Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 10042
автор: h_jesse
бета: Annetcat, smokeymoon

О хорошем отношении к лошадям

саммари: Когда думаешь, что понимаешь кого-то без слов… подумай еще раз.
примечания: Примечания. брат — в данном случае обозначение не столько родственных, сколько близких дружественных отношений.
сезон Гуюй («Хлебные дожди») — один из 24 сезонов древнекитайского календаря, с 20-21 апреля по 04-05 мая.
Сюаньлун — «Черный дракон».
прародитель — Шэньлун, божественный дракон. Управляет погодой, распоряжается дождями, облаками и ветром.
Фэнчу — «Птенец феникса» (иносказательно — красивый, энергичный, подающий надежды юноша).
хуфу — дословно «чужестранная одежда» (в противовес «ханьфу», «одежда народа хань»), верхняя одежда длиной до колена с узким рукавом и отворотом. Китайцы позаимствовали ее у кочевых народов, сочтя удобной для верховой езды.
«сяо цзинцю» — «сяо» означает «младший, малыш», «цзинцю» — «быстроногий конь, бегун» (буквально «вспугнутый дракон»;).
бу — мера длины, от полутора до двух метров в зависимости от эпохи.
«Коня испытывает дорога, а сердце человека — время» — старая китайская пословица.
предупреждения: Преканон, таймлайн примерно за полгода до дела Чиянь. Все герои совершеннолетние.

Кажется, он целует первым. Да, точно, первым, хотя за мгновение до этого еще не знал, что собирается сделать. Он еще успевает подумать, что в крайнем случае обратит все в шутку (разве есть другой способ заставить тебя замолчать?), и это почти правда, потому что с того момента, как начался дождь, брат* Шу, кажется, говорит не переставая.



Это местные лисицы никак не наиграются с нами, заявляет он, смеясь, седьмому принцу, когда они вновь оказываются на берегу мелкой прозрачной реки, так и не нашедшей себе имени на их карте. Смеется — и смотрит в его сторону с вопросом, но Цзинъянь лишь молча качает головой, не желая сдаваться просто так, и сяо Шу так же молча дает уговорить себя на еще одну попытку. Однако вдоволь наплутавшись по сырым росистым перелескам среди холмов и наглотавшись такого же сырого утреннего тумана, они в третий раз выезжают на все ту же развилку, смиряются и возвращаются к реке и приметной старой иве на ее берегу, чтобы напоить лошадей.



Не печалься, седьмой принц, снова смеется сяо Шу, замечая его расстройство, мы найдем твое озеро в другой раз. Видно, тебе не солгали, в нем и в самом деле живет дракон, раз к нему нет дороги обычным людям, продолжает он и прячет карту в седельную суму, зато мы почти вернулись на знакомую тропу и могли бы уже ехать к лагерю, но надо дать отдых лошадям. К тому же собирается дождь, лучше поискать укрытие.



И в самом деле, словно в ознаменование начала сезона Гуюй*, в отдалении раздаются раскаты грома. Лошади прядают ушами, и Линь Шу успокаивает их своим голосом, рассказывая, что согласен, они могли бы давно вернуться, но ничего не поделать, придется переждать, раз один непутевый принц решил поверить глупой крестьянской сказке и отправился на прогулку в самое неподходящее утро года, а его лучший друг не нашел ничего умнее, как увязаться за ним, потому что не смог оставить его без присмотра. И, конечно, на том повороте нужно было слушать тебя, а не его, Сюаньлун*, но что поделать, если твой хозяин верит не своим глазам и добрым советам, а только собственному упрямству?.. Но пока непутевый и беспамятный хозяин собирается с ответом, гроза отходит и остается в стороне, а вот дождь — нет, и они едва успевают спрятаться под ветвями той самой ивы и завести лошадей, как он начинается в самом деле. Это твои старшие родичи бузят, снова жалуется сяо Шу коню принца, и вороной только вскидывает голову от возмущения такой непочтительностью к прародителю* (и даже его рыжий собрат, хотя шкура его сейчас потемнела от сырости, и он кажется почти гнедым, смотрит на хозяина с неодобрением). Но Линь Шу, как и всегда, ни боится гнева небес, ни ждет от них особого к себе расположения, и только еще больше веселится. И словно в наказание за дерзкие слова дождь напускается на них еще сильнее.



Цзинъянь отдает Линь Шу повод и подходит к самому стволу, то ли потому, что там пока не так сыро, то ли уступая детскому желанию провести рукой по серой растрескавшейся коре. В памяти всплывает воспоминание о голосе матери и о словах, которые она иногда шептала над ивовыми листьями, когда готовила отвары, и он почти неосознанно пробует их повторить: может быть, дух этого дерева (говорят, в деревьях тоже иногда живут драконы) будет к ним благосклонен и убережет от раздраженного взгляда небесных обитателей их обоих. Впрочем, это их укрытие тоже не слишком надежно, однако сяо Шу не обращает на падающую с неба воду никакого внимания, даже не накидывает плаща, хотя утро для середины весны и правда выдалось холодным. Он продолжает разговаривать с лошадьми, пока стреноживает их, и его голос звучит уже совсем тихо (а может, его речь просто скрадывается шорохом и шепотом дождя), и Цзинъяню даже кажется, что те отвечают ему, на свой, естественно, лошадиный лад, и поверяют ему свои сугубо лошадиные секреты, которые, конечно же, в жизни не доверят недалекому седьмому принцу. Так или иначе, но скоро и норовистый Сюаньлун (подарок старшего брата на совершеннолетие младшего, редких кровей — неслыханная щедрость, но таково сердце брата Ци, отдать состояние и сделать вид, что лишь угадал и исполнил волю отца), и даже светлогривый Фэнчу*, неугомонный и быстрый, как ум его наездника, успокаиваются и наклоняют головы к молодой весенней траве.



Тогда Линь Шу оставляет лошадей и возвращается к Цзинъяню, не дойдя до него нескольких шагов, снова начинает говорить — о завтрашних учениях, обо всем, что следовало обсудить до отъезда принца домой, хотя, действительно, зачем терять время... — и именно тогда Цзинъянь, кажется, на мгновение возводит глаза к небу (сколько можно, замолкни уже), затем тоже делает шаг вперед и целует.



Он намеревался только прикоснуться губами и тут же отступить назад, но его удерживают за плечо — и начинают отвечать. Он мельком успевает подумать, что с Линь Шу станется ответить шуткой на шутку, это вполне в его духе, когда тот сам уже отступает, отодвигается, и Цзинъянь почти готов увидеть на его лице удивление, недоверие, а то и что-нибудь еще менее лестное, но брат Шу смотрит настойчиво и строго, словно проверяет: я тебя правильно понял, ты не шутишь? Сердце пропускает удар, и все, что он может, — это усмехнуться и покачать головой (какие шутки!), и не успевает оглянуться, как его тут же вжимают, почти впечатывают в ствол дерева, наваливаясь всем телом, и они действительно начинают целоваться всерьез. И мир вокруг отступает, прячется, совсем пропадает в дожде и тумане, и в голове становится так же пусто, и только одна мысль: как удачно, что они почти одного роста, не надо ни наклонять голову, ни тянуться, только переступить с корня, подлезшего под ногу, и придержать рукоять меча, чтобы та не уперлась Линь Шу в живот... и тут язык Линь Шу обводит по краю его губы, заставляя подавиться вдохом, и проникает внутрь. И тогда обоим становится ясно, что этим дело не ограничится, их поцелуй уже похож на соитие, и даже нет сомнения, кто берет, а кто принимает, хотя, видит Небо, какая разница... И тот, кто пригвоздил его сейчас этим поцелуем к дереву, определенно знает, что делает. И это не похоже ни на что, что было с принцем прежде, будь то встречи с расторопной и улыбчивой служанкой из дворца Чжило или визиты его стеснительной наложницы, но она сама младше принца и даже через несколько месяцев в его доме боится лишний раз взглянуть в его сторону, не то что воплотить наяву одну из жарких картинок со страниц книги, которую кто-то подложил им в спальню. Он, разумеется, и не требует от нее ничего подобного, и пока некому узнать, что картинки вызывают почти одинаковое смущение у обоих... Но и эту мысль Цзинъяню не удается додумать до конца, когда руки Линь Шу добираются до его пояса, и сначала они оба пытаются справиться с ремнем, не прекращая целоваться, потом Линь Шу все же отстраняется и говорит, улыбаясь — и взгляд у него веселый и как будто пьяный:



— У Водяного Буйвола слишком тяжелая и богатая сбруя. Он позволит мне его... расседлать?



«Оседлать», почему-то слышит Цзинъянь и вздрагивает всем телом. И, разумеется, кивает. Молча — кажется, это последние слова на долгое время, которые они произносят вслух. И тогда Линь Шу тоже молча и споро, как заправский слуга, избавляет его от пояса, меча и доспеха; свой меч тоже аккуратно кладет рядом (даже сейчас, как и следует воину, проявляя уважение к оружию). И снова надвигается, и они опять начинают целоваться, только в этот раз Линь Шу упирается рукой в дерево, чтобы не слишком давить, и все равно почти наваливается, прижимая плечом, вжимаясь горячим бедром в его собственное. И Цзинъянь только потворствует этому, сам надавливая ладонью на его затылок. Линь Шу тем временем распускает завязки на его штанах, но не спешит воспользоваться этим и сначала лишь пробегает горячими пальцами по животу, заставляя принца снова вздрогнуть то ли от самого прикосновения, то ли от того, что должно за ним последовать, и только потом спускается ниже и обхватывает ладонью средоточие его желания, и Цзинъянь то ли дышит, то ли стонет прямо в его губы. Но Линь Шу снова не торопится, и от этого еще хуже — или лучше; он медленно водит рукой вверх-вниз, даже перестает целовать, упирается лбом в плечо принца и напряженно вслушивается в чужое дыхание. И определенно знает, что делает, когда проводит большим пальцем по навершию его клинка или на мгновение забирает в горсть мошонку, вызывая новый стон и новый громкий выдох, — да, определенно знает. И хотя еще сутки назад от таких мыслей Цзинъяня перетряхнуло бы от ревности, видят Небеса (а они наверняка видят его сейчас, даже сквозь эту начинающуюся молодую листву, видят и, верно, потешаются над ним), ему действительно все равно. И может, даже лучше, что хотя бы один из них двоих точно представляет, что делать дальше.



Движения уверенной (и опытной) руки ускоряются, Цзинъянь невольно начинает дышать чаще и подаваться бедрами навстречу, когда Линь Шу внезапно останавливается и убирает руку и вместо этого коротко и ласково проводит ладонью по щеке, словно хочет успокоить бег его сердца так же, как только что успокаивал лошадей. Потом снова целует — и опускается на колени. Вряд ли ему удобно, успевает подумать принц, земля даже здесь сырая и грязная, на одежде останутся следы, и их придется как-то объяснять, но тут губы Линь Шу касаются его паха, и они тоже, как и его руки, сухие и горячие. И когда он повторяет языком всё, что уже делали пальцы, Цзинъянь, кажется, забывает думать вовсе — кроме того, как не сползти вниз по стволу дерева или ненароком не задеть лицо возлюбленного... он же может его теперь так называть — или?.. Линь Шу останавливается вдохнуть и снова вбирает его, еще глубже, мысли Цзинъяня начинают плыть, и вряд ли он успел бы додумать, что же там «или», но Линь Шу снова останавливается (что ты делаешь... не смей... не переставай) и отстраняется, садится на землю и начинает раздеваться — не отворачиваясь, не отводя взгляда и почти заставляя на себя смотреть (и Цзинъянь, конечно же, смотрит!) — и быстро остается лишь в одном коротком хуфу* и нательной рубахе. Поднимается, голой ступней сдвигает одежду в сторону, подходит, обводит ладонями его лицо и шею — и мягко, но настойчиво давит на плечи, увлекая Цзинъяня за собой вниз, заставляя опуститься на колени, и тогда тянет его бедра на себя, вынуждает немного отклониться назад и опереться о ствол дерева, чтобы не потерять равновесие... И садится сверху. И вопрос, что ты задумал, застревает в горле, потому что спрашивать не имеет смысла. Это и так ясно как день, как и то, что все остальное было лишь подготовкой к этому. И глаза у сяо Шу еще более темные и пьяные, хотя Цзинъянь достоверно знает, что брат Шу плохо переносит вино и оттого почти не пьет его, а губы, пытающиеся поцеловать Цзинъяня в висок, еще более сухие и горячие, несмотря на дождь и сырость. И он готов, едва ли не больше, чем сам Цзинъянь, хотя ни разу, кажется, даже не прикасался к себе — и почти не дал прикоснуться принцу, если не считать их яростных исступленных объятий. Будет холодно и неудобно, снова думает Цзинъянь, и им действительно холодно и неудобно, но когда их бедра соприкасаются, кожа об кожу, от одного этого можно, кажется, потерять разум... и тут Линь Шу приподнимается, держась за его плечо, как будто хочет встать на одно колено, и свободной рукой пытается направить его янское оружие в себя. У него получается, или почти получается, и от этого по телу Цзинъяня вновь пробегают разряды, но он видит, как Линь Шу закусывает губу и вцепляется в плечо принца с такой силой, словно хочет оставить вмятины. Выдыхает сквозь стиснутые зубы и пытается продвинуться, но все же признает неудачу и дает Цзинъяню выйти из него и вновь садится ему на бедра.



Нет, кажется, не получится: ни их жадности друг до друга, ни обоюдного желания, от которого от самого почти больно, им не хватит... но на лице Линь Шу проступает знакомое упрямство, которому обычно проще уступить, нежели дать отпор. Цзинъянь гладит его спину, мысленно перетряхивает свою дорожную сумку, разумеется, не находит в ней ничего подходящего, и, мгновенно приняв решение, качает головой и не дает Линь Шу подняться и попробовать снова. Возможно, опыта его возлюбленного (Цзинъянь решает, что хотя бы сейчас имеет право назвать его так) и хватит, чтобы преодолеть — точнее, зная его нрав, пренебречь этим препятствием, но даже сквозь вязкое марево желания он сознает, что не хочет и не будет этого проверять. Даже если другой возможности не представится. Вместо этого Цзинъянь притягивает его ближе к себе (хотя куда уже ближе), и Линь Шу, кажется, понимает, что он задумал, и не возражает, видимо, тоже зная, что и у Водяного буйвола хватит упрямства настоять на своем. Поэтому просто обнимает за шею, сдвигается так, чтобы их клинки соприкасались и Цзинъяню было удобнее обхватить их ладонью. Он позволяет принцу вести, кажется, даже закрывает глаза, хотя Цзинъяню сейчас трудно разглядеть его лицо. Так что теперь очередь седьмого принца прислушиваться к чужому дыханию и пытаться понять (как это можно понять), что нужно делать. Доставить удовольствие другому человеку совсем не то же, что самому себе, его собственного опыта уже хватает это понимать, хотя он почему-то думал — видит Небо, и думал часто! — что с другим мужчиной (этим мужчиной, какие еще другие) будет проще. Он то ускоряет, то замедляет движения, получается едва ли ловко, и он скорее угадывает, чем понимает, как правильно. Но дыхание Линь Шу тоже учащается, он начинает подаваться вперед, толкаясь в его ладонь. И тут Цзинъянь вспоминает одну из самых откровенных и непристойных картинок из книги в своей спальне и прежде, чем сам понимает, что делает, отнимает свободную руку от бедер Линь Шу, облизывает пальцы (во рту почти пересохло), проводит ладонью по голой коже, обхватывая, сминая, странным образом смущаясь этого даже больше, чем того, что собирается сделать, и осторожно вводит пальцы внутрь.



То есть пытается осторожно, но Линь Шу все равно охает и стискивает его плечо, так, что следы теперь точно останутся, и чуть съезжает назад, кажется, стремясь насадиться на его пальцы сильнее. Вздрагивает снова — и заливает семенем его ладонь. Выдыхает, еще больше оседает вниз, и, ошеломленный всем этим сильнее, чем сам ожидал, Цзинъянь поспешно возвращает руку на его бедро, удерживая Линь Шу возле себя, так более... безопасно, хотя что из того, что они делают, можно назвать безопасным, да и вообще назвать хоть как-нибудь — может, поэтому они оба до сих пор молчат и лишь тяжело дышат друг другу в плечо, как после быстрой скачки. Но тут происходит что-то еще более немыслимое: когда его наездник медленным и неловким движением, словно и вправду перебрал вина, стирает с его руки свое семя, обводит влажными пальцами губы принца, заставляя приоткрыть рот, затем берет его лицо в ладони и снова целует, напористо, жадно, словно хочет запечатать его рот своим. Цзинъянь слизывает с его губ и пальцев солоноватую влагу, успевает представить, как мог бы сам стоять на коленях и заставлять чужие бедра подаваться себе навстречу — и не выдерживает тоже. Его встряхивает, мир делает несколько оборотов вокруг своей оси, как детская бумажная вертушка, замирает на мгновение и потом снова начинает уплывать куда-то влево и вверх, и он опирается затылком о дерево и закрывает глаза, чтобы унять головокружение.



Все замирает. Даже дождь, кажется, становится тише. С веток изредка, невпопад капает вода (совсем не холодная, отмечает он), падает на веки, и Цзинъянь вытирает лицо ладонью. Не открывая глаз, жадно ловит ртом капли — в его собственном теле как будто совсем не осталось влаги. Становится легче. Кажется, его снова целуют в шею, теплые ладони рассеянно гладят его волосы. Потом тепло исчезает, уходит, его бедра внезапно перестает придавливать к земле вес чужого тела, и от мгновенного разочарования он открывает глаза.



И мир резко возвращается назад.



Мир возвращается назад, более сырой, будничный и неуютный, чем прежде. Линь Шу неловко сползает с его колен вниз и вбок, садится на землю рядом и почти со стоном вытягивает ногу. Цзинъянь тоже начинает чувствовать свое тело, иначе, чем до того: онемевшие ступни, твердую кору дерева под лопатками и влажную сырость за воротом рубахи, камень, который пытается через сапог впиться ему в голень... Их вещи тоже отсырели и лежат невыразительной кучей тряпья, и сами они точно два мародера или двое потерявшихся солдат на поле боя, не успевших понять, победила их армия или проиграла... Только разве их бой можно было проиграть, спохватывается он, изумляясь и не желая уступать этой странной и навязчивой мысли, и кому тогда присуждать выигрыш, да и разве так должны заканчиваться любовные битвы, неловкостью и молчанием? Хотя откуда принцу знать наверняка, разве в его жизни до сих пор часто складывалось иначе, да и на весенних картинках редко рисуют то, что бывает после счастливого соединения беззаботных любовников...



И тут они случайно встречаются взглядами, и сердце Цзинъяня проваливается вниз, в пустоту, оставляя вместо себя тоску и ощущение близкого несчастья — и уже угадывая, подсказывая, зная верный ответ.



Потому что лицо Линь Шу — и в этом, похоже, все дело — менее всего сейчас можно назвать беззаботным.



Принц снова смотрит на него — наполовину по привычке, потому что сяо Шу обычно всегда знает, что сказать или сделать дальше, у него всегда находятся слова, своевременные и точные; но сейчас его будущий стратег (принц ведь уже решил в мечтах, что сын генерала Линя будет его стратегом, если сам он, конечно, согласится и старшие дозволят) сидит неподвижно, все так же неловко подогнув одну ногу и вытянув другую, и, кажется, не замечая холода и сырости — и, возможно, действительно их не замечая. И не говорит ни слова, хотя обычно его трудно остановить или перебить, он ведь разговаривает даже во сне, хотя наутро редко об этом помнит... И может быть, от того, что Цзинъянь сейчас не слышит его голоса и не замечает на лице обычной насмешливой веселости (а представить брата Шу в дурном настроении еще труднее, чем молчащим), человек, сидящий на расстоянии вдоха от него, кажется незнакомцем, и что в его мыслях, не угадать, хотя считается, они уже давно понимают друг друга с полуслова, а в бою и вовсе без слов. И дотронуться до него сейчас почти так же возможно, как до края горизонта, хотя, кажется, протяни руку...



Может, мир его возлюбленного (все еще возлюбленного?) тоже перевернулся вверх дном?



...И может быть, он жалеет об этом? Сяо Шу почти не прикасается к вину, но то, что читается сейчас в его взгляде, больше всего напоминает похмелье. Или смущение — еще более редкий гость на его лице, Линь Шу редко делает то, чего благородному мужу следовало бы стесняться или стыдиться. Тогда почему сейчас он отворачивается и прикусывает губу, как бывает, когда он думает над задачей, для которой не может найти решения? И отводит глаза, будто не уверен в том, какой ответ в них можно прочесть? Или он видит сейчас за плечом принца кого-то другого, с кем не готов теперь встретиться взглядом? Кого-то, с чьим добрым мнением о себе не хотел бы расстаться?..



Кого-то, чье место Цзинъянь случайно занял, но не должен был занимать?



Молодой командующий в последнее время рассеян и думает не только о сражениях, ловит он то и дело болтовню в лагере: ну так по весне многие теряют покой, видно, кто-то занимает его мысли, замечают одни; тот, кто всегда рядом, но ничего не видит и не знает, отвечают другие, а командующий молод и горяч нравом, как не потерять терпение... Принц слышит это не единожды и не дважды, но всякий раз при его приближении говорящие замолкают, и в конце концов он делает вывод, что говорят, вероятно, о нем...



Видимо, зря. Видимо, молодой командующий Чиюй положил глаз на кого-то другого, лучшего, сяо Шу слишком хорошо знает и видит людей, он не мог не выбрать лучшего...



Внезапная догадка с размаху бьет Цзинъяня под дых, заставляя вновь искать поддержки у старой ивы. И если он прав (а он, конечно, прав, кого еще в Великой Лян возможно поставить рядом?), если он прав, Цзинъяню не выиграть этот бой — скорее небо сойдет на землю. И пусть седьмому принцу не раз говорили, что они похожи, он знал, как льстецы далеки от истины и как сильно он уступает старшему брату и будущему наследнику, во всем. Возможно, Линь Шу тоже на миг почудилось сходство, а теперь он просто понял свою ошибку, и сейчас ему не останется ничего, кроме как признаться в ней, и это правильно, потому что между такими друзьями, как они, не может быть, да никогда и не было обмана...



Цзинъянь отворачивается, упирается затылком в жесткую кору, так что в волосах, кажется, остается труха, и это приводит его в чувство. Нет, он бы заметил раньше... нет. Да и нечего замечать — только восхищение в глазах преданного подчиненного, а разве сам Цзинъянь смотрит и думает по-иному?.. Память вновь ревниво перебирает и отбрасывает имена, но это напрасный труд: гадать бесполезно, а у самого Линь Шу нет привычки хвалиться победами или плакаться о поражениях. А может, воображение снова унесло принца слишком далеко и за разговорами не было ничего, кроме домыслов говоривших, и на деле все просто — что может быть проще и яснее случайно вспыхнувшего и тут же утоленного желания, что может быть проще, чем выпить чашку воды, когда тебе хочется пить? Никаких призраков за спиной, брат Шу всего лишь уступил мгновенному порыву и теперь стыдится своей несдержанности — оставившей после себя только вкус соли на губах и сожаление об испорченной дружбе... ведь все еще дружбе, верно? Или...



— Нам пора, — говорит наконец кто-то из них, и Цзинъянь до сих пор не может вспомнить, кто именно. — Дождь скоро кончится. Туман уходит. Давай собираться.



Линь Шу (кажется, все-таки говорил он) встает первым, подбирает брошенную как попало одежду, встряхивает ее и начинает одеваться, и Цзинъянь, отчего-то смутившись, отводит взгляд — как будто это не они сотни раз видели друг друга раздетыми или растирали друг другу спины после тяжелых учебных поединков. Все верно. Им надо возвращаться. Их не было слишком долго, их могут начать искать. Он тоже поднимается на почти негнущихся ногах, оправляет одежду и завязывает пояс. Они приводят себя в порядок, как могут отчищают грязь, надевают и прилаживают доспехи, изредка помогая друг другу, но все так же почти ничего не говоря («благодарю, не надо, дальше сам» ) и не встречаясь глазами.



Линь Шу справляется быстрее и идет к лошадям. Им все-таки удается его разговорить, и он начинает что-то втолковывать им, пока снимает путы, но не так оживленно, как прежде, и совсем тихо — Цзинъянь не может разобрать слов, даже когда подходит совсем близко. Впрочем, Линь Шу замечает его, оборачивается и снова замолкает, как будто говорил сейчас о нем, но не готов повторить сказанное принцу в лицо. И этого тоже между ними не было прежде. Но брат Шу быстро берет себя в руки, он всегда лучше владел собой, и снова отворачивается к Фэнчу, и обращается к коню почти с прежней ласковой беззаботностью... Нет, похоже, перевернулся только его собственный мир, понимает Цзинъянь, чужой устоял и остался прежним, да они и не договаривались, что будет иначе, они вообще не успели ни о чем договориться прежде, чем... начали это.



Ты начал. С тебя и спрос.



Когда думаешь, что понимаешь кого-то без слов, — подумай еще раз.



Жажда вновь напоминает о себе, возвращая его на землю. Он проверяет флягу, но она почти пустая. Линь Шу молча отстегивает от седла свою, встряхивает, тоже проверяя, делает пару глотков и все так же без слов подает принцу. Тот пьет — и пытается почувствовать хоть что-нибудь оттого, что к горлышку фляги только что прикасались губы, которые недавно выпили без остатка его самого, — и, разумеется, ничего не чувствует, ничего особенного, они всегда так делились, всем, что у них было, обычное дело. Похоже, мир и правда не слишком изменился, видимо, в нем не произошло ничего стоящего, что могло бы перевернуть его с ног на голову. Всего лишь... еще одна весенняя картинка, верно?



Он не глядя возвращает флягу, и тут брат Шу останавливает его руку и заставляет посмотреть на себя. Словно хочет что-то сказать — но вместо этого окидывает принца привычным быстрым взглядом с головы до ног, поправляет перевязь, стряхивает что-то с левого плеча. На миг задерживает руку у лица, и сердце Цзинъяня подскакивает к горлу — но Линь Шу всего лишь вынимает из его волос запутавшийся в них древесный мусор.



Разочарование оказывается слишком сильным — и Цзинъянь уходит, уворачивается от его руки и отступает в сторону, словно бы для того чтобы тоже поправить на Сюаньлуне седло. Глупость... какая глупость, как он мог сделать ставку на досужие разговоры, что надеялся выиграть — лишний повод для ревности? Или в самом деле желал узнать единственный способ закрыть лучшему другу (все еще другу?) рот... думает он почти против воли, и ему самому тошно от того, какой грубой и неприглядной выходит шутка, грубой, несправедливой и не особо смешной, потому что сам он тоже не знает, что сказать, — и поэтому тоже молчит, прячась за спину вороного и злясь на собственную трусость, но Линь Шу как будто не замечает его настроения — или наоборот, именно потому, что замечает его — и делает шаг в его сторону.



— Цзинъянь... — начинает он, почти улыбаясь, словно желая по привычке вразумить друга, сделать ему необидное замечание, указав на что-то, очевидное всем, даже Сюаньлуну и Фэнчу, всем, кроме принца, и снова тянется к нему, но Цзинъянь тут же узнает этот снисходительный тон и с трудом давит злость (на которую на самом деле не имеет права) и только молча качает головой: не надо.



— Цзинъянь, — повторяет Линь Шу, уже требовательнее и настойчивей, и на этот раз в его голосе мешаются и не могут разобраться между собой тревога, раздражение — и раскаяние, да, теперь в нем отчетливо звучит вина, и это уже совсем перебор, и седьмой принц едва находит в себе силы не обернуться и не высказать все злое и неприглядное, что успел накопить в мыслях, и оставляет на поверхности только:



— Я не лошадь, сяо Шу. Мне не надо ничего... объяснять.



И извиняться тоже не надо. Не за что.



— Пойдем, — продолжает он, все так же не оборачиваясь, берет коня под уздцы и — медлит, не решаясь сдвинуться с места. Словно, едва выйдя из-под ветвей, они пересекут зачарованную границу, за которой обретет силу то самое невидимое «или». Поймав себя на этой мысли, Цзинъянь встряхивает головой и решительно идет вперед — и тянет за собой на поводу не слишком довольного таким обращением Сюаньлуна.



Дождь действительно слабеет и скоро обещает сойти на нет. Некоторое время они не сговариваясь идут по тропинке рядом и ведут лошадей под уздцы — видимо, обоим хочется размять ноги. И несут свое молчание, как тяжелую поклажу. Никогда еще в обществе друг друга они не молчали так подолгу: ни на службе, ни на отдыхе, ни даже на уроках, где их общий учитель бессчетно прикладывал брата Шу веером по затылку за любую попытку рассмешить принца или ответить за него, когда тот не знал ответа на вопрос. Они дружат с самого детства, он не помнит дня, когда бы они не были знакомы и не были дружны и не готовы были делиться друг с другом любым секретом. Но, кажется, осталось еще что-то, о чем они забыли друг другу рассказать.



Они все еще друзья, почти зло напоминает он себе, и решает остановиться на этом. И на целый десяток шагов дышать становится легче... когда он заново вспоминает соленый привкус во рту и то, как горячие губы оставляли клеймо за клеймом на его теле, — и всё становится еще хуже, чем прежде. И он ускоряет шаг, угрюмо гадая, насколько широки границы того круга, что описывается словом «дружба». И где, что еще важнее, их проводит сам Линь Шу.



Он настолько погружается в свои мысли, что его спутнику (у него сейчас не получается назвать его про себя иначе) приходится тронуть его за плечо, чтобы привлечь его внимание. Они останавливаются, и Линь Шу вскакивает в седло. Это разумно, до лагеря еще далеко, и Цзинъянь следует его примеру. Остаток пути они проделывают верхом.



Отсюда они уже оба хорошо помнят дорогу, так что даже об этом не имеет смысла заговаривать. Линь Шу едет чуть впереди (изредка оглядываясь назад, словно отмечая, следуют ли за ним, и Цзинъянь всякий раз проверяет, чтобы они не встретились взглядами): он небрежно покачивается в седле, оставив поводья и лишь изредка направляя Фэнчу едва заметным движением коленей, и на ходу достает карту, видимо, еще раз запоминая, какие правки надо внести. И Цзинъянь в который раз думает, как отряду Чиюй повезло с командующим: у его солдат и разведчиков всегда лучшие лошади, ведь Линь Шу сам помогает отбирать их, и всегда лучшая выучка — нельзя же не равняться на командира, а сам брат Шу хоть и не любит этим рисоваться, но он и правда хороший, опытный наездник, Небо свидетель, очень опытный...



Проклятье.



То ли почуяв его настроение, то ли увидев в ближайшем кустарнике одному ему ведомую угрозу (то ли просто решив показать свой драконий нрав), Сюаньлун вскидывает голову и начинает выплясывать, с явным намерением повалить седока в траву. Цзинъянь, конечно, справляется, но брат Шу, завидев это, тут же подъезжает и подхватывает коня под уздцы.



— А ну перестань дурить, сяо цзинцю*, — говорит он сурово, но при этом наклоняется и ласково гладит Сюаньлуна по холке, куда ласковей, чем звучит его голос. — Ты уже пугаешься собственной тени. Хороший мальчик, хороший... Да, мы устали и заблудились, но мы на пути обратно. Не дури, я сказал! — строго повторяет он, когда конь вновь пытается идти боком. — Приедем в лагерь — только дай мне время, мы с тобой еще поговорим как следует...



И то ли оттого, что Сюаньлун слушается его охотнее и быстрее, чем голоса собственного хозяина, то ли оттого, что они сейчас почти касаются друг друга коленями, Цзинъянь снова вскипает.



«А со мной поговорить не желаешь?» — почти срывается он, но закусывает губу и только поддает пятками, заставляя жеребца уехать на несколько бу* вперед. И почти чувствует спиной, как подчиненный и подданный его брата (что, теперь уже так, да?) укоризненно смотрит ему вслед — но не пытается догнать. И тогда он вскипает и злится еще больше, уже на самого себя. Что ты творишь, Сяо Цзинъянь? Ты уже мужчина, тебе скоро доверят армию, держи себя в узде! Сколько тебе лет, двенадцать?!



Судя по всему, не намного больше.



Ты ведь сам отказался разговаривать.



Он продолжают ехать вдоль кромки леса. Туман уходит, открывая долину, берег реки и склоны дальних холмов, усыпанные желтыми цветами, хотя сама вершина Мэйлин еще теряется в дымке. Становится теплее: день понемногу набирает силу. Конь снова воплощенная добродетель послушания и даже как ни в чем не бывало косится на седока с недоумением: а из-за чего вообще был шум, что такого, собственно, случилось?



Разум Цзинъяня тоже постепенно остывает. Ничего уже не будет между ними как прежде, нужно смириться с этим. У них уже не выйдет, не получится выбросить это утро из памяти, как страницу с неудавшимся стихом. Во всяком случае, седьмому принцу это вряд ли удастся. Хорошие друзья ведь так не поступают, верно? Не целуют без спроса, не касаются с таким бесстыдством, что Небо готово отвернуться, не толкают друзей на поступки, о которых те потом не хотели бы вспоминать. И не обижаются на них за ошибку, которую совершили сами, верно ведь, Сяо Цзинъянь?.. Не надеются, что друг окажется мудрее и первым попросит за нее прощения?



И мысль эта приходит к нему, как пощечина. Им, конечно, и раньше случалось ссориться (а разве они сейчас в ссоре?), иногда всерьез, чаще по пустякам, только совсем иначе — громко, напоказ, зная, что надолго их не хватит, а если и хватит, то вмешательство старшего брата быстро приведет их в чувство. Но и тогда, кто бы ни был виноват, Линь Шу почти всегда мирился и заговаривал первым. И от одной этой мысли, что теперь брат Шу может и не захотеть сделать новой попытки, что он может вообще больше не захотеть разговаривать с принцем как раньше, и Цзинъянь может навсегда остаться без его шуток, замечаний, наблюдений и советов, таких же острых и метких, как его стрелы, ведь сяо Шу действительно видит и знает людей не по годам хорошо, угадывая и вытаскивая на свет их истинные намерения, даже тех, кто старше и предположительно мудрее и опытнее его, цепко выхватывая у мира все, что тот желал бы от него скрыть, и предъявляя это принцу... от мысли, что всего этого может больше никогда не быть снова, и все, что теперь останется между ними, это поклоны и ни к чему не обязывающая вежливость, Цзинъяня пронизывает холод.



Друг, упрямо решает он, на этот раз окончательно. И неважно, кто на чьих коленях сидел и чьи губы иссушал поцелуями. Другого такого у него нет и не будет.



И жалеть он тоже ни о чем не собирается.



Он придерживает Сюаньлуна, давая себя нагнать, и дальше они уже до самого лагеря едут рядом, бок о бок. По-прежнему не разговаривая, но это молчание уже не тревожит и не гнетет, как то, прежнее. Может, еще потому, что небо поднимается выше и перестает давить им на плечи. Сквозь облака даже просвечивает солнце, хотя дождь, обратившийся теперь в легкую, висящую в воздухе морось, провожает их почти до самого лагеря.



— Слуга приветствует седьмого принца! Слуга приветствует командующего Линя! — слышат они, добираясь до первого поста, отвечают на это приветствие, как и на все прочие, пока проезжают сквозь ряды солдатских палаток к центру ставки. Ливень тоже не обошел лагерь стороной, так что внешний вид прибывших ни у кого не вызывает удивления.



Но в остальном здесь соблюдается почти образцовый порядок. Смотри и учись, Цзинъянь, если хочешь стать достойным полководцем, говорит старший брат, надежда и опора отца, будущий наследник, сам пример для подражания: у генерала Линь Се лучшая армия в Великой Лян, а отряд Чиюй — один из лучших ее отрядов. И Цзинъянь в самом деле смотрит и учится. Он видит, как меняется брат Шу, едва въехав в пределы лагеря, каким цепким и внимательным становится его взгляд, отмечая любой недочет или недостачу, от того, насколько вычищено у солдата оружие, до того, хватает ли риса в его плошке. И Цзинъянь видит, как в ответ при виде молодого командующего изменяются и расправляются лица солдат, с какой гордостью и уважением его провожают взглядами. И снова думает, что вот такое мимолетное проявление преданности — лучшая награда для командира. И что всему этому действительно нужно — и должно — учиться.



У коновязи оба спешиваются. Сюаньлуна тут же подхватывает под уздцы конюший, и принц ревниво отмечает, с какой радостью жеребец тянется к слуге, отворачиваясь от хозяина и, кажется, намеренно не замечая протянутого ему лакомства, — словно он устал от общества непонятливого и строптивого наездника и не хочет его терпеть ни за какие награды ни мгновением долее. Линь Шу оглядывается и тоже замечает это, но не успевает ничего сказать или сделать в исполнение своего обещания, потому что едва он ставит ногу на землю, их находит заместитель молодого командующего (тоже молодой, хотя и несколькими годами старше его) Вэй Чжэн. За спиной заместителя мнутся двое десятников, их одежда тоже отсырела и забрызгана грязью, словно они ехали издалека.



— Приветствую командующего Линя! — быстро кланяется Вэй Чжэн и затем, спохватываясь, отдает поклон в сторону принца. — Приветствую ваше высочество. Радостно видеть вас невредимым, ваша охрана беспокоилась.



И хотя голос его звучит искренне, смотрит заместитель только на своего командующего, и Цзинъянь без труда ловит в его в глазах знакомое восхищение, то же, что и у всех прочих в отряде Чиюй, и ревность снова поднимает голову: а что если... Тот, кто всегда рядом, говорили они, а он знает, как Вэй Чжэн верен и предан... Но Цзинъянь вовремя осаживает себя — даже если все обстоит именно так, это, похоже, не его дело. Друг на то и друг, на него не наденешь путы, не удержишь на привязи, особенно такого, как Линь Шу. И у принца получается ответить почти с той же сердечностью, с какой приветствуют его.



— Командующий, — продолжает Вэй Чжэн, снова обращаясь к брату Шу, — вернулись разведчики, те, кого вы отсылали к северной границе, — десятники торопливо кланяются, — и они ... Вам стоит их выслушать.



Линь Шу оборачивается к принцу, но вновь не успевает ничего сказать, когда Цзинъянь вынимает из его рук повод Фэнчу и подталкивает друга вперед.



— У командующего Линя неотложные дела. Принц позаботится о его лошади.



Ему удается даже улыбнуться как раньше: кажется, у него и в самом деле начинает получаться, успевает подумать он, когда Линь Шу оборачивается к нему и говорит почти беззвучно, так, что принц скорее угадывает, чем слышит — одно слово:



— Вечером.



Цзинъянь кивает и тоже повторяет — одними губами — «вечером», давая понять, что услышал, хотя и не сразу осознает, что именно. А осознав, застывает на месте и спохватывается, только когда Фэнчу недовольно ржет и чувствительно поддает его мордой в бок, намекая, что негоже так оттягивать вниз повод. Цзинъянь внимает намеку, исправляется и примиряюще гладит жеребца по теплому носу, скармливая остаток лакомства (конь принимает извинения и подношения и даже в знак вернувшейся благосклонности пробует по-собачьи устроить морду на его плече) — и дальше принц не выдерживает, обнимает Фэнчу за шею и прячет лицо в гриве, слушая, как сердце продолжает выстукивать проклятое «вечером».



Потому что ничего у него на самом деле не «получается». И вряд ли когда-нибудь получится.



II



Кажется, это была палатка Линь Шу. Точно, он помнит, как потом идет обратно, возвращаясь к себе, и его провожают взгляды — равнодушные, любопытные. Понимающие. Он скоро перестает их считать: нет смысла скрывать связь, слухи о которой начались за год до того утра, как она началась на самом деле. В конце концов, он и не делает ничего, что должно скрывать, думает Цзинъянь, когда идет (стражей раньше) через лагерь к шатру молодого командующего, — и тут же слышит за плечом тихий голос матери: никогда не показывай миру, кто тебе истинно дорог, мир ревнив, ты лишишься этого человека... Слышит — и пожимает плечами: это правда, но это правда дворца, и он рад, что сейчас не во дворце, хотя не годится так говорить о доме родителей и священном пристанище отца Поднебесной. К тому же он и прежде никогда не скрывал, кто ему дорог, это о нем и так все знают, и с сегодняшнего утра ничего не изменилось, этот день ничем не отличается от вчерашнего и не будет отличаться от завтрашнего. Небо тоже глядит на него внимательно всей своей тысячью глаз, но и этот свидетель седьмого принца сейчас не смущает тоже: за любящимися на картинках часто наблюдает кто-то третий, к тому же Небу вряд ли доведется увидеть что-нибудь, чего бы оно не видело раньше и чему могло бы удивиться. Если ему вообще будет на что смотреть, добавляет он про себя, и утренняя горечь вновь подкатывает к горлу. Но хорошие друзья ведь не перестают быть друзьями оттого, что им однажды недостало смелости быть друг с другом откровенными?



Или?..



Есть только один способ проверить.



Цзинъянь приветствует часового, проходит еще пару десятков шагов, отодвигает полог шатра и заходит внутрь.



И видит привычную картину.



Линь Шу пишет, став на колени возле походного столика. Заслышав шаги, оборачивается, жестом приглашает сесть и возвращается к письму. Шатер не из просторных, столик совсем близко от лежанки, едва ли лучшей, чем у большинства его солдат, но в этом нет кичливой скромности напоказ, какая бывает у иных полководцев, — Линь Шу и правда непривередлив, ему почти все равно, где спать. Самое дорогое во всей обстановке — оружие на специальной подставке, конечно же, хоть сейчас готовое в бой. В углу тлеет жаровня, да и то, кажется, больше для гостя, чем для него самого.



Все очень буднично, но сердце начинает стучать быстрее, хотя для этого нет никакого повода. Он зачем-то снова ищет, чем бы это мгновение отличалось от множества других таких же, и не находит.



Обычный вечер. Все как всегда.



Цзинъянь, как и много раз прежде, присаживается на постель (больше некуда) и смотрит через плечо пишущего на ровные столбики иероглифов — гордость их учителя каллиграфии, «принцу следовало бы взять пример», ведь почерк выдает душу, а у его друга твердая рука и сильная душа, совсем как и у его старшего брата, вспоминает он, и будет большой удачей, если седьмой сын императора хотя бы отдаленно будет походить на обоих...



— Письмо для его высочества принца Ци, — не оборачиваясь поясняет брат Шу, как будто Цзинъянь сам этого не видит. — Я должен был закончить, он ждет ответа. Отвезешь?



Из узла прически выбивается прядь, Линь Шу не глядя заправляет ее за ухо.



— Отвезу, — соглашается Цзинъянь, глядя, как движутся его руки. — Ты позвал, я пришел. Как одна из твоих лошадей, да?



Линь Шу вздыхает («я так и знал»), дописывает последнее слово и откладывает кисть. И оборачивается к нему.



— Нет, ты не лошадь, Сяо Цзинъянь, — качает он головой, и в голосе его проскальзывает уже знакомое терпеливое сожаление. — Ты упрямый твердолобый буйвол... которому все нужно объяснять дважды.



Цзинъянь снова безошибочно узнает этот тон, и порыв уйти едва не поднимает его на ноги, но в этот момент Линь Шу придвигается к нему совсем близко и, привычно придавив его бедра локтями (как делал сотни раз), кладет подбородок на руки, сцепляет пальцы и смотрит вверх.



И мир вокруг принца как будто смыкается, сжимается в точку, почти перестает существовать, весь сосредотачиваясь вокруг этой теплой тяжести на его коленях.



Прекрати. Не смей. Не переставай.



— Объясни, — говорит он вместо всего этого, резче, чем хотел бы. Кажется, будто говорит кто-то посторонний, снаружи: сам он почти не хозяин своему телу и не способен хоть что-нибудь ему приказать. Или хоть на миг укротить нарождающееся желание, которое накрывает его сейчас темной тяжелой волной...



Линь Шу улыбается, но глаза его светятся тревогой и сочувствием, как если бы он уговаривал больную лошадь выпить лекарственный настой.



— Неужели ты не видишь? — он меняет позу, выбрав теперь в качестве опоры его правое колено и все так же пытаясь смотреть вверх. — Это ты меня позвал. Когда ты меня о чем-то просишь, разве у меня хоть раз получилось тебе отказать?



— ...Ясно.



Сердце снова падает вниз и разбивается оземь, и Цзинъянь поспешно отворачивается, зная, что не сумеет справиться с лицом. Ты начал. С тебя и спрос. Что ж, значит, он и в первый раз обо всем догадался верно, водяные буйволы не так уж непонятливы, как про них говорят, да и как тут было надеяться на другой исход (а он разве — да, конечно, надеялся!), они и в самом деле слишком хорошо знают друг друга, и им действительно не нужны слова, чтобы понять, что на уме у другого... Глупый непутевый принц, верящий в драконов... Глупо, и правда, глупо — вслед за одной ошибкой совершить еще одну, точно такую же, дважды повестись на одну и ту же приманку. Будто мало ему было узнать — чтобы помнить теперь каждое мгновение — каковы губы лучшего друга на вкус, какая горячая у него кожа, как он дышит, как вздрагивает под его руками, всем телом подаваясь на ласку, как яростен в своем желании и как непримиримо готов требовать своего? Зачем он пришел сейчас — еще раз убедиться, что их союз на ложе был случайной прихотью, развлечением для скучающих небесных духов? Чтобы тут же, позабыв обещанное самому себе, сдаться и на любых условиях молить о продолжении?



Горло сдавливает медной ладонью, и потребность подняться и уйти, выбежать вон из палатки, пока желание и отчаяние не свершили над ним окончательную и позорную победу, становится почти непереносимой.



Нет.



Хорошие друзья не трусят услышать от друга правду, даже если она грозит им не понравиться. А он обещал не жалеть. И собирался быть хорошим другом. Всегда.



И он остается сидеть, стреноженный этой мыслью. А также ладонью, все еще лежащей на его колене.



Сяо Шу перестает улыбаться — принц этого не видит, но опознает по голосу, когда тот, вздохнув, говорит:



— Я опять сбиваю тебя с толку... Должно быть, я и впрямь неважно объясняю.



Должно быть, мысленно соглашается Цзинъянь. Трудно удачно подобрать слова, если почти ничего не говорить вовсе. Впрочем, у него самого получилось не лучше.



Линь Шу, похоже, все так же продолжает смотреть на него, снизу вверх, (и, наверное, замечает все, и смятение, и неловкие детские слезы), затем тянется к нему и знакомым ласковым жестом проводит по лицу. «Хороший мальчик», вспоминает принц, но на этот раз не отворачивается и покорно подставляется под гладящую руку (жесткую, такую... умелую, вспоминает он некстати) — а что ему остается. В конце концов, пусть будет просто желание, если оно обоюдное, что за беда... успевает подумать он, когда Линь Шу опирается о его колено, привстает, притягивает за шею и целует, так же как утром — и иначе, еще отчаянней, будто хочет поделиться последним глотком воды или перелить в него всю свою ци. Как будто это их последний день на земле.



И не отпускает принца, долго.



Потом все же выпускает, и пока Цзинъянь ловит ртом воздух, снова садится на пол, тоже отдышаться — и между ними будто заново встает призрак утреннего леса, старого дерева в тумане, запаха дождя и сырости, воспоминание о мокрой одежде и ноющих коленях... И призрак того же утреннего ошеломления на лице друга, как будто лошадь, которая до этого слушалась его беспрекословно, вдруг решила встать в свечку или понесла к обрыву, и наездник вот-вот вылетит из седла.



— Тоже испугался, буйвол? — выговаривает он и неловко, с усилием улыбается, словно пытаясь поддержать шутку, которая на деле не кажется ему смешной. — Слишком быстро... словно на веревке приволокли. С тобою тоже в первый раз такое, да?



И затем, снова нахмурившись, качает головой:



— Слишком быстро... слишком сильно, да? Говорят, не следует так крепко привязываться, верно?



И Цзинъянь снова соглашается — про себя — верно, как можно привязаться к воде, которую пьешь (не задумываясь, просто потому, что ты человек и устроен Небом испытывать жажду), хотя на самом деле, кажется, понимает, о чем тот: слишком близко, слишком страшно потерять, не угадав или не разобравшись, а Линь Шу не привык бояться, вряд ли вообще до этого знал, что умеет, он ведь не боится ничего, даже будущего, есть ли вообще что-нибудь под Небом, способное его напугать... Цзинъянь этого не знает, он вообще теперь больше не уверен, что хоть что-нибудь знает наверняка, кроме разве одного, и это он сегодня запомнил и выучил крепко: друзья так не поступают, не бросают друга один на один с его страхом только оттого, что растерялись сами...



Цзинъянь сползает с постели и садится рядом, вполоборота, чтобы видеть его лицо — и, помедлив, забирает руку Линь Шу в свои.



И хотя он уже вряд ли нуждается в каких-либо объяснениях, вслух все же говорит — и почти не верит, что у него получается произнести это так легко и спокойно:



— Знаешь, седьмой принц и правда не слишком догадлив. Тебе лучше, для надежности... повторить еще раз.



Сяо Шу не отнимает ладони, но поднимает голову и смотрит на него, так же настороженно и пытливо, как утром (которое, кажется, случилось с ними уже сотню дней и ночей назад) на берегу реки, словно задавая все тот же единственный настойчивый вопрос.



Ты ведь не шутишь?



И Цзинъянь только качает головой и сильнее сжимает его запястье.



Ты же знаешь, что не шучу.



Еще мгновение Линь Шу молчит, и сквозь его черты на миг опять проступает кто-то другой, более взрослый, незнакомый, но он встряхивает головой, прогоняя наваждение, и призрак отступает, прячется, хотя все же остается там, в самой глубине зрачков.



— В самом деле? — говорит он вслух, и голос его звучит уже куда уверенней и свободней (но все еще не так, как надо). — Как утром?



— Как утром, — повторяет Цзинъянь, кивая, и у него пересыхает в горле. Он оглядывается на полог шатра, кто-нибудь может войти в любой момент, понимает он, и понимает также, что ему сейчас нет до этого дела.



Линь Шу ловит его взгляд и тоже оглядывается — и пожимает плечами («пусть их!» ), и улыбается, и смотрит уже почти совсем как прежде, с видом заговорщика, точно он задумал очередную шалость и предлагает принцу, как всегда, разделить с ним и награду, и наказание. И от этой улыбки что-то в Цзинъяне непоправимо меняется, встряхивается и складывается заново — и вдруг становится простым и понятным.



Он тянется к Линь Шу, но тот перехватывает принца на полпути, только не целует, а притягивает его к себе и обнимает, прижимая к груди, крепко, будто после долгой разлуки, и обнимая, шепчет на ухо: «Раздевайся».



Но прежде спохватывается, словно вспоминает о чем-то, ищет среди своих вещей и ставит на столик рядом с тушечницей небольшую склянку — то, чего им не хватило утром, — и улыбается еще насмешливей, когда Цзинъянь с горящим от смущения лицом достает и ставит рядом почти такую же.



— А седьмой принц не так безнадежен, — отмечает сяо Шу, и в глазах его плещется уже самый настоящий смех — и обещание, от которого мышцы живота сводит мгновенной сладкой судорогой. Он тянет Цзинъяня за пояс, намекая, и, не дожидаясь, встает и начинает раздеваться сам — тут же, рядом, как бы не желая отпускать принца слишком далеко от себя, и так же, как и утром, первым, не закрываясь, будто и не думая о том, что кто угодно может зайти сейчас к ним сюда и увидеть его, лишь чуть заметно торопясь и все равно слишком медленно... и не оставляет на себе ничего, что могло бы скрыть, какой он гибкий, ладный и крепкий и как готов к бою. И Цзинъянь, конечно же, не может пересилить себя и снова смотрит, будто в самом деле никогда не видел подобного раньше или боится не увидеть снова — забывая, мешкая, путаясь в рукавах и в конце концов так и не успевая раздеться полностью.



Ему и не дают это сделать и как есть, полураздетого, толкают на лежанку (он вытягивается, Небо, насколько же тут удобнее, чем утром на земле), разувают и стягивают его штаны к коленям, и садятся сверху, да, точно так же, как тогда, и становится еще заметнее, как Линь Шу торопится, словно может чего-то не успеть, и явно намерен продолжить ровно с того места, где они закончили утром, не растрачивая времени на все, что этому предшествовало. И в этот раз он скупится на ласку, только поводит бедрами, устраиваясь, и быстро проверяет рукой, насколько крепко желание принца, — и под его ладонью клинок Цзинъяня немедленно прижимается к животу.



Линь Шу удовлетворенно кивает, короткое время нависает над ним, держась за его плечи, затем наклоняется, чтобы дотянуться до склянки на столе, и вновь убежавшая из прически прядь скользит по щеке, и Цзинъянь притягивает его к себе и целует, чтобы хоть что-нибудь с этим сделать. Нет, особых приготовлений им и правда не понадобится, понимает он, когда Линь Шу отвечает на поцелуй, потом вдавливает в его руку флакон и, чуть сдвигаясь вперед и приподнимаясь, шепчет: «Помоги». И выглядит так, что руки у Цзинъяня, кажется, дрожат, потому что половина масла остается на постели, но он все же употребляет оставшееся по назначению. И, видит Небо, помогает. Линь Шу опускается, замирает на несколько мгновений, наклоняется и целует снова. И начинает двигаться, не спеша, затем быстрее, откидывается назад, опираясь о его бедра, а Цзинъянь пытается гладить его живот и колени, и это одновременно слишком много и слишком мало, но он быстро соображает, как еще может помочь, — и помогает, и Линь Шу ахает и садится на его бедра до конца. И принц слышит уже собственный вздох, когда его друг и возлюбленный (больше никаких «или») делает это снова... и затем снова, и горячая теснота его тела почти сводит с ума, но Цзинъянь уже слишком стосковался по его объятиям, и едва его наездник вновь склоняется к нему, подхватывает того, переворачивает на спину и уже сам оказывается сверху. Сяо Шу насмешливо улыбается, но не спорит и молча (они снова почти все время молчат, помня о тех, кто снаружи, хотя их тяжелое дыхание слышно, наверное, на весь лагерь и эта предосторожность вряд ли спасет их от новых разговоров) отвечает на поцелуй. И пока Цзинъянь возится со склянкой, он не глядя тянется за своей одеждой, брошенной рядом, и подкладывает ее под бедра. Откидывается на постель и подтягивает колено к груди, как девица на одной из картинок, только в нем нет ничего девичьего, ничего томного, одна только дерзость и вызов (они еще не сходились в этот раз в бою на тренировке, но Цзинъянь поставил бы, что молодой командующий выиграет у засидевшегося в столице друга два поединка из трех), и все же этой картинки хватает, чтобы лишить Цзинъяня последней способности рассуждать. «Как утром», вспоминает он, выливает остаток масла на ладонь и вводит пальцы — и ему почти достаточно смотреть, как Линь Шу выгибается и дышит. Но, кажется, этого недостаточно уже самому Линь Шу, и он тянет к себе принца за шею и, снова целуя, шепчет:



— Давай уже, — почти смеясь, но сдерживая смех, будто ему самому удивительно собственное нетерпение. И Цзинъянь уступает его просьбе, и в этот раз помогают, направляют уже его, сяо Шу по-прежнему лучше знает, что делать (и мимолетная ласка его пальцев едва не заставляет принца в тот же миг достичь предела), и Цзинъяню приходится учиться на ходу, замечая, запоминая каждый вздох и каждый сбивчивый судорожный выдох... но он способный ученик и, кажется, на этот раз все делает правильно, потому что Линь Шу подается ему навстречу — обнимая за плечи, притягивая к себе скрещенными на его спине ногами, сжимаясь вокруг него, раз за разом забирая всего, как пламя обнимает меч в кузнице, плавя и раскаляя до предела, который способен выдержать металл, оставляя на груди и плечах новые ожоги засосов (зачем они так тянули с поцелуями, если теперь не могут без них обойтись?)... И, кажется, даже сейчас умудряясь вести: упреждая, угадывая и отзываясь на каждый удар, наступая, нанизываясь, овладевая, не давая передышки, понуждая желать и требовать невозможного, и немыслимая тяга, чтобы это длилось и длилось, схлестывается в Цзинъяне с томительной жаждой развязки... Но его противник только снова прикусывает губу и откидывает голову, поддавая бедрами, надавливая сверху ладонью, еще глубже погружая его в себя, он упрям, они оба упрямы и не хотят сдаваться прежде срока, и все же в этот раз все говорит о том, что принц успеет раньше... И в последний момент, видимо, чувствуя это, Линь Шу как бы в шутку отталкивает его, заставляя отстраниться и выйти, опускает ноги на постель и едва сдвигает колени, и Цзинъянь, дрогнув, изливается между его бедер.



На несколько мгновений он снова теряется в пространстве, упираясь ладонью в циновку на постели и думая только о том, как удержать равновесие. Взгляд заволакивает знакомая пелена: голова у него снова идет кругом. Линь Шу тоже тяжело дышит и тянется помочь себе, самолюбиво не желая ни в чем надолго отдавать первенство, но Цзинъянь, вспомнив еще одно наваждение утра, отводит его руку и наклоняется, чтобы заменить ее своими губами. И хотя ничего не успевает толком сделать, кажется, Линь Шу хватает одного его намерения: он вздыхает в голос, снова выгибаясь, и закрывает лицо ладонью.



Некоторое время они остаются вот так. Линь Шу лежит, отвернувшись, а Цзинъянь сидит между его разведенных ног и не может перестать смотреть. Интересно, найдется ли хоть одна весенняя картинка, которая сможет его теперь удивить. Вспотевшую спину гладит сквозняк, напоминая, что в палатку по-прежнему в любой момент могут заглянуть посторонние, и ему по-прежнему нет до этого дела. Сяо Шу наконец убирает руку от лица, замечает его взгляд и, не смущаясь, вытягивает из-под себя край одеяния и вытирает живот и бедра. И улыбается, словно задавая вопрос: так лучше? Но Цзинъянь только качает головой, честно признавая: ничуть не лучше, ничто не может заставить тебя сейчас выглядеть менее непристойным и менее желанным.



Линь Шу пожимает плечами («что я могу поделать?»), приподнимается на локтях и тоже смотрит, внимательно, серьезно, словно пытается прочесть по лицу принца будущее, как по узорам, что оставляет огонь на гадательных костях, и пламя свечи бросает на его собственное лицо странные отсветы, но это по-прежнему брат Шу, нет сомнений. Потом он выпрямляет руки, садясь прямо, и они снова в бессчетный раз целуются, или скорее обозначают поцелуй (губы распухли, целоваться почти больно). Словно взамен Линь Шу протягивает руку и кладет ладонь ему на колено, безотчетно, едва ли замечая, что делает. Не обозначая желание — а так, как греющийся тянется к огню, который горит сейчас между ними ровным невидимым пламенем. Да, теперь такое между ними тоже возможно, и это почти совсем, как было раньше, всю их прежнюю жизнь — и совсем иначе. И хотя мир в этот раз не перевернулся с ног на голову, и так понятно, что ничего уже не будет как прежде. Будет гораздо лучше.



— У седьмого принца еще остались вопросы? — спрашивает сяо Шу, и его улыбка подсвечена все тем же пробивающимся сквозь нее ровным теплым светом.



Цзинъянь фыркает.



— Нет, — говорит он, качая головой, и накрывает его ладонь своей (и тоже не сразу замечает это).— Когда командующий Линь действительно дает себе труд все объяснить, он делает это предельно ясно. Нет.



Это не вполне так, и потом, Цзинъянь, наверное, не утерпит, но сейчас ему и правда не хочется ничего спрашивать. Кажется, ему все-таки придется примириться с тем, что брат Шу не нашел вокруг никого лучше своего недоверчивого и не слишком сообразительного друга. И от этой мысли ему становится до глупости хорошо.



Сяо Шу снова улыбается, но больше ничего не говорит, только поднимает руку и проводит пальцем по его переносице, как если бы пробовал распрямить морщинку между бровей — или очертить белую звездочку на лбу своего рыжего — Цзинъянь снова узнает этот взгляд и этот жест и даже удивляется, почему до того оскорблялся ими или мог их не замечать. В конце концов, кому еще Линь Шу верит так же, как самому себе, кому, как не своему Фэнчу, доверяет жизнь с большей готовностью, чем многим и многим людям, которых брат Шу к своим не столь уж большим годам действительно успел изучить на удивление хорошо? И кто, кроме Фэнчу, ответит ему большей преданностью?



Сяо Шу спускает руку ниже, обводит пальцами его губы. Принц невольно замирает под его рукой и закрывает глаза; ему хочется положить голову Линь Шу на плечо и просто сидеть так и больше ничего не делать.



Некоторое время они оба не двигаются и молчат: кажется, обоих одолевает нежность. Первым не выдерживает, разумеется, Линь Шу. Он щелкает Цзинъяня по носу (больно!), привычно уворачивается от ответной подначки, откидывается назад и потягивается, что есть силы распрямляя плечи.



— Что ж, в таком случае принц не думает, что должен мне подарок? За науку, — поясняет брат Шу и склоняет голову набок, всем обликом стремясь подделаться под надменный и заискивающий вид наложницы, что желает распалить и раздразнить воображение хозяина и выпросить себе подношений за уступчивость и ласку. И хотя получается у него все равно по большому счету так себе, сяо Шу на самом деле никогда не умел ни надменничать, ни заискивать, принц решает поддержать шутку и тоже пошутить в ответ — восприняв его просьбу всерьез. Он делает вид, что задумывается, а потом задумывается в самом деле, хотя взгляд Линь Шу продолжает скользить по его телу, от шеи вниз, к впадине живота и ниже, дальше, словно размечая карту для будущей атаки, и наука складно мыслить дается принцу непросто. Линь Шу любит все новое и необычное, любит удивляться. Значит, нужно его удивить.



— Брат Ци обещал мне... — произносит Цзинъянь чуть погодя и, не выдерживая, придвигается и ложится рядом, как можно ближе, и почти забывает, что хотел сказать, потому что даже простое соприкосновение их тел заставляет его кровь бежать быстрее, — он... уговорит государя поручить мне посольство к соседям на востоке. Если подождешь, я привезу тебе оттуда что-нибудь особенное. Чего у тебя еще нет.



Яркое, исключительное. Такое же, как ты сам.



— Хорошо, — соглашается друг, словно и правда готов притушить свое обычное нетерпение, но глаза его по-прежнему смотрят весело и жадно, и на самом деле он, похоже, не готов ждать слишком усердно. Впрочем, их обоих не хватает надолго, и они не замечают, как снова начинают целоваться, — так же забываясь, сбиваясь и теряя дыхание, как будто никогда не делали этого прежде, как будто это и правда их последний день на земле или как будто у них есть все время мира... и понять, кто начал первым, в этот раз не представляется возможным, потому что оба они сейчас как два одинаково накаленных огнем клинка, готовые вплавиться один в другого, и даже воздух между ними как будто тоже дрожит и плавится от жара, а мир вокруг подергивается рябью и вот-вот грозит снова исчезнуть — и принц едва успевает заметить, как страх его тоже уходит, истончается, сгорает в этом пламени, как лист старой сухой бумаги. И больше не возвращается.



— Хорошо, — шепчет сяо Шу ему в губы и тянет принца на себя, растрепанный, жаркий, и капли света сбегают по его коже, и ни одна весенняя картинка даже близко не способна передать, что делает с Цзинъянем его горячий хмельной шепот, — привози. Я... подожду.



И шепчет что-то еще, не разобрать, и словно скрепляя обещание, целует снова, не оставляя Цзинъяню ни одного повода ему не поверить, и Цзинъянь, разумеется, верит — каждому слову, как это обычно и бывает между друзьями, как это было между ними всю их жизнь и, нет сомнения, будет дальше, пока оба они ходят и дышат, это ведь тоже не изменилось, верно?.. — и целует в ответ.



И Небо может сейчас смеяться над ними, сколько ему будет угодно.



***




(12 лет спустя)



Коня испытывает дорога, а сердце человека — время.* Перед тем как выйти из дома, он привычно отмечает глазами потайной ящик в стене, где, как он знает, лежит шкатулка (находить и проверять его взглядом, проходя через эти покои, уже вошло у него в обычай). Дракон, сторожащий жемчужину, без которой потеряет силу, думает он не в первый раз, но его привычке уже много лет, и ей вряд ли суждено перемениться. Как и подарку — быть когда-нибудь врученным.



Нельзя так крепко привязываться, верно?



В доме нового знакомца его как будто уже ждут: вежливый слуга почти немедленно проводит его к хозяину и со всей положенной почтительностью предлагает чай. Цзинъянь, разумеется, соглашается, хотя давно предпочитает обычную воду — он уже слышал, что ученый книжник из Ланьчжоу (кажется, он прибыл из Ланьчжоу, принц пока мало о нем знает) слаб здоровьем, и ему нигде не бывает тепло — и из той же положенной вежливости задает вопрос, который на самом деле его не слишком интересует. Ведь от победы того или другого из братьев мало что переменится: ни нынешний наследник, ни его соперник, пятый принц, ни внешне, ни по духу даже близко не похожи на того, другого их брата, чье имя теперь втоптано в грязь и не может упоминаться без приставки «изменник». И неважно, кому из двоих хитроумие гостя обеспечит победу, результат будет одинаков.



Но человек напротив глядит на него насмешливо и строго, как будто знает Цзинъяня много лет и видит насквозь, и способен прочесть и понять его нынешнее настроение без единой подсказки. И лишь качает головой, улыбаясь — то ли тому, что может так легко и верно угадать чужие мысли, то ли каким-то давним картинам из собственной памяти. И затем очень внятно, уже почти без улыбки говорит:



— Я выбираю вас, ваше высочество.



И в этот момент, хотя принц еще не знает этого, его мир переворачивается снова.


Bacca2020.10.07 23:49
И эту тоже
h_jesse2020.10.08 00:30
цитировать