отошла за спину Ибо. Тот недоумённо покосился, но ничего не сказал. Молчало и «достопочтенное собрание». На лицах некоторых Сяо Чжань заметил некоторое замешательство, кто-то ожесточённо и явно недовольно играл желваками, иные хмурились досадливо, но никто не спешил ни задавать уточняющие вопросы Мэй, да хоть какие-нибудь вопросы, ни кидаться с возмущениями на Юнхуа, которая, в свою очередь, была всё так же спокойна. Она спустилась с трибуны, огладила несуществующие складки на платье и заскользила вдоль капюшонов, выстроившихся по периметру арены. Наконец замерла и, улыбнувшись так, словно просила прощения за что-то, скинула капюшоны с двух Охраняющих — с тех, кто выдавал себя за них. Зал шумно выдохнул. Госпожа Ван подняла подбородок, господин Ван нашёл её руку и переплёл свои пальцы с её, дёрнул уголком губ и с вызовом оглядел собравшихся. Ибо, заметив, что все поражённо смотрят куда-то ему за спину, тоже обернулся, открыл возмущённо рот и закрыл, так ничего и не сказав. Сдвинул гневно брови, а когда отец пожал плечами и подмигнул ему, закатил глаза и отвернулся. Хайкуаню достался ещё один его ненавидящий взгляд. На Сяо Чжаня Ибо упорно старался не смотреть, хотя и получалось плохо, и каждый раз, когда Сяо Чжань отвлекался на кого-то другого, ощущение его взгляда возвращалось. Он поворачивался, надеясь успеть поймать, но Ибо уже опять смотрел куда угодно, но только не на него, кусая при этом губы и едва ли не трескаясь лицом. А Сяо Чжань при этом физически чувствовал, как ему больно, как что-то тревожит его, и почему-то казалось, что это «что-то» было вызвано не возможным приговором.

— Ну и как после этого маскарада можно доверять тому, что рассказала тут девица Мэй из дома клана Ван? — заговорила Юнхуа. — Она же прислуживает в их доме. Сама же призналась, что знает молодого господина с самого его рождения. И, как и многие в этом доме, всячески потворствовала его капризам. Вот и теперь пытается не просто скрыть его преступления, но и обвинить во всём меня. И господа Ван туда же. Снова решили воспользоваться своим положением и явились сюда, чтобы повлиять на итог Совета. Неужели мы позволим им это? Вы позволите?

— Нет! Нет! Нет! — раздалось стройное. Юнхуа одобрительно прикрыла веки.

— Но как же удалось им выбраться из заточения? — спросил вдруг кто-то.

— Девица Мэй им в этом помогла. Мне донесли другие слуги из дома клана Ван, — безапелляционно заявила Юнхуа. Кто-то фыркнул. Сяо Чжань перегнулся через Хайкуаня и близоруко прищурился в том направлении.

— Могла ли девица Мэй действовать сама? Не удивлюсь, если она всего лишь помогала другому сыну главы клана Ван — Лю Хайкуаню. Все мы знаем, что он питает определённые слабости к прислуживающим, — и ещё один мерзкий смешок. Какой-то чванливый мужик с загогулиной из волос посреди головы. «Хер с дулькой», — мстительно окрестил его про себя Сяо Чжань. — Весь клан Ван прогнил насквозь, — гнул своё тем временем этот хер-с-дулькой, — что глава его, что оба сына, что слуги. Мы довольно терпели их превосходство. Как долго это может продолжаться? Как долго мы ещё будем терпеть? Мы собрались здесь, чтобы судить одного лишь наследника — Ван Ибо. Но только ли он нарушал законы? Только ли он не считался ни с кем из нас? Нет! Не только! Судить надо всех. Всю семью, весь клан, потому что никто из клана, кроме, пожалуй, Юнхуа, не входящей в него, за все эти годы не сделал ничего, чтобы вывести главу и всю его семейку на чистую воду. Так что, думаю, будет вполне справедливо приговорить их к сожжению и развеять прах по ветру. Что скажете?

— Чэнь Юшен дело говорит, — загудели согласно. Юнхуа покачнулась и яростно замотала головой.

— Нет-нет-нет, — твердила она, — вы не можете! Нельзя всех! Не надо всех!

— Не переживай так, птичка, тебя оставим, — заверил всё тот же хер-с-дулькой. — Ты ведь не входишь в клан, не успела стать его частью.

— Нет! — вскричала Юнхуа, — я не про себя! Не про себя! Оставьте Хайкуань-гэ, оставьте его! И клан! Клан тоже должен жить! Клан не виноват! Не виноват в этом! Только глава его с супругой. Только наследник. И всё! Больше никто! Нельзя же так — всех за одного, за одних?! Нельзя!

— Что, думала клан себе прибрать и вместе со своим любовником всем править? Нами править? — язвительно спросила какая-то женщина в синем платье.

— Нет, я…

— Довольно, Юнхуа, — опять хер-с-дулькой, — ты сделала всё, что могла. Спасибо тебе. В благодарность за твою работу мы позволим тебе жить, но клан Ван надо наказать. В назидание другим.

— Вы всегда! Всегда так делаете! Все! Всегда! — кричала Юнхуа, хер-с-дулькой досадливо морщился как при головной боли, господин Ван сочувственно смотрел на Юнхуа, госпожа Ван испуганно на сына. Сам Ван Ибо продолжал кривить губы и ковырять носком сапога мраморную плитку, как будто вот лично его всё происходящее совершенно не касалось, но Сяо Чжань при этом каким-то шестым чувством знал, что он напряжён и готовится к чему-то. К чему? Не к своей же казни? Ведь нет? Сяо Чжань простонал, Ван Ибо поднял на него глаза и виновато улыбнулся, посмотрел как-то особенно грустно и запрокинул голову. Сяо Чжань последовал его примеру — наверху ничего не было, только несколько больших люстр мерцали хрустально.

— Полагаю, тянуть дальше нет смысла, — поднялся со своего места хер-с-дулькой, — наследник клана Ван и весь клан Ван приговариваются к казни через сожжение. Кто за?

«Сожжение, сожжение, сожжение», — зажужжали со всех сторон. Сяо Чжань вцепился в Хайкуаня, сжал его предплечье изо всех сил, тот сам стискивал подлокотники своего кресла так, что те, каменные, пошли сетью трещин и превратились в крошку, и та гулко застучала по полу, каждым звуком отдаваясь в голову Сяо Чжаня. Тук-тук-тук, как гвозди о крышку гроба. Тук-тук-тук, как комья мёрзлой земли. Тук-тук-тук, как сердце о грудную клетку. Неужели всё? Неужели вот так? И ничего сделать нельзя? Совсем ничего? Сяо Чжань отказывался в это верить, но кто-то, кажется, всё тот же хер-с-дулькой приказывал схватить, и капюшоны надвигались, шли к Ван Ибо, уже держали его отца с матерью, Мэй кружила и пружинила, готовясь отражать атаку, и Хайкуань пробирался меж рядами разряженных господ, довольно растягивающих рты, спускался по ступеням к брату, а Сяо Чжань двигался за ним, вызывающе пялился на клыкастые рожи и сжимал в кулаке рис.

— Ну что, допизделась, сука? — оскалился Ван Ибо, зыркнул на застывшую светлым изваянием Юнхуа и зашёлся гыкающим смехом, утёр глаза, хлопнул себя по бедру и снова засмеялся. — Нет, не могу. До чего же, сука, тупо получилось. И смешно, да. Вот это вы все завернули, вот это да. Но в кое-чём вы точно правы — тянуть дальше нет смысла. Сука. Бесите. Как же вы все бесите. Жадные тупые твари. Как вы там говорили? Были живы до тех пор, пока я не наигрался? Ну так вот, поздравляю — с вами я уже наигрался. И потому вы все сдохните! Аха-ха-ха.

— Что ты болтаешь, мальчишка? — возмутился хер-с-дулькой, — сколько лет тебе и сколько нам?

— А не ебёт, — ухмыльнулся Ибо и вмиг стал серьёзным, опустил голову, глянул угрожающе из-под бровей и крикнул: — Обожрун, двери! Все!

И в тот же миг все двери затянуло булькающей, чавкающей мутно-чёрной жижей, маслянисто и довольно блеснувшей.

— Что… что это? Как это? Зачем это? — понеслось отовсюду, больше всех удивлённо крутил шеей хер-с-дулькой. Ван Ибо наигранно вздохнул, развёл руки и ответил:

— Упс, обманул. Пока не наигрался. Пока. Вот сейчас и доиграем.

И у хера-с-дулькой отлетела голова, забрызгав фонтаном крови всех стоявших рядом. Ван Ибо, внезапно оказавшийся подле его оседающего тела, облизнулся и скривился.

— Фу, невкусный, — сказал он. И только что был здесь, как головы лишилась уже женщина в синем платье, а потом головы стали отлетать одна за другой, как крышки у банок с колой и ментосом.

Сяо Чжань едва успевал замечать, как смазанное белое нечто появлялось то возле одного тела, то возле другого, а иной раз и вовсе не успевал, отплёвываясь от крови, лившейся сверху, сбоку, снизу, пока Хайкуань не прижал его к себе и не закрыл ещё и уши. Но даже так, даже сквозь толщу его холодных ладоней Сяо Чжань слышал крики, стоны, бульканья, хрипы и треск выдираемых позвонков, а в кулаке превращался в кашицу мокрый рис. А потом закричал Хайкуань — закричал и начал дымиться. Сяо Чжань, путаясь в рукавах, содрал с себя куртку и накинул на Хайкуаня, скорчившегося на полу. Оглянулся. Мэй… то, что было Мэй, верещало и полыхало, металось по залу, а потом упало и затихло, обугливаясь, скукоживаясь, чернея, а затем и серея, с шорохом осыпаясь прахом. Балахоны закрывали собой кого-то, и Сяо Чжань надеялся, что не только отца и мать Ибо, но и его самого, потому что… он задрожал. Нет, он даже не будет это представлять, потому что этого не может быть. Если Ибо не там, не под балахонами, то в одной из тёмных ниш — там, куда не достаёт дневной свет от огромных панелей, выдвинувшихся из стен. Но Ибо там не было. В тёмной нише, ухватившись за какой-то рычаг, пошатывалась Юнхуа.

— Удобно, да, человек? — изогнула она красные губы, — убить их всех здесь, где они же приговорили к сожжению мою семью и сотни семей до этого. Я не думала, что до такого дойдёт. Я не хотела этого. Не этого я хотела. Но и оставить в живых этого щенка и его отца… нет, этого я точно не хотела. Я не знаю, где мелкий говнюк взял всю эту силу. Мне страшно и помыслить об этом. Я недооценила его. А он меня. Мы квиты.

— А Хайкуань? — спросил Сяо Чжань, — его за что? Не ты ли пыталась его здесь защищать? Зачем? Чтобы теперь сжечь?

— Ну видимо, — она передёрнула плечами и всхлипнула, — видимо, такая судьба у меня — терять всех, кто мне дорог. Но и я не задержусь, ты не думай, человек. Я последую за ним.

— Нет. Ты пойдёшь одна, — раздался хриплый голос из-за спины Сяо Чжаня. Он обернулся и отступил на шаг. Ван Ибо. Его Ван Ибо и в то же время не его. Весь, с головы до пят, залитый кровью, смотрящий зло и надменно. И свет, казалось, ничуть ему не мешал, разве что вынуждал немного болезненно щуриться и от того выглядеть ещё опаснее.

— Ты? — изумлённо выдохнула Юнхуа, — как ты? Как? Ты же… и свет… и я… я же…

— Ты же-пы же, — передразнил её Ван Ибо. — Ты. Мне. Надоела.

Миг, и на груди Юнхуа расплылось тёмное пятно, красное пропитывало нежно-кремовое, а в руке Ван Ибо билось, оплывающее кровью, сердце.

— Сдохни, тварь, — сказал он и резко сжал пальцы.

VI

Сайлент Хилл. Первая ассоциация, пришедшая Сяо Чжаню в голову при взгляде на горы пепла — всё серое, и серые хлопья продолжали кружиться в воздухе, оседать на коже, волосах, одежде. Он закашлялся и прижался носом к сгибу локтя, заозирался: балахоны, устланные прахом, возвышались сугробами — где-то там, под ними были родители Ибо, а сам он…

Сяо Чжань думал, что привык ко всему, но такой Ибо был для него как чужой. Жуткий. Ни разу не тот мальчишка, с которым он встретился когда-то в магазинчике дядюшки Чжоу. Дядюшки Чжоу… Сколько их теперь таких, о ком будет помнить только Сяо Чжань, только он не сможет забыть. И сколько их таких было и будет в мире Ибо, в мире этих… существ. И ничего ведь не попишешь — они такие какие есть. Да — способные любить и ненавидеть, да — способные на самопожертвование, но живущие за счёт чужой жизни.

Сяо Чжань и леденел от такого Ибо, и порывался кинуться к нему, ощупать, проверить, не ранен ли, цел ли, пусть и понимал, что глупо это — регенерация, все дела, но так хотелось обнять его, прижаться и убедиться, что, вот, он здесь, жив, всё хорошо, всё позади, его Ибо жив, а те, кто хотел его убить, рассыпались прахом, сгорев в лучах ламп, включенных Юнхуа. И сама она лежала поверженная у ног Ибо, а он возвышался над ней, облепленный пеплом, забрызганный кровью, и тёмно-красная она всё ещё стекала по руке, капала на пол, пока ошмётки того, что было когда-то сердцем, средоточием жизни, не шмякнулись бесформенной массой. Ибо брезгливо вытер кисть о штаны, окинул тело Юнхуа долгим взглядом, присел рядом, ухватил за волосы и начал было тащить её на свет, но остановился, обернулся к Хайкуаню, скрытому под курткой Сяо Чжаня, вздохнул прерывисто, пошатнулся, добрёл до рычага и вырубил ультрафиолетовые лампы, а после шагнул несмело, завис посреди зала и метнулся к Сяо Чжаню — оплёл его крепко руками, всем собой, уткнулся носом в шею.

— Ибо… Бо-ди, — прошептал Сяо Чжань, прижал к себе, погладил по взлохмаченным, липким от крови волосам, по подрагивающей спине. Ибо не отвечал, только обнимал крепче и дышал урывками. И там, где он касался своей щекой кожи Сяо Чжаня, становилось горячо и мокро.

— Ты… я боялся за тебя, — сказал тихо Сяо Чжань. «А я за тебя», — не сказал, но кивнул Ибо. — Прости, что не послушали тебя, что всё равно пришли, — продолжал Сяо Чжань. Ибо сжал сильнее и ударил ладонью по лопатке. — Ты бы… я уверен, ты бы тоже не послушал, ты бы тоже пришёл. Я… я не знаю, что бы я делал, если бы вдруг… не хочу даже говорить… но мне кажется, я готов был последовать за тобой.

— Чжань-гэ, — выдохнул Ибо и отлип от шеи, посмотрел зло, — не смей так говорить, не смей так думать. Я не заслуживаю такой жертвы. Ты должен жить…

— Это мне решать, какой жертвы ты заслуживаешь или нет, и как мне распоряжаться своей жизнью, — мягко возразил Сяо Чжань.

— Нет, — упрямо свёл брови Ибо.

— Иди сюда, — привлёк его к себе Сяо Чжань, — хочу ещё вот так постоять с тобой. Ты горячий, ты знаешь?

— Догадываюсь.

— М.

— Не спросишь почему?

— Не хочу знать. Ты… я догадываюсь, что это всё не взялось из ниоткуда, но… ты расскажешь сам, когда будешь готов. Ведь расскажешь?

— Не знаю.

— Настолько…

— Хочешь сейчас?

— Нет.

Рядом раздался болезненный стон. Они вздрогнули и расцепились. Ибо осторожно стянул куртку с Хайкуаня и нахмурился. Лицо и открытые участки рук покрылись кровоточащими язвами, несло горелой плотью. Волосы были как жжённая пакля. Хайкуань поднял голову, и Сяо Чжань невольно прижал ладонь ко рту — глаза были затянуты белёсой мутной плёнкой.

— Это… это пройдёт? Он восстановится? — спросил Сяо Чжань.

— Да, — мрачно ответил Ибо и посмотрел на Юнхуа. Отвернулся. А потом вдруг оказался в объятиях своей матери — та ощупывала его лицо, руки, всего, заглядывала и изучала, отец же стиснул его плечо и присел рядом с Хайкуанем.

— Ты — молодец, — сказал он. Хайкуань кивнул. Госпожа Ван выпустила Ибо и переместилась к Хайкуаню, потянулась пальцами к его ожогам и остановилась.

— А-Куань, — ласково позвала она. Он уставился на неё невидящим взором. — А-Куань, — повторила она тише, — всё будет хорошо. Мы справились, мы смогли.

Он опустил голову и тут же резко вскинулся, будто вспомнил что. Встал, покачиваясь. Сделал два неуверенных шага вперёд и чуть не упал — его подхватили. Он подслеповато заозирался, прикрыл веки и повернулся к Ибо.

— Юн… Юнхуа, — прошелестел едва слышно. Ибо набычился и поджал губы.

— Чего ей сделается? — буркнул наконец, — вон, лежит. Только сердца у неё пока нет.

— С-спасибо.

— Надеюсь, ты не пожалеешь, — ответил Ибо, — надеюсь, мы все не пожалеем.

— Н-не п-пожалеете. Я… я с-спрячу её.

— Да уж постарайся. По официальной версии, которую отец донесёт потом до остальных кланов, — начал обрисовывать ситуацию Ибо, упомянутый отец на этих словах заинтересованно выгнул бровь, — а он донесёт, и кланам придётся это принять. Так вот, по официальной версии, Юнхуа решила грохнуть всех, чтобы отомстить за то, что эта кучка в своё время грохнула её родных. Поэтому собрала всех здесь под предлогом Совета, под предлогом меня. И она сначала и правда хотела грохнуть меня тоже, но потом вспомнила о том, что вообще-то она любит Хайкуаня, а Хайкуань любит своего младшего брата, и это всем известно. В общем, она раздумывает грохать меня вместе со всеми, а грохает только глав кланов в количестве… ээээ… сколько их тут было-то? А, в количестве тридцати девяти глав. Их, конечно, так просто не убить ультрафиолетом, так — лишить сил на время. Но этого времени оказывается достаточным, чтобы запустить смертных под внушением. Юнхуа, как оказалось, так уже делала, когда при помощи смертных похитила меня. В общем смертные нападают на ослабленных светом глав кланов, рубят им бошки, рубят друг друга, после Юнхуа врубает ультрафиолет, все радостно горят-полыхают, она тоже решает полыхнуть, потому что сил нет больше жить вот так. Всем ясно-понятно?

— А люди? — спросил господин Ван, пока остальные ошарашенно молчали. Ибо непонимающе посмотрел.

— Что люди?

— Должны были остаться тела, их нет. Не сходится.

— На этот случай у нас есть обожрун. Да, обожрун? — обратился Ибо к дверям, всё ещё затянутым чёрной маслянистой жижей. Жижа согласно булькнула. — Он скажет всё, что я ему прикажу. Мы с ним бро, так-то. И он скажет, что жил тут не тужил, ползал в поисках съестного, почуял, что пахнет чем-то вкусным. Увидел тела, не удержался и сожрал.

— А Хайкуань? А мы? Как нас объяснить?

— В смысле «как»? Вас здесь вообще не было. Вам же запрещено было появляться. Хайкуань сидел дома с Чжань-гэ, вы в заточении — во избежании давления на Совет.

— Тогда откуда мы узнали, что здесь произошло?

— Ну так, а я на что? Меня ж Юнхуа в последний момент вытолкнула за дверь, чтоб не пострадал, и двери закрыла. Я здесь сидел в шоке, потом приполз обожрун, пожрал, опомнился, что херня какая-то произошла, нашёл за дверью меня и доложил мне о херне. Я пересрался, из-за двери жарило ультрафиолетом… кстати, надо будет включить перед уходом. Охраняющих не было, — Ибо щёлкнул пальцами, и балахоны, до этого стоявшие плотной кучкой, всколыхнулись и опали, из капюшонов вылетели мушиные армии и с ополоумевшим жужжанием заметались по зале. Ибо сощурил глаза, дёрнул головой, и мухи влетели в чёрную жижу. Жижа удивлённо булькнула и задумчиво завибрировала.

— Ты же в курсе, что никто не поверит в эти росказни? — массируя лоб, спросил отец.

— Почему это?

— Потому что у Юнхуа не было сил, чтобы доставить сюда такое количество смертных, способных справиться с главами. Забыл, где мы находимся? Но даже если, даже если вдруг предположить, что ей помог кто-нибудь, что смертные прибыли к вратам, остаются Охраняющие.

— Их…

— Ибо! — повысил голос отец, — их не могло не быть. Да, ты мог бы с твоими силами, с твоими новыми силами уничтожить их всех, но не эта девчонка. И они бы стояли и охраняли все входы и выходы. Они и сейчас наверняка стоят там, снаружи, следят, чтобы никто из живых не вошёл.

— Но…

— Но как же Сяо Чжань? А он не пахнет живым. И, думаю, тебе больше всех других известно, почему так произошло. Поэтому его пустили. Смогла ли устроить что-нибудь подобное такая слабая девчонка как Юнхуа? Нет. И ты тоже знаешь почему — силёнок не хватило бы, кровь слишком слабая.

— И что же нам тогда делать? Что мы скажем? — Ибо глядел насуплено.

— Правду. Мы скажем правду, — ответил отец. Госпожа Ван, всё это время сидевшая подле Хайкуаня, поднялась и обошла своего супруга, посмотрела на него внимательно. Сяо Чжань остался стоять там, где стоял, и вообще ничего не понимал. Ибо, кажется, тоже. Он молчал, но по его виду можно было явственно прочитать ту самую фразу, которой он так любил выражать недоумение, и только то, что перед ним был отец, а не кто-либо другой, пока удерживало его от того, чтобы не высказаться кратко и ёмко. Пока удерживало.

— Ты, — облизнув пересохшие губы, начал он, — ты понимаешь, чем это грозит? Меня же судить хотели именно за то, что я нарушил законы, а тут я нарушил их по всем фронтам, я так их нарушил, что это в анальные сводки истории должно войти!

— Ибо, — скривился отец.

— Да что «Ибо»? Что «Ибо»?! Что, прям так и признаемся во всём?

— Сказать всю правду — не значит «признаться во всём». Совсем во всём мы признаваться не будем. И ты будешь молчать. Мы скажем о том, что произошло здесь. И о том, как к этому всё пришло. Они будут знать, что ты оказался очень сильным. Но происхождение этой силы им знать незачем. Они могут попытаться догадаться, но и это не то же, что знать наверняка. Тем более, что далеко не каждый воззвавший может получить просимое. Будь на твоём месте кто другой — исход был бы совсем иным. Подозреваю, Совет вообще не состоялся бы — по причине гибели главного героя. Чем-то ты его заинтересовал, раз уж он решил сделать тебе такое подношение. Это было очень рискованно.

— Знаю.

— Я горжусь тобой. Это было сложное решение.

— Па? Давай дальше, а? Что делать будем, когда к нам явятся с войной? — на отца Ибо не смотрел, сосредоточившись вместо этого на узорах каменной плитки.

— Не явятся. По крайней мере, не сейчас. Пройдёт ещё лет двести-триста, прежде чем они снова решатся выступить против нас, если решатся. Пока мы будем сильными, пока будем показывать, что сила на нашей стороне, они ничего не смогут.

— Ты слишком самоуверен.

— Возможно. Но пусть лучше они боятся нас, чем будут думать, что мы боимся их, — сказал отец. Ибо кивнул после некоторого молчания. Поковырял носком сапога скол на полу и спросил, не поднимая глаз:

— А что… что мы будем делать… со следами? То есть я думал, что мы поручим это Чистильщикам, а теперь…

— Ты верно думал. Мы так и сделаем. И займёмся этим прямо сейчас. Я отдам все необходимые поручения. А здесь пусть всё остаётся как есть, — хмыкнул отец. — Ну что? Выдвигаемся домой? Все готовы? До рассвета осталось всего ничего. Я понесу Хайкуаня, ты бери своего… драгоценного.

— Юн… Юнхуа? — просипел Хайкуань.

— Я возьму её, — госпожа Ван погладила его по плечу. Ибо посмотрел в потолок, но ничего не сказал. Шагнул к Сяо Чжаню и вдруг оступился, зашатался, расставил широко ноги, опёрся о них руками и часто-часто задышал. Его скрутило судорогой, ещё одной, второй, третьей, он захрипел и рухнул на колени, выгнулся, закричал надсадно, громко, и в крике этом звучал не только один голос, но десятки, сотни других — низких и высоких, самых разных, но одинаково жутких. Сяо Чжань кинулся было к нему, но господин Ван остановил и отрицательно мотнул головой. Сам он выглядел при этом не менее испуганным, чем Сяо Чжань, а уж о матери и говорить не приходилось — она стиснула плечо Хайкуаня так, что тот застонал, и только после этого опомнилась.

А потом Ибо упал, взметнув облако пепла.


Чёрное, чёрное, красное. Белый просвет. Он снова в темнице. Нет, в другой. И это не он. Не он, но как бы он. Смотрит чужими глазами, дышит иначе, чувствует слабее. Всё притуплено как будто. Обычно он видит острее, а сейчас размыто, и неясные силуэты. Руки… его руки, но темнее, грубее, ужасные руки. Эти руки нащупывают очки, водружают на нос, и всё становится чётче. Воет сирена. Это она его разбудила. Точно. А ещё крики. И какой-то нарастающий гул. Там звенят чем-то, бегают, тяжело топая и стреляют — снова и снова, снова и снова.

Он переглядывается с сокамерником в такой же оранжевой робе как у него. Тот забился в угол и молится, перебирает пальцами чётки. Он смотрит на свои руки. В них ничего. Он не верит ни в какого из богов, никогда не верил и не собирался. Но стрельба стихает, и топот тоже, а гул становится громче, и заключённые в других камерах кричат громче, кто-то рыдает и просит о пощаде, кто-то ударяет по стене чем-то тяжёлым, слышится треск дерева, звон металла, щёлкают бусины в пальцах соседа, и он подаётся вперёд, повторяет за ним слова молитвы, сползает на пол, складывает ладони — одну к другой, поднимает над собой, а потом приходят холод, темнота и боль, раздирающая тело, внутренности, всю душу.

Чёрное, чёрное, красное. Мерцают звёзды — их так много, всегда было много здесь. Так видно, так хорошо. Рука тянется к ночному небу — тоньше, чем у него. И сам он будто ниже и легче. И вообще не он, а она. Под пятками что-то странное, и пальцам больно. Новые туфли жмут. Но ноги в них смотрятся отлично. То, что надо для встречи с тем самым. В груди тесно и волнительно, и можно потерпеть неудобные туфли, и платье это вызывающее, она раньше такие не носила, но и на свидания раньше не ходила. Стоило уехать из Шеньяна, чтобы начать. Вот и центральная улица, здесь в кофейне он должен ждать. Но идти почему-то тяжело, и дело не в туфлях. Холодно так, что кровь стынет в пальцах, пятках, во всём теле. Она пытается уцепиться за кирпичную стену, царапает ногтями и ломает их. И в ушах гудит, гудит так, что голова вот-вот взорвётся. Её толкают, кто-то проносится мимо, кто-то падает рядом. Она ищет глазами его, но его нет — может, вообще не пришёл. Пусть бы не пришёл. Пожалуйста, только бы он не пришёл, чем так, чем он бы тоже. Она не понимает, что происходит, почему гаснут фонари, почему так холодно, почему кричат люди и почему так страшно. Она обнимает себя, хочет согреться, когда что-то огромное и тёмное нависает над ней и начинает сдирать кожу.

Чёрное, чёрное, красное. Блеснула монета в луже. Не фонтан, но и этого могло не быть. Он подцепил её, сковырнув с земли вместе с грязью, обтёр об себя, убрал в карман. Пора бы и согреться. Ночи и так холодные, а сегодня так вообще. И вроде снег не обещают, днём солнце проглядывало, а сейчас будто и кости леденеют. Может, пристать к этому господину в тёплом пальто? Может, подкинет ещё деньжат. Когда желудок сытый, то и тепло держится дольше. Но господин спотыкается и заваливается как-то смешно на спину, отползает по-крабьи, выставляет перед собой руку с портфелем, и другие люди тоже валятся — как домино. Он бы хихикнул, но горло сдавило холодом, а потом что-то дёрнуло изнутри, и всё стало красным-красным в чёрном-чёрном.

Чёрное, чёрное, красное. Мутит и шатает. Слишком много выпил, но как же хорошо. Посмотрел на руку, улыбнулся золотому кольцу на безымянном пальце, похлопал по карманам в поисках сигарет и зажигалки. Из клуба вывалились приятели — такие же шатающиеся и довольные. Кто-то стукнул в грудь, гикнул, другой поднял бутылку, провозгласил тост за новую жизнь, за его дочь. Он хлебнул пива, утёр с подбородка остатки. Вдруг что-то ударило под дых — не вздохнуть. Приятель, тот самый, что поздравлял с рождением дочери, побледнел, зашарил по горлу, выпучил глаза и закхекал, другой навзничь упал, заверещал, размахивая бутылкой с пивом и обливаясь. Он сам стоял вмороженным в землю, шагу ступить не мог, только беззвучно открывал рот, замерзал и сходил с ума от ввинчивающегося в мозг жужжания. В глазах двоилось, троилось, размывалось. Кажется, он плакал, потому что щекам было больно от горячих слёз. Кажется, он кричал, потому что хотел заглушить это жужжание. Кажется, он молился и пытался драться, потому что хотел жить, потому что должен был вернуться домой, к ней, к ним. Кажется, он…

Чёрное, чёрное, красное. Мешанина цветов, звуков, мыслей, желаний, улыбок, оскалов, смеха, рыданий, взглядов, слов, обрывочных фраз, шороха одежд, листьев, бумаги, стука капель воды, монет и сердец, взмахов рук и ресниц, хруста костей и подарков в руках. Руки, руки, руки — всякие, разные, смуглые, белые, чуть розоватые, с заскорузлыми пальцами, тонкими, длинными, короткими, пухлыми. Лопается кожа, взрывается, хлещет кровью оттуда, фонтанами, брызгами, всё заливает красным, красным, темнеет, чернеет, сливается красное с чёрным. В нитях, прожилках, пульсирует, жмётся, дрожит и вздымается, просит ещё, прогибается. Чёрное, чёрное, красное.

Сяо Чжань в кресле у его кровати. Так не бывает. Не должно быть. Это сон. Всё ещё сон. Сейчас он встанет и уйдёт. Нет, не встанет. Рассеется. Растает. Рассыпется, или что там ещё с людьми во снах происходит. Это же сон? Или не сон? Но Сяо Чжань не уходит. Смотрит в свой телефон, темнеет лицом, дрожит подбородком, губами, потом поднимает взгляд на него, смотрит пытливо, осуждающе, качает головой укоризненно, а за его спиной притаился чёрный-чёрный, протянул к нему красные языки, с которых ещё капает тёплая, свежая, обхватывает тонкую шею и душит, сжимает, пока не рвётся кожа, и не брызгает горячее, вкусное, самое вкусное. И Ибо кричит, вместе со всеми кричит, вытягивает руки и срывается на судорожные всхлипы — красные, полностью красные, в ошмётках чужой плоти, в волосах, обмотанных вокруг пальцев, в жёлтоватой слизи и в белом крошеве то ли костей, то ли зубов, и сам он тонет, погружается в трясину, утягиваемый руками, сотнями рук — они повсюду, под одеждой, под кожей, застилают глаза, залезают в рот, оттягивают и рвут его, и тянут, тянут, тянут. И только можно, что биться, вырываться — без шанса на спасение.

— Тшш. Тише, тише. Да успокойся ты, — ласковый голос над ухом. Его голос. Так звучит только он. Его сердце. Так бьётся только оно, только для него. И надо бы открыть глаза, посмотреть, убедиться, но страшно, очень страшно. Увидеть снова, как таоте забирает его, пусть и во сне — нет, не готов. А если не во сне? Что, если это было не во сне? Что, если это было предупреждением, и сейчас не сон, и сейчас таоте явится и возьмёт его, чтобы бросить как собака потом обглоданную, обслюнявленную кость к ногам? Скажет: «Ты же хотел, ты же просил. Я собрал. Всё собрал. Сколько мог унести, всё собрал. До самых краёв, как бы не расплескать. Сможешь принять всё? Вынести всё? Уверен, что выдержишь?». И обдаст зловонным дыханием, обдаст запахом свежескоженных душ и тошнотворно-приторным смрадом разлагающихся тел, прижмётся своим жутким ртом к его губам и отдаст всё до капли, наполнит такой силой, что того гляди и лопнет как перезрелая дыня. А таоте улыбнётся ласково, грустно и спросит: «Хочешь ещё, маленький принц? Жду-не дождусь встречи с тобой там, потом. Буду смотреть за тобой, маленький принц. Чем сильнее, тем слаще».

— Всё хорошо. Теперь всё хорошо, — тёплая рука коснулась лба, тёплый он рядом. Не надо открывать глаз, чтобы увидеть — слышит и чувствует. Под веками жжёт и мокро, в груди жжёт и сухо, пусто, гулко. И мутит. Снова. Невысказанное царапает горло. Он сглотнул вязкую слюну и всё же решился посмотреть на него — ещё тоньше, бледнее. Нездоровая бледность. И губы почти слились по цвету с кожей, тёмными лунками выделяются корочки заживших ранок. Он ведь никогда не кусал губы, он ведь всегда так заботился о своей витринной внешности, а тут обкусанные издёрганные губы, и сам он весь какой-то издёрганный, забравшийся в кресло ногами — умопомпрачительно длинными ногами, открыв взору острые косточки, и круги под запавшими покрасневшими глазами — самыми красивыми глазами.

— Самый красивый Чжань-гэ.

Кажется, он сказал это вслух. И сам не узнал свой голос. Ниже обычного. Хриплый и ломкий.

— Бо-ди, — прошептал Сяо Чжань.

Ибо отвернулся и уставился в стену. Хотел бы смотреть на Сяо Чжаня, всегда смотреть только на него, но может ли он теперь? Вправе ли?

— Ты… ты хоть ел? — спросил и не удержался, повернулся к нему. Сяо Чжань кивнул, скромно улыбнувшись, осветившись. Зачем? Зачем он такой?

— Пиццу. Твоя мама меня накормила. Усадила за стол и пыталась заставить съесть всю. Я ей говорю — не влезет в меня столько. А она меня доходягой назвала, представляешь? Вы с ней похожи.

— Пиццу? — Ибо хмыкнул, — ананасовую?

— А ты откуда знаешь?

— Я только её и заказывал, когда… тогда. Пробовал другие, но эта нравилась больше всех. Вообще ананасы любил. Мороженое и то — ананасовое лопал. Вот и мои по привычке, видно, тебе ананасовую заказали. Они другого и не знают.

— Было вкусно, кстати.

— Ага, — сказал Ибо и снова отвернулся к стенке. Повозил по ней взглядом. Отстранённо подумал, что зря это — зря он не подумал сюда налепить чего-нибудь, сейчас было бы на что залипать. Вздохнул. Дальше откладывать нет смысла, наверное. Если рвать, то вот прям сейчас.

— Ты знаешь? — спросил тихо.

— Знаю «что»? — отозвался Сяо Чжань и перебрался к нему на кровать, присел сбоку. Смотреть в стену стало труднее. И в груди будто больнее. А язык совсем тяжёлый, неподъёмный.

— Ты знаешь, что я сделал? Что натворил, чтобы собрать силу?

— Нет.

— Почему? Телефон разрядился? Дать планшет?

— Да нет, я зарядил уже телефон, всё нормально с ним. Даже, вот, родителям отзвонился. Сказал, что отлично отдыхаю в Лондоне, по выставкам хожу, — рассмеялся Сяо Чжань. Ибо оторвался от созерцания стены и непонимающе выгнул брови. — Ну кто-то из твоей родни подсуетился, видимо, и на странице моего агентства в вейбо появилась информация о том, что я взял недельный отпуск и умотал в Англию. Это было до того, как Юнхуа явилась за нами. Так что, теперь ты мне должен реальный отпуск в Англии. И поход по выставкам. Вместе. На Ван Гога хочу. Ван Гог. Почти как ты, только Гог…

— Сяо Чжань?

— Ван Гог. Тоже король. Ты видел его подсолнухи? Я тебе покажу. В интернете не то. Надо на сами картины смотреть, своими глазами. Мы…

— Чжань-гэ! — повысил голос Ибо. Сяо Чжань замолчал и удивлённо воззрился на него. Ибо сморгнул. В глазах опять щипало. Какой тут Ван Гог, какие подсолнухи, когда… — Чжань-гэ?

— Бо-ди?

— Ты должен узнать.

— Расскажешь?

— Нет, я… я не могу. Но… ты должен. И, возможно, после этого ты не захочешь со мной ни в какую Англию, ни к какому Гогу, ни вообще что-либо со мной. Ничего со мной не захочешь. Возможно… возможно, ты захочешь забыть меня. И… не перебивай, пожалуйста. Если ты захочешь забыть, я пойму и… устрою это. Ты забудешь и будешь жить как жил.

— Но, Ибо, я не хочу этого, — Сяо Чжань звучал совсем потерянно. Ибо зажмурился. Чёртова стена. Почему на ней ничего нет?

— Это ты сейчас так говоришь. А потом узнаешь и поймёшь, что я такое. Ты возненавидишь меня и будешь прав. Я сам себя… тварь, какая же я тварь. Мы все твари, Чжань-гэ, — он резко сел на кровати и развернулся к Сяо Чжаню — нос к носу, глаза в глаза, губы в губы. Схватил его за плечи, сжал с силой и оттолкнул, сбросил с кровати, встал сам. Его потряхивало, било как в лихорадке. Забытое чувство. Как же он ненавидел себя тогда за эту человеческую слабость и как же сейчас за совершенно другое — за то, что стал таким же, как и они все. Стал хуже.

Сяо Чжань не делал попыток подняться. Всё так же лежал на полу и смотрел расширившимися глазами, смотрел так сочувственно и нежно, что хотелось его растоптать, наорать на него, чтобы он не смотрел так, не смел жалеть его, потому что он не заслуживает жалости, не заслуживает его взгляда, его всего не заслуживает. Никогда не заслуживал. Зачем он вообще к нему сунулся? Зачем втянул во всё это? Зачем позволил себе узнать его?

— Зачем ты со мной? Почему ты всё ещё здесь? — спросил глухо, скрывая за рыком подступающий скулёж.

— Я не смогу сам уйти отсюда, — Сяо Чжань развёл руки.

— Только поэтому?

— Не только. И я много раз уже говорил тебе — я сделал свой выбор. Этот выбор — ты. Я выбрал тебя. Какими словами тебе ещё донести эту мысль?

— Ты не знаешь всего.

— Ну так расскажи?

— Нет. Я не могу. Мне… я трус, Чжань-гэ. Не только мерзкая тварь, но ещё и трусливая мерзкая тварь. А ещё эгоистичная трусливая мерзкая тварь. Я решил, что достоин спасения. Решил, что лучше убью многих ради того, чтобы спасти себя, свой клан и тебя. Нет. Ты бы и так мог спастись. Хайкуань бы наверняка успел спасти тебя. А мы бы… Мы бы исчезли. Но так было бы правильно. Надо было так и сделать, надо было, надо было!

Он заорал и ударил кулаком в стену — та тут же отозвалась трещинами и тёмным пятном крови.

— Видишь эту кровь? — Ибо протянул всё ещё сжатый кулак Сяо Чжаню, — а теперь видишь, как она исчезает, втягивается обратно. Это не она втягивается, это я её втягиваю, мой организм её втягивает, всасывает, забирает. Ненасытный организм, ненасытный я, все мы. Оп, и нет ничего. И я снова жив, технически жив и здоров, а люди мертвы. Сотни, тысячи людей мертвы. Я не знаю, сколько именно он собрал, как много принёс, но меня распирает от этой силы, раздирает изнутри от их боли. Я не могу, Чжань-гэ. Я больше так не могу, не могу. Зачем я это сделал? Почему… я должен был сдаться, должен был. Я не понимал. Трус, какой же я трус. Ненавижу, ненавижу!

Он опустился на пол, закрыл лицо руками, вдавил их до боли в глаза, стараясь загнать слёзы обратно. Постыдные слёзы. Сука. И он ещё плачет. Толку рыдать, когда почти собственнолично угондошил стольких. Что толку им его слёзы. Рыдающий монстр.

Плечи накрыли тёплые руки. Он дёрнулся в попытке сбросить их. Не удалось. Сяо Чжань обнял его и притянул к себе, погладил по волосам, застрял в них пальцами, распутал пряди, убрал одну за ухо, уткнулся в шею носом и задышал тихо, размеренно, успокаивающе — в противовес своему же сердцу, которое билось громко, отдаваясь прямо в грудную клетку Ибо, словно высказывая что-то его сердцу, что-то сбивчивое, отчаянное, сильное.

— Я слушал всё, что ты мне говорил, — тихо сказал Ибо ему в плечо, — я верю всему, что ты говорил. И я думал… думал, что смогу скрыть это от тебя. Но понял, что не могу. Так нельзя. Нечестно. Всё то, что ты говорил тогда, ты говорил тому Ибо, который не тот, что я сейчас. Ты говорил это до того, как я сделал то, что сделал. И возможно этому мне ты не захочешь уже сказать то, что сказал. Поэтому…

— Я понял тебя. Но как же я узнаю, если ваши чистильщики уже вовсю работают?

— О, такой масштаб не скрыть никаким чистильщикам, — едко усмехнулся Ибо, и что-то горячее капнуло Сяо Чжаню на шею.

***


Дом встретил его пылью и истошным мявом Орешек. Дёрнув хвостом, она всё же дала себя погладить, но колбаской, как бывало раньше, не разлеглась, а, выввернувшись, засеменила короткими лапками на кухню. Сбросив кеды, Сяо Чжань последовал за ней. Одна чашка оказалась доверху забита кормом, в другой была вода. Сяо Чжань пригляделся — и даже без шерстинок. Видать, недавно меняли.

— И чего орёшь тогда, а, девочка? — обратился он к Орешек. Та муркнула и потёрлась о его ноги. Сяо Чжань почесал затылок, придирчиво осмотрел отросшие ногти. Мда, съездил в Англию на выставку Ван Гога. Открыл холодильник, закрыл холодильник. Помялся с ноги на ногу. Прошёл к бару, заглянул туда, выудил пару бутылок вина. Поискал глазами пакет или хоть мало-мальски приличную коробку. Нашёл не распакованный подарочный набор мужской косметики. Хмыкнул. За диваном обнаружился тот самый приличный пакет — из твёрдой бумаги, матово чёрный. То, что надо.

Спустя минут десять Сяо Чжань уже стоял у двери соседа и трезвонил в дверь. Время девять утра. И, кажется, пятница, но уверенным в этом он себя не чувствовал. Он вообще себя плохо чувствовал и двигался скорее на автопилоте, чем сознательно. Всё то время, что он был дома у Ибо, телефон жёг карман, но открывать ленту там он не хотел, не мог. И теперь ловил себя на мысли, что всё ещё оттягивает этот момент, как будто и впрямь что-то может измениться в нём, в его отношении к Ибо после того, что он там увидит.

— Ну, чего опять? — сосед открыл дверь и одарил хмурым взглядом. Причёсанный, прилизанный даже, набриолиненный почти. В идеально отглаженном, отпаренном офисном чёрном костюме, и рубашка такая белая, что аж глазам больно. И вроде тот же самый сосед, а вот совсем иначе смотрится.

— Я поблагодарить пришёл. За кошку. Спасибо, — Сяо Чжань протянул пакет. Теперь, глядя на гладко выбритое лицо, мысль презентовать ещё и набор косметики не казалась такой глупой. Наоборот.

— А, это, — сосед расплылся в искренней улыбке, — пустяки. Люблю кошек. Она у вас хорошая. Тоже, вот, теперь думаю кошку завести. Приятно, должно быть, когда кто-то встречает.

— Ага, — Сяо Чжань потоптался, не зная, как свернуть уже разговор и пойти наконец спать. Сначала спать, а потом всё остальное.

— Я смотрю, командировка выдалась изматывающей, — сказал сосед.

— Ага, — ответил Сяо Чжань. Изогнул губы в подобие улыбки, пробормотал ещё раз неловкое «спасибо» и, не дождавшись хлопка двери, поплёлся к себе.

Дома он снял всю одежду, затолкал в стиральную машину, выставил режим и долго наблюдал за тем, как набирается вода, как смешивается с порошком, и всё пузырится, белеет, а потом крутится, вертится — так быстро, что и не понять, где там что. Завис настолько, что опомнился только после того, как машинка известила об окончании программы. Попытался вспомнить, о чём же думал — не смог, будто ушло в сток вместе с мыльной грязной водой.

Потом он так же долго мылся, брился, чистился, стриг ногти. Растирал лицо и хлопал по нему, шипел от слишком освежающего лосьона. И снова зависал, глядя на то, как вода ударяется о дно ванной, как разлетаются брызги и оседают каплями на белых стенках, как мерцают в них электрические блики от лампы наверху.

Вымытый, одетый в чистое домашнее, сидел на разобранной кровати и крутил в пальцах телефон. Пару раз смахнул по экрану заставку, но так и не решился открыть ленты.

Зашла Орешек, посмотрела на него вопросительно, запрыгнула на кровать — что было особенно умилительно с её короткими лапками. В другое время Сяо Чжань бы восхитился и взялся бы снимать, как она устраивается в изножии кровати, как взбивает одеяло, мнёт его и укладывается наконец, сонно смеживает веки, убеждая не валять дурака и присоединиться, замурчать вместе. Но в руке тяжело от телефона. Обычно он и не ощущается — настолько неотъемлемый, привычный, но не сейчас.

— Это не ты трус, — сказал Сяо Чжань телефону и качнул головой, усмехнулся горько, — это я трус. Но ты прав — так нельзя. Я должен хотя бы попытаться разделить это с тобой.

И он разблокировал экран, ткнул в значок приложения, отбил пяткой секунды, пока всё подгружалось, и впился взглядом в стройные ряды иероглифов и яркие пятна фотографий.

«В результате серии взрывов в тюрьме Шеньян в провинции Ляонин погибли более 20 тыс. человек»

«Взрывы на центральной улице Шеньяна унесли жизни 147 человек»

«Семьи из Фусиня оплакивают своих близких, погибших в результате взрыва…»

«Во время взрыва в Чаояне погибла чемпионка по…»

«Как выглядит центр Чэндэ после взрыва…»

«Она праздновала свою победу над раком — мать о погибшей Цао Минь»

«Ночь взрывов — общее число жертв достигло…»

«Серию взрывов устроил 36-летний безработный?»

«36-летний Ли Джавэй признался в организации серии взрывов»

«Я хотел взорвать Пекин — Ли Джавэй о причинах…»

«Смертный приговор? Что ожидает 36-летнего подрывника»

Шэньян, Фусинь, Чаоян, Чэндэ, Пекин. Нет. До Пекина не успел. Последний «взрыв» прогремел за час до рассвета. Но и того, что успел, того, что собрал…

Сяо Чжань выронил телефон, уронил голову в ладони, сдавил её, выдохнул. Вдохнул. Поднял телефон, аккуратно положил его на край прикроватной тумбочки. Прошёл в гостиную, включил телевизор, нашёл новостной канал, сделал громче, сел на диван.

На экране диктор рассказывала всё то, что он уже успел прочитать. Только вместо фотографий по ящику крутили видео — изуродованные взрывами дома, улицы, изуродованные горем потерянные лица людей, потом шли опять фотографии — тех, кто погиб. Сяо Чжань сделал тише, прикрыл глаза, посчитал до шестидесяти, открыл глаза и прибавил громкость, стиснул зубы. Фотографии сменились видами какого-то пресс-центра. В середину вывели мужчину в оранжевой униформе, с руками, заведёнными за спину. Короткий ёжик волос, широкий нос, маленькие глаза под средней густоты бровями. Ничего особенного. И взгляд неживой. Механический. Можно даже не слушать, что он будет говорить, как отвечать — всё равно ничего своего не скажет, уж в этом Сяо Чжань был уверен.

Словно в подтверждение его слов человек в оранжевой униформе на экране подробно рассказал о том, как и где он ставил бомбы, упомянул, что был надзирателем в тюрьме Шеньяна. Сказал, что всё надоело и захотелось фейерверков.

Сяо Чжань смотрел на него и больше не слушал. Думал о своём. Как они это устроили? Как замаскировали всё под взрывы? Не стали же они для этого на самом деле всё взрывать? А как тогда? Что за мощная у них команда оформителей-декораторов, что так всё подрихтовали? Или это всё массовый гипноз и на самом деле ничего там так не выглядит, но всех заставили думать именно так? Не случайно же диктор обмолвилась, что на место происшествия не пускают никого из прессы, и все кадры распространены пресс-службой Министерства общественной безопасности КНР?

Но люди, погибшие люди были реальны. Тысячи погибших. И всё ради того, чтобы выжил один клан, ради того, чтобы выжил его Ван Ибо. Сяо Чжань простонал и откинулся на спинку дивана, схватил футболку на груди, оттянул и несколько раз стукнул себя. Больно. Как же больно. Но если ему так, то как же Ибо? Ведь он, по сути, ещё мальчишка. Пусть и другой, пусть и сильный, очень сильный, но мальчишка. И больший человек, чем думал про себя. И как же он теперь сможет жить с этим, с таким грузом? Как выдержит? А если не выдержит?

Сяо Чжань выключил телевизор и взлохматил волосы, с силой провёл ногтями по коже головы. Прислушался к себе. Ничего не изменилось. В нём ничего не изменилось. Та самая прогрессирующая атрофия чувств, начавшаяся после смерти менеджера Фэнь? Или что-то другое? Он снова стукнул себя в грудь. И снова. Сильнее. Нет. Он чувствует. Он живой. Ведь живой?

Он встал. Походил по квартире. Прошёл на кухню и поставил чайник. Опёрся поясницей о стол. На пороге показалась Орешек — позёвывая и потягивая лапки. Села, обернула вокруг себя короткий хвостик и недоумённо уставилась на хозяина. «Чего спать не идёшь?» — ясно читалось в её круглых жёлтых глазах.

— А если он не придёт? Больше никогда не придёт? — слетело с языка прежде, чем успело сформироваться в осознанную мысль. Спросил и сам испугался озвученного. «Что я буду делать тогда?» — посмотрел на Орешек. Та моргнула и зевнула, показав белые клычки и розовый язычок. Сяо Чжань кивнул, налил горячей воды в кружку, открыл холодильник, достал бутылку с холодной — разбавил кипяток. Залез в шкафчик с лекарствами, вынул коробку, нащупал бутылёк с успокоительным, высыпал на ладонь сразу шесть драже и залпом заглотил все.

Сон всё равно не шёл. Ни в один глаз. Думалось всякое, вспоминалось. В ногах уютно мурчала Орешек, но пальцы мёрзли. И внутри всё мёрзло, разворачивалось в огроменный ледяной пион с кучей лепёстков, каждый из которых вспарывал острыми краями сердце.

Он прижал кулак к груди, ударил. Прокашлялся. Как будто давило что. Драже не растворились? Да нет, не может быть. Сел, поймав вопросительный полусонный взгляд Орешек «Чего тебе опять неймётся?», прошлёпал по холодному полу в туалет, сполз по стенке и завыл, заплакал, сам не понимая, почему именно, из-за чего, вроде ничего же не чувствовал, когда читал, смотрел всё это. Да и сейчас не сказать, что чувствует, просто дышать больно, тесно. И вертится всё, качается. Что это? Зачем это? И «хоть бы он пришёл, что ли. Потому что вот так одному ещё хуже. И он там один, опять строит из себя сильного. Зачем? К чему? Не нужно было с ним соглашаться. Слать надо было со всеми доводами и сидеть рядом, пока вся дурь не выйдет. И не знать, ничего этого не знать. Пусть бы оно само прошло мимо, улеглось, забылось, а он бы когда-нибудь, может, узнал, когда-нибудь много позже. Или лучше вообще не узнал, потому что смысл в этом знании, когда нельзя его разделить?»

Ночью он не пришёл. И на следующую ночь не появился. А в воскресенье позвонил новый-старый менеджер, попросил прощения, что не встретили в аэропорту («Но вы же сами настаивали, и госпожа директор пошла вам навстречу»), сообщил, что выслал на почту график работы на эту неделю, на месяц вперёд, посоветовал лечь спать пораньше и быть завтра в форме — завтра его приведут в порядок после недели отсутствия у стилистов и вечером ему надо появиться там-то и там-то, чтобы сверкнуть улыбкой и разрезать золотую ленточку.

Сяо Чжань вежливо со всем согласился, заверил, что всё будет сделано («и он снова послушный айдол»), закинулся снотворным и, обняв Орешек, завалился спать.


Тяжелее всего дались первые две недели. Временами ему казалось, что он и не просыпался — просто выпил один раз снотворного и теперь плыл по снотворным рекам к снотворным берегам, а измученное чертовщиной сознание заваливает его рутиной, словно говоря: «Вот она самая классная жизнь, вот так же хорошо, а? Ну чего ты в самом деле раскис? Давай, соберись! Это ведь то, о чём ты мечтал. Работа мечты! Жизнь мечты!». При этом фанаты во снах не стали менее дикими — как и прежде тянули к нему руки, тыкали в лицо телефонами, ослепляли вспышками камер, щипали, надеясь урвать кусочек и орали-орали-орали. Он смущённо улыбался, кивал им и пробивался то к студии, то к пресс-центру, то к машине, то ещё куда.

Спустя месяц стало казаться, что вот это настоящая жизнь, а то, что было прежде, приснилось. Сначала ещё по всем каналам мелькали новости про взрывы, забравшие тысячи жизней, транслировали судебные заседания, извещали о том, что подрывника приговорили к смертной казни, а потом «приговор приведён в исполнение». И как-то незаметно с течением времени всё стало сходить на нет — меньше новостей, меньше упоминаний, и почти забылось вовсе, вытеснившись другими инфоповодами. Кто-то кого-то оскорбил, кто-то у кого-то прощения попросил, кто-то изменил кому-то, юань упал-отжался, Америка — агрессор, мы — молодцы, смотрите, тренд сезона, какого цвета платье, это туфли или что?

И Сяо Чжань не выдержал, когда понял, к чему всё идёт. Замаскировался как можно тщательнее, выбрал бар недалеко от дома, выпил там две бутылки пива — его-то и с одной могло унести, а с таким настроем и подавно, но он решил наверняка, чтоб шатало и мотало, чтоб согреть наконец свою кровь, словно застывшую. А то, что ноги заплетаются, так это ладно, это терпимо.

Он дошёл до какого-то закутка между домами, прислонился спиной к стене и засмеялся — горько, с надрывом. И смеялся до тех пор, пока воздух в лёгких не начал иссякать, а смешки не сменились всхлипами и пошмыгиваниями.

— Ты трус, Ван Ибо! — крикнул Сяо Чжань в пустоту, — я хотел тебе тогда сказать, что ты не трус, что я не оправдываю тебя, что это больно, чертвоски больно и плохо, очень плохо, но… Но! Но надо быть смелым, чтобы решиться на такое, надо быть тобой. Я многое хотел тебе сказать. И то, что люблю тебя. Всё равно люблю. Всё равно хочу быть с тобой. Но ты струсил. Ты не дал мне шанса. А теперь пытаешься стереть мне память? Так не пойдёт, слышишь? Ты глупый трусливый мальчишка!

И тут кто-то прерывисто вздохнул — так, как если бы пытался сдержаться, но не смог. Сяо Чжань напрягся, вглядываясь в темноту. Никого. Вроде никого. Только ветер гоняет скомканный бумажный пакет и обрывки газет, и те шелестят, перекатываясь с места на место. Да фонарь трещит, скоро перегорит.

— Вот и всё, — тихо сказал Сяо Чжань. — Это всё? Вот так, да? Это не всё, слышишь? Я не согласен! Не всё! — закричал он и запустил почти допитую бутылку в особо тёмный угол. Ночная тишина разлетелась осколками битого стекла.

— Я не согласен, не согласен. Я… не… согласен. Не согласен, — прошептал Сяо Чжань и сполз по стене, сел на холодный асфальт, вытянул ноги. Асфальт был не только холодным, но и влажным. И джинсы теперь тоже. И сам он постепенно подмерзал. Но плевать. Совсем плевать. Вот так хорошо — не думать ни о чём. Вот так — когда в голове наконец-то вакуум. Вот только отец с матерью не порадуются, если в газетах потом напишут чёрти-что, и агентство не порадуется. Но это потом. А сейчас он просто вот так посидит, ещё немного, ещё чуть-чуть.

— Чжань-гэ, — раздалось едва слышное рядом. Сяо Чжань разлепил веки. Ибо. Чёртов мальчишка. Сидит на корточках и глядит побитой собакой, сводит брови к переносице, кусает губы. — Чжань-гэ, — повторяет плаксиво.

— Уйди от меня, чудовище. Наваждение, — обиженно просипел Сяо Чжань. Ибо яростно замотал головой.

— Не уйду. Никогда больше от тебя не уйду. Я настоящий, Чжань-гэ. Настоящий, вот, — он схватил его руку и прижал к своей груди, в ладонь тихо стукнуло.

— Настоящий ты гандон, вот ты кто, — сказал Сяо Чжань, но руку не убрал. Ибо ухмыльнулся.

— Фу, лао Сяо, как не стыдно, такие слова.

— А ещё у меня штаны мокрые.

— От меня? Так быстро? — блеснул Ибо глазами и моментально превратился из побитой собаки в плотоядного слизня, облизнул губы, придвинулся ближе и разочарованно простонал, когда Сяо Чжань резко его оттолкнул.

— То есть тебе, вот, вообще нормально, что я всё это время мучился? Тебе нормально, что я уже почти начал думать, что всё это мне приснилось?

— Это не я, если ты об этом, — сказал себе под нос Ибо, глянул исподлобья. — Я сам только недавно… справился со всем этим. Представляешь, меня впервые заковали в цепи, — поведал он со странной усмешкой — то ли «вот это был опыт», то ли «я сам охуел», то ли «это не то, о чём я хотел бы рассказывать».

— Зачем? — сил хватило только на этот вопрос, холод никуда не ушёл, а вот опьянение выветривалось.

— Ну… не важно.

— Ибо?

— Чжань-гэ?

— Лао Ван?

— Ох, ладно. Ну я типа пытался себе навредить, вот. Глупости, в общем-то, не стоит и говорить об этом. Зря я вообще начал. Дерьмо такое. Очень много дерьма. И… и… я…

Сяо Чжань обхватил его лицо и прижался губами к губам, замер так на один выдох-вдох, а потом углубил поцелуй, и Ибо всхлипнул, раскрылся, потянулся всем собой, коснулся своим языком его языка, втянул нижнюю, прикусил и стал целовать жарче, сильнее, так, что Сяо Чжаню воздуха не хватало, и Ибо щедро делился с ним своим.

— Чжань-гэ, гэ, Сяо Чжань, — шептал Ибо между поцелуями, и Сяо Чжань согласно стонал и мычал в ответ. Не возражал он и когда Ибо поднял его, когда потянул к выходу из закутка, когда подул на ухо, куснул мочку и сказал, что надо домой, что Сяо Чжаню надо переодеться в сухое, а лучше сначала раздеться, принять горячий душ, и Ибо ему поможет, ох, как поможет — и душ принять, и кожу растереть, чтобы теплее было, и лично разденет-оденет, и вообще всё-всё-всё сделает для своего гэ, лучшего гэ.

***


— Ибо? Что будет потом? — спросил Сяо Чжань, когда они уже разморенные лежали после душа, после всего на кровати (Орешек предусмотрительно слиняла в гостиную).

— Потом? Когда потом? Ты про что? — повернулся Ибо к нему, подпёр рукой голову.

— Ну, — замялся Сяо Чжань, — ты ж типа бессмертный, а я… я нет.

— Я уже говорил, — нахмурился Ибо, — буду любить тебя в горе и радости, буду с тобою всегда.

— А потом? Как ты будешь потом?

— Буду искать тебя, пока не найду. Буду искать во всех перерождениях. Буду находить, кусать и любить, вот так, — Ибо поцеловал его в губы, спустился ниже, огладил языком подбородок, прошёлся по линии кадыка, добрался под сдавленный стон Сяо Чжаня к забившейся учащённо сонной артерии и прихватил клыками кожу — несильно, не до крови даже, обозначил просто, но Сяо Чжань выгнул шею, открывая больший доступ.

— А ещё? Что ты будешь делать ещё? — прохрипел, зарываясь пальцами в его волосы. Ибо отстранился, посмотрел на него внимательно, долго, прижался лбом ко лбу.

— Когда-нибудь ты переродишься в одного из нас. И мы будем всегда. Во веки веков.

— Аминь, — выдохнул Сяо Чжань ему в губы.

ЭПИЛОГ

Ван Ибо сидел через два ряда от него. Сидел и хмурился, кусал губы, постукивал нервно носком кеда о полированную плитку пола и втыкал в телефон, время от времени косясь недовольно на проходящих людей. На Сяо Чжаня он старался не смотреть, но получалось слабо, а когда не получалось, Сяо Чжань сгорал под слоями одежды от его жарких взглядов и прикипал к кривой ухмылке, очень хотел встать и пересесть ближе, а лучше вплотную, чтобы притереться бедром и плечом, всем собой, но вместо этого продолжал терзать очередную мягкую игрушку, подаренную фанатами — розовый фламинго с длиннющими ногами, которые Сяо Чжань без лишних раздумий завязал в бантик, чтобы не болтались.

В кармане бзикнул телефон. Сяо Чжань отложил птицу и снял блокировку с экрана, прищурился близоруко и не удержался — возмущённо глянул на Ван Ибо, с невинным видом наблюдающего в огромное панорамное окно за прилётами и отлётами самолётов. Где-то щелкнула камера. Сяо Чжань вспомнил о вездесущих фанатах и уткнулся в телефон. Перечитал.

«У Чжань-гэ тоже очень длинные ноги. Потрясающе длинные. Идеальные»

Вспыхнул щеками. Чуть не прижал к ним ладони, чтобы проверить, так ли он полыхает, как чувствуется, внутренне поаплодировал своей выдержке, как следом прилетело:

«Завязать бы их, а меня между ними»

Отбил лихорадочно сигнал S.O.S. пяткой, подумал над ответом. Посмотрел украдкой на Ван Ибо, тот украдкой на него и языком так медленно огладил губы, блеснул глазами и натянул пониже кепку, поднял воротник чёрного пальто и уставился выжидательно в свой телефон.

«Тоже. Я бы тоже хотел. Очень хотел. Хочу», написал Сяо Чжань, перечитал, стёр. Отправил мстительное: «ты же не хотел лететь. Сиди теперь и мучайся».

Ван Ибо вскинулся, покачал неодобрительно головой. Сяо Чжань сполз по сидению, думая, что после одиннадцати с лишним часов перелёта его задница точно станет плоской. Телефон оповестил о новом сообщении.

«С тобой Чжань-гэ куда угодно, хоть к облакам, хоть к Гогу»


Ему было интересно, Сяо Чжань знал это, видел, как загорелись глаза при виде билетов. Но каких же трудов стоило его уговорить. Оказалось, что у Ван Ибо и паспорта не было. Хотя и эта проблема решилась быстро. Дело было в другом.

— Чжань-гэ, ты рейсы видел? — спросил он, когда Сяо Чжань только обмолвился о том, что хочет побывать с ним всё же в Лондоне. — Они ж дневные все. Как я полечу?

— Но ты же теперь можешь. Солнце теперь не опасно для тебя, — искренне не понимал проблемы Сяо Чжань. Не понимал он и того, почему Ибо упорно продолжает являться только после заката, почему продолжает зашторивать окна, если вдруг удаётся задержать его у себя и днём, почему ни разу не попытался встретить с ним рассвет. Собственно, он и не спрашивал, ждал, что тот сам расскажет. И только теперь спросил. Ведь не мог он не соскучиться по солнцу, если не видел его целых пять лет?

— Не опасно. Но и приятного мало. Как если бы ты обгорел на солнце, а потом вышел снова, и типа стало жарить даже сквозь слои солнцезащитного крема, — ответил Ибо и погладил Орешек. Та благосклонно зажмурилась.

— Мы намажем тебя лучшим солнцезащитным кремом, наденешь маску, очки, кепку, спрячешься весь. А в самолёте иллюминаторы не пропускают ультрафиолет. Только потерпеть до аэропорта и после.

— Можно, да, — задумался Ибо, дёрнул уголком губ и снова стал серьёзным. — Нет, не хочу.

— Да почему нет?

— Потому что.

— Ибо, пожалуйста, объясни. Я не понимаю.

— Не хочу пользоваться, — ответил столешнице, почесал Орешек за ушком.

Сяо Чжань моргнул, пытаясь осознать. Осознавалось плохо, со скрипом. А когда осознал, сел рядом с Ибо, оплёл его руками, склонил голову ему на плечо и сказал:

— Ничего уже не исправить. Ты можешь вечно прятаться во тьме, но легче от этого никому не станет. Это была чудовищная жертва, чудовищная и для тебя. Ты ведь тоже чуть не погиб. Но ты жив. И смысл прятаться, если ничего не исправить? Смысл жить вот так, если нельзя жить полностью? Смысл не пользоваться тем, что есть? Ты не думал, что так обесцениваешь…

— Нет. Не думал и не думаю, — глухо ответил Ибо, — то была необходимость, от которой зависело существование моего клана, а это… я могу без этого.

— Ибо? Посмотри на меня? Ибо? — прошептал Сяо Чжань ему в висок. Ибо поднял наконец голову. Так и есть. Опять глаза на мокром месте. И губы упрямо сжатые в тонкую линию, так и не скажешь, что обычно они мягкие и нежные. Суровый воин. Суровый отчаянный воин, сражающийся со своими слезами.

— А если я скажу, что жизнь моя не длиннее жизни мотылька, что знает о смерти, но летит к ней, потому что не может без света, не может не жить, не может не испытать всего, что даёт эта жизнь? А если я скажу, что хочу с тобой не только сидеть в темноте, но и встречать закаты, встречать рассветы, хочу с тобой к облакам, хочу в Лондон и много ещё куда, хочу с тобой всё. Что ты скажешь на это?

— Что ты пафоса объелся, — фыркнул Ибо и заржал, когда Сяо Чжань рассерженно пихнул его со стула.

А через неделю явился с паспортом, глянул исподлобья, сдунул выбившуюся светлую прядь и буркнул:

— На, делай, что ты там хотел делать.

И вот теперь они сидят рядом в самолёте. Сунулась было к ним какая-то фанатка, вякнула, что это её место, она специально с бронью мучилась, чтобы всё получилось, она деньги потратила и ещё много чего говорила, не сводя маслянистого взгляда с Сяо Чжаня, а Сяо Чжань сжимал руку Ибо, вцепившегося в подлокотники и гадал, насколько у того хватит выдержки, чтобы не отхреначить фанатке голову прям тут.

— Эй, ты, — рыкнул Ибо. Фанатка посмотрела на него с ненавистью и застыла, не успев перевести взгляд обратно на Сяо Чжаня. Ибо поймал её и теперь кривил губы в подобие улыбки. — Сейчас ты пойдёшь и сядешь на место F17. Закроешь глаза и будешь спать до самого окончания полёта. А когда проснёшься, поймёшь, что айдолы тоже люди. Перестанешь сталкерить и других своих сестриц будешь призывать перестать вести себя как тупые курицы. И больше никогда не будешь вмешиваться в графики прилётов и отлётов, не будешь подстраивать так, чтобы лететь рядом с любимым айдолом. Понятно тебе? Пшла отсюда.

И фанатка пошла. Даже ускорять не пришлось. Сяо Чжань открыл было рот, чтобы сказать, что уж слишком грубо было, но Ван Ибо зыркнул на него из-под светлой чёлки, сузил глаза и прошипел:

— Лучше молчи, Чжань-гэ. Лучше молчи.

В Хитроу они прилетели в 17:50 по местному времени. Сяо Чжань устало плёлся впереди, сопровождаемый и здесь фанатами, хоть и не в таком количестве как в Китае, но и это раздражало Ван Ибо неимоверно. Сяо Чжаню даже оборачиваться не надо было, чтобы видеть, с какой ненавистью тот глядит на окруживших его девушек и пару-тройку парней. Другие пассажиры смотрели недоуменно и по десятой дуге старались обойти это сумасшествие. Сяо Чжань вздохнул, вспомнив, как ещё в самолёте Ибо предлагал ему пройти незамеченными. «Я смогу, всё устрою, Чжань-гэ», — жарко шептал он в ухо, пока сам Сяо Чжань пытался расправиться с рыбой. Хорошо, что без костей. Под такой горячечный шёпот можно было и подавиться. Легко. Но Сяо Чжань справился. Прожевал кусочек, проглотил его, запил водой, промокнул губы салфеткой и только после этого ответил, что, нет, так они делать не будут.

— Ну почему?

— Потому что они будут переживать, если я вдруг не появлюсь.

Ван Ибо ничего не ответил. Только звучно так хлопнул себя по лбу.


В музей они пошли на следующий день вместе со всеми. Ибо упирался, говорил, что лучше ещё в кровати поваляться, на хрен не сдалось бы идти куда-то, когда и здесь хорошо, и вообще «Чжань-гэ и сам лучше всех расскажет», но Чжань-гэ был непреклонен. «Я не знаю столько, сколько экскурсовод. Давай же, будет интересно».

— Как мне может быть интересно, если там всё на английском? — возмутился Ибо, но всё же поплёлся за Сяо Чжанем. Экскурсовод увлечённо размахивала руками, лопотала что-то на своём, все кивали и дружно перемещались за ней из одного зала в другой. Ибо скучающе переползал от одной картины к другой и не видел ни одну из них, Сяо Чжань начинал чувствовать себя виновато и задавался вопросом — чего он вообще потащил его сюда, почему так хотелось показать подсолнухи Ван Гога. Тогда это всплыло само собой, возжелалось, пришло в голову и не отпускало, и только на краю сознания билось что-то ускользающее — казалось, ещё немного, и он поймёт, зачем это надо, но то самое «немного» всё не наступало.

Он уже и сам потерял нить повествования экскурсовода и внезапно обнаружил себя стоящим возле Ван Ибо, а тот замер у картины «Ваза с пятнадцатью подсолнухами» и даже не среагировал, когда Сяо Чжань впечатался в него.

Жёлтое. Жёлтые на жёлтом как вызов всему — невозможное, ставшее возможным. Впитавшие солнце и сами ставшие солнцем — только набухшие и уже созревшие, расцветающие и увядающие. Слепок неистовых чувств, мгновения жизни — яркой, отчаянной, жадной.

— Они живые, — тихо сказал Ван Ибо.

— Да, — только и ответил Сяо Чжань.

— Нарисуешь меня?

— Да. Ты — подсолнух, мой подсолнух, — произнёс и отошёл на пару шагов, присел на так кстати обнаружившуюся тут скамейку. Осознал. Ван Ибо обернулся, осветился лучезарной улыбкой, отчего солнца на цветах стало как будто больше.

— Тогда ты ананас, — сообщил доверительно. Подошёл, взял за обе руки, подтянул к себе, коснулся губами губ и, оторвавшись с тихим стоном, сказал: — пойдём, Чжань-гэ. Здесь больше нечего смотреть. А ноги надо бы ещё завязать, опять развязались. Такая незадача, ай-яй-яй.

ПОСТСКРИПТУМ ПЕРВЫЙ. EOEO

Концертный холл гудел. Осветители, декораторы, гримёры и прочие-прочие носились как ужаленные. До начала оставалось всего ничего. И вроде всё было продумано, отстроено, отлажено, но в последний момент оказывалось, что здесь провисает, тут недожато, а там пережато, это подправить, то подшить-распустить.

И весь этот мандраж передавался Сяо Чжаню. В себе он был уверен на девяносто девять и девять процентов, но всё равно волновался. Всегда волновался. Это уже на сцене становилось легко и свободно, и всё получалось будто само собой — хотя, конечно, не само собой, а в результате многочисленных репетиций и прогонов, но на сцене это не вспоминалось, вообще не думалось ни о чём. Он просто делал то, что любил больше всего, то, чем жил и чем дышал.

Вот и сегодня томительные минуты ожидания и мгновения самого выступления, рокот влюблённой в него толпы, слепящие лучи софитов и перемигивания сотен огоньков — всё для него. А после — всего пять минут в тишине гримёрки, глоток прохладной воды — не холодной, чтобы не застудить разгорячённое горло, но и не тёплой, иначе совсем противно будет. И так пот в три ручья льётся, хоть выжимай всего. Сейчас бы в душ. Домой и в душ. И к нему.

Сяо Чжань прикрыл мечтательно глаза, откинулся в кресле. Подоспели гримёры, начали снимать накладные пряди, протирать лицо влажными ватными дисками, совершать ещё какие-то манипуляции, готовя лицо, всего его к новому образу, к новому выходу на сцену.

Прямо сейчас сорваться домой не получится, а жаль. И в зале его не было — Сяо Чжань бы почувствовал, не мог не почувствовать. Потому что его взгляд сопровождал почти на всех выступлениях, под его взглядом Сяо Чжань решался на такие откровенные движения, на какие никогда бы не осмелился в здравом уме, но от осознания того, что он смотрит, вело так, что Сяо Чжань сам диву давался, откуда в нём взялась эта жажда показать себя, продемонстрировать так, когда ещё не вульгарно, но уже на грани, на самой тонкой, едва осязаемой грани — сорваться и рухнуть как нефиг делать, а потом ласкать себя, представляя на месте своей руки его широкую ладонь. Но так нельзя, так совсем пошло, поэтому только обозначить, намекнуть, чтобы зал взорвался, чтобы каждый в зале мечтал о том, что позволено только одному.

И тут кто-то накрыл его пах. Сяо Чжань вздрогнул и открыл глаза. Гримёр мученически вздохнула и молча стала оттирать что-то с левого века — должно быть, подводку. Сяо Чжань в это не вдумывался. Сяо Чжань вообще сейчас был не в состоянии вдумываться во что-либо. Он покрывался холодным потом и смотрел вниз — промеж своих ног, а там, склонившись к самой ширинке и проходясь розовым языком по своим же длинным пальцам, восседал Ван Ибо и довольно ухмылялся.

— Ты… — захлебнулся возмущением Сяо Чжань. Гримёр непонимающе посмотрела на него в зеркало, подняла вопросительно плечи. Сяо Чжань отрицательно мотнул головой, Ван Ибо улыбнулся шире и требовательнее сжал его член — тот с готовностью отреагировал. Сяо Чжань тихонько заскулил.

— Вам плохо? — забеспокоился менеджер. Ван Ибо подул на вздыбленную ширинку и провёл по ней языком. Сяо Чжань стиснул зубы.

— Всёнормально, — ответил, почти не разжимая губ. Ван Ибо потёрся о него щекой и так, прижимаясь, доверительно сообщил:

— Они не видят меня, Чжань-гэ. И не слышат. Только ты. Всё это только для тебя.

Сказал и откинул светлую чёлку, выгнулся назад, прочертил невозможными пальцами линию по своей футболке, оттянул ткань, притормозил у кромки светло-голубых джинс и глянул с вызовом, закусив губу.

— Хочешь, Чжань-гэ? Хочешь?

И тут же одними губами: «Скажи да. Да. Скажи это, Сяо Чжань». Сяо Чжань нечленораздельно полузадушенно прохрипел что-то и схватился за узел галстука, а хотел бы ниже. Но ниже никак, не здесь, не сейчас. Это Ван Ибо никто не видит, не смотрят вообще в ту сторону, хотя как это возможно?! Вот он стоит на коленях, раскачивается как змея, гипнотизирует, блестит глазами, оглаживает себя, задирает край футболки и хватает его зубами — так, чтобы был виден его бледный живот с двумя родинками, опускается и снова приподнимается, опускается и приподнимается, глядит нагло, призывно из-под полуопущенных ресниц, ведёт рукой ниже, обхватывает себя, вскидывает бёдра, и Сяо Чжань вообще не слышит, что там говорят вокруг, о чём его спрашивают, просто что-то мельтешит на фоне, а он ног не чувствует, всего себя не чувствует и только дрожит мелко-мелко.

В нос ударил резкий запах. Нашатырь. Ван Ибо нахмурился. Сяо Чжань стрельнул на него зло глазами, поджал губы.

— Я хочу тебя, гэ. Я соскучился. Две ночи не видел. Сил нет терпеть, как хочу.

— Господин Сяо, вы в порядке? Вы точно в порядке? — спрашивали наперебой менеджер с гримёрами.

— Д-да, я… я в порядке. Задумался просто, — нашёл в себе силы ответить Сяо Чжань. Потянул полы рубашки, расправил на брюках. Ван Ибо смотрел виновато, всё естество Сяо Чжаня продолжало тянуться к нему и ныть о недополученных ласках. Ван Ибо придвинулся ближе, втиснулся промеж ног, развёл их собой, огладил ладонями бёдра и вскинул умоляющий взгляд.

— Можно, гэ? Я тихонько. Только поцелую тебя здесь, раз уж в губы пока нельзя. Пожалуйста, Чжань-гэ? Мне очень надо. Очень-очень.

«Чудовище», — ответил ему мысленно Сяо Чжань. Вслух было бы странно, а он себя пока в руках держал, пусть и очень плохо. Сидел в кресле и изо всех сил пытался сосредоточиться на том, как порхают кисточки на веках, как цепляют что-то блестящее к его волосам и на ухо, как что-то торопливо говорят, напоминают о том, откуда ему надо зайти, на кого посмотреть и куда потом выйти, а внизу Ван Ибо тянет за молнию, смотрит восхищённо и целует нежно, трепетно прямо в подрагивающую, истекающую смазкой головку, слизывает, обводит языком, проходится по всей длине — раз, другой, третий, и Сяо Чжаня в каждый из них потряхивает и едва ли не подбрасывает, но он мужественно стискивает зубы, крепится, пока наверху его поливают лаком, а в паху уже горит, полыхает и жутко мокро, и будет ещё мокрее, и как бы всё же нет, потому что если да, то как он будет это объяснять, как пойдёт в таком виде, как не умрёт со стыда?

— Ну вот и всё, — возвестила гримёр и довольно посмотрела на отражение Сяо Чжаня. Отражение сглотнуло и вцепилось в подлокотники. — Что-то вы какой-то бледный. Хм. Странно, тот же тон использовали, что и обычно. Может, потемнее сделаем?

— Нет! — пискнул Сяо Чжань. — Нам и, правда, пора.

Ван Ибо горестно вздохнул и отстранился. Уложил заботливо член Сяо Чжаня, всё ещё стоявший воинственно, застегнул ширинку и плавно поднялся, зашёл за спину, наклонился и, куснув мочку, прошептал:

— Я буду смотреть на тебя, Чжань-гэ. И буду дрочить. Всё равно никто меня не увидит. А ты увидишь. Будешь смотреть в зал и видеть только меня.

— У тебя пунктик на публичных местах или что? — прошипел Сяо Чжань, вставая. Гримёры уже расселись по диванам, отдыхая, менеджер ждал у распахнутой двери, поэтому можно было надеяться на то, что его странных бесед с самим собой никто не слышит.

— У меня пунктик на тебя. Ну и да, в гримёрке зажать тебя тоже хотелось. Люблю, когда ты смущаешься и злишься. Это заводит, ох, как заводит, — шептал Ван Ибо то на одно ухо, то на другое, пока шли тёмными коридорам к сцене, — и в коридорах этих хочу, и в том углу хочу, вообще хочу. Слушай, гэ?

Сяо Чжань затормозил. Всё равно надо было стоять здесь, пока не объявят его выход.

— Гэ, ты слышишь? Чжань-гэ? Сяо Чжань? — Ван Ибо требовательно дёрнул его за рукав. Сяо Чжань повернулся резко. «Ну что ещё?» — горело невысказанным.

— Я тут подумал, гэ. Может, это ты меня укусил, а? — спросил Ван Ибо и загыкал своим этим гремлинским смехом. Сяо Чжань закатил глаза «за что мне это всё?».

— Ладно, гэ. Не злись, — подкрался со спины, оплёл руками, умостил подбородок на плече. Сяо Чжань вздохнул «неугомонный ребёнок».

— Если ты не хочешь, то ничего не будет. В смысле, я тихо посижу, посмотрю на тебя и двинем домой. И ничего делать не буду. Если ты не хочешь…

— Хочу, — буркнул Сяо Чжань, вырвался из объятий и пошёл на сцену. Ван Ибо расплылся в улыбке и шагнул в темноту.

Чем он думал, когда соглашался, Сяо Чжань понятия не имел, но догадывался. Тем самым, чем думать точно не стоит, если не хочешь проблем. Их он не хотел, а хотел Ван Ибо. И желательно вот прям сейчас. Но сейчас нужно было держать лицо, петь и танцевать. И если в первом и втором он был уверен на девяносто девять и девять процентов, то в танцах не особо — всё же не совсем это его, но номер поставлен, движения отрепетированы, зал перекликается приветственными огоньками и восторженными писками, и деваться некуда.

Сяо Чжань улыбнулся, перехватил удобнее микрофон и запел, позволил себе было раствориться в этой любви, забыть о всём и просто двигаться, как в районе солнечного сплетения полыхнуло ощущением чужого взгляда — его взгляда. Сяо Чжань выровнял сбившееся дыхание (профессионал он или где?) и, закрыв глаза, продолжил петь.

Взгляд не отпускал — требовательно жёг и давил, следил так пристально, что Сяо Чжань только чудом не запутался в проводах и своих ногах, но вспомнил связку, крутанулся вокруг своей оси и послал волну по телу, внезапно для самого себя входя в раж.

Он смотрит? Что ж, пусть смотрит. Всё это только для него, уж Сяо Чжань постарается, выложится на все не девяносто девять и девять процентов, а стотыщпятьсот процентов, чтобы кое-кто там думать забыл, как дразнить гэгэ. Считал, что самый умный, хитрый и коварный? Пиздюк мелкий, соблазнитель недоделанный-переделанный. Уж Сяо Чжань ему покажет, как надо соблазнять, чтобы не только один пиздюк воспламенился, но и весь зал с ума сошёл.

И Сяо Чжань показал, а зал восторженно поддержал, взвизгнул и не утихал, возносился всё выше и выше — Сяо Чжань тянул ноты, зал подвывал, взгляд впивался в мозг и делал почти больно. Он рванул рубашку, зал взорвался оглушительными воплями. Он провёл пальцами по влажной коже, и кто-то взвизгнул «Сяо Чжааааань» и, кажется, заплакал.

В груди уже не просто горело — там выжигало от его взгляда. Сяо Чжань плавился под ним, и очень сильно хотел посмотреть туда, откуда тянуло и звало. Хотел смотреть только туда, бухнуться на колени и ползти, ползти, ползти, признавая поражение. Ещё и руки сводило от неимоверного желания коснуться себя сильнее, запустить руки в штаны и сделать это наконец.

Но Сяо Чжань держался — пел и одаривал своей улыбкой каждого, кто пришёл сегодня ради любимого айдола, самой яркой звезды. А он двигался только для него. Титаническим усилием поворачивался спиной, но самоконтроль трещал по швам, и он вместе с ним — прогибался в пояснице, вилял бёдрами, но тут же отвешивал себе мысленную пощёчину и возвращался на ту самую грань, когда всё это можно было ещё назвать искусством танца, обязательной составляющей горячего шоу, когда это ещё можно показывать по телевизору, но уже стыдливо краснеть щеками и ушами, унимая участившееся сердцебиение.

Сяо Чжань вспоминал, как танцевал Ван Ибо, и пытался если не повторить в точности, то передать то настроение, передать изматывающую страсть, и каждое движение шло от сердца и того, что ниже — тоже шло, в каждом движении сквозило желание, и зал орал в экстазе, а где-то там в экстазе стонал Ибо, и даже через весь этот рёв людской толпы Сяо Чжань услышал его и сам чуть не спустил в штаны на последнем аккорде.

Как его выводили переходами, как усаживали в машину, он не помнил. Всё слилось в беспрестанное щёлканье затворов, вспышки камер и зашкаливающий восторженный писк со всех сторон. Он думал, что Ван Ибо сунется к нему ещё в одном из тёмных коридоров, утащит под сцену, за сцену, в какой-нибудь из углов или просто хлопнет дверью гримёрки, вышвырнет всех вон и воплотит всё то, что так расписывал.

Сяо Чань по-прежнему был против одурманивания людей, превращения их в послушных болванчиков, но сейчас был почти согласен на это, потому что всего один тихий стон, перекрывший гул толпы, музыку, команды режиссёров в ухе, как у него едва не сорвало тормоза, но он снова сдержался, выдохнул, окинул зал победным взглядом и понял — Ван Ибо на него больше не смотрит, его нет здесь, исчез, испарился.

Ушёл совсем? Или только притаился в темноте, чтобы выйти потом и накинуться, оплести всем собой и утащить, припасть к шее и вонзить клыки? Так больно и так сладко при одной только мысли об этом. У Сяо Чжаня вообще было много мыслей — и все они наскакивали одна на другую, одна смущабельнее другой.

Он улыбался и благодарил всех, кого встречал, принимал поздравления и восхищения, стыдливо опускал ресницы и думал, что уже не может, не выдерживает, что страстно желает, чтобы Ван Ибо забрал его, избавил от всех этих изъявлений взаимной вежливости, чтобы Ван Ибо раздел его и подарил разгорячённому телу такую желанную прохладу.

Но Ван Ибо не было. И к Сяо Чжаню стала подкрадываться тревога. Не хватало только гнетущей драматичной музыки на фоне, чтобы всё это стало напоминать триллер. Он на грани большого пиздеца — вот как это ощущалось. Решил проучить мелкого-наглого и нажил себе проблемы — серьёзные такие проблемы. И даже лампы на подземной парковке его дома трещали и звенели будто угрожающе.

Сяо Чжань распрощался с менеджером и водителем, скрестил в кармане пальцы и, выдохнув, решительно зашагал к дверям, ожидая нападения в любой момент. Может, из-за этого угла выскочит? Или из-за этого? А, может, из-за колонны? Или вообще сзади напрыгнет и загыкает в ухо?

В лифте нападения тоже не случилось, хотя тягуче медленно закрывающиеся створки так и намекали на то, что «Вот прям сейчас всё будет, Сяо Чжань. Только моргнёшь и уже прижат к холодной поверхности, пересчитываешь спиной все кнопки, свет бьётся в припадке, а сам ты не упеваешь отвечать на поцелуи и выстанывать в жаркий рот его имя».

Но нет. Лифт довёз его до нужного этажа, подёргавшись на ненужных. Сяо Чжань ступил в коридор, и лампочки над головой подозрительно радостно загорелись. В любое другое время не подозрительно, а сегодня как-то напрягающе. Как улыбка маньяка из какого-нибудь фильма ужасов. Брр.

Вот. Он почти дома. Почти дошёл. Почему же так подкашиваются ноги? Он ведь не сделал ничего такого, за что стоило бы просить прощения. Ну, подумаешь, немного поиграл. Так ведь Ван Ибо сам виноват — сам провоцировал, сам же получил. За что боролся — на то и напоролся. Что не так-то?

Сяо Чжань уже был готов озвучить все эти аргументы, но в квартире его встретила только Орешек. Потёрлась о него, взмахнула хвостом и засеменила на кухню. Ну хоть что-то в этом мире остаётся неизменным, улыбнулся Сяо Чжань, стянул пиджак и прошёл за кошкой, надеясь, что Ван Ибо обнаружится на стуле. Не обнаружился. Зато обнаружилась Орешек возле пустой миски и укоризненно взирающая то на нерадивого хозяина, то на миску.

— Сейчас-сейчас. Сейчас всё будет, девочка, — ласково обратился он к Орешек. Вымыл руки, вытер их и потянулся к банке с кормом, по ногам прошлось холодом. Сяо Чжань замер с банкой в вытянутой руке и обернулся — никого.

— Бо-ди? — неуверенно позвал он.

— Мрм? — Орешек приподнялась и лениво поточила коготки передних лапок о его штанину.

— Я не понял, вы сговорились, что ли? — спросил Сяо Чжань у Орешек. Та снова муркнула и умильно зажмурилась, оставила в покое штанину, вернулась к миске и с поникшим видом уселась возле. Сяо Чжань насыпал корма, почесал затылок, пожал плечами и пошёл в ванную.

Ван Ибо не оказалось и там. Сяо Чжань нервно потоптался на массажном коврике, стянул с себя одежду, забросил её в корзину для белья и включил воду. Проверил температуру, удовлетворённо кивнул, как вдруг шею опалило чужим дыханием. Сяо Чжань подпрыгнул от неожиданности, развернулся, уже готовясь обрушить на Ван Ибо гневную тираду, но наткнулся взглядом только на приоткрытую дверь.

— Сквозняк, что ли? — пробурчал Сяо Чжань и выглянул из ванной. В коридоре чинно умывалась Орешек. Заметив хозяина, она подмигнула ему жёлтыми глазами и важно прошествовала в гостиную. Сяо Чжань закрылся в ванной, хмуро посмотрел на себя в зеркало — бледный, с всклокоченными волосами, не снятым мейком — чернющими глазами и яркими губами он сам был похож на вампира. «Только, — подумалось ему, — если бы я был вампиром, я бы не прятался по углам, а задал бы тебе такую трёпку, что мало не показалось бы».

Стоп. Сяо Чжань снова посмотрел на себя. По всему выходило, что именно это мстительный пиздюк и пытается сейчас провернуть — только сначала доведёт до ручки-трясучки, а потом к трёпке перейдёт. Трёпке. По ягодицам — так, чтоб звон на всю квартиру, так, чтоб прострелило сладостной болью по телу.

Сердце заныло, а член вопросительно приподнялся. Сяо Чжань стиснул зубы, встал под тёплые струи воды и прикрыл веки, усмехнулся недобро и провёл большим пальцем по своему члену, огладил покрасневшую головку, смазал выступившую каплю, подумал ещё и тихо позвал:

— Бо-ди. Бооо-ди, знаешь, что я сейчас собираюсь делать? Что я делаю прямо сейчас? Я сделаю это сам. Сам, без твоей помощи, без твоих пальцев на моём члене. Я сам приласкаю себя, сам… ах… сам доведу себя до…

Он только успел сжать себя у основания, как Ван Ибо прижался к нему, вдавил собой в стену, скрутил в кольце рук и прорычал:

— Только посмей. Только посмей, и я…

— Что? — задушенно прохрипел Сяо Чжань и вогнался в свой кулак, — что ты сделаешь, Ван Ибо?

— Выебу, я выебу тебя, Чжань-гэ, — проскулил Ван Ибо и укусил его за шею, тут же застонал, зацеловал и принялся вылизывать в месте укуса, а потом спустился ниже, ещё ниже и резко развернул Сяо Чжаня к себе, впился в его рот — смял его так исступлённо, словно они не виделись не две ночи, а два месяца как минимум.

Сяо Чжань только и успевал, что хватать воздух и возвращаться к самым вкусным губам на свете, забыв о том, что собирался проучить наглеца, собирался его как следует помучить. Какое тут мучить, когда сам изнемогаешь и только мечтаешь о том, чтобы стать ближе, притереться кожа к коже, но Ван Ибо какого-то чёрта был всё ещё в одежде — футболка намокла и просвечивала, и Сяо Чжань не мог понять, чего ему хочется больше — чтобы Ван Ибо снял её наконец или же оставался в ней, потому что вид белой влажной ткани, облепляющей его сильное красивое тело, сводил его с ума.

С громким стоном оторвавшись от губ, Сяо Чжань приник к соску, темневшему сквозь футболку, и прикусил его. Ван Ибо всхлипнул, обхватил его за затылок и вжал в себя, потёрся бёдрами о бёдра Сяо Чжаня, недвусмысленно намекая, что делать дальше. Сяо Чжань согласно промычал, укусил другой сосок и завозился, борясь с пряжкой ремня и пуговицей тесных джинсов, проклиная то, что они такие плотные, проклиная то, что они такие мокрые, проклиная то, что они вообще сейчас были на Ван Ибо. Проклинать самого Ван Ибо он не мог — его он целовал, вылизывал, гладил и любил. Так любил, что Ван Ибо подрагивал, постанывал и тоже целовал, вылизывал, гладил и любил. А потом снова развернул к стене лицом и толкнулся языком меж его разведённых ягодиц. Сяо Чжань вскрикнул от изумления, восторга, смущения и жгучего удовольствия — так они ещё не делали. Он вообще не знал, что так можно. И он бы оттолкнул Бо-ди, сказал бы ему, что так не надо, это слишком, но это и правда было слишком — слишком горячо и хорошо, чтобы сопротивляться. Он шире расставил ноги и сам подался навстречу юркому языку, оплывая в этих ощущениях и разлетаясь на сотни, тысячи прозрачных дрожащих капель на стенках ванной. Он даже коснуться себя не мог — потому что едва держался на ногах и в сознании, и всё, что он сейчас мог — это стонать и внутренне кричать ОХТЫБОЖЕМОЙБЛЯДЬБЛЯДЬБЛЯДЬВАНИБО!

— Ван Ибо, — заскулил он и сорвался в сплошное «о», когда прохладнаяя широкая ладонь накрыла его изнемогающий член, сомкнулась вокруг него и заскользила, сжала, задвигалась резко, и Сяо Чжань излился с гортанным криком, ноги совсем перестали его держать. Он довольно обмяк на так вовремя поднявшегося Ван Ибо, откинул голову ему на плечо и зажмурился, приходя в себя. По телу разливалось приятное, тёплое, и сам он казался себе невесомым, лёгким, растёкшимся по надёжной опоре.

Ван Ибо ласково провёл пальцами по его скулам, линии челюсти и прижался влажными губами, вовлекая в поцелуй, а потом так, целуя и оглаживая, потянул из ванной, повёл в тускло освещённую одним настенным ночником спальню, уложил на кровать и навис, внимательно заглядывая в глаза.

— Ты чего? — прошептал Сяо Чжань.

— Никогда так больше не делай, — серьёзно сказал Ван Ибо.

— Как так?

— Не отворачивайся. Всегда смотри на меня, только на меня.

— Только на тебя, — заверил Сяо Чжань и клятвенно приложил руку к сердцу.

— Я люблю тебя, — выдохнул Ван Ибо ему в губы.

— И я тебя люблю, — вернул ему поцелуй Сяо Чжань.

И вроде они уже не раз признавались друг другу в любви, но каждый раз как в первый, и каждый раз у Сяо Чжаня неизменно замирало сердце и, споткнувшись, бухало с новой силой; поджимались не только пальцы на ногах, но всё поджималось и трепетало от восторга, а сам Сяо Чжань смотрел в эти сияющие глаза, в изгибающиеся в мягкой нежной улыбке розовые губы, целовал этот нос и чувствовал, как его накрывает огромной, неподъёмной просто благодарностью к этому самому прекрасному созданию и к тому чудовищно-поразительному миру, частью которого он был. Ван Ибо. Его Ван Ибо.

ПОСТСКРИПТУМ ВТОРОЙ. СМЕНА ОБРАЗА

«Обознался», — подумал сначала Сяо Чжань, когда кто-то, очень похожий на Ван Ибо, походкой Ван Ибо и в любимых чёрных драных джинсах Ван Ибо прошёл по коридору отеля. Но потом этот кто-то подскочил со спины, закрыл широкими ладонями глаза и, коснувшись губами мочки, прошептал жарко:

— Угадай, кто?

Сяо Чжань перехватил его руки, отвёл мягко, развернулся и ахнул. И впрямь — его Ван Ибо, но совсем другой. Волосы больше не цвета спелой пшеницы, а тёмно-каштановые и теперь едва достают кончиков ушей — стремительно алеющих ушей.

— Не нравится? — спросил этот Ван Ибо и чуть склонил голову, закусил нервно губу и глянул робко. Сяо Чжань яростно замотал головой, прикоснулся к волосам, провёл по ним рукой — всё такие же мягкие и шелковистые, такие же прохладные. Сам же Сяо Чжань, кажется, за день перегрелся на съёмках в горах и сейчас продолжал плавиться, хотя солнце давно завалилось за горизонт. Он смотрел на Ван Ибо и не мог насмотреться, привыкая к новому образу. И чем дольше он привыкал, тем сильнее хмурился Ван Ибо — то прятал руки в карманы джинсов, цепляясь большими пальцами за шлевки ремня, то вынимал их и скрещивал перед собой, принимая почти воинственную позу — почти, потому что глаза его подозрительно блестели.

— Ну бля, Чжань-гэ, ты скажешь уже что-нибудь или нет? — не выдержал он. И Сяо Чжань опомнился.

— А? Да? Да, скажу. Это… это очень необычно и непривычно. Но мне нравится. И… и я как-то почему-то думал, что вы не меняетесь. То есть вот совсем. А ты, получается, все эти пять лет продолжал осветлять волосы, и…

— Нет, Чжань-гэ, мы не меняемся, ты был прав, — как-то немного грустно ответил Ибо и тут же вскинул на него озорной взгляд, ожёг плотоядной улыбкой, — однако это вообще ни разу не значит, что не можем пытаться. Хотя бы на чуть-чуть. Хотя бы на одну ночь. Пусть всего до рассвета, но ведь столько всего можно успеть, да, Чжань-гэ? Мне захотелось попробовать, и я попробовал. А потом подумал, что мог бы ещё кое-что попробовать.

И Ибо придвинулся ближе, притёрся бёдрами. Сяо Чжань замер вспугнутым кроликом, огляделся опасливо, зашипел в шею, когда Ибо стиснул крепче в объятиях.

— Здесь же камеры!

— Пф, — невесомый укус в шею. «Как будто Сяо Чжань не знает, что ни одной камере меня не поймать».

— Кто-то может выйти, — предпринял ещё одну попытку Сяо Чжань и прогнулся, когда Ибо огладил его особенно требовательно. «Как будто Сяо Чжань не знает, что я отлично умею отводить ненужное внимание». Сяо Чжань знал. Сяо Чжань вообще очень много знал, а ещё чувствовал, что долго так не продержится, и хорошо бы переместиться в более удобное место на более горизонтальную поверхность. Да, он старый дед и не готов к подвигам в коридоре отеля, особенно после длинного изматывающего дня, но Ибо целует так горячо и жмётся так тесно, что Сяо Чжань уже согласен на всё и сразу здесь.

— Так, постой, погоди, — простонав, оторвался от него Ван Ибо и уставился расфокусированным взглядом куда-то в район подбородка. Сяо Чжань хотел было возмутиться, что это не он вообще-то начал, но Ван Ибо лизнул быстро его нижнюю губу, втянул кожу под ней, а потом спустился языком по линии челюсти, провёл дрожащим языком по шее и надавил клыками. И опять простонал, отстранился.

— Да что такое? — спросил Сяо Чжань. В штанах стояло так, что аж больно было. И хотелось уже пусть хоть в коридоре — всё равно никто не увидит. «Вот это номер, — внезапно подумалось ему, — сколько вот так я проходил по улице или где ещё, а рядом, под носом почти, творилась любовь или дикая страсть, или ещё что-нибудь?». Подумал так, подивился своим мыслям и посмотрел на Ван Ибо. Тот подпирал стену напротив и не сводил с него странного взгляда — такого, будто он уже решился на что-то и предвкушает тот момент, когда о планах наконец узнает и Сяо Чжань. Далеко идущих и, возможно, не совсем разумных планах.

— Что ты задумал? — отлип от стены Сяо Чжань и подошёл ближе. Ван Ибо взял его за руку, подмигнул хитро, усмехнулся и дёрнул на себя. Сяо Чжань покачнулся, но устоял.

— Скоро узнаешь. Ну, показывай свои апартаменты.

И Сяо Чжань показал. Правда, с закрытыми глазами и как в тумане, путаясь в ногах и торопливо скидывая обувь, избавляясь от одежды и цепляясь за ремень Ибо. Удивительно, что смог на ощупь воткнуть ключ-карту в карман на стене, отчего все лампы в номере вспыхнули.

— Давай приглушим немного? — попросил Ибо, зацеловывая его руки.

— Любишь темноту?

— Не люблю. Но и яркий свет тоже. Чжань-гэ?

— М?

— Ты сильно устал?

— До встречи с тобой думал, что вырублюсь, как только доползу до кровати. Теперь…

— Теперь?

— Бо-ди, ты в своём уме? Как рядом с тобой можно просто вырубиться и уснуть? Если только потом.

И они снова целовались, притирались друг к другу, и Сяо Чжань снова сходил с ума от прохладной кожи под его пальцами, от тихих взрыкиваний Ибо, перемежавшихся всхлипами и стонами — Ибо, его Ибо, такой открытый сейчас, такой восприимчивый, отзывчивый на каждое прикосновение, и такой жадный, напористый, впечатывающий собой в кровать. И Сяо Чжаню очень хочется расплавиться наконец, но тяжесть прошедшего дня напоминает о себе запахом пота, и уж если он это чувствует, то каково же Ибо с его обонянием? Сяо Чжань зажмурился и решительно оттолкнул Ибо. То есть, он собирался сделать это решительно, но получилось слабо и неуверенно.

— Что? Что такое? — обеспокоенно спросил Ибо. — Тебе что-то не нравится?

— Я, — выдохнул Сяо Чжань, облизнул губы, собираясь с мыслями, и увернулся от юркого языка Ибо. — Я могу тебе сейчас не нравится. Я же… Бо-ди… я же… ну… пахну. Целый день на съёмках под солнцем. Я… мне помыться надо.

— Глупый, — мягко улыбнулся Ибо ему в губы, — глупый Чжань-гэ. Ты всегда хорошо пахнешь для меня. Всегда. А сейчас особенно хорошо. Так сильно и хорошо пахнешь.

— Ибооо, — мученически простонал Сяо Чжань и спрятал голову в сгибе локтей. Ибо отвёл их, втиснулся меж ним, отчего стал несколько похож на рыбку, и прошлёпал так:

— Лучший Чжань-гэ. Самый красивый Чжань-гэ. Самый вкусный Чжань-гэ. Мой Чжань-гэ. Только мой.

— Только твой, — кивнул Сяо Чжань и, обхватив лицо Ибо ладонями, притянул к себе. Впился губами в эти невозможные и, со вздохом отстранившись, ответил: — но всё же в душ надо. Чтобы ну… я, конечно, может, и красивый, и всё такое прочее, но питаюсь не розами и…

— Чжань-гэ! — рассмеялся Ибо, — ну вот зачем ты, а? Ну вот всю романтику рушишь! Ну невозможно так.

— Вы посмотрите на этого лао Вана, — деланно возмутился Сяо Чжань, — только что заливал тут, что любит меня любым, а теперь пеняет за отсутствие романтики. Что за молодёжь непочтительная пошла, а?

— Я очень, очень почтительный, — покаянно протянул Ибо. Блеснул глазами и выпятил нижнюю губу. Сяо Чжань судорожно вздохнул. Ему решительно не хватало воздуха рядом с таким Ибо. Да что там — ему всегда не хватало рядом с ним воздуха, всегда как по тонкому льду ходил, рискуя каждый раз провалиться и захлебнуться восторгами. Но когда он делал такое виноватое лицо и при этом смотрел нагло, нисколько не раскаиваясь, Сяо Чжаню совсем срывало крышу, и он ни о чём другом не мог думать, кроме как срочно, вот сию же секунду смять эти губы, успевшие дрогнуть в нахальной ухмылке, протолкнуться языком в упоительный рот, порезаться о клыки и сгореть, тысячу раз сгореть, видя, как ему нравится, как расширяются зрачки, делая глаза совсем чёрными, как смыкаются длинные ресницы, пряча этот голодный взгляд, как сам Ибо загорается и целует жарче.

Но где бы сейчас был Сяо Чжань, если бы не умел укрощать своих внутренних демонов? Поэтому попытался выскользнуть из-под Ибо, но тот крепко схватил его кисти рук, прижал колено к паху, не давая и двинуться. И посмотрел решительно — так, что сердце Сяо Чжаня сделало очередной кульбит.

— Тебе нет необходимости готовиться сегодня, — сказал Ван Ибо тихо.

— В смысле? Как это так? Почему это? Ты… ты не хочешь? Ничего не будет? Но как же…

— Всё будет. Но не так, как обычно.

— А как тогда?

— Я хочу наоборот. Поменяться.

— А, ну окей. Подожди. Чтооо? Что ты сказал? Ох. Ибо. Ох.

— Да, Чжань-гэ? Ты против? Ты не хочешь… так? Не хочешь меня… так? — спросил совсем на грани слышимости и смотрел теперь совсем уж как-то потерянно и ранимо. Сяо Чжань обнял бы его, но был всё ещё во власти стального захвата Ибо. Поэтому высунул язык, поманил им и, когда Ибо склонился ближе, поцеловал и ответил.

— Хочу. Я всё хочу с тобой. Но теперь мне тем более надо в душ. Не хочу, чтобы твой первый раз был с каким-то потным мужиком.

— Этот потный мужик — ты. И меня это более чем устраивает. Я хочу этого потного мужика, — Ибо двинул бёдрами, ясно показывая, насколько сильно он хочет.

— Ибоооо. Ну мне, правда, надо. Пусти, — взмолился Сяо Чжань. Ибо разжал руки, отлипнул и единым слитым движением встал. Сяо Чжань подхватился, пока Ибо не успел передумать (с него станется) и ринулся к ванной. У дверей обернулся и спросил:

— Ты, кстати… тебе…

— Я мылся, если ты об этом. И нет, не готовился. Смысла нет. Регенерация, — хмуро ответил Ибо.

Сяо Чжань кивнул и скрылся в ванной, не давая себе возможности зависнуть над хмурым выражением лица Ибо. Наверное, стоило ему сказать, что он тоже любит его любым, что Ибо самый красивый, самый лучший и пахнет лучше всех, и вообще башню от него сносит. Можно подумать, он сам об этом не знает, усмехнулся своим мыслям Сяо Чжань, намываясь под горячими струями. Может, и знает, возразил себе, однако насколько ж это приятно слышать такие слова от любимого человека, от того, чьё мнение единственно важное? А он сбежал как будто. И вот что теперь делать? Вымаливать прощение? Говорить и говорить приятности? И лучше не только говорить, но и действиями подкреплять.

Действиями. Сяо Чжань застыл, только сейчас осознав, что ему предложил Ибо. Не то чтобы он не хотел. О, он ещё как хотел, очень хотел. Но это же Ибо, у него же регенерация, и как это будет? А вдруг будет совсем больно? Вдруг совсем не получится? Или получится, но не так, как это представлял себе Ибо? Вдруг ему не понравится? Вдруг Сяо Чжань вообще кончит, как только окажется там, внутри и… Ох.

Он посмотрел вниз, член заинтересованно качнулся. Колени, кажется, слегка дрожали. Или это он весь внутренне дрожит и всё не решится выйти из ванной, потому что там же Ибо, он же ждёт. А Сяо Чжань тут как перепуганный подросток перед своим первым разом. Собственно, почему как? Это ведь будет и его первый раз — первый раз в такой роли. С другой стороны, кому как не ему знать — как именно надо, чтобы было хорошо, чтобы было хорошо до самых кончиков пальцев, поджимающихся на ногах.

— Чжань-гэ? Ты там уснул? — спросил Ибо под дверью. Сяо Чжань вздрогнул и затравленно посмотрел на разделявшую их преграду. Вот сейчас он выйдет, и всё. Точно всё. Он же кончит, как только всё начнётся — от одной мысли кончит.

— Чжань-гэ? Гэгэ? Сяо Чжань! — разрывался Ибо как тот мартовский кошак.

— Да-да, я сейчас, — хрипло ответил Сяо Чжань, наскоро обтираясь полотенцем. Голос не слушался, руки не слушались, тело тоже как будто не его. И как же он сейчас собирается… Они правда сделают это? Вот прям сейчас? Сяо Чжань взвыл в полотенце, затолкал себе в рот, опомнился, отплевался от ворсинок, повесил полотенце на крючок, разгладил тщательно, посмотрел в зеркало — лучше бы не смотрел. Растёр лицо и решительно открыл дверь.

— Ай! — вскричал Ибо и потёр лоб. Сяо Чжань несмело обнял его, прикоснулся губами к ушибу. Ибо замер. — Ты чего?

— Страшно. Мне немного страшно. Да не немного, а много, — признался Сяо Чжань.

— Кончай драматизировать, а то я сейчас обижусь.

— На что?

— Решу, что ты меня не хочешь и уйду.

— Нет, я…

— Вот и всё. Иди сюда.

И Сяо Чжань пошёл. Отринул все страхи и пошёл. Да и как не пойти, когда так настойчиво просят, приказывают даже? Сяо Чжань целовал Ибо нежно, трепетно, но тот вжимал в себя крепче, оплетал его ногами и нетерпеливо шарил по спине, оглаживал, вдавливал пальцы в кожу, подгоняя, направляя, и Сяо Чжань дурел от осознания того, что происходит сейчас.

— Ну же, Чжань-гэ, давай. Я больше не могу. Так хочу.

Сяо Чжань согласно промычал ему в шею, приподнялся, дотянулся до прикроватной тумбочки, выдвинул ящик, и пока он искал смазку и презервативы, Ибо сполз ниже и взял его член в рот. Сяо Чжань дёрнулся и застонал, Ибо заработал интенесивнее — прошёлся языком по всей длине, огладил уздечку, коснулся губами головки почти невесомо и снова вобрал член в рот.

Сяо Чжань стиснул зубы и наконец выудил из ящика искомое, выдавил смазку на пальцы, потянул Ибо за волосы — тот утёр влажные губы тыльной стороной ладони, глянул с вызовом и улёгся на подушки, развёл широко ноги, огладил себя меж ними, повёл одной рукой по груди, по шее, по губам, оттягивая нижнюю указательным пальцем, пальцы другой сомкнул вокруг своего члена, прошёлся резкими движениями, вскинул бёдрами — раз, и ещё раз, как бы приглашая, как бы говоря: «ну чего же ты ждёшь?».

А Сяо Чжань что? Сяо Чжань и не мог больше ждать — разрывался между желаниями любоваться таким Ибо и вылизывать этого Ибо, а ещё покрывать его поцелуями и приступить уже к самому главному. Не в силах больше разрываться, он выбрал последнее и накрыл собой Ибо. Тот удовлетворённо хмыкнул и куснул его за ухо, а потом напрягся, когда Сяо Чжань протолкнул первый палец. Зажмурил глаза и стал целовать жарче. Сяо Чжань добавил ещё смазки и втиснул второй палец. Ибо зашипел. Сяо Чжань хотел было отстраниться и посмотреть ему в глаза, убедиться, что всё хорошо, и если нет, то он мог бы остановиться, потому что, в конце концов, им и так было хорошо вместе, и вовсе необязательно так мучиться, но Ибо, видимо, разгадал его замысел и никуда не пустил. Сяо Чжань добавил третий палец и чуть не кончил — потому что очень хорошо, очень узко. И если пальцам так, то каково будет, когда он войдёт сам?

А потом Сяо Чжань наконец нащупал то самое, отчего и сам порой превращался в тугой узел удовольствия, и Ибо застонал громко, задышал часто и сам насадился глубже на пальцы. Сяо Чжань уже не просто дрожал и полыхал, он с ума сходил и потел так, как никогда на съёмках. Собственный член изнемогал, истекал смазкой, капая на живот Ибо. И Сяо Чжань с трудом сдерживался, чтобы не опуститься ртом на такой же изнемогающий член Ибо. И опустился всё же, послав выдержку к чёрту. Ибо ответил благодарными стонами и всхлипами, Ибо вколачивался в его рот так неистово, что Сяо Чжань едва успевал принимать и всерьёз опасался за то, что петь он в ближайшиее дни не сможет. Какое на хрен пение, когда тут такой Ибо, когда он весь под ним, и выгибается, и дрожит мелко, а потом вскрикивает и кончает, и Сяо Чжань сглатывает всё до последней капли, а после Ибо тянет его за волосы на себя и сцеловывает свой вкус, слизывает, ныряет языком так глубоко, что у Сяо Чжаня кружится голова от нехватки воздуха. Хотя скорее от таких голодных поцелуев Ибо.

— Давай, ну же, — прошептал Ибо ему в губы. И Сяо Чжань дал. Раскатал презерватив по члену, выдавил щедро смазку, прикончив чуть ли не весь тюбик. Подышал размеренно как перед прыжком в воду и начал медленно входить, следя за малейшими изменениями в лице Ибо. Тот смотрел в ответ прямо и маняще, гладил его ободряюще по спине и раз за разом облизывал губы. Сяо Чжань продвигался дальше, сходил с ума сильнее и чудом удерживался от того, чтобы не спустить сразу. Ибо как-то жалобно вскрикнул и схватил Сяо Чжаня крепче, взглянул угрожающе, а лицо — не понять, чего в нём больше, едва сдерживаемой боли или желания.

— Тебе больно, — тихо сказал Сяо Чжань.

— Я тебя убью сейчас, — прорычал Ибо. — Хрень это полная, а не боль. Давай уже, Чжань-гэ, давай, пока я не придушил тебя… ах… да, давай глубже… Ну же, не бойся. Да, вот так, Чжань-гэ. Вот так. Ох. Ох.

Сяо Чжань сейчас бы сам охнул, но был слишком занят тем, чтобы удержаться в сознании, чтобы не ударить в грязь лицом, чтобы сделать Ибо так хорошо, что он бы ещё раз сказал это «ох». И Ибо сказал. А ещё проскулил, полоснул ногтями по спине, прошёлся по пояснице и сжал ягодицы Сяо Чжаня, задавая темп, подмахивая и выстанывая имя Сяо Чжаня. Метался по подушке, то кидаясь целовать Сяо Чжаня, то вскрикивая и запрокидывая голову, и тогда Сяо Чжань кусал его за кадык, зализывал места укусов и снова сплетался с его языком своим. И чем сильнее Ибо дрожал под ним, тем сложнее приходилось Сяо Чжаню. Он хотел было вспомнить что-нибудь, что охладило бы его, позволило продержаться ещё, но стоны Ибо не давали такой возможности. Только Ибо, только он, и ничего больше, никого больше.

— Ибоооо, — жалобно простонал он, вбиваясь в такое желанное тело. Оплёл пальцами его член и задвигал резко. Ибо взрыкнул и дёрнул на себя Сяо Чжаня, вонзил клыки в его шею, сглотнул шумно пару раз, лизнул в укус и задрожал, выгибаясь. Сяо Чжань задрожал следом и кончил с громким стоном, прислонился обессиленно лбом ко лбу Ибо и, расслабленно поцеловав, вышел, упал рядом.

— Охренеть, — прохрипел Ибо. Сяо Чжань согласно кивнул и широко улыбнулся. Хорошо. Как же хорошо. Посмотрел на Ибо. Тот глядел ласково и сыто, жмурил глаза и только что не мурчал.

— Спасибо, Чжань-гэ. Это было охуенно.

— Тебе спасибо, Бо-ди. Это было охуеть как охуенно.

Ибо моргнул довольно, ухмыльнулся и встал. Походил рядом с кроватью. Покрутился, потянулся из стороны в сторону.

— Ты чего? — спросил Сяо Чжань.

— Проверяю, — подмигнул Ибо.

— Что проверяешь?

— Регенерацию.

— И как?

— Не болит. Вообще не болит.

— Иии?

— И это значит, что мы теперь будем меняться, — подскочил к нему Ибо, улыбнулся заговорщически и заявил: — мне понравилось.
цитировать