РПС 3-15К;количество слов: 12219
автор: Юконда

СНЫ

саммари: - Сяо-лаоши, почему у вас почти на всех картинах один и тот же человек? Кого вы рисуете?
- Свой сон.
предупреждения: АУ, намек на реинкарнацию

Глава 1. «Я рисую, я тебя рисую» (POV Сяо Чжаня)
* * *
Курс профессора Сяо Чжаня, как и все студенты Национальной Академии изящных искусств, готовился к ежегодной традиционной выставке. Этот курс заслуженно считался сильнейшим, работы студентов Сяо-лаоши уже сейчас охотно приобретали как галереи, так и частные коллекционеры. Сам же профессор, несмотря на молодость, носил звание "Живого национального сокровища Китая" и его живописные работы даже были запрещены к вывозу из страны.
Видимо, поэтому любая выставка Академии не обходилась без именного вернисажа Сяо Чжаня. Обычно у него не было недостатка в работах, которые можно было показать широкой публике. Но не в этот раз. И дело было отнюдь не в творческом кризисе.
Профессора Сяо преследовали сны. Странные, красочные, иногда мучительные, заставлявшие просыпаться или в горячке, или в холодном поту, иногда такие сладкие, что и рассказать-то стыдно - вроде не мальчик, пубертатный возраст давно пережил. В этих снах Сяо Чжань видел себя - то с мечом, то со странной черной флейтой в руках, то в кровавом месиве битвы, то в каких-то странных местах, иногда мрачных, тревожных, иногда удивительно светлых, прозрачных, затянутых туманной дымкой, как воды озера Си Ху, на берегах которого раскинула свои здания и кампусы Академия.
И во всех этих снах рядом с ним всегда был один и тот же человек. Высокий, с плескавшейся где-то ниже пояса волной черных волос, скрепленных на макушке затейливой заколкой в высокий хвост, красивый до такой степени, что даже во сне у Сяо Чжаня перехватывало дыхание. С ним они были как ночь и день - он сам весь в черном с кроваво-красной лентой, перехватывавшей длинные волосы в хвост, и тот, другой, в белоснежном летящем ханьфу. И лобной лентой в узоре облаков. Они дрались то друг с другом, то плечом к плечу или спина к спине, то музицировали вдвоем - эту странную мелодию старинного гуциня и флейты он помнил, даже проснувшись, и часто тихонько напевал, сидя у мольберта, то терялись в кровавом хаосе боя, где красавец в белом, виртуозно владевший своим удивительным, сверкающим льдом и серебром мечом, защищал его, вооруженного одной только флейтой. А иногда в пронизанной солнечными лучами или лунным светом цзинши они творили друг с другом такое, что Сяо Чжань просыпался и сразу бежал под ледяной душ.
Он не понимал, что с ним творится, что это за сны такие, от которых оставалось тревожное ощущение реальности происходящего, кто этот парень, об одном только воспоминании о котором внизу живота завязывался тугой, стыдный и сладкий узел?
Что он только не делал, чтобы избавить себя от этих снов! Но наваждение не отпускало.
И тогда профессор Сяо садился к мольберту, брал в руки кисти и рисовал. Бесконечные сюжеты из снов чередовались с портретами того божества в белоснежном ханьфу, и тогда, глядя в эти пронзительные глаза, смотревшие на него с холстов, ему хотелось спрятаться.
"Кто ты?" - безмолвно спрашивал он изображение, невесомо касаясь кончиками пальцев совершенного, такого холодного и такого нежного, словно изваянного из белого нефрита лица.
Его студия была заставлена картинами, рисунками, эскизами, набросками на одну и ту же тему - ничего другого он рисовать не мог. И когда подошло время представить работы для ежегодного вернисажа, впал в настоящую панику и беспорядочно метался в мастерской, пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы показать публике. Выставлять на всеобщее обозрение рисунки из снов казалось ему чем-то неприличным. Это было слишком личное. Но ничего достойного не находилось!
Эти свои рисунки Сяо Чжань не показывал никому. Прятал от постороннего глаза. Однако, как говорится, шило в мешке не утаишь. И в один прекрасный день, когда он от отчаяния утратил бдительность и забыл запереть двери студии, его тайна выплыла наружу.
Когда на подходе к мастерской он внезапно услышал восторженные голоса, доносившиеся из его святая святых, Сяо Чжаня накрыло паникой. Ворвавшись в залитую солнцем студию и приготовившись устроить своим любимым студентам хорошую выволочку за несанкционированное вторжение, он, однако, замер, так и не сказав ни слова. Всё то, что он прятал даже от самого себя, все эти картины и наброски были аккуратно расставлены вдоль стен, на полу, на подставках, а в центре его мастерской троица его лучших и любимых учеников, Чжэн Фаньсин, Го Чэн и Ци Пэйсинь, та самая троица, на чьих работах Сяо Чжань собирался строить основу экспозиции, с выражением полного восторга на лицах завороженно рассматривали его картины, синхронно поворачиваясь вокруг своей оси, как подсолнухи за солнцем.
- Извольте пояснить, молодые господа, как вы сюда попали и что делаете. Не помню, чтобы собирался устраивать экскурсию, - его голос прозвучал довольно сухо.
-Учитель Сяо, - все трое синхронно сложили ладони в традиционном поклоне.
- Учитель Сяо, - немедленно зачастил Фаньсин, заводила и первый болтун на курсе. - Мы искали вас, чтобы сказать, что галерея готова и что вам надо посмотреть, как там падает свет и как размещать полотна, но нигде не могли найти.
- Поэтому сочли возможным ворваться в мастерскую без приглашения?
- А тут было открыто, - с вызовом задрал подбородок Пэйсинь, самый задиристый из троицы. - А вы никогда не оставляете двери открытыми, если вас тут нет. Вот мы и подумали...
- Подумали они... То есть, поняв, что меня нет, решили по случаю покопаться в моих работах? - прищурился профессор. Он только делал вид, что сердится, потому что по-настоящему сердиться на эту троицу не получалось у него никогда, да и досада от того, что кто-то увидел эти его рисунки, улетучилась, стоило лишь разглядеть этот неподдельный восторг на лицах.
- Учитель Сяо, вы так давно не показывали ничего из своих новых работ, - встрял Го Чэн. - Мы соскучились. Почему, учитель Сяо? Они же прекрасны!
Ответа на этот вопрос у Сяо Чжаня не было. Из каких-то странных ревнивых собственнических соображений не хотел делиться снившейся ему красотой с другими? Боялся, что чужой взгляд запачкает эти белоснежные одежды?
- Сяо-лаоши, - он очнулся от этих странных мыслей, потому что Фаньсин осторожно подергал его за рукав. - Сяо-лаоши, почему у вас почти на всех картинах один и тот же человек? Кого вы рисуете?
- Свои сны.
- Сны? Хотел бы я, чтобы и мне снилось такое, - не утерпел Пэйсинь. - Это же как... как историческая дорама!
- Учитель Сяо, - осторожно произнес Го Чэн, указывая на одну из последних работ, - а это ведь вы, да? Автопортрет?
Сяо Чжань перевел взгляд на полотно, на которое смотрели студенты, и вздрогнул. Потому что это действительно был он. Тот самый, из сна. С черной флейтой и в черном с алым ханьфу. С развевающимися по ветру длинными волосами. Черт, он только сейчас сообразил, что действительно нарисовал себя!
- Учитель, - Пэйсинь водрузил на мольберт другой рисунок. - А вот тут тоже вы. А тот второй - он кто?
Сяо Чжань помотал головой - он не помнил, что рисовал себя вместе с тем белоснежным божеством из сна! Но рисовал - вот оно, доказательство, на мольберте. Кровавый то ли закат, то ли рассвет, темный, почти черный силуэт древней гигантской башни на заднем фоне, и битва. А посреди этой битвы - тонкая фигурка в черном на фоне алого неба, и рядом - белая молния с мечом в руке.
Он сделал шаг назад, чтобы охватить рисунок взглядом целиком, и внезапно понял, что это хорошо. Очень хорошо! Даже здорово. Сцена затягивала, не давала отвести глаз, казалось - сделай шаг и сам окажешься в центре творящегося хаоса. Под защитой белой фигуры со сверкающим мечом в руке.
Он сильно потер ладонью лицо.
- Если бы я знал... Кто-то из снов.
* * *
Отбиться от настырных студентов, убеждавших его показать на вернисаже именно эти картины, ему так и не удалось. Трое на одного - перевес не в его пользу. К тому же ему и самому вдруг захотелось, чтобы эти его видения увидели другие. Общими усилиями было отобрано шесть картин - два пейзажа, которые получили названия "Облачные глубины" и "Пристань лотосов", то самое батальное полотно, картина, которую студенты окрестили "Автопортретом", и еще два рисунка, которыми Сяо Чжань дорожил почему-то больше всего. На первом герой его снов был изображен на фоне водопада с гуцинем на коленях, со спокойным, одухотворенным лицом и руками совершенной лепки, порхавшими над струнами, - казалось даже, что если затаить дыхание, можно услышать мелодию, которую играл это человек. На втором он же стоял на каком-то мосту, заложив за спину руку, откинув голову и демонстрируя гордый, совершенный профиль, и смотрел на полную луну. У Сяо-лаоши при взгляде на последнюю почему-то сладко сжималось сердце.
Показывать все это на вернисаже ему впервые в жизни было страшно. Слишком отличались эти работы от его предыдущих картин, слишком личным было его собственное к ним отношение. Неприятия зрителей он бы не перенес.
Однако неприятия не случилось. Напротив. Вернисаж Сяо Чжаня пользовался бешеным успехом. Ректор Академии даже пошутил - "Профессор Сяо, похоже, вы создали современную Мону Лизу". Люди выстраивались в длинные очереди, чтобы увидеть произведения прославленного художника, и подолгу застревали возле картин, словно бы стараясь разгадать их тайну. Сяо Чжань и сам дорого бы дал, чтобы загадка перестала быть загадкой!
Наплыв публики был так велик, что выставку было решено продлить еще минимум на неделю. И на исходе десятого дня к профессору Сяо, окруженному представителями масс-медиа, выпытывавшими - вернее, пытавшимися выпытать! - у него подробности создания этой серии картин и причины, по которым именитый мастер изменил привычному стилю, пробился высокий парень, по виду ровесник самому Сяо Чжаню, с модной стрижкой, в идеально сидевшем костюме и обворожительной, чисто профессиональной улыбкой на красивом, с рублеными, острыми чертами лице.
- Господин Сяо, разрешите представиться - Ван Чжочэн, советник президента корпорации...
Дальше Сяо Чжань не слушал, потому что был бесконечно далек от всего, что не касалось живописи в частности и искусства вообще, а в особенности его не интересовали все эти холдинги и прочие корпорации. Поэтому ни произнесенное вслух, ни напечатанное на дорогой визитке, которую вручил ему этот господин, название ничего ему не говорило.
Очнулся от задумчивости Сяо Чжань, только услышав слова "закрытый показ".
- Закрытый показ? Простите, закрытый показ чего?
- Ваших картин, господин Сяо, - советник Ван показал подбородком в сторону его экспозиции. - Наш президент чрезвычайно заинтересовался вернисажем и даже специально прилетел из Пекина в Ханчжоу. А поскольку он человек весьма известный, громкая медийная личность, не хотелось бы, чтобы его публичное появление здесь вызвало ненужный ажиотаж.
- Полагаете, - внезапно развеселился Сяо Чжань, - что визит сюда "громкой медийной личности" при закрытом показе останется тайной?
- Разумеется, нет, - Сяо Чжань почувствовал, что собеседник начинает терять терпение. - От журналистов нынче не спрячешься, но по крайней мере удастся избежать их навязчивого внимания хотя бы здесь, что позволит господину Вану осмотреть экспозицию без помех.
- Господину Вану? Родственник?
- Это имеет какое-то значение? - начал тихо закипать советник. - Нет, не родственник. И даже не однофамилец. Так каков ваш ответ?
- Можно подумать, что я могу сказать "нет", - фыркнул Сяо Чжань, на которого отчего-то напало желание обязательно вывести из себя этого лощеного типа.
Советник Ван поджал тонкие губы и недовольно прищурился.
- Только попробуйте.
- Очень страшно. Правда, страшно. Ладно, шутки в сторону - когда ваш президент намерен почтить мой скромный вернисаж своим высоким вниманием?
- Как можно быстрее. Господин Ван чрезвычайно занятой человек, его время дорого стоит.
Сяо Чжань закатил глаза. И, черт побери, не мог не отомстить этому пыжившемуся от собственной значимости типу!
- Выставка закрывается через три дня, в субботу. Могу предложить вам такой вариант - мы откроем экспозицию специально для вашего президента в воскресенье.
- Благодарю, - сквозь зубы произнес советник и откланялся.
* * *
После банкета в честь закрытия выставки, случившегося накануне, у Сяо Чжаня немилосердно гудела голова. "Последние два, нет, три... Или четыре? Короче, шампанского было слишком много", - лениво ворочалась в тяжелой голове такая же тяжелая мысль.
В галерее он был один. И, стоя у накрытого к приезду высокого гостя коктейльного стола, потягивал ледяной лимонад, изредка прикладывая запотевший стакан ко лбу. Честно говоря, ему совершенно не хотелось быть здесь сегодня, но ректор вежливо намекнул, что не встретить известного человека, пожелавшего посмотреть именно его работы, было бы невежливо. Пришлось уступить. Хотя он с гораздо большим удовольствием провел бы выходной на пленэре, с мольбертом, где-нибудь на живописном берегу Си Ху. Давно не рисовал пейзажей. Не считать же таковыми эти выуженные из ночного бреда "Облачные глубины" и "Пристань лотосов"?
Из дальнего от него конца галереи послышались голоса - ректор и примкнувшие к нему деканы и преподаватели, для которых нынешний визитер явно не был инкогнито, как для Сяо Чжаня, встречали долгожданного гостя.
Сяо Чжань обернулся на звук - и уронил на пол бокал, разлетевшийся мелкими хрустальными брызгами.
Из арки ведущей к его экспозиции, освещенный ярким светом, проникавшим сквозь высокие, до потолка панорамные окна галереи, на него прямо, не мигая, смотрел герой его ночных блокбастеров.
Стройный, высокий (одного роста с Сяо Чжанем) темный шатен в белоснежном костюме и такой же белоснежной рубашке без галстука, с небрежно расстегнутым воротом. Молодой - наверное, ровесник профессору. Черные глаза из-под модной челки смотрели цепко и внимательно.
У Сяо Чжаня перехватило дыхание от стойкого, пронзительного ощущения дежавю. Ему показалось, что он проваливается в свои сны, и что сейчас, прямо здесь, зазвучат звуки того последнего боя, а сквозь них - звуки гуциня и флейты. Эффект усиливало так же и то, что сегодня, из уважения к господину ректору и вежливости, сам Сяо Чжань оделся так, как обычно не одевался. На нем были узкие черные брюки, черный, в талию, смокинг, небрежно застегнутый на одну пуговицу, и черная же рубашка без галстука с распахнутым ниже ключиц воротом. Довершали наряд торчащий из верхнего кармана уголок темно-красного, цвета венозной крови, платка и такого же цвета лента, которой Сяо Чжань собрал на затылке уже изрядно отросшую свою вороную шевелюру.
Он был художником, и художником прекрасным, и для него не было тайной то, что он был красив. А в этом наряде - тем более. Он знает, он утром смотрел на себя в зеркало. Но только сейчас, увидев своего визави, понял, что они оба одеты точно так, как в его снах. От ночного гостя господина Вана - а это не мог быть никто иной! - отличали лишь отсутствие налобной ленты и короткая стрижка.
Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом на холодном, невозмутимом лице гостя дрогнула и растаяла тень легкой улыбки. Он сделал шаг вперед и протянул руку.
- Ван Ибо.
- Сяо Чжань.
Рука была прохладная, сухая и жесткая, с длинными чуткими пальцами, аккуратными ногтями и широкой ладонью. Именно такая, какая покоилась на нарисованном гуцине.
Сяо Чжань закрыл глаза и потряс головой, словно прогоняя морок. И услышал легкое, чуть насмешливое "хм".
Это заставило очнуться.
- Прошу, господин Ван, - он высвободил ладонь из захвата, хотя делать этого почему-то не хотелось, и сделал приглашающий жест.
Сяо Чжань пропустил гостя вперед не столько из вежливости, сколько из желания увидеть его реакцию, не привлекая внимания.
Ван Ибо замер, и на его невозмутимом лице Сяо Чжань с каким-то злорадным удовольствием увидел потрясение. Которое, впрочем мелькнуло и попало. Если бы он не смотрел в лицо своему гостю с такой жадностью и с таким пристальным вниманием, эта трещина в холодной маске наверняка ускользнула бы от его внимания.
- Невероятно. Когда моя помощница, находившаяся в Ханчжоу по делам, позвонила и сказала, что на вернисаже Академии изящных искусств висят мои портреты, я не поверил. Могу поклясться, что мы с вами не знакомы. Где вы меня видели?
- Если отвечу, что во сне, вы мне поверите? - Сяо Чжань смотрел на него с нескрываемым любопытством.
- Мгм. Вроде не девушка, чтобы видеть такие сны.
Сяо Чжань чуть не брякнул - знали бы вы, КАКИЕ на самом деле я видел сны! Но каким-то чудом смог удержаться от желания побезобразничать.
- Для меня это тоже было неожиданностью, уверяю вас.
Он хотел сказать что-то еще, но тут увидел, как его гость вцепился взглядом в картину, на которой был изображен Сяо Чжань из сна.
- Это... Это же... вы? Дьявол, как же я не узнал сразу.
- Что...
- Не здесь. Если можно, я бы не хотел разговаривать здесь. Если я приглашу вас поужинать, составите мне компанию?
- И о чем мы будем говорить за ужином?
- О снах, - твердо глядя в глаза Сяо Чжаню, ответил Ван Ибо. - Я тоже видел все ваши картины во сне.
* * *
Вечером они сидели на 87-м этаже башни Цзинь Мао в Шанхае и рассказывали друг другу сны. На ты перешли за те 12 секунд, что скоростной лифт нес их от подножия Башни "Золотого процветания" до этого самого 87-го этажа. Это показалось только естественным - раз уж у них оказались общие сны. Рассказывали взахлеб, перебивая друг друга - а помнишь? А это помнишь?
Как, как они могла что-то помнить, если это были всего лишь странные, дикие, совпадавшие по какой-то причине до мелочей сны? Не могли же они пережить всего этого на самом деле?
До встречи в ресторане Сяо Чжань затащил Ван Ибо в свою мастерскую и показал ему остальные картины из снов. Было немного пугающе слышать, как тот, увидев тот или иной набросок, тут же начинал вспоминать, где это было, что было до, а что после. Ибо растерял всю свою внешнюю холодность и неприступность и напоминал мальчишку, дорвавшегося до любимых комиксов. Как, впрочем, и Сяо Чжань, удивлявшийся тому, с какой легкостью он общается с этим человеком. Он по природе был довольно замкнутым, стеснительным, тяжеловато вступал в контакт с новыми людьми и уж точно никогда и ни с кем столько не трепался и не спорил спустя от силы пару часов знакомства.
- Ты веришь в реинкарнацию и переселение душ?
- А ты?
- Если бы ты спросил меня об этом пару недель назад, ответил бы нет.
- А сейчас?
- Я не знаю. Верить вроде бы глупо. Но и не верить - после всех этих снов - вроде тоже.
- Знаешь, до того, как я увидел тебя в галерее, я тоже думал, что все это лишь плод воспаленного и слишком богатого воображения.
- А теперь?
- Теперь мне начинает казаться, что все это когда-то было на самом деле. Что мы были на самом деле.
- Когда?
- Да кто ж его знает? Цинь, Хань, Тан, Троецарствие, Цзинь... Извини, но свидетелей тех событий не осталось.
- Кроме нас, - усмехнулся Ибо, салютуя бокалом вина.
- Пока тебя не встретил, честно думал, что схожу с ума и пора к психиатру. Кстати, вкусное вино. Раньше такого не пробовал. Что за марка?
- Это с моих виноградников. Я назвал его "Улыбка императора".
Сяо Чжань поперхнулся.
- Я пил такое. Во сне...
- Я тоже. Раньше я называл его по-другому.
- Слушай, а ты реальный так же вырубаешься, опьянев, как ты из снов?
Ибо рассмеялся.
- Я пью редко и всегда знаю меру. За нас?
- За нас... За тебя, Ханьгуан-цзюнь.
- За тебя, Старейшина Илина.
Видимо, все же современная "Улыбка императора" оказалась более забористой, чем та, из снов, либо же Сяо Чжань и Ван Ибо немного перестарались, но набрались оба изрядно. Только тем, что оба были изрядно навеселе, Сяо Чжань позже оправдывал для себя тот факт, что от вполне невинных разговоров о снах они перешли к разговорам... о снах.
О тех самых. После которых нужно было срочно бежать под ледяной душ. На трезвую голову ни один из них не отважился бы признаться другому, что эти сны были. И что они были... вызывающе приятны.
Позже, вспоминая о том, как они старались убедить друг друга в том, что "я не гей", они обычно ржали как ненормальные. Потому что это было действительно смешно. Они не были геями в прямом смысле слова. Были не чужды флирта с противоположным полом. Им нравилось сводить с ума хорошеньких студенток в случае с Сяо Чжанем и сотрудниц многочисленных офисов корпорации в случае с Ибо. Но дальше флирта никогда не заходило.
Потому что они были в жизни друг друга. Эксклюзивно. Без вариантов и отклонений.
Тогда, после ресторана, ввалившись в президентский номер Ибо в отеле Grand Hyatt, они ночь напролет протрепались, пытаясь общими усилиями разобраться в том, как же их так угораздило ТОГДА, что настолько сильно связало двух категорически непохожих людей, что даже спустя многие сотни, если не тысячи лет их снова притянуло друг к другу. Они не таились и не прятались друг от друга, смотрели открыто и жадно, ощущая необъяснимое со здравой точки зрения взаимное доверие, тягу. Желание. Однако оба оказались достаточно взрослыми, чтобы удержаться и не упасть в одну постель, будучи во хмелю.
То есть как раз в одну постель они таки упали - просто заснули на полуслове, поддавшись усталости, опьянению и измученные свалившимися им на головы открытиями.
Утром же Сяо Чжань, как следует не проснувшись, без стука ввалился в ванную - и замер на пороге. Ибо брился, стоя перед зеркалом в пол-стены в одном только обернутом вокруг бедер полотенце. Жилистый. Поджарый. С широкими плечами и тонкой талией, узкобедрый и длинноногий. Такой красивый, что у Сяо Чжаня рот мгновенно наполнился слюной. Которую он тяжко сглотнул, заметив длинный уродливый шрам, пересекающий эту прекрасную спину от лопатки почти до поясницы. Не давая себе времени на то, чтобы задуматься, а что он, собственно, делает, Сяо Чжань отлип от притолоки, сделал два широких шага и крепко обнял Ибо со спины, трогая этот шрам губами.
Ибо рвано выдохнул, опустил бритву, чуть повернул голову и прижался щекой к виску.
- Результат переоценки собственных сил, - усмехнулся тихо. - Все закончилось хорошо, не переживай.
- Этот шрам оскорбляет мое чувство прекрасного, - пробормотал Сяо Чжань ему в плечо. - Такая спина, такие плечи - их хочется рисовать. Только без этого уродства.
- Рисовать? - Ибо рассмеялся. - Как ты себе это представляешь - глава известнейшей корпорации в роли натурщика? Да еще поди голышом?
- Мгм. Нарисую и подарю тебе. Могу по памяти. Но лучше с натуры. В спальне повесишь. Чтобы никто, кроме тебя, не смотрел. Потому что нечего!
- Только кроме меня? - Ибо развернулся в объятиях Сяо Чжаня, подцепил пальцем его подбородок и мимолетно улыбнулся, заставляя смотреть в глаза. - А что насчет тебя?
Сяо Чжань почувствовал, как стремительно краснеет. А потом улыбнулся. Ибо на секунду завис при виде этой очаровательной картины, а потом мягко коснулся губами губ.
- Мне снилась твоя улыбка, Чжань-гэ. Как я мог забыть твою улыбку?
Поцелуй очень быстро из робкого и осторожного стал жестким, требовательным, глубоким. В голове словно что-то взорвалось - и на обоих обрушилась лавина воспоминаний, ярких картин из прошлого, еще недавно казавшихся лишь странным сном.
Вот они, оба в алых свадебных одеяниях, отбивают поклоны в Храме предков. Вот, обнаженные, тесно сплетаются в объятиях, катаясь в густой и чуть влажной от утренней росы траве. Вот спиной к спине сражаются в густом тумане с какими-то чудовищными созданиями, описать которых им не хватило бы слов. Они двигаются легко и согласованно, словно танцуя парный танец, и в тумане тонко и грозно дуэтом поют мечи. "Бичень и Суйбянь", - пришли на ум странные слова.
- Ты умеешь фехтовать? - с трудом о оторвавшись от губ Ибо, спросил Сяо Чжань.
- Нет. Но мы научимся. Вместе. Да?
- Чему еще мы научимся вместе?
- Пойдем в постель? Покажу тебе...
- Ты... ну... с мужчинами раньше?
- Нет. Даже в голову не приходило. Ты?
- Аналогично.
- Значит, вместе мы будем учиться еще и этому.
- Жизнь обещает быть весьма насыщенной.
Ибо рассмеялся, заткнул рот Сяо Чжаня поцелуем и, не давая им разомкнуть губ, утащил свое сокровище в спальню.

Глава 2. «Ты снова нарисовал меня» (POV Ван Ибо)
* * *
Ибо проснулся от того, что почувствовал - в постели он один.
"Гэгэ опять накрыло вдохновением", - подумал с нежной улыбкой.
Такое случалось. Хотя Ибо и не любил просыпаться в одиночестве, ведь их утро на двоих было его самым любимым временем суток.
Нет, ночи он тоже любил, ведь вдвоем они вытворяли такое, от чего при воспоминании горели щеки. До этих, накрывших, как лавина, отношений Ибо не был девственником, далеко не был, но сейчас немного обалдевал от собственной разнузданности. Ибо никогда не был особенно стеснительным в том, что касалось секса, умел получать удовольствие сам и дарить его партнершам, и в том, как это делать, не видел смысла в каких-то особенных ограничениях, исключая разве что всякие извращения, но теперь ему казалось, что в прежних своих постельных битвах он был просто сопливым пацаном. Потому что описать их с Сяо Чжанем секс привычными словами не получалось. Они могли устраивать настоящие, довольно жесткие битвы за лидерство, могли топить друг друга в ошеломительной, превращавшей сознание и тело в желе нежности. Дело было не в этом. А в том, что, стоило им коснуться обнаженных тел друг друга, как их накрывало с такой силой, что казалось - оба выпадают из реальности.
Нет, эти ночи, случавшиеся, увы, не так часто, как хотелось, ведь Сяо-лаоши по-прежнему преподавал в Национальной Академии изящных искусств в Ханчжоу, а Ван-лаоши по-прежнему вел дела в Пекине, Ибо не променял бы ни на что.
Однако же все равно больше всего любил ласковые, медленные и ленивые совместные утра. Любил будить поцелуем, любил сам просыпаться от поцелуя. Любил обводить, едва касаясь кончиками пальцев, контуры такого красивого лица, разглаживать морщинку между бровей, обрисовывать припухшие со сна, зацелованные им губы, смотреть, как Сяо Чжань, еще толком не проснувшись, морщится и ежится от щекотки, а потом чихает, забавно наморщив нос. И улыбается. Ему, Ибо. Улыбается так, что где-то на уровне солнечного сплетения становится щекотно. Потому что там порхают бабочки.
Ничего похожего на это в своей прежней, до встречи с Сяо Чжанем, жизни Ибо точно не переживал.
Утренний Чжань-гэ был таким... таким... У Ибо не находилось слов, кроме одного - утренний Сяо Чжань был его. Только его. Таким элегантного, подтянутого, любившего модно одеваться профессора Сяо видел только Ибо. Взъерошенного, со следом от подушки на щеке, полуголого, в болтавшихся на узких бедрах просторных домашних штанах (или - иногда - и вовсе без них, в одном только обмотанном вокруг талии полотенце), с засосом на ключице...
Да он и сам бывал этими утрами на двоих таким же. Счастливым и удовлетворенным, абсолютно не заботящимся о том, чтобы блюсти годами отработанный имидж холодного, отстраненного, слегка высокомерного крутого бизнесмена - недаром журналисты прозвали его ледяным королем. Этот имидж был для чужих. Для любимого - озорной, немного раздолбайский мальчишка, обожавший дразнить и доставать Сяо Чжаня до тех пор, пока тот не начинал гоняться за ним с подушкой или полотенцем наперевес. Ибо обожал эти гонки, обожал с хохотом уворачиваться, а потом, поддавшись, ловить Чжаня в объятия и превращать битву в долгий, глубокий и сладкий до одури поцелуй.
А еще Ибо обожал смотреть на то, как Сяо Чжань по утрам возится в ванной. Бреется, чистит зубы, наводит красоту на голове. Ему нравилось наблюдать за ним, стоя на пороге, ловить в зеркале его улыбку, а потом, внезапно шагнув вплотную, проводить ладонями по бокам, пальцами пересчитывая ребра. Сяо Чжань всегда реагировал одинаково - он боялся щекотки, поэтому злобно фыркал, брызгая на Ибо зубной пастой, и пытался врезать локтем или брыкнуть. А в глазах его в эти мгновения плясали острые, солнечные, озорные смешинки.
Рядом друг с другом они, двое мужчин, состоявшихся, пускай и едва добравшихся до рубежа 30 лет, но солидных и взрослых, превращались в подростков. Словно наверстывали что-то, чего не успели в той, далекой прошлой жизни.
Ибо потянулся, улыбаясь, выбрался из развороченной ночными утехами постели и как был, босиком, пошлепал в студию. Только домашние штаны натянул, потому что, хоть этот дом на берегу озера Си Ху и был их личным, только для двоих, убежищем, все же шляться голышом... Они же не пацаны в пубертатном возрасте!
Как и думал, Ибо нашел своего гэгэ в студии. Сяо Чжань сидел за мольбертом и задумчиво грыз кончик кисти. Ибо по опыту знал, что в такие моменты тот не видит и не слышит никого и ничего вокруг, а потому просто остановился в дверях, подпирая плечом косяк, и засмотрелся на свое лохматое и босоногое счастье.
В громадные, от пола до потолка, окна студии уже заглядывало утреннее солнце, и парень возле мольберта был облит теплым сиянием его лучей. Вороная, уже отросшая ниже лопаток грива в их свете отливала тяжелой старой бронзой, тонкий профиль на фоне окон был темным силуэтом в золотом обрамлении, и от этой картины захватывало дух.
"Почему я рисовать не умею?" - с долей досады подумал Ибо. Пожалуй, это был чуть ли не единственный талант, которым природа обделила блистательного главу корпорации Ван Ибо.
Сяо Чжань перестал грызть кисть, прищурился, склонив на бок голову, отложил в сторону надкусанную, взял другую, отточенным движением коснулся палитры и нанес мазок. Снова замер, рассматривая результат, удовлетворенно кивнул сам себе и начал достаточно споро наносить мазки один за другим.
Ибо смотрел на это таинство - и вспоминал.
* * *
Когда ему впервые приснился этот странный костюмный сон, в котором он видел себя в развевающемся по ветру ханьфу, с длинными волосами, забранными в странную прическу с выпущенными прядями и высокой заколкой, с мечом в руке и странным инструментом за плечами (теперь-то он знал, что он называется гуцинь и что у него, как и у меча в белоснежных с серебром ножнах, есть имя), он проснулся от удивления. Он, конечно, любил кино, но не был поклонником ни исторических дорам, ни тем более фэнтези или сянься, и никак не мог понять, откуда его подсознание выкопало этот образ. В том, самом первом сне он ничего не делал. Просто стоял и откуда-то сверху смотрел, как на посыпанной песком и мелкой галькой площадке танцевал с мечом высокий, тонкий в талии, но с широкими плечами, парень в таком же белоснежном ханьфу. Тот, внизу - он не видел его лица, но почему был уверен, что хорошо его знает, - с мечом действительно танцевал, все его точные, выверенные движения словно бы подчинялись одному ему слышимой мелодии. Он двигался легко, играючи, но было ясно, что танцор и его меч предельно опасны. И что тому, кто уступает ему в мастерстве, лучше не становиться поперек.
Ибо подивился игре воображения и выкинул этот сон из головы. Когда через пару-тройку дней он увидел похожий сон снова, в нем проснулось любопытство. Захотелось понять, по какой причине мозг подбрасывает ему эти картины и что они значат. Помнится, он изрядно озадачил своего советника Ван Чжочэна просьбой найти изображения средневековых, или даже более древних, национальных костюмов. Тот посмотрел так выразительно, что у Ибо не осталось ни малейших сомнений в том, какие мысли пронеслись в голове его надежного и грамотного, но напрочь лишенного фантазии и чувства юмора советника.
- Это связано с каким-то новым проектом? - тем не менее - на всякий случай, потому что думать, что босс сошел с ума и решил поиграть в косплей, было дико и неловко! - осторожно поинтересовался Чжочэн.
- Нет, уважаемый господин Ван, - тщательно скрывая улыбку (если бы его советник впридачу увидел, как он улыбается, его бы точно удар хватил!) и внутренне забавляясь его замешательством, ответил Ибо. - Это личное.
Отыскав в выданной ему Ван Чжочэном подборке рисунком похожий наряд, прическу и похожее же оружие, был озадачен - такое носили такое количество даже не сотен лет назад, что в голове не укладывалась эта древность.
Самостоятельно прошерстив интернет и убедившись, что никаких фильмов или дорам на подобную тему в последнее время не выходило (мало ли - попался где-то на глаза подобный рекламный постер или мелькнул где-то в сети похожий ролик, и уставший от рабочего однообразия мозг зацепился за новую картинку, как за поплавок), изрядно озадачился. Но просто отбросил эти мысли в сторону, как делал обычно, если что-то мешало работе. Если приспичит - потом разберется.
Через пару недель сон пришел снова. Только на этот раз он дрался на мечах с тем самым "танцором". Они атаковали и защищались, взлетали, делали кульбиты, уходили от ударов какими-то немыслимыми для нормального человека движениями ("Это противоречит законам физики!" - даже во сне орал его мозг прагматика.). Этот танец-бой уже был парным. Мечи пели тонко, звонко, остро и яростно, в этой музыке не было ни одной фальшивой ноты. В этом танце не было ни одного неловкого движения. Пело и тело, наслаждавшееся поединком с равным, и Ибо во сне чувствовал невыносимое, фантастическое удовольствие даже несмотря на то, что этот парень его явно бесил. Но бесил как-то странно - к этому чувству отчетливо примешивалось что-то еще, что-то такое, что назвать было и сладко, и страшно.
Картина и ощущение от нее были настолько живыми и настоящими, что он даже испугался. А, проснувшись, почувствовал явную усталость в руках и ногах - словно бы дрался на мечах не во сне, а наяву!
"Черт, да я даже фехтовать не умею!"
Следующие ночи он засыпал со странным чувством. Ему уже и хотелось и дальше смотреть этот ночной сериал для одного зрителя, но в то же время было страшно. Что-то ныло, тянуло и дергало внутри, словно подсознание каким-то странным образом знало, что вся эта романтическая чушь, красивая, спору нет, но все же чушь плохо кончится.
Во сне они с тем странным, веселым и бесшабашным, так не похожим на него из сна парнем и бесили друг друга, и дружили, и сражались с какими-то невероятными чудовищами, которых просто не могло существовать. А еще он из снов влюбился. Влюбился в эту отчаянную решимость, твердость, честность. И улыбку. Улыбку, которую он даже не мечтал встретить в реальной жизни и по которой в этой самой реальности тосковал. К полному собственному ужасу.
Как только он признался себе, что любит, пришел тот, самый страшный сон.
В нем были кровь и смерть. В нем были ненависть и отчаяние. В нем был этот парень, уже не в белом, а черном с алым ханьфу, и не с мечом, а флейтой у губ. У него была кровь на лице. Его глаза отливали алым, в них больше не было озорных смешинок, а только боль, боль, боль. Черная ненависть и полная безысходность. Он стоял посредине боя безоружный, только с флейтой в руках, играл странную, рваную, резко бившую по ушам мелодию, вокруг него клубился пугающий черный дым, и было понятно, что это он управляет кипевшим вокруг диким, хаотическим и страшным боем. А он, Ибо, в своем белом ханьфу и со сверкающим чистым серебром мечом, изо всех сил старался защитить, уберечь, не позволить чужому оружию коснуться его любви.
"Я хочу забрать одного человека в Облачные глубины. Забрать и спрятать", - откуда ни возьмись зазвенели в голове слова.
А еще он помнил свой крик. Отчаянный, безнадежный, пропитанный болью настолько, что ломило зубы.
"Вэй Ин!!!!!!!!!"
И тихие, едва слышные - даже не слова, а тень эха в ответ.
"Лань Чжань. Живи."
И тающая в бездонной пропасти слабая улыбка.
Он проснулся весь в поту и с саднящим горлом. Горничная сказала, что он страшно кричал во сне, но разбудить его никто не решился - домашним было запрещено входить в его спальню.
После этого сна он понял - пора к психиатру. Или по крайней мере к личному врачу за снотворным.
Он не собирался больше видеть эти чертовы сны!
Снотворное не помогло. Просто сны стали другие. Короткие, как вспышка. И всегда одинаковые. Он видел себя в цзинши за низким столиком, на котором лежал гуцинь. Его пальцы порхали по струнам, рождая одну и ту же мелодию. Одну и ту же. Ночь за ночью. Он реальный не понимал, зачем он из сна играет эту мелодию и почему каждый раз рыдает без слез, с каменным лицом, прижимая к сердцу кровоточащие от постоянных ударов по струнам пальцы.
А еще он помнил, что во сне у него сильно болела спина.
Хотя это он списывал на старую травму, шрам от которой пересекал его спину от лопатки почти до поясницы.
"Надо было быть умнее и не гонять сломя голову на байке", - усмехался он про себя каждый раз, когда видел в зеркале отражение этого уродливого напоминания о переоценке собственных сил.
В этих снах ничего не происходило, но они были, пожалуй, еще более мучительны, чем ТОТ сон.
А потом однажды - он уже изрядно потерялся во времени с этими чертовыми снами! - он снова увидел знакомое до последней черточки лицо. И любимую улыбку. И в этих снах они, Лань Чжань и Вэй Ин, вытворяли друг с другом такое, что даже посреди ночи приходилось пулей вылетать из постели и мчаться под ледяной душ, чтобы остудить и тело, и голову.
Это было странно, пугающе - и мучительно сладко, хотя Ибо и не понимал, почему ему снится ТАКОЕ. Никогда раньше ему и в голову не приходило проявлять интерес к своему полу. Ему нравились женщины! Податливые, мягкие, готовые для него на все. А не этот...этот...Вэй Ин!
Короче, это снова были кошмары. Другие. После которых приходилось чуть не каждое утро запихивать в корзину для белья очередную испачканную спермой простыню. Но все равно - кошмары!
Они закончились, когда в один прекрасный (или ужасный?) день его помощница, бывшая по делам в Ханчжоу, позвонила и потрясенным голосом сказала:
- Господин Ван, я только что на вернисаже в Национальной Академии изящных искусств видела ваши портреты! Они прекрасны. Не знала, что вы знакомы с профессором Сяо Чжанем и позировали ему!
Восторг в ее голосе заставил Ибо проглотить просившиеся на язык саркастические замечания на тему того, какая чушь лезет в голову его сотрудникам, у которых, судя по всему, в командировке слишком много свободного времени.
Вместо этого в нем проснулось любопытство, превратившееся в какое-то лихорадочное, почти маниакальное состояние после того, когда его помощница, путаясь в словах, описала, ЧТО было на этих картинах.
Вот тогда-то он и сорвался из Пекина в Шанхай, а оттуда в Ханчжоу, к полному негодованию Ван Чжочэна бросив все дела и проекты.
Ибо прикрыл глаза - и перед внутренним взором встал его гэгэ. Такой, каким он впервые увидел его живьем на том самом вернисаже.
Он помнил, как остолбенел тогда. Потому что тот художник, тот самый знаменитый Сяо Чжань, национальное достояние и гордость Китая, оказался точной копией парня из сна. Такой же высокий, с тонкой талией и широкими плечами, затянутыми в черный смокинг, в черных узких брюках, обрисовывавших длинные ноги и шикарную подтянутую задницу. Картину дополняли алая лента, которой небрежно был стянут недлинный вороной хвост, и алый треугольничек платка, пижонски выглядывавшего из кармашка.
Ибо четко помнил, как в тот момент ему захотелось потрясти головой и ущипнуть себя, чтобы избавиться от галлюцинации. Потому что ничем, кроме этой самой галлюцинации, парень в одежде Вэй Ина быть не мог.
Из состояния странного транса его вывел звук разбившегося стекла - это хозяин вернисажа уронил на пол бокал. Когда же тот поднял на него глаза, сделал шаг навстречу и протянул руку, Ибо забыл обо всем. Потому что это были те самые глаза и та самая улыбка, что снились ему ночами.
- Сяо Чжань.
- Ван Ибо.
Когда его визави, на мгновение прикрыв глаза, потряс головой, словно прогоняя морок, Ибо почувствовал себя отмщенным.
А потом были картины. Не только те, что автор отважился показать публике. Именно отважился - ведь Ибо прекрасно понимал, насколько личным было то, что рисовал Сяо Чжань. Картин была целая мастерская. И почти со всех на Ибо смотрел он сам. Именно такой, каким он видел себя во снах. В белоснежном ханьфу, с высокой прической, с развевающимися на ветру длинными черными прядями. И с лобной лентой в узоре белоснежных облаков.
- Невероятно, - пробормотал он тогда, пряча растерянность за привычной маской холодного безразличия и изо всех сил надеясь, что художник не заметил его смятения. - Когда моя помощница, находившаяся в Ханчжоу по делам, позвонила и сказала, что на вернисаже Академии изящных искусств висят мои портреты, я не поверил. Могу поклясться, что мы с вами не знакомы. Где вы меня видели?
- Если отвечу, что во сне, вы мне поверите? - Сяо смотрел на него с нескрываемым любопытством.
Он поверил. Сразу. Да ему, собственно, и не нужны были эти слова, потому что сюжеты картин говорили сами за себя.
А потом был тот суматошный вечер с ужином в Цзинь Мао, во время которого они не столько ели, сколько, перебивая друг друга, рассказывали свои сны и то и дело пытливо спрашивали - а помнишь?
Он точно не сказал бы, когда они пришли к выводу, что все, что им приснилось, когда-то было на самом деле. С ними. И что нынешние Ван Ибо и Сяо Чжань - реинкарнация Лань Чжаня и Вэй Ина из снов. И это при том, что до этого вечера ни один из них по-настоящему ни в какие реинкарнации не верил и считал это сказками для сюжетов жанра сянься.
Свой тост они поднимали уже всерьез.
- За нас.
- За тебя, Хангуань-цзюнь.
- За тебя, Старейшина Илина.
А потом была совершенно сумасшедшая ночь. Если бы кто сказал Ибо, что он будет обсуждать такое с человеком, с которым познакомился от силы несколько часов назад, он немедленно отправил бы этого человека к психиатру. Но это было! Они рассказывали друг другу сны. Те самые, после которых спасал только ледяной душ. И пьяно уверяли друг друга, что "янегей". Было отчего-то дико смешно, но совсем не стыдно. Единственное, что их тогда занимало - как же их так угораздило ТОГДА?! Что могла намертво связать двух настолько непохожих людей, что даже спустя многие сотни, если не тысячи лет их снова притянуло друг к другу? Они не таились и не прятались друг от друга, смотрели открыто и жадно, ощущая необъяснимое со здравой точки зрения взаимное доверие, тягу. Желание.
От того, чтобы поддаться ему в ту, самую первую их ночь, их, как ни странно, удержал здравый смысл и тот факт, что оба были хорошо навеселе. Очень не хотелось проснуться утром и, пряча друг от друга глаза, пробормотать - прости, это было чудовищной ошибкой.
Их первый поцелуй случился только утром. И с тех пор Ибо и полюбил утра.
* * *
Ибо очнулся от воспоминаний, кашлянул, привлекая внимание, и шагнул в студию со словами:
- А вот мой обещанный портрет с обнаженной натуры ты так и не нарисовал.
Сяо Чжань оторвался от мольберта, обернулся, ослепляя улыбкой:
- Настаиваешь?
- Настаиваю. Но только при одном условии - ты составишь мне компанию на том портрете. Уговор?
Сяо Чжань рассмеялся.
Ибо подошел, обнял со спины, прижался губами к теплой макушке. Бросил взгляд на незаконченное полотно. И замер.
- Ты опять нарисовал меня?
Да, это совершенно точно был он. Только... не нынешний.
С портрета на Ибо исподлобья, соблазнительно и слегка вызывающе смотрел мальчишка лет двадцати от силы, в облегающих черных штанах, просторном джемпере, в котором таких, как он, могло уместиться двое как минимум, весь обвешанный цепями и кулонами. Тонкий и звонкий. Но не производивший впечатления хрупкости или слабости. Наоборот. От этого мальчишки веяло силой. Опасной силой. Больше всего он напоминал узкий и гибкий, смертельно опасный уруми - меч-пояс.
- Угу. Хорош, правда? Ходячий соблазн.
Сяо Чжань закинул назад голову, глаза его смеялись. Ибо не удержался - наклонился и сцеловал едва зарождавшуюся улыбку. Целоваться так было неудобно, но отчего-то очень волнительно.
Прикусив губу и дождавшись тихого, сладкого стона, Ибо с усмешкой выпустил добычу, обошел Сяо Чжаня и уселся у него в ногах, разглядывая портрет.
- И где ж ты меня такого увидел-то?
- Было интересно, что за фрукт упал мне в руки (Ибо шутливо цапнул его зубами за коленку, Сяо Чжань заржал и отпихнул его голову). Интернет - неоценимая штука, ты знаешь?
- Я же велел выпилить из сети все подобные фото.
- Опасался, что это (Сяо Чжань кивнул на портрет) испортит имидж ледяного короля? Но знаешь, как говорят? Что попало в сеть, то осталось там навечно.
Он кивнул головой на ноут, стоявший сбоку от мольберта на столике. Ибо обернулся и обомлел.
С монитора на него смотрели десятки таких вот Ибо. Сплошной компромат!
- Откуда?
- Ну ты же не думаешь, что интернет ограничивается только нашим любимым Китаем? Твоих фото и клипов по сети за пределами Поднебесной - сотни.
- Знаешь, - Сяо Чжань склонился к Ибо, обнимая за плечи и касаясь губами виска, - ты, оказывается, фантастически танцевал! Читал рэп. А еще гонял на байке. Кто бы мог подумать! Ледяной король Ван Ибо, сама невозмутимость, холодность и совершенство, был таким?
- Таким – каким?
- Разнузданным. Сексуальным. Расскажешь?
- Чего рассказывать? - Ибо поудобнее устроился в обнимавших его руках. - Эксперименты молодости.
- И почему ты от этого отказался?
- Я не отказывался. К твоему сведению, я занимаюсь и шоу-бизнесом тоже. У меня несколько продюсерских агентств. Для таких вот (он кивнул на экран).
- А ты можешь... – Сяо Чжань запнулся, а потом махнул рукой: - Нет, забудь!
Ибо вывернулся из его рук, пальцем приподнял подбородок:
- Нет уж, договаривай. Хотя, нет. Я и так понял. Ты хотел спросить, могу ли я так же танцевать сейчас?
- Мне стыдно, - Сяо Чжань покраснел, как маков цвет.
Ибо потянулся и накрыл губами его губы.
- Так, - он кивнул на монитор, где как раз проигрывался клип на одну из песен его молодости, Fire, - уже не могу. Гибкость не та. Но если тебя устроит облегченный вариант...
И укусил себя за язык, увидев, как разгорелись глаза его любимого.
- Хочу!
- Вот ты... Ах, дьявол! Может, не будем?
- Будем, - Сяо Чжань был непреклонен и уже разложил на коленях альбом для набросков.
- Ну хорошо, ладно. Только мне нужна другая музыка.
Ибо порылся в ноуте.
- Вот, нашел. Представь, что на мне ханьфу с рукавами. И веер. Дьявол, мне нужен веер!
Сяо Чжань отъехал вместо с табуреткой назад, выгнулся, от чего свитер на животе задрался, обнажая полоску кожи и темную дорожку, уходящую за пояс штанов, - Ибо немедленно завис, - и откуда-то вытащил веер.
- Сойдет?
- Более чем! Включай!
Зазвучали барабаны. Вспорхнул и схлопнулся веер. Снова вспорхнул. Опять схлопнулся. Было ощущение, что это отнюдь не просто аксессуар, а смертельное оружие. Движения Ибо были полны едва сдерживаемой мощи, грации, гибкости. Они были то резкие, ломаные, то плавные и гипнотизирующие. Он завораживал. Настолько, что СЯо Чжань забыл, что собирался делать наброски! Так и сидел с альбомом на коленях, карандашом в пальцах и открытым ртом.
Барабаны умолкли. Ибо замер, вытянувшись струной и прикрывая лицо веером. Поверх видны были только глаза.
И в этих глазах полыхало такое...
Сяо Чжань уронил альбом, встал, поймал взглядом взгляд любимого и медленно, не отпуская этого взгляда, двинулся к нему. Было ощущение, что две пары черных глаз на мгновение соединила крошечная вольтова дуга.
Стало жарко.
Сяо Чжань на ходу скинул свитер. Ибо сглотнул. Уронил веер. К нему плавно и соблазнительно двигался гибкий, сильный, опасный зверь. Зверь, излучавший такое желание, что кожа Ибо покрылась мурашками.
Он повел плечами, сбрасывая морок, шагнул навстречу, перехватил метнувшиеся к нему руки, закинул их на плечи – Сяо Чжань тут же сцепил пальцы у него на загривке в замок.
- Держи крепче, - выдохнул в губы.
- Держу, - Ибо выпил его дыхание одним глотком.
Руки Ибо сомкнулись на талии, пальцы тут же проникли под резинку штанов. Сяо Чжань сдавленно хохотнул и рывком обхватил Ибо ногами, скрестив пятки на заднице.
- Держи, - губы коснулись губ.
- Всегда, - согрело их ответное дыхание.
Мгновение – и они уже целовались по-настоящему. Медленно, влажно, глубоко, тихонько постанывая от удовольствия, прикусывая то верхнюю, то нижнюю губу, легонько посасывая, едва ощутимо зализывая укусы… Языки сталкивались, скользили друг по другу, сплетались и расплетались, - мягкие, сладкие, чуть шершавые, сводившие обоих с ума…
Продолжая терзать любимые губы жесткими поцелуями, Ибо добрался до невысокого стола, смахнув на пол какую-то гипсовую патлатую башку. Башка грохнулась об пол и разлетелась мелкими брызгами.
- Ты обезглавил Олимп, - хрипловато рассмеялся СЯо Чжань. - Это был Зевс.
- Он был тебе дорог? - Ибо усадил его на стол, попутно стягивая с узких бедер домашние штаны.
Вместо ответа Сяо Чжань издал какой-то сдавленный нечленораздельный звук, потому что Ибо, опустившись на колени, уже вбирал в рот его вполне себе возбужденный член. А кто бы не возбудился, когда перед ним танцевали такое тело, такое лицо, такие ноги и такая задница? Еще и глазами трахал, сволочь такая!
Сяо Чжань вцепился в стол побелевшими пальцами, закусил до крови губу. Ибо выпустил член изо рта, похабно облизнулся, глянул снизу вверх, ухмыльнулся и коротко лизнул головку, пощекотав щелку уретры. Сяо Чжань тоненько заскулил. Он вообще был очень чувствительным и отзывчивым, его Чжань-гэ. И очень громким.
Ибо улыбнулся своим мыслям, откинулся на пятки и окинул взглядом представшую перед ним картину. Сяо Чжань, обнаженный, в разведенными жилистыми бедрами, с гордо вздымавшимся к плоскому животу членом, увитым вздувшимися венками и истекавший каплями смазки.
- Красивый.
Сяо Чжань смутился и попытался свести вместе бедра, но Ибо не позволил. Снова устроился между длинных ног. Облизнулся. Член Сяо Чжаня отчетливо дернулся и испачкал смазкой живот. Ибо хищно оскалился, потянулся и длинным движением языка слизал с чуть солоновато кожи каплю опалесцирующей жидкости.
- Вкусный.
Член снова дернулся. Сяо Чжань едва слышно застонал.
Ибо предвкушающе облизнулся, сверкнув глазами, и, не дав опомнится, обхватил губами головку. Сяо Чжаня выгнуло упругой дугой, голова откинулась, на длинной шее надулись вены и заходил туда-сюда острый кадык. Чтобы не закричать, он что есть силы, чуть не до крови закусил губу.
И Ибо отстранился.
- Кричи, - приказал. - Кричи, или я перестану.
Сяо Чжань перевел на него расфокусированный, полусумасшедший взгляд, явно не совсем понимая, что от него требуют.
- Кричи.
И он снова вобрал член почти до основания. Сяо Чжань захрипел, кусая губы, а потом все-таки закричал. Ибо это понравилось, и он, с пошлым звуком выпустив изо рта член, прикусил нежную кожу там, где бедро перетекало в торс. Прикусил, оставляя метку, и нежно зализал.
- Если ты не прекратишь, - Сяо Чжань дышал неровно и сорвано, - я кончу, как сопливый пацан, от одного только предвкушения.
- Кончишь. Обязательно кончишь. Разве не в этом смысл?
- Дьявол, - Сяо Чжань беспомощно помотал взмокшей гривой, - а все говорят, что из господина Вана больше двух слов не выдавишь.
Ибо усмехнулся. Ткнулся носом в пупок, втянул терпкий мускусный запах, запустил во впадинку язык. Член Сяо Чжаня зашевелился, словно живой, сам отыскивая вожделенную влажную теплоту рта. Чуть шершавый язык, словно пробуя, коснулся пурпурной головки - одна ладонь Сяо Чжаня запуталась в волосах, лаская затылок, пальцы второй гладили брови, трогали виски, едва ощутимо касались век, он тихонько, безнадежно подвывал, явно сражаясь с желанием вставить член до горла и трахать глубоко, с оттяжкой. Ибо сжалился – Сяо Чжань всегда был таким нежным, бережным, осторожным, он не заслужил, чтобы его мучили. Расслабив горло, он заглотил пульсирующую колонну плоти до корня, и начал жестко и сильно сосать.
Сяо Чжань откинулся на локтях, запрокинул голову, громко, мучительно застонал - и кончил. Ибо проглотил все до малейшей капли. С чавкающим звуком выпустил член, утер ладонью покрасневшие, припухшие губы, встал на подрагивающих ногах и, обхватив голову Сяо Чжаня за затылок, глубоко и влажно поцеловал, делясь солоноватым вкусом.
Тот вцепился в его плечи пальцами, оставляя следы, и поцеловал в ответ со сводившей Ибо с ума жадностью.
- А ты? - выдохнул наконец.
- А я тоже.
- Что - тоже?
- Кончил. От одних только твоих стонов.
- То есть ты вот так просто лишил меня моей законной доли удовольствия?
- Ты хочешь сказать, что тебе не понравилось?
Сяо Чжань фыркнул и отпихнул Ибо.
- А то ты не слышал.
И тут же охнул, попытавшись встать.
- Чудовище. Меня ноги не держат. Все силы из меня вместе со спермой высосал.
Ибо хрипло рассмеялся, обнял, поймал руку, переплел пальцы.
- Пойдем в постельку, старикашка мой. Отдохнешь.
- Отдохну, - угрожающе прошипел Сяо Чжань, проигнорировав старикашку. - Отдохну. И отыграюсь.
- Обещаешь?
Смеясь и переругиваясь, добрались до постели. Рухнули, сплетаясь в тугой жгут рук, ног, тел, языков.
- Живой?...
- Нет… Да… Не знаю… Кажется…
- И… как оно было-то?
- А сам не знаешь?
- Хочу услышать от тебя».
- Ну хорошо, ладно… Слушай…
Шорох. Тихий смех. Звук скольжения друг по другу влажных тел. Бедро закинуто на бедро. Сосок, царапающий сосок. Дрожь. Рука в волосах. Ладонь на щеке. Лоб в лоб. Глаза в глаза. Шепот. Прерывистое дыхание. Снова шепот. Опять тихий смех. Тишина. Едва слышный стон. Звук поцелуя.
Объятие.
- Да, любовь моя… Всегда...
- Да. Я – тоже.
Глава 3. «Весь мой дом рисунками увешан…»
* * *
Сяо Чжань, профессор, декан Высшей школы живописи Национальной академии изящных искусств, валялся на спине в позе звезды и бездумно таращился в потолок. Он скучал. Они с Ибо не виделись уже… сколько? Пять недель? Семь? Семь?! Это же почти два месяца!
У президента кучи всяких холдингов и корпораций Ван Ибо выдалась весьма напряженная в деловом отношении осень, а у профессора Сяо начался новый учебный год. Поэтому они куковали в одиночестве каждый в своем городе, Сяо Чжань в Ханчжоу, а Ибо в Пекине, даже не в Шанхае! Каждый день ближе к ночи часами общались по видеочату. Конечно, если господин Ван не проводил эти вечера на каком-нибудь жутко пафосном банкете с жутко важными для его бизнеса людьми. Но это всего лишь видео! А так хотелось коснуться по-настоящему… Даже кончики пальцев начинали болеть.
Сяо Чжань перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, которая все еще хранила отголоски запаха Ибо. Ну, или ему так казалось. Но после того, как Ибо был, наконец, выпущен из постели в день его отъезда, взъерошенный, мокрый от пота, с зацелованными губами и весь в засосах (Сяо Чжань постарался!), он поменял только простыни и свою наволочку. Подушки Ибо не тронул. Прирятал в тумбочку и доставал, только когда становилось совсем невмоготу. На этой подушке с легким запахом жасмина и сандала удивительно сладко спалось. И снились удивительно яркие «влажные» сны.
Сяо Чжань улыбнулся, снова перевернулся на спину и с удовольствием потянулся. Он давно перестал стесняться своих ночных фантазий, хотя поначалу они заставляли его, взрослого мужчину, давно пережившего пубертат, краснеть, как школяра.
«Попробовали бы сами, имея перед глазами такого вот Ван Ибо, не фантазировать!»
Он фыркнул и выбрался из постели. Пора было выгуливать Шаньдяня, их общего пса. Этого громадного, лоснящегося черной шкурой добермана профессор Сяо подарил господину Вану на день рождения, чем осчастливил господина Вана до временной потери дара речи. Вспомнив, как Ибо сидел на полу в обнимку с повизгивавшей от восторга псиной с совершенно дебильной улыбкой, вылезавшей за пределы лица, и что-то бессвязно это самой псине бормотал, Сяо Чжань, натягивая спортивный костюм, завопил:
- Шаньдянь, псина ты эдакая, гулять!
И в двери спальни немедленно ворвалась эта Черная Молния и с разбегу опрокинула его на постель, сбив с ног и со счастливым поскуливанием вылизывая лицо.
- Шаньдянь, фу, прекрати! Умыться в могу и сам!
Пес соскочил с кровати и унесся куда-то вглубь дома, чтобы спустя несколько секунд – Сяо Чжань даже еще с кровати не успел слезть, - вернуться с зажатым в зубах поводком.
Пока Сяо Чжань завершал процесс одевания, Шаньдянь наворачивал круги по спальне, вертя огузком хвоста и нетерпеливо взлаивая. Вопрос – как это создание умудрялось лаять, держа что-то в пасти, Сяо Чжань давно перестал себе задавать.
Неспешно бредя вдоль берега в сторону дамбы Байди и с усмешкой наблюдая, как неуемный любимец Ибо восторженно облаивает с берега стайки крякв, Сяо Чжань принялся подсчитывать в уме, сколько же они с хозяином Шаньдяня вместе.
Выходило всего ничего, а казалось, что – вечность.
Сяо Чжань раньше ни в кого так глубоко не влипал. Ну то есть он был художником, а художники – существа эмоциональные и впечатлительные по определению, и ему случалось влюбляться в свои модели. Но это совсем не было похоже на то, что он переживал сейчас. Все те прежние влюбленности были легкими, мимолетными, они вызывали в нем восторг, пока длились, и проходили, едва была закончена живописная, связанная с ними работа. Глядя на свои картины потом, он испытывал лишь светлую, едва ощутимую печаль от того, что эта работа закончена и ему не удастся снова пережить те же чувства, которые снедали его в процессе создания. Каждая его картина будила в нем разные, никогда не похожие эмоции, наверное, поэтому зрители и критики называли из шедеврами.
В случае же с Ибо все было категорически иначе. Сяо Чжань отлично помнил то утро, когда, проснувшись, он четко осознал одну вещь, изрядно его тогда напугавшую. Он ощущал Ибо как продолжение себя. И если, вдруг когда-нибудь случится то, что пару раз снилось ему в кошмарах, если Ибо вдруг охладеет к нему и уйдет, он, Сяо Чжань, станет инвалидом.
Он помнил, как сидел тогда, уставившись в одну точку и пытаясь переварить свалившееся на него откровение. И как проснувшийся чуть позже него Ибо встревоженно теребил вопросами – что случилось, Чжань-гэ? Он тогда не удержался, поделился. И в Ибо после его слов словно лютый мертвец вселился.
Сяо Чжань потряс головой, вспомнив, в какую ярость пришел тогда тот. И во что потом эта ярость вылилась. Ибо не выпускал его из постели почти до обеда, делом доказывая, насколько пусты и глупы обуявшие Сяо Чжаня ужасы. Залюбил до такой степени, что он потом два дня ковылял по дому либо по стеночке, либо от одного предмета мебели до другого, а этот гуев гремлин вместо того, чтобы испытывать стыд или вину, только ржал, как сумасшедший.
- Надеюсь, я вытрахал из тебя эти глупые мысли!
Хорошо, что тогда было лето, каникулы, и декану Сяо не надо было ходить на занятия. Когда он озвучил эту мысль Ибо, тот пообещал купить для него инвалидную коляску. С моторчиком.
Сяо Чжань улыбнулся, тряхнул головой, растрепав и без того небрежно стянутый на затылке хвост, подобрал палку и запустил ее подальше от берега.
- Шаньдянь, апорт!
Доберман с оглушительным лаем черной торпедой вошел в воду, окончательно распугав всех окрестных уток.
«Чумовой все-таки пес. Прямо как его хозяин. И как я их только терплю?»
Прогулка позволила проветрить мозги, однако, вернувшись домой, съев незамысловатый завтрак в виде кружки ароматного жасминового чая и тарелки ютяо, Сяо Чжань посмотрел на стол, на котором стояли одна кружка и одна тарелка, и опять остро ощутил, насколько сильно он скучает.
Вымыл посуду и отправился в студию. Рисовать. Так было проще справляться с недостатком Ван Ибо в организме. Тоскуя по нему, Сяо Чжань всегда рисовал. Весь его, их дом на острове Гушань («Какое говорящее название, однако. Гора одиночества», - хмыкнул про себя) был увешан рисунками и набросками, на каждом из которых легко узнавался Ибо, даже если не было видно лица. После того, как Ибо здесь поселился, все горизонтальные поверхности были завалены альбомами, листами ватмана или обычной бумаги, везде валялись карандаши, потому что Сяо Чжань рисовал Ибо постоянно. Никогда заранее нельзя было сказать, в какой момент на него нападет вдохновение. Ибо даже злился иногда. Но потом смирился и только дразнил Сяо Чжаня маньяком-мазилой.
На рисунках Ибо был всякий. Вот он заваривает чай с невероятно сосредоточенным выражением лица. Он делал это достаточно редко, но когда делал, старался соблюсти все тонкости церемонии Гунфу-ча. Именно для нее в доме бережно хранились две чашки-гайвань, расписанные лично Сяо Чжанем, и глиняный чайник-исинь.
Было чрезвычайно увлекательно наблюдать за тем, как в такие минуты священнодействовал Ибо. Сяо Чжань со счета сбился, сколько раз он делал наброски в такие моменты. Ибо ворчал, что он мешает, но удержаться было практически невозможно! Любимый набросок – это чайник-исинь на фоне окна и удерживающие его руки с длинными пальцами.
Другой любимый рисунок – Ибо, моющий посуду. Собственно, на этом рисунке были видны только подтянутая, крепкая задница в плотно облегающих домашних шортах и узкая талия. Любимая деталь – трогательные завязочки от фартука на этой талии. Розового. С каким тщанием он тогда вырисовывал эту задницу! Увидев этот рисунок, Ибо обозвал Сяо Чжаня сексуальным маньяком. До спальни они тогда так и не дошли.
Конечно, все эти моменты проще было сфотографировать. Сяо Чжань и фотографировал. Каминная полка в гостиной была вся уставлена рамочками со снимками. Ибо ржал, что на него таким образом собирают компромат и что вор, которому придет в голову ограбить их особняк, озолотится, продавая его в интернете.
«Ну, теперь-то сюда никто не влезет – Шаньдянь работает лучше любой охранной системы. Порвет на лоскутики».
Фотографировать Сяо Чжань любил и умел. Но предпочитал рисовать. Потому что, когда он рисовал Ибо, возникало ощущение, которое он затруднялся описать словами. Что-то сродни тому, когда касаешься живого тела, ведешь подушечками пальцев по спине, груди, животу, гладишь руки, обводишь совершенный контур лица – высокие скулы, выразительные губы, разлет бровей… Рисуя, он словно бы чувствовал, что прикасается к теплой гладкой коже. Это помогало справляться с тоской.
Однако так долго они не виделись впервые с момента знакомства. Они не были сиамскими близнецами, дела часто уводили их далеко друг от друга, но тогда часто бывало, что Сяо Чжань срывался к Ибо в Пекин, Шанхай или еще куда-то, куда того забрасывала насыщенная деловая жизнь, или же Ибо, соскучившись, сам находил его на каком-нибудь краю географии. Сейчас же не было возможности рвануть друг к другу. Дела и обязанности, чтоб их водные гули съели!
Поднявшись в студию, Сяо Чжань выдвинул из самого дальнего угла подрамник с натянутым на него листом плотного ватмана, снял покрывало, установил его на мольберт так, чтобы свет падал правильно. Эту картину он рисовал уже давно, неспешно, тщательно обрабатывая каждый штрих. И пока еще это был всего лишь эскиз. Нечто незавершенное. И процесс работы над этим рисунком Сяо Чжань мысленно сравнивал с занятием любовью.
Потому что на бумаге был изображен обнаженный Ибо.
Он лежал на животе, привольно раскинувшись почти поперек кровати в их спальне. Дремал, подсунув одну руку под подушку и почти уткнувшись в нее носом. Это была подушка Сяо Чжаня. Существовала у них такая подсознательная привычка – если один вылезал из постели, другой немедленно подгребал к себе его подушку, обнимал ее и утыкался лицом. Вернуть экспроприированное бывало сложно.
Другая рука была отброшена в сторону. Крупная кисть с длинными пальцами расслабленно лежала на простыне оливкового цвета. Сяо Чжаню нравилось, как этот цвет оттеняет кожу Ибо. Хотя больше всего он любил раскладывать его на черных шелковых простынях, на которых Ибо сиял, словно изваянный из молочно-белого, «императорского» нефрита. Однако рисовать его на черных простынях Сяо Чжань не захотел. Эта картина была для него очень личной. Он боялся не справиться с эмоциями и испортить, осквернить рисунком обуревавшие его чувства.
Поэтому выбрал оливковый.
Ибо лежал на груди, отвернувшись к высокому, в пол, окну. Утро уже целиком вошло в свои права, и заглядывавшее сквозь стекло солнце, разрисовав постель кривоватыми квадратами, привольно устроилось на широкой спине, легко оттеняя ожерелье позвонков и выпирающие лопатки. Их хотелось целовать, и Сяо Чжань бережно, не касаясь бумаги, погладил их контур кончиками пальцев.
Ибо был совершенно обнажен, они оба предпочитали спать именно так, легкое покрывало почти сползло на пол, открывая взору круглые, крепкие, как едва начавшее созревать яблоко, ягодицы с глубокой тенью между ними. Эту тень СЯо Чжань рисовал особенно тщательно. Она будоражила воображение, заставляя мысленно дорисовывать то, что она укрывала.
Сяо Чжань, разглядывая незаконченный рисунок, прикусил губу. Так хотелось положить ладони на эти выпуклые полушария, почувствовать, как они напрягаются и слегка дрожат в предвкушении. Бережно развести половинки и уткнуться между ними лицом, губами касаясь темного бугорка поджимающегося от такой ласки ануса…
«Дьявол!»
Сяо Чжань, выругавшись, уронил табурет, на котором сидел, выскочил из студии и рванул в ванную. Дрочить на портрет казалось ему почему-то кощунственным.
Резко, жестко и быстро передернув, сунул разгоряченную голову под кран, выключив холодную воду.
«Сяо Чжань! Возьми себя в руки! Ты профессор, декан целой школы, вице-президент совета директоров Академии, а не сопляк в пубертатном возрасте!»
От процесса самобичевания его отвлек звонок мобильника и моментально отозвавшийся на него громкий лай Шаньдяня. Доберман всегда заходился лаем только тогда, когда звонил Ибо. Откуда этот пес знал, что звонит именно обожаемый хозяин, Сяо Чжань понять не мог.
- Бывают собаки-телепаты?
- И тебе привет, си’аи. Передай Шаньдяню, что я его люблю и скучаю.
- Вот так, да? По нему скучаешь, а по мне нет? Я тебе уже надоел?
Из трубки донесся лающий гиений смех Ибо.
- О том, как я скучаю по тебе, я расскажу, когда вернусь. И не словами.
- Ибо!
- Чем занят, пока меня нет?
- Дрочу.
- Воу. Смотри, мозоли не натри.
- Не дождешься.
- Ладно, ты просто не успеешь. Я возвращаюсь через пару-тройку дней.
- Спасибо, что предупредил. Придется поторопиться.
- Ты настолько серьезно настроен на то, чтобы сточить бедную правую руку до костей?
- Ты идиот. Озабоченный, - нежно проворковал Сяо Чжань и издал губами звук поцелуя.
- Мы два сапога пара, разве нет? – хохотнули ему в ответ. – Так по какому поводу ты намерен поторопиться?
- Дорисовать.
- Воу. Неужто я наконец-то увижу то, что ты прячешь в дальнем углу студии?
- Ибо!
- Я не смотрел, честно-честно!
- Приезжай поскорее, а?
- Так соскучился?
- Вовсе нет. Просто дрочить надоело.
- Два дня. Максимум три. Я обещаю.
Вернувшись в студию, Сяо Чжань застал неожиданную картину. Перед мольбертом столбиком сидел Шаньдянь, поскуливал, вилял обрубком хвоста и, вывалив язык, глаз не спускал со спавшего на рисунке Ибо.
- Собака, ты меня пугаешь, - озадаченно пробормотал Сяо Чжань. – Откуда ты знаешь, что тут нарисован именно твой хозяин?
Шаньдянь обернулся, еще отчаяннее завертел попой и коротко гавкнул.
- Ладно-ладно, псина, не скучай. Ибо обещал приехать через пару дней. И просил передать, что он тебя любит.
Доберман подскочил на месте и бешено завертелся, ловя практически отсутствующий у него хвост.
Сяо Чжань посмеялся, наблюдая за этими безуспешными попытками, поднял табурет, уселся перед мольбертом и стал придирчиво рассматривать почти завершенный рисунок. Взял кисть, прищурился, склонив голову сначала к правому плечу, потому к левому. Сделал мазок, углубляя тень на своде стопы. У Ибо был очень высокий, практически балетный свод. И красивые, ровные, круглые пятки. Сяо Чжань вообще очень любил его ноги, поэтому сейчас принялся еще более тщательно прорисовывать пятки, стопы, пальцы. Аж язык высунул от усердия.
Видел бы его сейчас Ибо – обстебал бы без малейшего снисхождения.
«Фетишист гуев!»
Сяо Чжань, мысленно обругав сам себя, расслабился и продолжил свое занятие. Сейчас он доводил до совершенства чуть-чуть, совсем немного выступающую косточку на лодыжке. Когда Сяо Чжань ее целовал или облизывал, у Ибо рефлекторно поджимались пальцы на ногах. Щекотки он, в отличие от самого Сяо Чжаня, не боялся, но это место было, как выяснилось, очень чувствительным.
Покончив с лодыжкой, перешел к икрам, одновременно представляя, как он проводит по ним раскрытой ладонью, как ныряет пальцами под коленку, как Ибо жмурится от удовольствия при этих прикосновениях.
- У тебя нездоровая фиксация на моих ногах, Чжань-гэ, - обычно смеялся он, а потом, забросив свои длинные ходули Сяо Чжаню на плечи, требовал:
- Целуй давай.
Сяо Чжань покладисто целовал коленки и выносил вердикт:
- У меня нездоровая фиксация на тебе в принципе.
Вспомнив их постельные шутливые перепалки, усмехнулся. Когда они занимались любовью, у обоих отказывали вообще все тормоза, и они могли в моменты близости нести такую словесную пургу, что уши вяли. Ибо, этот невозможный гремлин – а еще президент, понимаешь ли, и один из самых влиятельных бизнесменов Китая! – однажды оставил на тумбочке возле кровати включенный диктофон. Эту пиратскую запись (Сяо Чжань, обнаружив гаджет, чуть всерьез не побил Ибо!) они потом прослушали раз сто, не меньше, давясь смехом и пряча друг от друга смущенные взгляды и розовеющие щеки. Потому что это оказалось в тысячу раз более возбуждающе, чем любое хоум-порно.
- Тьфу ты!
СЯо Чжань аккуратно отложил кисть. Работать с такими мыслями в голове было совершенно невозможно. Снова бежать в душ дрочить – стыдно. Взрослый же мужик, в конце-то концов!
«Так дело не пойдет. Надо успокоиться. Пойти, что ли, выпить чаю. Фэн Янь будет в самый раз».
Неторопливо, во всем правилам заварив любимый Ибо зеленый чай, вдохнув легкий аромат жасмина, мелиссы и мяты, Сяо Чжань с большой кружкой в руках вернулся в студию и, отхлебывая горячую жидкость, издали, почти с порога принялся рассматривать картину.
Как ни придирался, но изъянов на этот раз не нашел. Ибо на ней был воплощением совершенства. И, тем не менее, что-то его в этом по-прежнему не устраивало.
Побродив вокруг мольберта с чашкой в руках, он рассматривал свой рисунок и так, и эдак. Допив чай, начал крутить мольберт, поворачивая его по-всякому и ловя разное освещение.
И внезапно до него дошло, что было не так в этой картине.
На ней не было его, Сяо Чжаня!
И это было неправильно.
Он быстро поставил пустую чашку на низкий подоконник, отогнал Шаньдяня, попытавшегося сунуть в нее свой узкий нос. Пес сморщился, оглушительно чихнул и оставил чашку в покое, устроившись на своем лежаке. Сяо Чжань же быстро, но аккуратно снял с мольберта подрамник, оставил его в сторону, нашел новый, побольше, натянул на него уже не ватман, а настоящий холст, ногой подвинул табурет, уселся, взял палитру.
То, что так внезапно решил нарисовать, ярко стояло перед глазами, стоило лишь зажмуриться. Как-то раз они с Ибо занимались любовью в его пекинской квартире, а там в спальне было зеркало во всю стену, в котором отражалась кровать.
- Нарцисс, - помнится, фыркнул тогда Сяо Чжань, обнаружив эту деталь интерьера. – Извращенец!
Тем не менее, когда Ибо, истосковавшийся в недолгой разлуке, жарко и отчаянно брал его на этой огромной постели, безжалостно вдалбливая в матрас, ничего не мог с собой поделать – нет-нет да косился в зеркало из-за его плеча.
Эта картина намертво впечаталась в память. Именно ее он и собирался сейчас рисовать.
От мольберта Сяо Чжань оторвался лишь однажды – когда Шаньдянь принес ему в зубах поводок и укоризненно посмотрел своими влажными раскосыми глазами.
- Ой, прости, друг, заработался!
Выгуляв добермана, накормив его и сварганив на скорую руку ужин и себе, Сяо Чжань снова поднялся в студию. И не отвлекался до тех пор, пока не нанес последний мазок. Самый хулиганский. Этим мазком он изобразил на шее Ибо, прямо под волосами, след от своих зубов.
- Вот так. Чтобы сильно не загордился!
После чего, уже на рассвете, завалился спать с чувством исполненного долга. И даже не почувствовал, как под бок к нему плюхнулся обнаглевший пес, которому вообще-то запрещено было залезать на постель, когда в ней спали люди. У него свой диван есть!
Ибо, как и обещал, вернулся на третий день. Шаньдянь, учуявший обожаемого хозяина еще на подходе, добрых четверть часа выплясывал перед входной дверью, взлаивая и повизгивая. Когда же Ибо вошел, просто снес его с ног, завалил на спину и принялся облизывать везде, где дотянулся.
Ибо смеялся, тщетно пытался отбиться от спятившего от счастья добермана и исподволь поглядывал на Сяо Чжаня, с улыбкой наблюдавшего за этой вакханалией, прислонившись плечом к косяку.
Его Чжань-гэ был такой красивый в незатейливой домашней футболке и свободных штанах, с распущенными волосами, с этой ласковой улыбкой, прищуренными веселыми глазами. Ибо мог любоваться им вечно.
Наконец тот отлип от стены, ухватил разошедшегося не на шутку пса за ошейник, оттаскивая его в сторону.
- Все, Шаньдянь, хватит! Успокойся. Фу, я сказал!
Пес, вывалив на сторону язык, уселся на попу, то и дело порываясь снова накинуться на Ибо. Только строгий взгляд Сяо Чжаня удерживал его на месте.
- Ну, а ты? – Ибо, наконец, сумел подняться на ноги и сделал шаг навстречу. – Не хочешь вылизать меня м-м?
- Только после того, как ты примешь душ. Хочу вылизывать тебя, а не слизывать собачьи слюни.
Ибо заржал, сдавил Сяо Чжаня в объятиях и поцеловал так крепко, что у того звездочки перед глазами замелькали.
- Ну, вот, теперь и я весь в собачьих слюнях.
- О, это повод принять душ вместе, не находишь?
Они мылись долго. Очень долго. Сначала Ван Ибо вымыл Сяо Чжаня. Всего. С ного до головы и с головы до ног. Потом Сяо Чжань мыл Ван Ибо. Тщательно, не пропуская ни сантиметра кожи. Из душа они вылезли только тогда, когда уставший ждать Шаньдянь взвыл и принялся скрести когтями двери ванной.
Потом Сяо Чжань на скорую руку готовил еду, а Ибо сидел на стуле в любимой позе, подобрав под себя ноги, таскал из миски кусочки фруктов и подробно рассказывал о том, чего достиг за эти два месяца. Сяо Чжань споро шинковал овощи и фрукты, резал пластами мясо, скидывая небольшие шматки Шаньдяню, которые тот мгновенно подхватывал на лету и глотал, не прожевывая. А еще внимательно слушал Ибо и то и дело одобрительно кивал головой: часть тех проектов, которые успел запустить Ибо, были плодом их общей фантазии.
Наевшись и окончательно разомлев от ощущения, что он наконец-то по-настоящему дома, Ибо потребовал у Сяо Чжаня отчета о том, чем тот занимался в его отсутствие.
- Ну пойдем. Покажу.
Накрытый покрывалом мольберт Ибо углядел, едва перешагнув порог студии.
- А-а-а, это новое? Новое?
Рванул было, чтобы сдернуть покрывало, и замер на месте от властного окрика:
- Стоять!
Замерли оба, и Ибо, и доберман, изумленно глядя на Сяо Чжаня.
- Не спеши. Я… сам.
Голос звучал как-то неуверенно и тихо.
- Гэ?...
- Я сказал – не спеши.
Он медленно, как-то не очень уверенно подошел в мольберту, загородил его от Ибо и медленно снял покров.
Ибо не выдержал, в пару шагов приблизился, взял Сяо Чжаня за плечи, аккуратно отодвинул в сторону. И замер.
- Твою ж мать, - пробормотал ошеломленно. – Ты снова нарисовал меня?
- Я же обещал.
- Ты грозился. Дьявол!
- Тебе не нравится?
- Не неси ерунды. Как может не нравиться то, что рисуешь ты?
Помолчал еще пару мгновений и выдал с неловким смешком:
- Ты так рисуешь, что я сейчас сам себя хочу. Однако…
Сяо Чжань наклонил голову к плечу, показывая, что готов слушать. Ибо многозначительно поднял палец.
- Принято считать, что великий Сяо Чжань – художник-реалист, - Ибо никак не отреагировал на ощутимый тычок под ребра, последовавший за термином «великий». – Все врут. Где тут реализм?
Ибо потыкал пальцем в картину.
- Что тебе не нравится? Неужели не похож?
- Это не моя спина. На моей спине шрам.
- Помнишь, си’аи, я говорил тебе, что он оскорбляет мое чувство прекрасного? – Сяо Чжань обхватил Ибо со спины, прижался, положив подбородок на плечо. – Твоя спина – это произведение искусства. Ничто не должно уродовать эту прекрасную спину.
- Я не могу, - прошептал он, сквозь ткань рубашки губами нащупывая этот самый шрам, - исправить это в реальности, сцеловать его, убрать с тебя так, чтобы и следа не осталось… Но я могу создать иную реальность. Вот такую…
От этого шепота, от этих слов у Ибо все волоски на теле встали дыбом. Что-то потянуло внутри, сладко и больно. Он передернул плечами, спасаясь от этого беспомощного ощущения, и постарался перевести все в шутку.
- Нет, гэ, на реальность это никак не тянет. В реальности я лежал бы на этих простынях не один. Ты… Куда ты девал моего си’аи, моего Чжань-гэ? Мне одному в этой постели одиноко и холодно. М-м-м?
Сяо Чжань коротко хохотнул, шутливо прихватил зубами мочку уха, боднул лбом между лопаток, оттолкнул от себя Ибо, одновременно жестко прихватывая его за запястье.
- Пошли.
- Куда ты меня тащишь, ты, маньяк?!
- Пошли-пошли. Тебе понравится. Обещаю.
- Ты уверен?
Ибо вдруг сообразил, что Сяо Чжань тащит его по направлению к спальне.
- Гм. Ну… наверное. Возможно.
Сяо Чжань втащил его через порог, тут же закрыл ладонью глаза и развернул лицом к двери.
- Не смотри. Скажу, когда будет можно.
- Что за сюрприз приготовил мне мой гэгэ?
- Заткнись. Сейчас увидишь.
Ибо, покладисто стоя лицом к двери и даже закрыв глаза, услышал за спиной какой-то шорох, тихое ругательство, а потом ему разрешили повернуться.
- О.
Шаньдянь на черном шелковом покрывале смотрелся офигенно. Доберман лежал посреди кровати, вальяжно положив друг на друга передние лапы, и, казалось, улыбался, вывалив длинный красный язык.
- Ты кроме своего обожаемого пса вообще больше ничего не замечаешь? – раздался из-за спины веселый, сочащийся сарказмом голос. – Глазки-то оторви от собаки.
Ибо послушался. И охнул. И замер, рассматривая висевшую над изголовьем кровати картину.
Все та же спальня. Все та же постель, застланная оливкового цвета простынями. То же окно. То же заглядывающее сквозь него утреннее солнце. Только тело на постели не одно. Два!
Ибо был изображен так же, со спины. На его бедро была закинута нога. Смуглая, сухая, с четко очерченными икроножными мышцами, с изящной щиколоткой, мосластым коленом, которое Ибо так любил целовать. Ягодицы были напряжены, и не нужно было обладать слишком богатым воображением, чтобы понять, почему.
Ибо вынужден был на секунду прикрыть глаза и глубоко вздохнуть, чтобы взять под контроль взбунтовавшееся либидо. Услышав довольный смешок Сяо Чжаня, не глядя двинул назад локтем, был вознагражден сдавленным «ох!». И снова уставился на картину.
В квадрате света на его спине покоилась такая ж смуглая рука с узкой длиннопалой кистью и тонким запястьем. Пальцы что есть силы впивались в кожу пониже лопаток, оставляя красноватые следы. Ибо слишком хорошо знал силу и настойчивость этих рук!
Из-за его плеча виднелась откинутая назад голова. Длинная шея с заметным кадыком и напряженными, словно в мучительном стоне, жилами. Контур скульптурной челюсти. Голова откинута, рта почти не видно, но Ибо знал, что нижняя губа сейчас закушена так, что еще чуть-чуть и пойдет кровь.
Сяо Чжань бывал ненасытен в любви. Умел отдаваться так безоглядно, что у Ибо мгновенно сносило крышу. Именно эта безоглядность, это абсолютное доверие были запечатлены на висевшей над их кроватью картине.
Еще там были нарисованы спокойная, уверенная сила и всепоглощающее желание обладать.
А так же готовность беречь и защищать. Даже ценой собственной жизни. У подножия кровати был нарисован страж этой любви - громадный, черный, лоснящийся пес. Его стоявшие торчком длинные уши словно бы обрамляли сплетенные на простынях тела, а глаза цвета темного янтаря смотрели с полотна с уверенным, холодным предупреждением.
- Охуеть, - выдохнул Ибо, оторвав, наконец, взгляд от рисунка. – Когда тебя уволят из Академии, сможешь зарабатывать на жизнь эротическими картинками. Гарантирую – будешь востребован!
Сяо Чжань еще раз двинул его по ребрам, потом обхватил поперек и уронил на кровать, спугнув развалившегося там добермана.
- Шаньдянь, вон!
Пес соскочил на пол, укоризненно взглянул на своих человеков и покладисто потрусил к двери. Лег поперек прохода и уставился в темноту коридора. Его дело жизни – охранять.

________________________________________
闪电 (Shǎndiàn) - молния
Гушань – самый большой остров на озере Си Ху, название переводится как «Гора одиночества»
Гайвань – специальная чашка с крышкой, используемая в китайской чайной церемонии.
Исинь – специальный чайник из фиолетовой глины, так же используемый в чайной церемонии
喜爱 (Xǐ'ài) – любимый



цитировать