Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 5408

Проклятие и благословение

саммари: Род Не проклят. Единственный способ избежать безумия и смерти для них — близость с родственной душой.
предупреждения: soulmate!AU, альтернативная мифология, OOC в глазах читателя
Армия ордена Не двигалась на юго-запад. Густые хвойные леса, в изобилии покрывавшие территории Цинхэ, сменились топкими низинами. Воздух пах кровью, тиной и осенью. Привыкнуть к войне оказалось легко.

Мэн Яо бросился в нее, как в омут, — после долгих пеших переходов, изнурительных тренировок и стычек с солдатами Вэней у него наконец не оставалось сил злиться.

Он учился тому немногому, что знали полевые командиры. Выслушивал насмешки, вскоре ставшие привычными и переставшие задевать. Думал: сегодня на месте десятника, погибшего накануне, сидит вчерашний рядовой.

Если сражаться храбро. Если сражаться достойно.

Если привлечь внимание кого-то, кто способен его возвысить.

Мысль о возвышении согревала холодными ночами в стороне от походных костров, но не помогала в боях — в боях ни одна мысль не помогала достаточно.

Мэн Яо старался не думать, но это плохо у него получалось. Сознание фиксировало слишком многое: росчерки заклинаний, начертанные на бумаге талисманы, отблески солнца, скользящие по лезвиям мечей и сабель.

В криках, звоне и грохоте терялись голоса командиров.

Они не нужны, подумал Мэн Яо. Бой, завязавшийся еще до рассвета, вымотал его настолько, что он не понимал, как до сих пор стоит на ногах. Тело действовало само, уворачиваясь, защищаясь и атакуя — но больше уворачиваясь.

Мэн Яо не заметил, когда остался один на один с последним из своих противников; тощий мальчишка в красном одеянии, он был сильнее, но то берег запястье, то широко замахивался перед ударом, упуская драгоценное время.

Меч его скользнул по изгибу сабли Мэн Яо, и тот подумал: это — возможность.

От следующего удара он увернулся. И тут же ударил сам — снизу вверх, рассекая мальчишку от бедра до подмышки. Довести атаку до конца ему позволила только ци, вложенная в удар; собственных физических сил не хватило бы, чтобы преодолеть сопротивление плоти.

Стиль ордена Не мало ему подходил, но сменить оружие сейчас он не мог.

Не останься мальчишка последним его противником...

Мэн Яо выдохнул. Выругался сквозь крепко сжатые зубы. Выпрямился, опустил саблю. Руки у него дрожали. Слабость накатывала мелкими, частыми волнами — не останься мальчишка последним его противником, он погиб бы.

Кажется, так думал не он один: Мэн Яо поднял голову, чувствуя на себе неожиданно тяжелый взгляд.

Шагах в десяти от него стоял рослый мужчина: многослойные его одежды были темно-зелеными, часть волос удерживала драгоценная заколка, другая рассыпалась поверх позолоченных наплечников, украшенных звериной мордой.

Глава Не, с запозданием осознал Мэн Яо. Взгляд впился в его лицо, и Мэн Яо на мгновение растерялся: ему вдруг показалось, что в этом взгляде — во взгляде, направленном на него, грязного, залитого своей и чужой кровью, незнакомого главе Не даже в лицо, — горело желание.

И что-то, похожее на узнавание.

Он поклонился. Выпрямился. Взглянул главе Не в лицо, почти ожидая, что тот позовет.

Глава Не не позвал; он смерил Мэн Яо еще одним взглядом — темным, оценивающим, почти осязаемым — и отвернулся. Подол одежд, покрытый кровью и грязью, хлестнул по его ногам. Несколько длинных прядей черных его волос соскользнули на широкую спину.

Мэн Яо смотрел ему вслед дольше, чем следовало.

***

Сражаться на острие атаки, рядом с главой Не, на правах его помощника, было почетно — и опасно.

Мэн Яо не сразу понял, что бой наконец кончился. Голова у него кружилась, ноги подкашивались. Сабля, в которой он уже чувствовал бездушную болванку — к тому же плохо сбалансированную — оттягивала левую руку. Правая висела плетью; кости предплечья, видимо, были сломаны.

Глава Не, стоящий в нескольких шагах от него, медленно опустил Бася и обернулся. Из рассеченной брови стекала тонкая струйка крови, несколько ее капель подсыхало под носом и в уголках губ, скулы потемнели от яростного румянца.

Он улыбался, и взгляд его, упавший на Мэн Яо, был совершенно ясным.

Вокруг главы Не колебалось бледное марево, насыщенное то ли пылью, то ли песком. Бася в его опущенной руке излучала умиротворение и довольство — настолько явно, что по спине у Мэн Яо пробежали мурашки.

Разум его прояснился: он заткнул саблю в ножны, не заботясь даже о том, чтобы обтереть с нее кровь, и поспешил за отвернувшимся главой Не.

Поселок, в котором до недавнего времени размещался штаб Вэней, представлял собой печальное зрелище. Глава Не хмурился, глядя на стены, сметенные ударами ци. На догорающие крыши. На людей, вздрагивающих при его приближении.

Неужели он не привык, подумал Мэн Яо. Его самого грызла только досада — тупая и ноющая, как боль в руке.

Приказы главы Не, к счастью, были ему хорошо знакомы: устроить раненых, успокоить людей, послать за лекарями, выставить стражу, отправить несколько отрядов в погоню за псами из ордена Вэнь — нет, это глава Не приказал первому попавшемуся под руку командиру.

Мэн Яо шел следом за ним, стараясь не отстать слишком сильно и не упустить ничего важного, но что-то, видимо, упустил — что-то, произошедшее за мгновение до того, как глава Не остановился посреди улицы, а затем, резко развернувшись, шагнул в узкий переулок, ведущий вглубь поселка.

Крик, сообразил Мэн Яо, ныряя в душную тень. Кто-то кричал.

У двери дома — низкого и слегка покосившегося — глава Не обернулся. Ясности в его взгляде не осталось; тот снова был темным и яростным, как во время боя.

Мэн Яо дернул уголком губ. Глава Не распахнул дверь и шагнул вперед, низко пригибая голову: бледный солнечный луч отразился в позолоте заколки, скользнул по складкам потертого шелка, впился в лезвие Бася, по-прежнему окровавленное.

Пространство вокруг главы Не дрогнуло.

— Что здесь произошло? — спросил он.

Вопрос был излишним.

Мэн Яо проскользнул мимо главы Не и, стряхнув с плеч верхние одежды, бросил их распластавшейся на циновке девчонке. От боли в потревоженной руке перехватило дыхание, и он, сделав шаг назад, привалился плечом к стене.

Девчонка — слишком юная, чтобы познать мужчину, подумал Мэн Яо с отвращением, — проворно закуталась в темно-зеленую ткань. Адепт ордена Не, отброшенный в центр комнаты, медленно поднялся на ноги.

Сказал, беспомощно, упрямо и громко:

— Она — моя родственная душа.

Девчонка громко всхлипнула. Пальцы у нее дрожали, тонкие, как у благородной девы. Мэн Яо сглотнул.

Он видел, как изменилось — исказилось — лицо главы Не.

Бася вошла в плоть по самую рукоять. Адепт качнулся, отступил на полшага назад, прижал к груди левую руку, а правую протянул к девчонке, побелевшей, как покойница. Рот ее был широко распахнут, из глаз полились слезы, хватка ослабла. Темно-зеленая ткань выскользнула из ее рук, обнажая пару мелких, недоразвитых грудей.

Окровавленное лезвие Бася ткнулось в землю. Тело адепта медленно соскальзывало по нему, пальцы скребли пол, оставляя длинные, глубокие борозды, на окровавленных губах лопались пузыри.

Он пытался что-то сказать.

Мэн Яо моргнул, пытаясь сосредоточиться.

— ...Яо, — позвал глава Не.

Голос его пробился сквозь шум в ушах, то затихающий, то снова становящийся громче, и Мэн Яо помотал головой, молясь, чтобы эта слабость не стоила ему едва заслуженного положения. Он видел: челюсть главы Не напряглась, на скулах выступили желваки, губы сжались в тонкую линию.

Мгновение спустя на его левом запястье сомкнулась жесткая, мозолистая ладонь. Ощущение было обжигающим — Мэн Яо вздрогнул и с трудом подавил желание вывернуться из крепкой, удивительно бережной хватки.

Глава Не скользнул большим пальцем по его запястью. Наклонил голову, как будто к чему-то прислушиваясь. Поморщился, как кот, застигнутый врасплох ярким солнечным светом, и сделал что-то, от чего Мэн Яо на мгновение оглох и ослеп. Тело стало легким, почти невесомым, по мышцам разлилось тепло, узел, скрученный в горле, растворился, будто его и не было.

Мэн Яо сделал медленный, глубокий вдох. Сглотнул царапнувший грудь кашель. Хрипло пробормотал:

— Благодарю вас, глава Не.

Тот разжал пальцы. Отступил на полшага назад. Сказал:

— Позаботься о том, чтобы девчонке компенсировали ущерб, — и, развернувшись, вышел из дома.

Девчонка снова всхлипнула. Мэн Яо тронул висок — головная боль прошла так же, как прошли слабость и боль, — и с запозданием подумал: полегчало ему от того, что глава Не поделился с ним своей ци.

Еще он подумал: если желание во взглядах главы Не ему не чудилось, сколько у него остается времени?

***

От главы Не пахло потом, кровью и травами. Мэн Яо осторожно промокнул шов, отложил ткань, вымоченную в лекарственном настое, и потянулся к свежим бинтам. Глава Не повел плечами — под кожей, прихваченной легким загаром, напряглись и расслабились крепкие мышцы.

Мэн Яо сглотнул и отвел взгляд. Глава Не мог смотреть на него как угодно; это не давало права смотреть ему самому.

Он не мог даже сказать, хотелось ему или нет.

Глава Не хрустнул шеей, слегка поворачивая голову. Мэн Яо бездумно скользнул кончиками пальцев по его спине. На главе Не все заживало быстро, как на любом талантливом заклинателе: рана от вражеского меча, пропоровшего грудь всего пять дней назад, успела зарубцеваться, след когтей твари, напавшей на лагерь в новолунье, побледнел.

Свежий шов лежал чуть ниже ребер, короткий и плотный, — этой ране, наверное, понадобится еще два или три дня.

Мэн Яо сжал бинты. Замер, пережидая вспыхнувшую боль. Наклонился к главе Не, чуть не уткнувшись лбом в его горячее плечо. Быстро, едва дыша, принялся накладывать повязку.

Глава Не, кажется, не дышал тоже; мышцы его, обычно пластичные, закаменели. Напряженно и звонко дрогнула Бася.

— Все готово, глава Не, — сказал Мэн Яо несколько долгих мгновений спустя.

Он выпрямился, отступил на шаг — глава Не выпрямился тоже, встал, быстро накинул на плечи одежды. Посеревший от пыли и плохой воды шелк на контрасте с его кожей казался первозданно-белым.

— Твоя очередь, — сказал глава Не.

Взгляд его был внимательным и чистым.

— Прошу прощения?

— Твоя рука.

Взгляд главы Не остановился на прорехе в его одеждах, и Мэн Яо виновато улыбнулся, склоняя голову в подобии поклона и стараясь не скривиться. Ему казалось, он скрывает боль достаточно хорошо.

— Не стоит беспокоиться, глава Не, — негромко сказал он. — Я...

— Сядь, — приказал глава Не.

Мэн Яо, забывшись, дернул в ответ плечом — и на мгновение замер. Порез, казалось, снова разошелся. Мгновенно пропитавшиеся кровью одежды прилипли к коже, и Мэн Яо поморщился, представив, как долго придется их отстирывать.

— Сядь, — повторил глава Не чуть мягче. — Я знаю, к лекарям ты не пойдешь.

Как и вы, подумал Мэн Яо. Вслух, однако, он не сказал ничего; не осмелился снова ослушаться. В конце концов, глава Не был прав. Идти к лекарям он действительно не собирался, а порез следовало обработать.

Он мог бы заняться этим сам, закончив с выполнением сегодняшних поручений, но если глава Не желал позаботиться о его ранах, что ему оставалось делать?

Мэн Яо сел. Ослабил пояс. Спустил с плеча одежды. Осторожно коснулся кожи возле пореза — на ощупь та была горячей и влажной.

— Руки, — скомандовал глава Не.

Мэн Яо послушно убрал ладонь.

Мгновение спустя вдоль пореза скользнули жесткие пальцы главы Не. Тот легонько ткнул Мэн Яо в плечо, заставляя повернуться к свету. Цокнул языком, быстро стер кровь, плеснул поверх раны травяной настой. Потянул локоть вверх. Быстрыми, скупыми движениями наложил повязку.

Отпускать он не торопился — Мэн Яо сидел перед ним, едва дыша и почему-то не решаясь поднять взгляд.

Главе Не нравилось, когда он проявлял эмоции.

Это не помогало.

— Почему ты не пошел к лекарям? — спросил глава Не.

Голос у него был мрачный. Большой палец постукивал поверх бинта; ровно, как будто даже ритмично.

— Вы знаете, почему, — ответил Мэн Яо.

Прикрыл глаза. Выдохнул. Вспомнил — возле пещеры, в которой отдыхал его прежний отряд, главе Не тоже не потребовался ответ.

— Что бы о тебе ни говорили, — сказал глава Не после долгой паузы, — не слушай.

***

В Безночном Городе о нем говорили больше, чем в армии ордена Не. Не только сын шлюхи, не только бесполезный лизоблюд при молодых господах — теперь еще предатель и перебежчик.

Были те, кто смеялся. Самому Мэн Яо смешно не было.

Страшно, впрочем, не было тоже: страшно было в Ланья, над трупами собственного отряда, с мечом Вэней в руке, когда глава Не отыскал на его, когда взглянул — растерянно и беспомощно.

Страшно было, когда он впервые склонился перед Вэнь Жоханем. Когда впервые задумался, не выгоднее ли будет на самом деле служить ему, не проще ли окажется скрыть следы шпионажа и саботажа, не быстрее ли заслужит он признание отца, оставаясь здесь. Когда впервые спустился в Огненный Дворец.

Он так и не научился получать удовольствие от пыток; те, однако, оставались верным способом достижения цели. Узники Огненного Дворца не могли рассказать, кому он служит на самом деле. Лживая прислуга, солдаты-дезертиры, вороватые чиновники — кто-то любил подслушивать, кто-то знал о передвижениях армий, кто-то отвечал за поставки припасов.

Пытать пленных было не только неприятно, но и бесполезно. Вэнь Жохань, однако, любил на это смотреть. Порой он говорил: однажды здесь окажется каждый предатель, каждый, покусившийся на его власть.

Эти мальчишки, главы трех некогда великих орденов. Этот подлый лис, глава Цзинь.

Мэн Яо знал: даже если союз великих орденов проиграет, отец найдет способ выкрутиться. Возможно, подставит собственного наследника — Мэн Яо видел его, высокого и изящного, похожего на мать больше, чем на отца.

Возможно, он не хотел, чтобы этот юноша погиб. Возможно, он не хотел, чтобы погиб Лань Сичень. Возможно, он не хотел, чтобы погиб глава Не — даже если глава Не теперь наверняка попытается убить его самого.

Свет догорающей лампадки выхватил из полутьмы плотные листы бумаги. Мэн Яо прикрыл глаза и потер полуопущенные веки. В резных узорах, украшавших стены его покоев, путались густые тени. Ветер, влетевший меж распахнутых ставен, доносил запах прелой листвы и гнили. Из коридора доносились шаги.

Мэн Яо коснулся отложенной на край стола кисточки. Последнее письмо он отослал десять дней назад. Судя по тому, где захлебнулось наступление ордена Вэнь, информация успела дойти до главы Не.

Он мог бы написать еще одно, но не решался: после поражения паранойя Вэнь Жоханя каждый раз обострялась, и Мэн Яо был недостаточно самоуверен, чтобы предположить, что он находится вне подозрений.

Пусть Вэнь Жохань возвысил его. Пусть отдал в дар один из своих клинков — гибкие ножны Хэньшена обхватывали талию Мэн Яо поверх темно-красного его пояса. Пусть пока он верит Мэн Яо больше, чем собственным племянникам.

На его месте, Мэн Яо начал бы проверку с самого доверенного человека.

Он стер с кисти остатки туши. Задул лампаду. Встал. Когда придет время, он расставит ловушку. Он добьется того, чтобы глава Не узнал, кто привел его к победе. Он позаботится, чтобы глава Не это увидел.

Со временем он поймет.

Да, вначале глава Не не поверит ему — Мэн Яо почувствовал, как губы его изгибаются в холодной улыбке, ставшей теперь почти привычной, — но он выслушает и не причинит вреда.

Он почему-то был совершенно уверен: глава Не никогда не причинит ему вреда.

***

Ночные охоты в угодьях ордена Лань не отличались ни пышностью, ни жестокостью, и Мэн Яо тайно предпочитал их забавам своей семьи — почти варварским, почти безвкусным и совершенно чуждым.

Чуждым ему казалось все: роскошь окружения, белизна и золото богатых одежд, собственное тело, пахнущее драгоценными благовоньями, и киноварная точка на лбу, норовящая смазаться.

И имена.

— А-Яо, — позвал Лань Сичень.

Он стоял у входа в ущелье — то, на склоне которого гнездилась гигантская хищная птица. Убить было нетрудно; при должной сноровке хватало двух-трех стрел, но мастерам ордена Лань понадобились маховые перья, вырванные из крыл живой твари.

— Я помню, эр-гэ, — кивнул Мэн Яо, улыбнувшись. — Мы выманим птицу, ты подготовишь ловушку. Мы с... — он сбился, снова не решаясь сказать это вслух.

Глава Не — Не Минцзюэ — стал его названным братом.

Он смотрел на Мэн Яо так же, как в Безночном Городе. С яростью. С недоверием. С ненавистью. Я столько делаю, чтобы тебя переубедить, подумал Мэн Яо, опуская пальцы на рукоять Хэньшена. Тело его напряглось, предвкушая опасность.

Затем времени думать не стало: в небо взметнулся сигнальный огонь, нежно запела в руках Лань Сиченя сяо, яркое весеннее солнце заслонили гигантские крылья — птица спикировала на них, уворачиваясь от вспышек заклинаний. Мэн Яо бросился в сторону, уходя от острых ее когтей.

Птица, поняв, что упустила добычу, взмыла в небо — чтобы снова броситься вниз.

В третий раз следом за ней взмыла Бася: Не Минцзюэ, казалось, пытался прогнать птицу по всей длине ущелья, не давая ей взлететь и снова напасть, и Мэн Яо замешкался, оценивая перспективы этого плана.

Мгновение спустя Не Минцзюэ вытолкнул его из-под удара острого клюва. Бася вернулась в его руку — клюв птицы ударил о ее лезвие, звон едва не заглушил мелодию сяо, и Лань Сичень вжался спиной в камень, избегая хлынувшей во все стороны ци.

Время, казалось, замедлилось. Мэн Яо видел, как Не Минцзюэ упирается ногами в землю, отказываясь уступать гигантской птице, как пот течет по его лбу, как скользят в пыли крепкие каблуки сапог.

Он не устоит, подумал Мэн Яо.

Заклинание, должное замедлить птицу, сорвалось с его ладони ровно в тот момент, когда Не Минцзюэ потерял равновесие. Меж скал плеснуло новой волной ци, Мэн Яо отбросило в сторону и ударило оземь, птица занесла клюв — но втрое медленнее, чем Мэн Яо опасался.

Мелодия оборвалась. Раздался стон. Время вернулось к прежнему темпу: птицу накрыла звонкая серебряная сеть, Лань Сичень шагнул из своего укрытия, выпрямился, опираясь на рукоять Бася, Не Минцзюэ.

Мэн Яо поднес ладонь к лицу. Голова у него болела, как от удара. Пальцы привычно коснулись шрама, затем скользнули ниже, по влажному от пота лбу, вдоль брови, к виску. Крови, казалось, не было, но Мэн Яо не мог быть в этом уверен.

Он поднес пальцы к глазам. На кончиках их осталось что-то красное — просто смазавшаяся киноварь, понял Мэн Яо мгновение спустя. Он выдохнул. Приподнялся на локте. Услышал, как Не Минцзюэ хрипло спрашивает:

— Нашел?

Из уголка его рта, кажется, сочилась кровь.

Лань Сичень кивнул, не поднимая взгляда. Мэн Яо нащупал подле себя рукоять Хэньшена. Мгновение спустя клинок скользнул в опоясанные вокруг талии ножны. Мэн Яо поднялся. Поколебавшись, сделал шаг к Не Минцзюэ — тот слегка повернул голову, нахмурился, распрямил плечи.

— Цзинь Гуаньяо, — сказал он предостерегающе.

Имя показалось Мэн Яо совсем чужим; мгновение потребовалось ему, чтобы мысленно повторить: Цзинь Гуаньяо, — и осознать до конца, насколько холодным был голос Не Минцзюэ.

Не было больше ни прежнего главы Не, ни прежнего Мэн Яо; остался только темный взгляд, упершийся меж его лопаток, стоило только отвернуться.

Пора было к этому привыкать.

***

Поминальных церемоний Цзинь Гуаньяо почти не запомнил. Он полагал, все прошло как подобает; в противном случае, чтимые отец и матушка нашли бы способ выразить ему свое недовольство.

В скорби Цзинь Гуаньшань был деятельным. В скорби своей госпожа Цзинь склонна была бросаться бездумными обвинениями.

Знай он заранее, как тяжело ему дастся организация церемоний, он сам сразился бы со Старейшиной Илина и его Генералом.

Цзинь Гуаньяо чуть слышно рассмеялся, прижимаясь затылком к прохладной стене. Здесь, в одном из дальних коридоров, никто не стал бы его искать; бесконечные людские волны бились в главных залах, в длинных, богато обставленных галереях, в кухнях и спальнях, в конце концов.

Шаги Не Минцзюэ он почувствовал до того, как услышал. Поспешно выпрямился, поднял уголки губ в скромной и ласковой улыбке, прикрыл на мгновение глаза, надеясь вернуть зрению обычную остроту. Сделал глубокий вдох, прогоняя по меридианам потоки ци — быстрое ее течение снимало усталость и напряжение, сковавшие мышцы.

Мгновение спустя Цзинь Гуаньяо его увидел: Не Минцзюэ остановился, не дойдя до него трех или четырех шагов, скрестил на груди руки — траурные ленты, повязанные на предплечья, скрылись в складках тяжелых рукавов, — вздернул резко очерченный подбородок.

— Да-гэ, — сказал Цзинь Гуаньяо с учтивым поклоном. — Что-то случилось?

Пахло от него вином, потом и пряностями. Рукоять Бася рыскала из стороны в сторону, как морда охотничьей собаки.

— Я искал тебя, — обронил Не Минцзюэ.

— Зачем?

Тот не ответил. Взгляд его скользнул по Цзинь Гуаньяо так, будто тот был пустым местом. Кончики пальцев скользнули по краю наплечника.

— Мэн Яо, — сказал Не Минцзюэ, по-прежнему глядя в никуда.

Цзинь Гуаньяо вздрогнул. Пальцы его легли на рукоять Хэньшена.

— Да-гэ, — ответил он.

Голос его не дрогнул. В нем не прозвучало ни предостережения, ни ласки — ничего из того, что он, возможно, хотел сказать на самом деле, — только выверенная вежливость. Не Минцзюэ моргнул, сосредотачиваясь на нем.

Взгляд у него был темным, одновременно безумным, замутненным и жадным.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Не Минцзюэ после паузы. — Я думаю, ты его подставил. Цзинь Цзысюаня. Я думаю, ты был с ними на той тропе. Я был здесь. Я не видел тебя.

Сердце Цзинь Гуаньяо стучало ровно и спокойно. Усилием воли он расслабил пальцы, успевшие обхватить рукоять Хэньшена. Медленно поднял пустые ладони. Если бы Не Минцзюэ пожелал ударить не только словами — нет, Не Минцзюэ не мог ему навредить.

— Да-гэ, — сказал он. — Возможно, мы просто не пересеклись. Если бы ты предупредил...

— Я всегда смогу тебя найти, — перебил его Не Минцзюэ, и это прозвучало пугающе. — Я думаю, ты его подставил. Ты убил его, понимаешь? Это...

Он сделал шаг вперед, и Цзинь Гуаньяо, возможно, стоило бы отступить, но он не мог шевельнуться, только стоять и смотреть ему в лицо — смотреть и думать: он пьян и ци его искажена.

— Ты хочешь закончить, как Вэнь Жохань? — спросил Не Минцзюэ.

И Цзинь Гуаньяо ударил. Кулак врезался Не Минцзюэ под дых, и тот покачнулся, отступив на полшага назад. Лицо его на мгновение исказило удивление, а затем — затем он издал короткий смешок.

— Ты ступил на темный путь, — сказал он, выпрямляясь. — Но я тебе не позволю. Я тебе не позволю.

Он смерил Цзинь Гуаньяо взглядом. Отвернулся. Зашагал обратно, широко и звонко, и, глядя ему вслед, Цзинь Гуаньяо подумал: когда-то он надеялся, что Не Минцзюэ поймет.

Не будь они наедине, слов Не Минцзюэ хватило бы, чтобы его сварили заживо в кипящем масле.

Цзинь Гуаньяо закрыл глаза и подумал: он слышал историю о смерти прежнего главы Не дважды, вначале от самого Не Минцзюэ, затем от Вэнь Жоханя. Искажение ци убивало, когда не убивали ни яд, ни клинок.

Члены ордена Не были худшими врагами себе самим. Порывистые, жестокие, лишенные подобающей благородным заклинателям гибкости; по большей части они умирали молодыми.

Никто ничего не заподозрит.

Цзинь Гуаньяо сглотнул, отчего-то чувствуя пальцы Не Минцзюэ, ласково сжимающие запястье, — и тяжесть первой своей сабли, бездушной и безымянной.

***

В сумерках сады Нечистой Юдоли походили на дикий лес. Деревья отбрасывали на тропинку некрасивые, узловатые тени, ветви шиповника норовили вцепиться в одежды, в кронах шумели птицы, неспособные жить в неволе.

Вечерняя прохлада пахла черемухой и яблоневым цветом — густой, сладковатый аромат перебивал запах гари, тянущийся с тренировочных полей. Цзинь Гуаньяо сделал глубокий вдох и незаметно поджал губы. Смотреть, как Не Минцзюэ теряет над собой контроль, оказалось неприятнее, чем он предполагал.

Пришлось приложить усилие, чтобы не подумать: тяжелее.

Сегодня он сбился, играя искаженную Песнь Очищения.

Чуть в стороне от тропинки мелькнул теплый свет фонаря. Цзинь Гуаньяо замедлил шаг. Вгляделся в сумрак: А-Сан сидел у корней высокой, чуть искривленной яблони. Над его головой колыхались темно-зеленые ветки, в ногах стоял чайный столик.

— А-Сан? — позвал Цзинь Гуаньяо.

Тот обернулся. Встрепенулся, взмахнул рукой — без веера жест выглядел нелепым, — повернул голову в сторону. Теплый свет фонаря выхватывал из тени силуэт слуги, склонившегося в поклоне.

Цзинь Гуаньяо сошел с тропинки и, подобрав одежды, направился к А-Сану. Тот торопливо выпрямился. Пододвинул столик так, чтобы он стоял между ними. Сказал:

— Садись, Яо-гэ, — и улыбнулся самыми уголками губ. — Слуга принесет нам чай.

Слуга вернулся через почти сразу же. Расставил на столике чайник и чашки, коротко поклонился и снова шагнул в тень. А-Сан проводил его задумчивым взглядом, давая Цзинь Гуаньяо время рассмотреть утварь — грубоватую, явно расписанную местными мастерами.

А-Сан разлил чай. Отставил чайник в сторону. Накрыл чашки крышечками. Положил обе руки на столик — пальцы его тронули пустоту в том месте, где иначе лежал бы веер. Лицо на мгновение сделалось пустым.

Цзинь Гуаньяо протянул руку и, коснувшись его ладони своей, пообещал:

— Я привезу тебе новый.

А-Сан опустил взгляд. Какое-то время они молчали. Цзинь Гуаньяо следил, как меняются узоры света и тени, лежащие на лице А-Сана. С цветущей ветви, нависшей над его головой, сорвался и спланировал на стол белый, почти прозрачный цветок.

— Я... — сказал А-Сан. — Я расскажу одну историю.

Цзинь Гуаньяо, чувствуя перемену в его настроении, убрал руку.

— Однажды наш славный предок, да будут духи к нему милосердны... — Цзинь Гуаньяо почтительно склонил голову, краем глаза замечая: А-Сан поджимает губы. — Однажды, охотясь в лесах близ Желтого моря, он выследил и убил колдовского лиса. Наш предок, однако, не учел, что эти демоны нередко охотятся стаями.

Потому что вашим предкам было несвойственно что-либо учитывать, подумал Цзинь Гуаньяо. Лицо А-Сана, не спрятанное за веером, выражало схожую мысль; Цзинь Гуаньяо кивнул ему и попросил:

— Прошу тебя, продолжай.

Уголки губ А-Сана тронула улыбка, скорее отстраненная, чем привычно-радостная.

— Три ночи спустя нашему предку явилась прекрасная дева, — сказал он. — Она спросила, по какому праву убил он ее возлюбленного. Конечно, предок понял, кто перед ним. Он попытался напасть, но дева исчезла.

На край стола опустилась сероперая пичуга, и А-Сан замолчал, взглянув на нее: несколько мгновений она топталась по полированной древесине, оставляя на ней следы коготков, а затем чирикнула и, расправив крылья, взмыла в небо.

А-Сан проводил ее взглядом — казалось, даже тоскливым, — а затем, вздохнув, продолжил:

— Всю ночь наш предок выслеживал колдовскую лисицу, но лишь к утру она снова явилась перед ним, — А-Сан обвел кончиками пальцев глубокую царапину, оставшуюся на краю столика, и посмотрел на Цзинь Гуаньяо: хмуро и непривычно прямо. — С тех пор наш род проклят, Яо-гэ. Единственный способ избежать безумия и смерти для нас — близость с родственной душой.

Сердце в груди Цзинь Гуаньяо коротко, предательски дрогнуло. Разум на мгновение опустел, бессильный, казалось, осознать все, сказанное А-Саном: проклятие, безумие и смерть. И «родственная душа».

— Родственная душа? — медленно повторил Цзинь Гуаньяо. — Кажется, я что-то об этом слышал.

Во взгляде А-Сана мелькнуло острое, опасное любопытство.

— Слышал? — переспросил он.

— На войне.

Ты не хочешь этого знать, подумал Цзинь Гуаньяо.

А-Сан моргнул. Глаза его на мгновение расширились, и в глубине их мелькнуло что-то темное — что-то, роднящее его с Не Минцзюэ. Цзинь Гуаньяо сглотнул. Он очень хотел бы, чтобы это ему показалось.

— О, — сказал А-Сан через мгновение. — Значит, ты должен понять. Для нас в родственных душах нет ничего возвышенного, Яо-гэ.

Цзинь Гуаньяо вспомнил: растрепанная девчонка, беспомощно пытающаяся прикрыться, пустой взгляд мужчины в темно-зеленых одеждах, пугающий звон Бася, не успевшей скользнуть в ножны, — и мысленно согласился с ним.

— Это проклятие, а не благословение, — сказал А-Сан. — Но без своей родственной души брат умирает.

***

Лань Сичень прилетел в Башню Карпа, стоило только позвать. Как всегда — Цзинь Гуаньяо спрятал короткую, почти искреннюю улыбку за чашкой ароматного улуна.

Ветер доносил запах лотосов. Меж прогретых солнцем балок метались отзвуки музыки. Слуг Цзинь Гуаньяо отослал; пара шпионов, приставленных отцом, пропивала серебро в одном из городских кабаков.

Можно было притвориться, что это — по-настоящему.

Цзинь Гуаньяо притворялся, пока разговор не зашел о том, что было ему нужно.

— Да-гэ погибнет, если не воссоединится со своей родственной душой, — сказал Лань Сичень.

Взгляд его был устремлен в глубины сада. Пальцы поглаживали полированный бок гуциня. Движения Лань Сиченя были плавными и мягкими — природная его грация, за годы их побратимства ставшая привычной, вызывала в Цзинь Гуаньяо смутную, почти родственную нежность.

Раньше он думал: мать, облаченная в голубые одежды, касается струн почти таким же движением, а затем протягивает руку к нему, — но со временем воспоминания притупились.

— Сплетни запрещены, эр-гэ, — ответил Цзинь Гуаньяо.

В его голосе прозвучала улыбка, и Лань Сичень взглянул на него, будто желая удостовериться, что ему это не почудилось. Цзинь Гуаньяо склонил голову к плечу. Улыбнулся чуть шире — мягко и слегка виновато, будто извиняясь за неизящность отпущенной шпильки.

— Мы не в Облачных глубинах, А-Яо, — сказал Лань Сичень. Тронул струны гуциня, срывая с них долгую, тягучую ноту. Дождавшись, пока она отзвучит, добавил: — Мне показалось, или ты хотел о чем-то спросить?

Цзинь Гуаньяо вздохнул. Кивнул, будто бы сдаваясь. Слегка нахмурился. Повторил жест Лань Сиченя — струна, задетая его пальцами, прозвучала с неуловимой фальшью.

Возможно, не таким уж он был хорошим учеником.

— Скажи, эр-гэ... — обратился он. — Что тебе известно о родственных душах? А-Сан поведал мне легенду о проклятии, и кое-что мне удалось припомнить самому, но разум мой...

Лань Сичень остановил его коротким, хорошо знакомым жестом.

— Не стоит унижаться передо мной, А-Яо.

Цзинь Гуаньяо прикрыл глаза, привычно давя в себе раздражение.

Лань Сичень рассказал — конечно, Лань Сичень рассказал ему, подбирая слова осторожнее, чем обычно, и отводя взгляд; лгал он, умалчивал, смягчал детали, которые считал неуместными?

Когда он закончил, Цзинь Гуаньяо спросил:

— Эр-гэ, не известно ли тебе, кто его родственная душа?

— Нет, — сказал Лань Сичень.

Теперь он точно лгал. Его выдавали руки: обычно гибкие и подвижные, они застыли. Его выдавал чуть приподнятый подбородок. Его выдавал голос, слишком спокойный и четкий для человека, удивленного его вопросу.

Он становился политиком, его второй брат.

Цзинь Гуаньяо улыбнулся — и кивнул.

— Я думаю, — сказал он, — нам нужно найти этого человека. И убедить его помочь да-гэ.

Нужно найти этого человека до того, как он сорвет его план. И напоить Хэньшен его кровью.

Возможно, было бы лучше, если бы Лань Сичень помешал ему это сделать.

— Я думаю, — ответил Лань Сичень, — это шаг, который да-гэ должен сделать сам.

По лицу скользили лучи осеннего солнца. Теплый свет смягчал заострившиеся черты и согревал румянцем высокие скулы, но не делал его более земным. Лань Сичень казался небожителем, сошедшим на грешную землю: недостижимым, как горные вершины, и настолько же непостижимым.

Если он лгал, то зачем? Не доверял, пытался уберечь?

— Боюсь, если состояние да-гэ ухудшится, его родственной душе может грозить опасность, — осторожно предложил Цзинь Гуаньяо.

Лань Сичень поджал губы. Сказал, помолчав мгновение:

— Не думаю, что наш брат захочет навредить своей родственной душе.

Цзинь Гуаньяо сдержал усмешку.

Его названные братья привыкли мерить других по себе. Не Минцзюэ думал, что каждый способен пройти свой путь достойно и честно. Лань Сиченя думал, что родственной душе нельзя причинить вреда.

Возможно, он бы и не сумел сделать родственной душе больно — ни словом, ни делом, сгорая от желания или сходя с ума.

Возможно, подумал Цзинь Гуаньяо, Не Минцзюэ тоже не сумел бы.

Сердце его привычно сжалось — слабый, предательский орган.

***

У него не должно было возникать подозрений. Шрам, оставшийся на его лбу параллельно первому, должен был убедительно доказать: что бы он ни думал — тогда, в Безночном Городе, — Не Минцзюэ способен был ему навредить.

Но для Не в родственных душах не было ничего возвышенного.

Но Лань Сичень умалчивал о чем-то, рассказывая ему о родственных душах. Лгал, наверняка стараясь уберечь, — поведение Цзинь Гуаньяо было безупречным, и, возникни у Лань Сиченя вопросы, он в первую очередь задал бы их ему самому.

Но впервые проклятие Не Минцзю дало о себе знать, когда он отбыл в Ланья.

Он должен был просто спросить.

Не Минцзюэ сидел напротив, прикрыв глаза и слегка расслабив плечи. На его лицо, жесткое и бледное, будто выточенное из серого камня, падал тусклый полупрозрачный свет.

Тени углубляли складки у крыльев носа, темные круги под глазами, жесткую морщинку посреди лба. Цзинь Гуаньяо хотел к нему прикоснуться — разгладить эту морщинку, сорвать с побледневших губ поцелуй.

Под пальцами пели струны гуциня. Песнь Очищения омывала их обоих, как морская вода. Шрамы пощипывало, будто тронутые солью. Воздух пах солнцем и тягучей, не успевшей застыть смолой.

Он должен был просто спросить.

— Скажи, да-гэ, — Цзинь Гуаньяо накрыл струны ладонью, прерывая мелодию ровно в том месте, где начиналась искаженная ее часть, — это ведь я — твоя родственная душа?

Глаза Не Минцзюэ распахнулись.

Бася завибрировала; Цзинь Гуаньяо кожей чувствовал исходящую от нее жажду крови, и от этого пересыхало в горле — почти так же, как когда-то давно пересыхало в горле от темных, оценивающих взглядов Не Минцзюэ.

Цзинь Гуаньяо сглотнул.

Не Минцзюэ наклонил вперед тяжелую голову. Черные волосы медленно стекли с плеча на грудь. Цзинь Гуаньяо вспомнил: запах пота, крови и трав, бледные полосы шрамов на коже, тогда покрытой легким загаром.

Крепкие, бережные пальцы, сжимающие его руку.

Ладони Не Минцзюэ были в полтора раза больше, чем его собственные.

— Да, — сказал Не Минцзюэ.

Челюсть его напряглась. На шее дернулся кадык. По левому виску скользнула крупная капля пота — Цзинь Гуаньяо перегнулся через столик и стер ее, чувствуя, как подрагивают кончики его пальцев.

Не Минцзюэ смотрел на него.

Что он видел, о чем думал?

— Ты загадочный человек, да-гэ, — тихо сказал Цзинь Гуаньяо.

Почему ты молчал, хотел спросить он. Если без меня ты сойдешь с ума, если без меня ты обратишься чудовищем, если без меня ты умрешь — почему ты молчал.

Потому что лучше умереть, чем связаться со мной?

— Почему ты пытаешься меня убить? — спросил Не Минцзюэ.

Кулаки его крепко сжались. Костяшки, содранные на тренировке, побелели от напряжения. На запястье билась жилка, прижатая плотно зашнурованным наручем. Цзинь Гуаньяо поднял взгляд, чувствуя, как изгибаются в слабой усмешке губы.

Не Минцзюэ смотрел ему в лицо, и взгляд его был темным, почти безумным. Что он сделает, подумал Цзинь Гуаньяо отстраненно.

Ударит?

— Я думал, ты моя родственная душа, — сказал Не Минцзюэ, — то, чего мне не хватает. Сдержанный там, где я не могу сдержаться. Внимательный там, где я не способен внимать. Разумный там, где я забываю о разуме. Ты...

Он умолк, не договорив. Взгляд его, пытливый и ищущий, горел.

— Да-гэ, — сказал Цзинь Гуаньяо мягко. — Ты не оставил мне выбора.

Столик отлетел в сторону, сметенный тяжелой рукой.

Цзинь Гуаньяо открыто вздрогнул: Не Минцзюэ обхватил ладонью его запястье и на мгновение замер. Медленно, будто раздумывая, скользнул большим пальцем по тонкой коже. Царапнул — ноготь его был коротким и крепким, как звериный коготь.

Цзинь Гуаньяо выдохнул, только теперь осознавая, что успел задержать дыхание. Заднюю сторону шеи щекотали крупные мурашки. От крепкой, бережной хватки Не Минцзюэ сосало под ложечкой — сладко и предвкушающе.

— Какого ты хочешь выбора? — спросил Не Минцзюэ.

Взгляд его был пытливым и жарким; Цзинь Гуаньяо видел, как боролись в нем желание, жажда крови и отвращение — к нему, к себе?

— Да-гэ, — сказал он.

— Что мне тебе пообещать?

Пальцы Не Минцзюэ дрогнули и сжались чуть крепче, но это по-прежнему не было больно. Цзинь Гуаньяо подумал: пообещай, что не потребуешь непосильного, пообещай, что удержишь, пообещай, что наконец поймешь.

— Пообещай, что примешь меня, — сказал он.

Мгновение спустя Не Минцзюэ притянул его к себе — и поцеловал.
цитировать