Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 3606
автор: h_jesse
бета: Кицуне

Торг

саммари: Ни у кого, даже у императора, нет права распоряжаться чужим сердцем. Только своим собственным.
примечания: * Обращение «сестра» в данном случае означает не родственные, а близкие дружеские отношения, сложившиеся, например, при обучении у одного учителя. ** Метание стрел в вазу или кувшин — традиционное, освященное ритуалом придворное развлечение в древнем Китае.
предупреждения: AU, постканон. Мэй Чансу жив, у императора Ань-ди все еще нет сына, лишь дочь. Намек на полиаморию.

— Велеть подать советнику чай?

Гость, уже занятый привычным разбором прошений на несколько неравных стопок по степени важности и срочности, покачал головой.

— Благодарю императора, но нет. Госпожа уже оказала советнику честь, лично подав ему чайник в своих покоях.

— Чай, заваренный руками матушки, всегда выше всяких похвал, — ровным голосом подтвердил император.

Советник снова покачал головой — на этот раз с неодобрением.

— Не досадуй на мать, Цзинъянь. Долг старших — наставлять младших и указывать им на их ошибки. Тревога госпожи понятна, она радеет о благополучии сына.

Император в конце концов перестал измерять шагами уже не единожды измеренные им покои рабочего кабинета и остановился.

— Наставление матери — благословение для сына, — продолжил он все тем же ровным голосом примерного ученика, цитирующего изречение из «Лунь Юя». — Ее тревога — его недосмотр. Император будет благодарен, если советник разъяснит императору, в чем состоит его ошибка. И как это связано с самим советником и вопросом о возобновлении либо расторжении его помолвки.

Советник на миг поднял голову от бумаг и коротко поглядел на него снизу вверх.

— Зачем император задает вопрос, если сам догадывается об ответе? Госпожа проницательна, ей не надо видеть многое, чтобы видеть главное... Она обеспокоена тем, что у императора все еще нет наследника.

Император отвернулся от его взгляда и нахмурился.

— Я все равно не понимаю, как это связано. Император помнит о своих обязанностях... и не пренебрегает ими. Но детей дарует Небо.

— Император внимательный и почтительный муж, — согласился советник, возвратившись к своему занятию, — и я уверен, Небо благословит всех его детей, но их появление зависит и от других причин. Возможно, императору следует задуматься об еще одной супруге.

— Сяо Шу!

— Император задал вопрос, я ответил, — обрубил его гневный окрик советник, все так же не поднимая головы и продолжая быстро и методично просматривать и раскладывать прошения по стопкам. — Вероятно, госпожа тоже задавала ему этот же вопрос, и, вероятно, он ответил ей так же, как мне, то есть не проявил интереса. Иными словами, отказал. Ничего удивительного, что госпожа сделала определенные выводы о причинах отказа. У нее, повторяю, есть глаза.

Император развернулся на месте — его смуглые щеки горели красным.

— Советник хочет сказать, что обсуждал это ...

— Нет.— На этот раз он поднял голову и встретил яростный взгляд императора. — Ни словом. Без тебя мы говорили только обо мне. Я просто догадался, и догадался, как понимаю, верно. Но я согласен с матерью его величества в этом вопросе.

— Сяо Шу, почему из всех людей...

— Потому что я твой советник, Цзинъянь, — перебил его тот, глядя все так же жестко и прямо. — Мой долг отвечать на твои вопросы и говорить тебе даже то, что ты не хочешь слышать. Ты сам знаешь, почему это важно. Так что если здоровье государыни по-прежнему вызывает беспокойство...

— Сяо Шу. — На этот раз его имя не сказали — выдохнули, тяжело и очень внятно — и тоном ниже, как если бы его пытался выговорить дракон. — Мы не будем обсуждать ни меня, ни тем более императрицу и благородную супругу как... лошадей на ярмарке.

Подданный отвернулся. Его лицо разом потеряло жесткость, став просто задумчивым и невеселым.

— Хорошо, — голос его тоже как будто потускнел. — Советник забылся и перешел грань. Он просит прощения. И обещает больше не заводить этот разговор, если император сам всерьез задумается над его советом.

Дракон вздохнул и привычным растерянным жестом потер лицо.

— Император все еще не понимает, — пробормотал он, опускаясь и занимая место напротив, — почему, когда у матери есть к нему вопросы, она задает их тебе. Считает, что у тебя больше надежды меня вразумить?

Советник коротко улыбнулся, но его глаза остались серьезными.

— Не только. Госпожа не оставляет вниманием и наставлениями и сына своего старого друга; советник может быть только благодарен ей за это. Она справедливо ожидает, что наследник семьи Линь проявит почтение к духам предков и не оставит их в будущем без поминальных обрядов. К тому же вдовствующая императрица благоволит княжне и тревожится о ней: ей было важно услышать, что я также помню о своих обязательствах и не оскорблю сестру* неуважением. Поэтому госпожа и завела этот разговор.

Император покачал головой.

— Это мы тоже обсуждать не будем. Ты просто сделаешь, как считаешь нужным и достойным. Я не стану вмешиваться.

— А здесь и нечего обсуждать, — пожал плечами советник; он опустил обратно в кипу неразобранных прошений очередной документ, который все равно сейчас ни одного из них не интересовал. — Я уже сделал, что считал нужным, Цзинъянь. Ты сам все слышал, и это не поменяется: я не посмею отдать сестре хоть на одну долю меньше, чем она заслуживает. Сожалею, что императрице-матери придется принять этот ответ.

Их взгляды пересекались сейчас где-то над столешницей. Император задумчиво смотрел, как пальцы его собеседника выводят на лакированном дереве какой-то неведомый иероглиф.

— А если... — проговорил он, издалека подбираясь к чему-то, что обдумывал точно не сейчас и, может быть, даже не сегодня. — Сяо Шу, а если кто-то из нас... согласится не высчитывать доли?

Руки советника замерли.

— Что ты хочешь сказать?

Император помедлил, собирая дыхание, как если бы разбегался для прыжка в воду.

— Только то, — продолжил он как можно более буднично, — что мать права: долг перед семьей стоит выше... долгов дружбы. И если на самом деле советник все же желал бы исполнить то, от чего сейчас отказывается, император не найдет в своем сердце ревности или намерения... чинить ему препятствия.

— Нет.

— Почему?

Советник выпрямился и поднял голову.

— Император обещал не вмешиваться. Почему он все еще настаивает?

Император вздернул бровь, будто тоже спрашивая, зачем советник задает вопрос, ответ на который ему и так известен. Но тем не менее ответил:

— Наверное, потому что у него тоже... есть глаза.

Советник кивнул — и снова замолчал.

— Император... великодушен, — произнес он наконец. — Он долго не требовал объяснений.

— Император по-прежнему их не требует. Ему они не интересны. Только ответ, — добавил император тише.

— Цзинъянь...

— Однако если вся беда советника лишь в том, что его сердце способно вместить двоих...

— Цзинъянь.

— ...и он не знает, как разделить его между ними, — упрямо продолжил император, не обращая внимания на попытки его перебить, — мне будет достаточно любой его части. И это не значит... что я буду возвращать меньше.

— Цзинъянь, — безнадежно повторил советник в последний раз.— Ты уже слышал мой ответ. Он не изменится. Я не могу так с вами обойтись.

— Со мной — можешь.

— Но речь не только о тебе. И мы сейчас с тобой не на рынке и решаем, как разделить отрез шелка, чтобы никто не остался внакладе.

— Сяо Шу, я не...

— Недостойный молит о прощении, но он не склонен больше это обсуждать, — перебил подданный, склонившись в церемонном поклоне, и его голосом впору было резать бумагу. — Это дурная затея, из нее не выйдет ничего, кроме разочарования... и неловкости.

— Странное дело, — бесцветно, почти безразлично удивился император. — До сих пор выходило.

В комнате снова стало тихо. Все внимание советника, казалось, было занято тем, как сгорает, потрескивая, масло в светильнике.

— Разумеется, — согласился он — так же сухо и бесцветно. — Потому что мертвого поделить гораздо проще, чем живого. Его даже можно ненароком... присвоить себе целиком.

Император застыл. Замер, разом потемнев лицом, и глядел на человека напротив, как смертельно раненый на древко копья у себя под ребрами, — словно видел его впервые.

Советник ждал, не поднимая глаз от танца огня в фонаре.

— Тебе не стоило этого говорить,— произнес наконец император глухо. Он готовился сказать что-то еще, но — видимым усилием воли — смолчал. Только двинул подбородком, удерживая в горле слова, которые сам, похоже, не желал бы от себя услышать.

— Я не хотел этого говорить, — признал подданный, все так же не поднимая головы, хотя не было похоже, что он сожалеет о своих словах. — Но ты знаешь, что это правда.

— Нет, я этого не знаю! — От удара императорской ладони столешница вздрогнула: пламя в светильнике подпрыгнуло, а кисть не удержалась на краю стола и скатилась на пол. — Не знаю... и не собираюсь узнавать.

— Тебе придется, — снова одернул его советник. — Если ты хочешь понимать людей и управлять ими. — Он поднял кисть, но не вернул на место, а начал вертеть в руках. — Потому что так устроены люди, Цзинъянь, — заговорил он уверенно и веско, бросая в собеседника слово за словом, как стрелы в вазу**, — так устроена их память. Им свойственно забывать неугодное и вспоминать никогда не бывшее. Им свойственно всегда желать большего и не уступать того, что они считают своим. Это не хорошо и не дурно, это просто так есть, и вы оба за это не в ответе. И нет ничего зазорного в том, что...

— Люди устроены по-разному, — оборвал его император. — И надеюсь... тебе хватит совести не повторять этих слов сестре.

— Сяо Цзинъянь, — голос советника тоже пошел вниз, — ты правда думаешь, что тебе нужно защищать Нихуан передо мной?

— Я вижу, что да.

— Император решил научить меня дружбе? — Кисть в руках советника провернулась так, словно он искал способ ее сломать. — Я причинил сестре много горя, это верно, но я скажу и тебе, и ей все, что посчитаю нужным... чтобы уберечь от еще большего. Даже если все мои предки проклянут меня за это. Хотя я сомневаюсь, — добавил советник, будто все еще споря с кем-то, кого сейчас здесь не было, — что даже самые строгие из них захотят от меня такого подношения... Отец говорил: не бывает Пути, вымощенного чужим несчастьем.

Он заметил, что собеседник по-прежнему не отводит взгляда от его пальцев, и отложил кисть, спрятав ладони в рукава.

— Надеюсь, теперь император получил ответ, который желал.

— Да, — согласился тот негромко. — Император получил все ответы.

Похоже, он и в самом деле узнал ответ на вопрос, который, по его утверждению, был ему неинтересен.

— Ты слишком уверенно решил, в чем состоит ее несчастье, — заметил он еще тише, как будто даже не желая, чтобы его услышали.— Возможно, тебе все же стоило спросить. Быть может, ответ тебя бы... удивил.

Советник вскинул голову.

— Сын Неба готов за это поручиться? — Император тоже вскинулся — и промолчал: кажется, это была самая слабая часть его плана. — Я спрашивал, Цзинъянь. Если это можно так назвать. Сестре тоже... не потребовались объяснения. Твой подданный удачлив в друзьях, они понимают его без слов и не задают неловких вопросов. Это ведь так удачно, когда тебя ни о чем не спрашивают и не ждут от тебя отчета?.. — Он насмешливо сощурился, словно не одобрял методов неизвестного интригана, но не мог не оценить остроумия задумки. — А потом она уехала,— добавил он уже совсем другим тоном, — и не потому, что на границах так уж неспокойно. Я счел это для себя... достаточным ответом.

Император задумчиво кивнул.

— Или, возможно, она просто поняла тебя лучше, чем я. А в остальном... советник заметил верно. Даже Сын Неба не может доподлинно знать чужое сердце или распоряжаться им, как своим собственным. Что ж, — заключил он, явно решившись сказать что-то, обдуманное тоже далеко не сегодня, — если она права и если это единственное, что тебя останавливает... и если по-другому для нее невозможно, долг императора, по всей видимости, заключается в том, чтобы... отступиться от своей доли вовсе.

Советник на мгновение прикрыл глаза.

— Император решил повысить ставки, — он покачал головой, будто готовый рассмеяться оттого, что пропустил настолько удачный ход. — Я должен был понять, к чему ты ведешь. Когда вы успели стать так похожи?..

В его голосе смешались отчаяние, восхищение и нежность.

— Советник снова против? — уронил император — точно гирю на весы.

— Разве подданный может противоречить потомку Неба?.. Если император увидит в этом свой долг... советнику останется только повиноваться.

— Почему? — снова уронил император. И на этот раз он, похоже, действительно хотел знать ответ.

Советник поднял на него взгляд: сейчас он впервые за вечер выглядел усталым.

— Потому что когда император поймет, что ошибался и не рассчитал силы, ему... некуда будет уехать.

И тут император улыбнулся, тоже впервые за вечер. С видом человека, который наконец-то начал одерживать верх в сложной партии.

— Ему не понадобится уезжать, — заверил он со снисходительной уверенностью выигрывающего. — Никому больше не понадобится. Знаешь, я мог бы смотреть сейчас на твою поминальную табличку. С ней не сыграешь в вэйци и не поспоришь о налогах. Так что я не вижу повода... торговаться.

Советник отвернулся, словно смотреть на его умиротворенное, успокоенное лицо было выше его сил.

— Долг подданного предупредить, — напомнил он, продолжая глядеть в сторону, — что император переплачивает.

— Я говорил, я не торгуюсь, сяо Шу, — почти раздраженно бросил тот. — Но только я могу решить, платить или нет. Понимаешь? Не ты.

— Даже когда ты пытаешься расплатиться вместо меня?

Император склонил голову набок.

— А разве советник, — заметил он тихо, — своими наставлениями и всем своим примером... не учит меня тому же самому?

Советник не ответил: его качнуло вперед, и он прижал ладонь к горлу, как еще случалось иногда, когда его одолевал кашель и ему не хватало воздуха. Императора тут же бросило ему навстречу, но тот движением головы отмел помощь, сел прямо и сложил руки перед собой.

— Императору совершенно не в чем брать с меня пример, — произнес он и улыбнулся — своей обычной острой усмешкой, приберегаемой для тех, кого советник не слишком любил. — Сын Неба и вправду сделан из какого-то иного материала, не то что его подданный. Тот, — добавил он с очевидной брезгливостью, — устроен намного... проще.

— Что ты имеешь в виду? — спросил император, уже с куда большей тревогой следя за его лицом, чем за сутью спора.

— Что плохо справляюсь со своими обязанностями, — рот советника дернулся, словно он получил пощечину. — Если бы я так хорошо знал людей, как бахвалюсь, то не допустил бы этих разговоров, а если бы я знал свой долг, как знает его император, то не стал бы избегать очевидного решения и... упредил бы их. Но советник дурной сын и неважный друг, он не сделал ни того, ни другого.

— Император все еще не видит, за что бы советник мог так сурово себя упрекнуть. По крайней мере, — продолжил император нерадостно, — себя одного.

Усмешка советника стала еще острее. Да, он сейчас сильно кого-то не любил.

— Вероятно, за то, что не остался... табличкой. Он ведь это заслужил, верно? Посмертные почести павшему герою. Да, в этом была его ошибка: он принес бы куда больше пользы именем на стяге. Возможно даже, в этом и состоял его настоящий долг, — продолжал он, глядя в пол и вряд ли замечая, какое впечатление его слова производят на единственного слушателя. — Возвращение не пошло ему на пользу. Советник любит порассуждать о чужих заблуждениях, но ничего не знает о своих собственных, он много говорит о чужом счастье, но на деле печется только о своем...

Советник наконец стер с лица то, что все это время считал улыбкой: теперь оно казалось просто злым.

— Я пытался вслед за госпожой увидеть в этом решении свой долг, Цзинъянь... Я не смог. Твой советник устроен точно так же, как и все остальные люди, он слишком хорошо знает, зачем — и как надолго — вернулся. И тоже не хочет ничего отдавать. У него и делиться-то получается... с трудом.

Последнее слово он договорил совсем тихо и напряженно, очевидно, жалея о своем признании, но было поздно. Император рывком поднялся с места и снова начал ходить по комнате.

— Почему же, — возразил он, — советник отлично справляется... Вот, значит, как, — прибавил он, останавливаясь. — Я бы никогда не догадался.

Советник сидел все так же прямо, как деревянная кукла, и продолжал глядеть в пол.

— Императору не о чем догадываться и не нужно брать во внимание случайные слова, его подданный всем доволен. Со мной все в порядке, Цзиньянь, — проговорил он с нажимом. — Не слушай меня, я говорю лишнее.

— Нет, — не согласился властитель Лян, — императору было полезно это услышать. Теперь, возможно, он ближе к сердцу примет наставления советника, которые тот дал ранее. Чтобы советник не мог сказать, что император... справляется хуже.

Советник снова улыбнулся — деревянной, нарисованной улыбкой, кое-как приклеенной поперек лица: казалось, оно сейчас держалось только на ней.

— Недостойный всего лишь дает советы, которые сам не способен исполнить. Не ему говорить с Сыном Неба о долге.

Император развернулся на месте.

— Знаешь что... Сын Неба на сегодня уже сыт по горло разговорами о долге.

Он сделал несколько быстрых шагов, и прежде чем советник успел что-либо возразить, оказался возле него и одним движением опустился на колени. Советник подобрался:

— Цзинъянь, не здесь.

— Тихо. Я только принес советнику его плащ.

— Я не мерзну.

— Я сказал — тихо. — Вышитые рукава взметнулись, блеснув золотом драконьей чешуи, и повелитель Лян подался вперед и обнял его за плечи, вжавшись лбом в его затылок. Меховая накидка стекла с его рук, упав рядом.

Советник замер на несколько мгновений, затем осторожно выдохнул — словно проверяя, оставили ли ему эту возможность, но высвободиться не попытался.

— Подданный снова расстроил повелителя, — проговорил он некоторое время спустя. — И снова просит прощения.

Повелитель поднял голову.

— Подданный прав, — заметил он, глядя через плечо советника на стопки давно забытых обоими докладов, — Сын Неба слеплен всё из тех же пяти элементов, что и остальные люди. Разве что не в меру наделен... самонадеянностью.

— А, — отозвался советник, словно не был до того вполне уверен, что дождется такого признания (и император, судя по враз напрягшимся плечам и новому объятию, эту неуверенность тоже расслышал). — Сын Неба себя недооценивает. Ты в самом деле был на это готов, я видел. Да, видел, — подтвердил он, переждав еще один вздох-признание императора в том, что этого не стоило говорить уже ему. — И принял это как должное. Все же интересно, когда я, не дрогнув, принимаю от вас такие подарки, чего мне больше недостает, совести или сердца?

— Советник наговаривает, — хмуро перебил его император, — и того, и другого у него в избытке. Иначе ему никто бы ничего не дарил. И... хватит уже об этом.

Впрочем, собеседника этот ответ скорее встревожил, чем успокоил.

— Советник удачлив в друзьях куда больше, чем заслуживает, — проговорил он, снова отводя взгляд в сторону. — И вряд ли хоть когда-нибудь с ними расплатится.

— Плата? За подарки? — удивился император вслух и, похоже, искренне. — Разве что, — он на мгновение задумался, — Сын Неба может выразить надежду, что его советник больше не будет заговаривать... о табличках?

— Подданный принял указ, — склонил голову советник, и в его голосе наконец прозвучало что-то, действительно похожее на улыбку. — Однако рано или поздно его величеству все же придется...

Тут говоривший осекся, и, видимо, даже не столько потому, что его на мгновение стиснули еще крепче, как стискивают обручи бочку с вином, сколько от резкого горячего выдоха ему в затылок.

— Тебе обязательно каждый раз проговаривать вслух настолько очевидные вещи? — осведомился дракон. — Или просто нравится оставлять последнее слово за собой?

— Вовсе нет, — советник, похоже, окончательно смирился с пленом и чуть подался назад, привычно оперевшись об императорское плечо. — Цзинъянь, со мной правда все в порядке. Это всего лишь слова. Я от них не разобьюсь и не рассыплюсь. Не беспокойся.

Драконьи кольца ослабили хватку; император тоже переменил позу, устраивая подбородок на плече у своей добычи, так что его смешок пришелся советнику в самое ухо:

— Ты повторяешь это заклинание для себя или для меня?

Советник покачал головой.

— Меня все устраивает. Я знал, как все будет, мне не на что жаловаться.

— Ты хочешь сказать, тебя устраивает, что ты вернулся... ради разговоров о долге?

— Ради того, чтобы спорить с императором о налогах, — улыбнулся советник, рассеянно глядя перед собой, явно более сосредоточенный на том, что происходит за его спиной. — Чтобы слушать его дыхание. И слышать, как оно изменяется, когда я прикасаюсь к нему. — Он нашел ладонь императора и пробежал по ней кончиками пальцев, вызвав новый глубокий вздох. — Чтобы наконец выиграть у него в вэйци, — прибавил он уже громче. — Потому что захотел, Цзинъянь. Ты же помнишь, иначе бы не вышло. Он бы даже браться не стал.

— «Еще один забавный способ умереть пораньше», — кивнул император, — да, я помню. Значит, все-таки вэйци. Я догадывался. Ради тщеславного желания отыграться... И кто из нас переплачивает?

— Понятия не имею, — все так же рассеянно отозвался самый хитроумный и расчетливый стратег Поднебесной. — Я тоже... не торговался.

Император замер, словно ему требовалось время, чтобы полностью вобрать в себя смысл сказанного, — и затем прижался губами к шее советника, прочерчивая ими линию чуть выше ворота. Советник вздрогнул, как от ожога, и прикусил губу.

— Было бы странно... если бы она тебя не выбрала, — прошептал император, целуя его за ухом, пока одна его ладонь скользнула за отворот халата, стремясь пробраться под все столь же многочисленные даже по нынешнему холодному времени одежды. — И еще более странно... если бы этого не сделал я.

Советник задышал чаще, но когда Сын Неба, не переставая целовать, сменил тактику и потянулся распустить пояс верхнего одеяния, его пальцы уже без всякой нежности вцепились в императорское запястье.

— Цзинъянь... — Советник уперся ладонью в столешницу, пытаясь одновременно уклониться и сесть прямо. — Цзинъянь, выпусти меня. Мы перешли уже все границы приличий.

— Здесь все равно, кроме нас, никого нет, — буркнул император, но все же послушался и, нехотя разорвав объятия, отстранился и просто сел рядом.

— Я зря завел этот разговор, — заметил он, мрачнея и глядя в стену. — Не годится обсуждать сестру в таком духе, да еще за ее спиной. Это не делает мне чести. Как будто я и правда торгуюсь на рынке и не могу сговориться о цене.

— Ты не сказал ничего оскорбительного, — возразили ему, но император лишь упрямо мотнул головой.

— Я перестал быть с ней откровенен, — продолжил он неумолимо. — Я тоже не глядя принял ее подарок — и был почти рад, когда дела призвали ее в Юньнань, потому что больше не мог выносить ее щедрости. Я собирался дать ей обещание, которое не смог бы сдержать, — и тем самым оскорбил бы сестру еще больше. Матушка права, нам следовало выяснить все много, много ранее.

— Императору больше не следует тревожиться об этом. Моя ошибка, мне и исправлять, — проронил советник, снова берясь за прошения. — Как только сестра вернется... мы поговорим. Если, конечно, в этот раз она захочет меня слушать.

Он поднял глаза от бумаг и задумался, глядя то ли на расписную ширму в углу, то ли куда-то сквозь нее и стены дворца, словно мог различить среди нарисованных гор и водопадов (или где-то далеко на западе среди многих тысяч других людей) знакомую фигуру всадницы с безупречной посадкой в седле.

— Значит, таково твое решение, — подытожил император, проследив за его взглядом.

— Да. И если сестру, мать-императрицу или моих старших оно разгневает или опечалит, я приму последствия. Не торгуясь.

Император потянулся, коротко сжал его плечо и поднялся, чтобы вернуться на свое прежнее место.

— Хорошо. Тогда не вижу смысла говорить об этом хоть мгновением долее. Потому что даже самой меньшей из этих стопок, — он кивнул на столик перед советником, — нам хватит до завтрашнего утра.

Советник благодарно оглянулся и, перехватив его взгляд, одними глазами сказал «спасибо».

— Эта как раз самая важная, — заметил он вслух. — С нее и начнем.

Но, тоже оценив размеры «наименьшей из стопок», вздохнул.

— Император прав, вечер обещает быть длинным. Могу я все-таки попросить Сына Неба распорядиться о чае?


Bacca2020.10.07 23:49
Обожаю эту прелесть!
h_jesse2020.10.08 00:10
Bacca, спасибо!)
цитировать