Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 10472
автор: Tikkys

Перед грозой

саммари: Тайное всегда становится явным - достаточно лишь на краткий миг потерять над собой контроль.
Глава 1


  — Пошел вон, ничтожество! Убирайся! — маска холодного пренебрежения, столь тщательно удерживаемая во время разговора, разлетается сотней фарфоровых осколков, обнажая горящий ненавистью взгляд. На щеках госпожи Цзинь проступают некрасивые красные пятна, унизанные кольцами пальцы яростно сжимаются. Цзинь Гуанъяо успевает отстраненно порадоваться, что ее меч хранится в оружейной. Он кланяется, сохраняя на лице почтительное выражение, хотя рука, которой он заслонился от брошенной ему в лицо тяжелой медной курильницы, отнялась до локтя. Судя по количеству вложенной в бросок духовной силы, окажись он чуть менее быстр — лежать бы ему сейчас с пробитой головой. Подхватывает с пола выбитую из рук книгу и бесшумно выскальзывает за дверь. К счастью, коридор, ведущий к покоям госпожи Цзинь, пуст, никто из слуг не околачивается поблизости. Ему удается перевести дух, нацепить на лицо привычную маску учтивой доброжелательности и без происшествий добраться до своих комнат. Заперев за собой двери, он, наконец, коротко шипит сквозь зубы ругательство. Осторожно ощупывает руку, болезненно морщась — что ж, кость цела, а значит помощь целителей не требуется. Он несколько раз сжимает и разжимает пальцы, но похоже, что работу с бумагами на сегодня придется отложить.


  Неожиданный приезд Цзэу-цзюня застает его врасплох. Глава Лань прибывает один, без свиты, и его сразу проводят в покои Цзинь Гуаншаня. Видимо, дело, с которым прибыл высокий гость, и впрямь не терпит отлагательств. Цзинь Гуанъяо кусает губы. Вряд ли в такой спешке у Лань Сичэня найдется время на названого брата. Тем не менее он приказывает подготовить гостевой павильон в саду, лично выбирает благовония для курильницы и распоряжается заменить расписанный золотом чайный набор на другой, из тончайшего чжэцзянского фарфора. Время тянется невыносимо медленно. Полуденное солнце, еще с утра заливавшее дворец слепящим светом, подергивается дымкой облаков, ветер стихает, и на Ланьлин опускается муторная предгрозовая духота. Цзинь Гуанъяо старается держаться поблизости от покоев главы ордена, не привлекая к себе излишнего внимания. Приходится проявлять чудеса изворотливости, чтобы не попадаться при этом на глаза Цзинь Цзысюаню, которому явно тоже что-то надо от отца, и разговоры с которым совершенно не входят сегодня в его планы. Из-за этого он чуть не пропускает момент, когда широкие, покрытые затейливой резьбой двери, наконец, открываются. Цзинь Цзысюань почтительно кланяется главам двух орденов, но Цзинь Гуаншань нетерпеливым взмахом руки отсылает его прочь. Губы Цзинь Гуанъяо сами собой кривятся в злорадной усмешке. Лань Сичэнь что-то негромко говорит Цзинь Гуаншаню: на губах отца играет любезная улыбка, ничуть не затрагивающая неподвижный змеиный взгляд. Цзинь Гуанъяо в очередной раз с холодной ненавистью думает о том, что, хвала небесам, свою внешность он унаследовал от матери и ничуть не похож на главу Цзинь. Подумать только, когда-то эта мысль приводила его в отчаяние... Он тенью следует за ними на почтительном расстоянии и успевает мягко ускорить шаг, чтобы оказаться рядом ровно в тот момент, когда Лань Сичэнь церемонно кланяется главе Цзинь, заканчивая разговор. Видит, как поджимаются губы Цзинь Гуаншаня, и с удовлетворением думает о том, что отослать его в присутствии Лань Сичэня тот не посмеет.

   — Ты что-то хотел, Гуанъяо?

  Он почтительно кланяется — сперва отцу, затем Лань Сичэню.

   — Цзинь Гуанъяо всего лишь хотел засвидетельствовать свое почтение старшему брату.

  В глазах Цзинь Гуаншаня мелькает что-то неуловимое, но прежде, чем он успевает открыть рот, Лань Сичэнь оборачивается к нему с любезной улыбкой.

   — Не смею более отнимать драгоценное время главы ордена. Если мой брат сейчас не занят, я буду рад его обществу.

  Цзинь Гуаншань еще раз обжигает его внимательным взглядом — и наконец оставляет их наедине.

   — Эргэ!

  Лань Сичэнь оборачивается, улыбка зажигает в его темных глазах теплые огоньки.

  — Я рад тебя видеть, А-Яо, — крохотная морщинка между бровей Лань Сичэня разглаживается, он действительно рад, и звук его голоса привычно отдается сладкой дрожью где-то в груди.

   — Ты надолго прибыл в Ланьлин?

   — Увы, — Лань Сичэнь с извиняющейся улыбкой разводит руками, — я сегодня же возвращаюсь в Облачные Глубины.

   — Старший брат позволит хотя бы угостить его чаем?

  Судя по краткости и сугубо деловому характеру визита, Лань Сичэнь действительно спешит, и Цзинь Гуанъяо старается, чтобы вопрос не прозвучал умоляюще. Впрочем, Лань Сичэнь всегда угадывал любые оттенки его настроения с пугающей проницательностью — вот и сейчас в очередной раз кажется, что темные глаза смотрят куда глубже и видят гораздо больше, чем он хотел бы показать. Каждая встреча с названым братом — благословение и проклятие. Лань Сичэнь слишком чист, слишком прекрасен, чтобы касаться его даже краем тех мыслей, которые приходят к Цзинь Гуанъяо в горячечных снах почти каждую ночь — но это сильнее него.

   — С удовольствием, — Лань Сичэнь вновь тепло улыбается и позволяет увлечь себя в сад.

  Неподвижный воздух напоен дурманящим ароматом цветов. Роскошные клумбы с белоснежными пионами всех сортов окружают гостевой павильон так плотно, что издалека кажется, будто ажурный домик невесомо парит над густыми облаками, подобно жилищу небожителей. Впрочем, настоящие облака уже закрыли добрую половину неба мрачной темно-серой громадой, предвещая скорую бурю, и Цзинь Гуанъяо с сожалением понимает, что столь долгожданное чаепитие вряд ли затянется надолго.

  Угли в жаровне еще не подернулись пеплом, он отсылает слуг и сам берется заваривать чай. Самый капризный из известных ему сортов, «Серебряные иглы с горы бессмертных», требующий немалой сноровки в обращении. «Белый, как облако, чистый, как снег, ароматный, как орхидея». Он точно знает, как сильно нужно нагреть воду, и сколько ударов сердца держать в ней скрученные листья, чтобы они не успели напитать чай горечью. Нежный парок, поднимающийся над чайником, наполняет беседку тонким ароматом, и Лань Сичэнь благодарит легким кивком, принимая пиалу с нежно-золотистым настоем. Делает первый глоток и прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом.

   — Благодарю, А-Яо, твой чай, как всегда, выше всяких похвал.

  Цзинь Гуанъяо склоняет голову, пряча взгляд за ресницами.

   — Я пришлю моему брату в Облачные Глубины столько листьев этого чая, сколько он пожелает.

   — Ты хочешь лишить меня радости принимать его из твоих рук? — Лань Сичэнь смеется, и от мягких бархатных переливов его голоса губы сами собой раздвигаются в ответной улыбке.

   — Тогда старшему брату придется чаще приезжать в Ланьлин.

  Он вновь тянется наполнить пиалу. Широкий рукав соскальзывает, обнажая запястье. Глаза Лань Сичэня расширяются, он резко вскидывает взгляд. Цзинь Гуанъяо быстро одергивает рукав, улыбается кроткой, извиняющейся улыбкой. Но Лань Сичэнь явно не собирается оставлять увиденное без внимания, смотрит пристально и серьезно.

   — У госпожи Цзинь сложный характер, — Цзинь Гуанъяо отводит глаза, отвечая на незаданный вопрос, пальцы нервно комкают вышитую ткань. — Видимо, Гуанъяо был недостаточно почтителен с ней.

  В глазах Лань Сичэня на короткий миг вспыхивает недобрый огонек — и тут же гаснет. Само присутствие Мэн Яо в Ланьлине — пощечина для госпожи Цзинь, было бы странно, если бы она прониклась к пасынку горячей любовью. Цзинь Гуанъяо давно привык к такому положению вещей, но промелькнувшее в глазах названого брата возмущение, то, как он прикусывает губу, бессильный вмешаться в происходящее, в очередной раз наполняет его сердце теплом. Лань Сичэнь — единственный, кому не наплевать на то, что происходит с ним вне официальных церемоний.

   — Позволь мне взглянуть, — Лань Сичэнь отставляет пиалу с чаем и мягко берет Цзинь Гуанъяо за руку. Бережно сдвигает расшитый золотом рукав. Губы у него сжимаются в тонкую линию — багровый кровоподтек на запястье выглядит отвратительно, уродливым пятном расползаясь на фарфорово-белой коже. Лань Сичэнь осторожно обводит его кончиками пальцев, нащупывает нужный меридиан, и начинает по капле вливать в тонкую руку собственную ци.

   — Старший брат... это не стоит твоего беспокойства... — живительная энергия с легким покалыванием расходится внутри, щекочет меридианы мягким теплом, и Цзинь Гуанъяо не может сдержать невольную дрожь. Пятно кровоподтека на глазах бледнеет, теряет яркость, выцветает в желто-серую тень. Тянущая боль стихает, убаюканная ласковыми прикосновениями. Пальцы Лань Сичэня бережно гладят запястье, посылая короткие всплески энергии, пока кожа не становится белой и гладкой, без малейших следов удара. Тело звенит от непривычной, искрящейся легкости, кажется, он мог бы сейчас одним прыжком вскочить на крышу павильона, возникни у него такое желание. Никто никогда не учил Цзинь Гуанъяо искусству целительства, но даже он понимает, что отданной ему сейчас энергии хватило бы заживить не ушиб — распоротую и содранную до самых костей плоть. Тонкие пальцы медленно скользят по коже, сдвигают рукав выше, обнажая руку почти до локтя, и он замирает, беззвучно молясь всем богам, чтобы предательская, усиливающаяся с каждой секундой дрожь не выдала его истинных чувств. Он готов без раздумий отдать несколько лет жизни — лишь бы продлить это мгновение, хотя бы на краткий миг позволить себе представить, что за ласковыми прикосновениями скрывается нечто большее, чем сочувствие. Он знает, что будет хранить эти моменты в памяти, раз за разом возвращаясь к ним бессонными ночами, и жадно, отчаянно запоминает каждый миг этой невозможной близости.

  Поток ци постепенно ослабевает, после и вовсе сходит на нет, но Лань Сичэнь по-прежнему не отпускает его руку. Цзинь Гуанъяо не смеет поднять глаз. Этого не может быть — но в держащих его пальцах чудится слабый отголосок той дрожи, что колотит его самого.

  Резкий порыв ветра налетает внезапно, принося с собой запах грозы, швыряет в беседку пригоршню цветочных лепестков. Лань Сичэнь вздрагивает и резко, словно обжегшись, разжимает пальцы. Цзинь Гуанъяо не успевает задуматься, оценить свой порыв — просто хватает его за руку в безнадежной попытке удержать. Лань Сичэнь вскидывает голову, и Цзинь Гуанъяо, как в омут, проваливается в его взгляд. Разум отказывается верить увиденному — у спокойного и сдержанного Цзэу-цзюня не может быть такого лица, такой боли и жажды в потемневших глазах. Время останавливается, он тонет в этом взгляде, забывая дышать, все еще не выпуская чужой руки. Огненный зигзаг молнии расчерчивает небо, холодным, потусторонним светом высвечивает бледное лицо с расширенными глазами — и остановившееся время срывается вскачь. Лань Сичэнь стремительно встает из-за стола. Цзинь Гуанъяо вскакивает следом, едва не опрокинув чайник, делает шаг навстречу. Лань Сичэнь резко отворачивается, он успевает заметить закушенные губы и горящие на скулах яркие пятна лихорадочного румянца.

   — Эргэ... — из мгновенно пересохших губ вырывается только хриплый шепот, но Лань Сичэнь дергается, как от удара. В почерневшем небе вспыхивает очередной разряд, налетевший ветер треплет широкие рукава белого ханьфу, длинные волосы мечутся, скрывая лицо. Побелевшие пальцы сжаты на рукояти Шоюэ, миг — и лезвие вылетает из ножен, послушно замирая у ног хозяина ровной блестящей полосой.

   — Прости меня, — в голосе Лань Сичэня такая боль, что Цзинь Гуанъяо на миг теряет дар речи, а когда способность мыслить и действовать возвращается к нему, белоснежная фигура уже стремительно тает в грозовом небе, летя наперегонки с ветром. Цзинь Гуанъяо смотрит ей вслед, запрокинув голову, пока обрушившаяся стена ливня не смешивает небо с землей. На подгибающихся ногах возвращается в беседку, зажимает ладонью рот, давя судорожный, истерический всхлип, с силой зажмуривает глаза. Все случившееся кажется сном, игрой воображения, оно никак не может быть реальностью — но память с беспощадной ясностью рисует перед внутренним взором сомкнувшиеся на запястье тонкие пальцы и горящий желанием взгляд на бледном лице. Цзинь Гуанъяо сжимает виски ладонями и долго сидит на полу, не слыша раскатов грома за бешеным стуком собственного сердца.

Глава 2


  Остаток дня он проводит, запершись в своих покоях. На столе ждут своего часа документы, но он даже не пытается работать — кисть дрожит, оставляя вместо ровных иероглифов нечитаемые закорючки. Цзинь Гуанъяо то мечется по комнате, неосознанно сжимая ладонью запястье, на котором до сих пор горят прикосновения чужих пальцев, то замирает, слепо глядя в одну точку. Перед глазами раз за разом встает побледневшее лицо, отчаянный, полный вины взгляд — и впервые в жизни разум отказывается верить тому, что настойчиво твердит сердце.

  К вечеру ему удается взять себя в руки в достаточной степени, чтобы ничем не выдать терзающего его душевного разлада. Он спокойно отвечает на вопросы Цзинь Гуаншаня о том, не сообщил ли глава ордена Лань каких-то дополнительных сведений в приватной беседе, и выражает сожаление по поводу того, что ничем не может быть полезен отцу. Всю ночь не смыкает глаз, а наступивший день с головой окунает его в водоворот мелких неотложных дел, за которыми не остается времени для размышлений. Желание снова увидеть Лань Сичэня ноющей болью тянет в груди, но при одной только мысли о следующей встрече холодеют руки. С каждым прошедшим днем случившееся все больше кажется сном, невозможной грезой, навеянной собственными безответными чувствами, и на смену безумной надежде приходит страх. Что успел прочесть Лань Сичэнь в его собственных глазах? Как быть, если теперь названый брат начнет избегать его общества? Неизвестность выматывает, все чаще вызывая приступы глухого отчаяния. Одни и те же мысли раз за разом бессильно крутятся в замкнутом кругу вопросов, на которые нет ответа.

  Он стоит на мостике, перекинутом через пруд, бездумно следя за играющими в воде карпами. Золотые росчерки спинок в темной воде рисуют причудливый, ежесекундно меняющийся узор, но мыслями Цзинь Гуанъяо слишком далек отсюда, чтобы по достоинству оценить его хрупкую красоту.

   — Письмо для молодого господина.

  Он вздрагивает, слишком глубоко уйдя в размышления и не заметив бесшумно подошедшего адепта в клановых цветах Цзинь. Юноша с поклоном протягивает ему свиток. Цзинь Гуанъяо кивает ему, дожидается, пока стихнет звук удаляющихся шагов, и только тогда позволяет себе рассмотреть неожиданное послание. На скрепляющей печати ясно виден четко отпечатанный узор облаков, и он едва не роняет письмо из задрожавших рук. Делает несколько прерывистых, глубоких вдохов — и резко ломает печать. Изящно выписанные иероглифы скачут и расплываются перед глазами, складываясь в короткое, безупречно вежливое приглашение посетить Облачные Глубины, если только у досточтимого Ляньфан-цзуня найдется для этого свободное время. Он перечитывает письмо несколько раз, но в сухих официальных строчках невозможно рассмотреть что-то большее. Цзинь Гуанъяо несколько минут стоит, невидяще глядя перед собой, потом аккуратно прячет свиток в рукав и возвращается во дворец. Запирается в своих комнатах, медленно раздевается, меняя вышитое золотом ханьфу на скромный походный наряд. Выдергивает заколки, позволяя волосам рассыпаться в беспорядке. Отражение в бронзовом зеркале молча смотрит на него блестящими глазами, на дне которых страх мешается с обреченностью. Четыре бессонных ночи залегли вокруг них серыми тенями, придавая лицу болезненный вид. Цзинь Гуанъяо машинально тянется к коробочке с пудрой — и медленно возвращает её на место, так и не открыв. Снова тщательно собирает прическу и обновляет киноварную точку на лбу. Несколько минут стоит, закрыв глаза, затем вскидывает голову и ровным шагом выходит из комнаты.


  Облачные Глубины встречают его тишиной. После пестрой яркости Ланьлина еще не до конца восстановленная резиденция ордена Лань выглядит особенно строгой и аскетичной. Ветер качает густые лапы сосен, утреннее солнце рассыпает неяркие блики на мощеных белым камнем дорожках. Цзинь Гуанъяо глубоко вдыхает воздух, напоенный ароматами смолы и хвои, гадая: доведется ли ему и впредь созерцать эту сдержанную, неброскую красоту, или этот визит в Облачные Глубины станет для него последним?

  Высокую фигуру в белоснежных одеяниях он узнает издалека. Лань Сичэнь стоит на террасе, глядя куда-то вдаль, и ветер едва шевелит длинные волосы, черным водопадом стекающие по спине. Сердце вновь делает кувырок, сбиваясь с ритма. «Пожалуйста, — Цзинь Гуанъяо беззвучно просит всех известных ему богов, прекрасно зная, что ни одна из его молитв не будет услышана, — пусть он не прогонит меня». Один из сопровождающих его адептов уходит вперед, доложить главе о прибытии гостя, а остальные продолжают идти тем же неспешным, размеренным шагом, ритму которого, кажется, подчинена вся жизнь Облачных Глубин. Наконец двери гостеприимно распахиваются, и Цзинь Гуанъяо сглатывает сухой, колючий ком, переступая порог.

   — А-Яо! — голос разбивает тишину, и он чувствует, как от облегчения подгибаются колени. Не Ляньфан-цзунь. Не ледяная стена отчуждения, через которую не пробиться никакими словами.

   — Эргэ! — он поднимает голову, несмело улыбаясь.

   — Я не ждал тебя так скоро, — Лань Сичэнь очень бледен, глаза обведены темными кругами.

   — Я выехал сразу, как только получил твое письмо.

  Лань Сичэнь улыбается, но улыбка выходит кривой и болезненной.

   — Долгий путь наверняка утомил тебя, мне следовало приехать самому.

   — Мой брат всегда желанный гость в Ланьлине, — привычные слова срываются с губ сами собой. Лань Сичэнь делает приглашающий жест, чайный столик уже накрыт на двоих, и Цзинь Гуанъяо спешит опуститься на подушки, пряча взгляд. Чай они пьют в молчании. Цзинь Гуанъяо с трудом глотает золотистый настой, не чувствуя вкуса. Каждый раз, поднимая глаза, наталкивается на такой же короткий взгляд из-под ресниц и торопливо опускает голову. Тишина в комнате кажется плотной, как одеяло, и напряжение, разлитое в воздухе, звенит тонкой, невидимой струной. Наконец Лань Сичэнь отставляет пиалу и сцепляет руки перед собой. Цзинь Гуанъяо смотрит на побелевшие костяшки пальцев и торопливо ставит свою чашку, едва не расплескав.

   — А-Яо, — Лань Сичэнь смотрит прямо и больше не опускает глаз. — Я... должен принести тебе свои извинения, — он рвано втягивает воздух, пальцы на коленях сжимаются еще сильнее. — Я ни в коей мере не хотел оскорбить тебя или бросить тень на твою репутацию. Я не должен был... Моему поведению нет оправдания.

  Глаза лихорадочно блестят на бледном лице, а в голосе звучит безнадежная тоска, словно Лань Сичэнь — прекраснейший, достойнейший из людей! — действительно верит в то, что достоин презрения. Слышать это из его уст — невыносимо, и поднявшаяся изнутри горячая волна бросает Цзинь Гуанъяо вперед, сметая все доводы разума.

   — Эргэ! — он вскакивает, наплевав на приличия, в два стремительных шага огибает столик и падает возле Лань Сичэня на колени. — Не говори так, прошу тебя! — он хватает его за руку, сжимает пальцы, будто утопающий. Лань Сичэнь вздрагивает, его пальцы судорожно сжимаются в ответ, темные глаза смотрят с такой мукой, что сердце пропускает удар. Если он все-таки ошибся, если, ослепленный собственной страстью, принял желаемое за действительное... Еще можно отступить, отвести взгляд, рассыпаться в извинениях... Он сжимает пальцы Лань Сичэня в своих, подносит их к губам.

   — Эргэ... — сердце колотится, грозя проломить ребра. — Ты не можешь оскорбить меня.

  Он видит, как расширяются глаза Лань Сичэня, как быстро вздымается грудь под белым шелком одежд.

   — Я не хочу иной судьбы, — голос уходит в шепот, он поднимает голову, встречаясь с Лань Сичэнем глазами. Тот смотрит на него не отрываясь, тонкие губы на миг размыкаются, словно не решаясь произнести слово, и вновь сжимаются с судорожным вздохом. Лань Сичэнь поднимает руку, медленно, как во сне, касается его щеки. Пальцы горят лихорадочным жаром, и Цзинь Гуанъяо ловит их, прижимая сильнее, ни на миг не отводя взгляда от залитых чернотой глаз. Лань Сичэнь долго смотрит на него, потом медленно поднимает руки к голове, и у Цзинь Гуанъяо перехватывает дыхание. Происходящее невозможно, несбыточно, даже в самых смелых мечтах он никогда не заходил так далеко — но Лань Сичэнь развязывает ленту и протягивает ее на раскрытой ладони. Тонкие пальцы дрожат.

   — А-Яо... — Лань Сичэнь кое-как справляется с голосом, смотрит прямо, на бледных щеках проступает краска. — Ты... Я прошу тебя стать моим спутником.

  Сердце вновь пропускает удар, от нереальности происходящего плывет перед глазами. Цзинь Гуанъяо склоняется вперед, касается губами белого шелка, целует держащие его пальцы. Благоговейно принимает ленту в сложенные ладони и поднимает взгляд. Без ленты Лань Сичэнь кажется моложе, темные пряди мягко обрамляют прекрасное лицо, и если это все-таки сон — Цзинь Гуанъяо согласен не просыпаться никогда. Он тянется вперед, кладет ладони на плечи, не в силах поверить, что все это происходит с ним наяву. Не может отвести зачарованного взгляда от лица Лань Сичэня, от горящих темных глаз.

   — Я согласен, — голос почти не подводит, но в горле будто застрял тугой ком, мешающий дышать. Он судорожно вздыхает и пытается улыбнуться дрожащими губами. — Я... — сильные руки смыкаются за его спиной, привлекая ближе, горячее дыхание опаляет кожу. Губы у Лань Сичэня сухие и теплые, гладкие шелковистые волосы едва уловимо пахнут жасмином, и Цзинь Гуанъяо закрывает глаза, наконец, позволяя себе то, о чем так долго и безнадежно мечтал.

Глава 3


Дни, проведенные в Облачных Глубинах, наполнены запахом хвои, туманной тишиной и ощущением невозможного, запредельного счастья. Никто не беспокоит главу Лань, уединившегося с гостем, и Цзинь Гуанъяо может бесконечно смотреть в самое прекрасное на свете лицо, целовать тонкие пальцы, гладить тяжелый шелк волос. Он касается запястья, чувствуя биение чужого пульса, и каждый раз непроизвольно задерживает дыхание, переплетая пальцы. Лань Сичэнь обнимает его, прижимая к себе, и они часами напролет сидят так, не в силах разомкнуть объятия. Цзинь Гуанъяо напрочь теряет ощущение времени. Аромат жасмина пропитывает одежды, тревожит его в непроглядной темноте ночей, которые он проводит, почти не сомкнув глаз. Лань Сичэнь отделен от него лишь тонкой стеной — названому брату Цзэу-цзюня выделили гостевые покои в доме главы ордена — и Цзинь Гуанъяо старается дышать глубоко и ровно, не в силах унять дрожь, волнами пробегающую по телу. К счастью, общаться с другими членами клана Лань ему не приходится — он не уверен, что смог бы сейчас держать лицо в присутствии посторонних. Лань Сичэнь отдает распоряжения, и кроме слуг, приносящих еду в положенные часы, они не видят никого. Цзинь Гуанъяо безмерно благодарен Лань Сичэню за это уединение. Но когда он сбивчиво и путано пытается выразить свои чувства словами, тот в ответ лишь улыбается — так, что все речи напрочь вылетают у Цзинь Гуанъяо из головы, и он вновь тянется за поцелуем, обмирая от собственной смелости.

Три дня пролетают в один миг, и Цзинь Гуанъяо приходится собрать всю свою волю, чтобы покинуть Облачные Глубины. На обратном пути в Ланьлин он отпускает сопровождающих, останавливает коня на берегу мелкой безымянной реки и несколько часов сидит, бездумно глядя, как ветер морщит водную гладь. Глава Лань признал его своим спутником перед Небесами, пусть и без положенных поклонов у алтарей предков, и его разум все еще не в состоянии свыкнуться с этой мыслью. Он до сих пор чувствует на запястье шелк клановой ленты, хотя сам вновь повязал ее Лань Сичэню в тот же вечер, наотрез отказавшись забрать с собой. Видят боги, он хотел этого всем сердцем, но в глазах до сих пор темнеет при мысли о том, что ждет Лань Сичэня, вздумай он предать выбор своего сердца огласке. Цзинь Гуанъяо помнит, как шептал слова убеждения, покрывая руки и лицо названого брата поцелуями — что-то о долге, о репутации, о том, что одной лишь любви Лань Сичэня более чем достаточно, чтобы сделать его счастливым до конца дней. Уже много позже, в Башне Кои, когда способность мыслить здраво вернется к нему в полной мере, он осознает, во что вылилась бы открытая демонстрация подобных отношений для него самого — но в тот момент думает лишь о том, что станет с безупречной репутацией Цзэу-цзюня, избравшего сына шлюхи спутником своей жизни.
Мысль об этом каждый раз обдает его холодом.

По возвращении Цзинь Гуаншань долго и подробно расспрашивает его о поездке, и Цзинь Гуанъяо успевает не один раз мысленно возблагодарить небеса, что все ответы у него продуманы заранее. Нужные слова приходят на ум сами собой, и у отца нет никаких причин заподозрить неладное. В прищуренных глазах читается лишь холодный расчет, желание как-то использовать эту странную дружбу, которое Цзинь Гуаншань даже не считает нужным скрывать, и Цзинь Гуанъяо внутренне содрогается от отвращения.

Ему позарез нужны верные люди — верные именно ему, а не его отцу, не ордену Цзинь. Помощники, которые будут служить не за страх, а за совесть, и Цзинь Гуанъяо не пренебрегает ни одной возможностью завязать новые знакомства. Он тщательно и предельно осторожно собирает свою собственную сеть осведомителей. Слухи и сплетни из веселых кварталов, известия о торговых сделках и свадебных договорах — все это нити, которые в умелых руках медленно, но верно сплетаются в паутину, куда крепче сетей божественного плетения. Когда-нибудь в объятьях этой паутины будут биться все, кто сейчас смотрит на него с презрением, и Цзинь Гуанъяо улыбается. Один раз он ловит подобную улыбку в зеркале — и едва не отшатывается от собственного отражения. Медленно проводит рукой по лицу, стирая острый блеск глаз и исказившую рот кривую ухмылку. Память немедленно отзывается воспоминанием о касании ласковых рук, держащих его лицо в ладонях, о полном нежности взгляде — и Цзинь Гуанъяо вздрагивает.
Лань Сичэнь никогда не увидит его таким.

Тонкий серп месяца не успевает обернуться даже половиной лунного диска, когда Лань Сичэнь вновь приезжает в Ланьлин. Цзинь Гуанъяо едва не бегом спешит на террасу, и сердце, по ощущениям, колотится где-то в горле от вида въезжающей в ворота белоснежной фигуры. Лань Сичэнь легко спрыгивает с коня, отдавая поводья подбежавшим слугам, тонкая серебряная вышивка на его одеждах льдисто посверкивает под лучами полуденного солнца. Лань Сичэнь прекрасен, как небожитель, и Цзинь Гуанъяо внезапно охватывает смятение. Его сбывшейся мечте, его ожившей сказке нет места под ярким солнцем Ланьлина, среди богатства и роскоши Башни Кои, и на короткий миг ему вновь кажется, что все случившееся — не более, чем сон. Впрочем, взгляд, которым встречает его Лань Сичэнь, мгновенно развеивает все опасения. Цзинь Гуанъяо сбивается с шага, судорожно втягивает воздух. Невидимая струна звенит между ними, натянувшись до предела, и ему стоит нечеловеческих усилий отвести взгляд первым. Вокруг снуют адепты, Цзинь Цзысюань уже спешит навстречу высокому гостю, и Цзинь Гуанъяо бесшумно отступает в сторону. Он знает, ради кого Лань Сичэнь приехал в Ланьлин, и эта мысль придает ему сил, пока он бесцельно меряет шагами просторные коридоры Башни Кои, дожидаясь вечера. Увы, надеждам его не суждено сбыться — отец задерживает главу Лань разговорами до глубокой ночи, и Цзинь Гуанъяо не рискует приближаться к гостевым покоям в столь поздний час. Он возвращается в свои комнаты, бессильно кусая губы, не раздеваясь, бросается на кровать и утыкается лицом в подушку. Желание увидеть Лань Сичэня сводит его с ума.

У главы Лань нет причин задерживаться в Башне Кои дольше необходимого, и судьба словно насмехается над ними обоими — возможность остаться с названым братом наедине Цзинь Гуанъяо получает лишь за несколько часов до его отъезда. Судорожно сжатые на плечах руки, горящий взгляд, несколько коротких, отчаянно-жадных поцелуев — вот и все, что удается получить. Даже в собственных комнатах ему нет покоя, вошедших с поклонами слуг хочется предать немедленной мучительной смерти, и он опускает глаза, пряча взгляд. «Когда-нибудь, — эта мысль, исполненная холодной ненависти, звучит в голове так ясно, словно он обдумывал ее долгие годы, — я стану здесь хозяином».

Глава Лань уезжает, на прощание тайком сжав его руку, и жизнь Цзинь Гуанъяо вновь превращаются в пытку ожиданием. Днем он еще может держать себя в руках, загоняя образ Лань Сичэня в самые дальние уголки души, но с приходом сумерек сопротивляться собственным мыслям и желаниям не остается сил. Сонные видения, которые изредка посещали его прежде, оставляя после себя лишь пронзительную тоску о несбыточном, теперь приходят к нему каждую ночь во всем своем бесстыдном великолепии. Он просыпается на влажных простынях с бешено колотящимся сердцем, на пересохших губах тают миражи поцелуев, а неутоленное желание огнем разбегается по телу. Цзинь Гуанъяо всхлипывает, прикасается к себе сквозь шелк ночных одеяний, сжимает пальцы до сладкой боли, до цветных кругов перед глазами. Выросший в цветочном доме, он очень многое знает об искусстве спальных покоев. Пальцы привычно скользят по телу, он прекрасно умеет доставлять себе удовольствие даже в одиночестве — но теперь этого мало. Он жаждет ощутить прикосновения совсем других рук, и от невозможности получить желаемое глухо стонет сквозь закушенные губы. Он никогда не видел смысла в аскезе и не отказывал себе в том, что могло доставить удовольствие, справедливо полагая жизнь и без того полной лишений и тягот. Девушки, а чуть позже и юноши, очарованные ласковой улыбкой и учтивыми словами, охотно делили с ним ложе — доверенному помощнику Вэнь Жоханя не было отказа в выборе развлечений в редкие минуты отдыха. Ночные видения смешиваются с воспоминаниями, и разгоряченное воображение рисует перед его мысленным взором картины, от которых кровь приливает к щекам, а дыхание становится сбивчивым и прерывистым. Эти пленительные в своем бесстыдстве картины манят Цзинь Гуанъяо почти неодолимо, но подобные фантазии — почти преступление, если речь идет о Цзэу-цзюне. И опаляющий жар желания сменяется стыдом и леденящим ужасом, стоит ему представить, что подумал бы названый брат, если бы однажды каким-то неведомым образом узнал о подобных мыслях. Он вспоминает осторожные объятия, нежные, целомудренные поцелуи, полный любви взгляд — и со стоном прячет пылающее лицо в ладонях.

Дни летят один за другим, и в круговороте дел почти не остается времени тосковать. Хитросплетения торговых соглашений, заключение новых договоров с кланами, успевшими переметнуться на сторону ордена Вэнь в дни их могущества, дележ захваченных земель и укрепление влияния ордена Цзинь — вся оборотная сторона высокой политики теперь доступна ему в полной мере, и Цзинь Гуанъяо с головой погружается в пучину придворных интриг. Цзинь Гуаншань все чаще поручает ему вести переговоры. Цзинь Гуанъяо не обманывается — это не признание его заслуг и не возвышение в глазах окружающих. Это всего лишь возможность унизить тех, кто посмел отречься и перейти под руку Вэнь Жоханя, а теперь лезет из собственной кожи вон, пытаясь вернуть утраченные позиции. Он продолжает улыбаться и терпеливо сносить пренебрежение, сквозящее в словах и взглядах Цзинь Гуаншаня, вкладывая все силы и умения в решение каждой поставленной перед ним задачи. Сейчас расположение отца нужно ему, как никогда. Чтобы иметь хоть какую-то свободу действий, кроме формального признания необходимо получить реальное влияние в ордене, а без содействия главы добиться этого практически невозможно.

Лань Сичэнь присылает письма. Цзинь Гуанъяо хранит их в резной шкатулке, украшенной изображениями драконов, которую заказал специально у лучшего резчика Ланьлина, и каждый вечер раз за разом перечитывает ровные строчки. В этих письмах нет ничего, чего не мог бы написать один названый брат другому, но Цзинь Гуанъяо не променял бы их на любовные признания всех женщин Поднебесной. Лань Сичэнь рассказывает о восстановлении Облачных Глубин, сетует на гибель в пожаре старой сливы-мэйхуа, цветением которой он привык любоваться каждую весну, и еще нескольких деревьев, выращивать замену которым придется не один десяток лет. Расспрашивает о его успехах в совершенствовании навыков заклинателя, на которые у Цзинь Гуанъяо, заваленного работой с документами, практически не остается времени, напоминает о необходимости ежедневных медитаций. Цзинь Гуанъяо отвечает на каждое такое послание, но в подобающе-вежливые слова, с коими положено обращаться к старшему брату и главе ордена, не удается вместить и сотой доли тех чувств, которые бьются у него внутри. Увы, необходимость сохранять тайну держит за горло вернее шипастого ошейника в подвалах Знойного дворца — в том, что за его перепиской с главой Лань следят, Цзинь Гуанъяо не сомневается ни минуты. Из-под его кисти не выходит ни единой фразы, которую можно истолковать превратно, но даже такие письма он готов писать Лань Сичэню каждый день и с трудом заставляет себя выдерживать подобающие сроки. Он бережно перебирает в памяти каждую минуту, проведенную в Облачных Глубинах, и не может дождаться дня, когда снова увидит Лань Сичэня наяву.

Одно из писем главы Лань заканчивается упоминанием стихотворения какого-то древнего поэта, имени которого Цзинь Гуанъяо не слышал прежде. «С некоторых пор нет ни единого дня, в который эти строчки не пришли бы мне на ум». Разумеется, Цзинь Гуанъяо немедленно отправляется в библиотеку. На поиски упомянутого стихотворения у него уходит несколько часов, но, открыв нужную страницу, он не может сдержать прерывистый вздох:

Думал я, что они мне,
Эти белые облака
Над вершинами гор?
А они меж нами
Все выше и выше встают…

Этим вечером он впервые решается опробовать новую технику, описание которой нашел в одном из захваченных в Безночном городе свитков, и над освоением которой втайне трудился несколько недель. Едва прочтя описание он понял, какую редкостную удачу посылает ему судьба — «Шепот сердца» предназначался в первую очередь для лазутчиков и шпионов, позволяя передавать важные сведения, не прибегая к помощи бумаги. Правда, в отличии от записки, сгусток энергии мог перенести совсем немного информации, всего несколько слов, но иногда и этого бывает достаточно, чтобы решить исход сражения. Цзинь Гуанъяо не сомневался, что при должном усердии технику можно усовершенствовать, и благодарил небеса, что не в меру талантливый Вэнь Ханг не изобрел ее в самом начале войны. Теперь же создавший ее заклинатель мертв, и вряд ли подробное описание, позволяющее освоить технику, сохранилось где-то еще.

Цзинь Гуанъяо запирает двери, зажигает благовония в курильнице и опускается на коврик для медитации. Тщательно очищает сознание, выравнивая течение ци, а затем медленно собирает энергию между сведенных ладоней. Вызывает из памяти образ Лань Сичэня — эта часть всегда удается ему легко, прекрасное лицо встает перед внутренним взором, знакомое до последней черточки — и коротко выдыхает одно-единственное слово, формируя послание. Энергия прокатывается по меридианам щекочущей волной и коротко вспыхивает в ладонях. Цзинь Гуанъяо осторожно размыкает руки. На кончиках пальцев сидит маленькая полупрозрачная бабочка, словно сотканная из светящихся нитей. Хрупкие крылья переливаются мягким золотистым светом, нетерпеливо подрагивая. Цзинь Гуанъяо несколько секунд завороженно смотрит на нее, собираясь с духом, потом подходит к окну и коротким толчком ци отправляет своего посланника в путь. Дворец окружен густым садом, и светящаяся точка почти сразу теряется среди цветущих ветвей, но Цзинь Гуанъяо знает: бабочка будет лететь до тех пор, пока не достигнет того, кому предназначено послание. Попытки поймать ее другими людьми — если вдруг кому-то придет в голову ее ловить — ни к чему не приведут: энергия просто рассеется от чужого прикосновения. Он делает глубокий вдох и закрывает глаза. Есть слова, которые он никогда не доверит бумаге. Вряд ли он сможет даже произнести их вслух, но «Шепот сердца» — это совсем другое. Он представляет, как золотистый мотылек кружит над водопадом, светлой искоркой петляет между густых сосновых веток и безошибочно находит дорогу к раскрытому окну. Лань Сичэнь что-то пишет, кисть в его руке размеренно скользит по бумаге, а на столе возвышается аккуратная пирамида уже готовых свитков. Он удивленно поднимает голову, следя взглядом за неожиданной гостьей, потом улыбается и протягивает руку. Бабочка делает последний круг над его головой, садится на подставленную ладонь и беззвучно рассыпается ворохом искр. Цзинь Гуанъяо видит, словно наяву, как распахиваются шире темные глаза Лань Сичэня, и как коротким золотистым отблеском вспыхивает в их глубине отражение одного-единственного слова, преодолевшего сотни ли.
«Люблю»

Глава 4


На следующее утро Цзинь Гуанъяо просыпается от шелеста дождевых капель. Небо затянуто сплошным серым покровом, и в облачной пелене не видно даже намека на просвет. Тонкие косые струи весь день уныло поливают сад, отбивая всякую охоту выходить на улицу, и Цзинь Гуанъяо мается, не находя себе места. Цзинь Цзысюань, которому внезапно испортившаяся погода тоже сорвала какие-то планы, неожиданно снисходит до разговора, и вполне миролюбиво расспрашивает его о жизни в Цинхэ. В другое время Цзинь Гуанъяо не преминул бы воспользоваться возможностью завязать с братом более близкие отношения, но сегодня, отговорившись занятостью, сбегает от него, не выдержав и четверти стражи, и запирается в собственных покоях. Он умеет ждать, он умел это всегда, но сейчас неизвестность причиняет почти физическую боль. Сумел ли он вложить в заклинание достаточно энергии, ведь путь до Гусу не близок? Смог ли его крылатый гонец преодолеть защитный барьер вокруг Облачных Глубин? И если все же послание достигло адресата, как отреагирует Лань Сичэнь на столь откровенное признание? Цзинь Гуанъяо кусает губы, чувствуя, как начинает гореть лицо. Он помнит гладкий шелк клановой ленты в собственных руках, но верить в то, что его чувства взаимны, все-таки гораздо проще, когда Лань Сичэнь рядом.

Проходит почти неделя, прежде чем из Облачных Глубин приносят очередное письмо. Цзинь Гуанъяо до рези в глазах вчитывается в знакомый почерк, испытывая одновременно облегчение, досаду и едва ощутимую, безотчетную тревогу. На первый взгляд письмо ничем не отличается от всех, полученных им ранее. Привычный тон не изменился, иероглифы выписаны с тем же изяществом, что и всегда. И тем не менее, в нем чувствуется какая-то едва уловимая неровность, которую менее наблюдательный и хуже знакомый с Цзэу-цзюнем человек счел бы обычной небрежностью, неудачным подбором слов. Но Лань Сичэнь никогда не допускает небрежностей в переписке, и Цзинь Гуанъяо раз за разом прокручивает в памяти пространное послание, не несущее, казалось бы, никакой важной информации. Лань Сичэнь, при всей поэтичности своей натуры, не стал бы тратить столько времени на описание погоды, если бы за ним не крылось что-то важное. Что-то, не предназначенное для чужих глаз. Тайна дразнит Цзинь Гуанъяо, мешает сосредоточиться на текущих делах, отвлекает во время медитаций. Он мысленно перебирает все возможные варианты прочтения текста, который помнит до последнего иероглифа, однако по-прежнему чувствует, что упускает что-то очень важное.
Перед сном он вновь достает письмо, тщательно осматривает и ощупывает футляр. Медленно разматывает свиток, снова и снова перечитывая знакомые слова, рассматривает бумагу на просвет. Увы, ничего сверх того, что написано тушью, в свитке нет, и тоска по Лань Сичэню, по его голосу, взгляду, нежным касаниям наваливается на Цзинь Гуанъяо с новой силой. Он тяжело вздыхает и бережно проводит рукой по гладкой бумаге, вспоминая точные, выверенные движения кисти в тонких пальцах. Взгляд его рассеянно скользит по ровным столбикам иероглифов, и вдруг выхватывает осмысленную фразу — там, где ее никак не может быть. Цзинь Гуанъяо впивается взглядом в текст, торопливо читает поперек, вопреки правилам и здравому смыслу складывая первые иероглифы каждого столбца. «Wo… yao… kan… ni…» Не веря своим глазам, перечитывает еще раз, но изящно выписанные символы никуда не исчезают, по-прежнему утверждая невозможное. «Я — хочу — тебя — видеть.» Дрожащими руками он разматывает свиток до конца. «Приеду — куда — скажешь». Цзинь Гуанъяо крепко зажмуривается, не в силах поверить, пытаясь унять вихрь взметнувшихся эмоций, но яркое, ослепительное ликование все равно затапливает его с головой, отнимая возможность мыслить связно.

Следующие дни Цзинь Гуанъяо проводит, словно в лихорадке. Сердце рвется из груди, предвкушая долгожданную встречу, но разум безжалостно требует соблюдать в подготовке предельную осторожность. О том, чтобы позвать Лань Сичэня в Ланьлин, не может быть и речи. Но и сам Цзинь Гуанъяо не может незаметно отлучиться из Башни Кои больше, чем на день — более длительное отсутствие обязательно вызовет ненужные вопросы. Он тщательно перебирает все возможные варианты, и в итоге его выбор падает на Цинлу. Этот небольшой городок, в трех часах пути от Ланьлина, своими чистыми и аккуратными улицами чем-то неуловимо напоминает ему Юньпинь. Цзинь Гуанъяо долго колеблется, выбирая, но все-таки отказывается от крупного и богатого трактира на главной улице в пользу куда более скромного, расположенного ближе к окраине.

Он толкает дверь, и подвешенные над ней колокольчики отзываются неожиданно легким, мелодичным звоном. Цзинь Гуанъяо окидывает помещение быстрым взглядом. Видно, что трактир знавал лучшие времена, однако даже сейчас от скромной обстановки веет уютом: пол чисто выметен, стены украшены гирляндами бумажных цветов, запахи, доносящиеся с кухни, заставляют невольно сглотнуть слюну. Невысокая пожилая женщина, с коротко остриженными по вдовьему обычаю волосами, переставляет на полках посуду. Заметив Цзинь Гуанъяо, она опускает на скамью тяжелый кувшин, отряхивает руки и не спеша идет ему навстречу.
— Что угодно молодому господину?
Темные глаза быстро, но внимательно оглядывают добротную одежду, широкий пояс с металлическими накладками, резную шпильку в прическе… Образ младшего сына преуспевающего торговца Цзинь Гуанъяо продумал до мелочей и потому выдерживает ее взгляд спокойно.
— У матушки Шэнь найдется для меня немного вина?
Женщина кивает, уходит к стойке и возвращается с подносом. Цзинь Гуанъяо осторожно пробует вино. Его вполне можно пить, не морщась, и он слегка склоняет голову набок, «надевая» на лицо самую обаятельную из своих улыбок.
— Скажи, у тебя есть комната, в которой можно переночевать? Хорошая, большая комната?

Лучшая комната в трактире и впрямь оказывается чуть больше обычной. Впрочем, главным ее достоинством является тот факт, что находится она в отдельном флигеле, в стороне от основных помещений. Цзинь Гуанъяо внимательно осматривается, стараясь не упустить ни одной мелочи. Приводить главу Лань в темную, скромно обставленную комнату все еще кажется ему кощунством, будто заворачивать драгоценную нефритовую статуэтку в грубую мешковину, но внутренний голос настойчиво твердит держаться подальше от более дорогих и респектабельных мест. Словно в ответ этим мыслям он будто наяву видит ласковую улыбку Лань Сичэня.
«А-Яо, первые весенние цветы пробиваются к солнцу из грязи, сквозь труху и тлен прошлогодних листьев — но разве ты думаешь об этом, любуясь их красотой?»
Цзинь Гуанъяо помнит, что Лань Сичэнь умеет выглядеть, как небожитель, даже в темном, заваленном старым хламом сарае, в котором он вынужден был прятать его после разгрома Облачных Глубин. Стройная фигура на фоне потемневших от времени стен, отрешенно-спокойное лицо с закрытыми глазами, падающий из крошечного окошка под потолком луч света, окутывающий неподвижную белую фигуру сиянием — ни в одном из храмов ему не доводилось видеть ничего более прекрасного. Мог ли он тогда знать, что этот необыкновенный человек станет центром и смыслом его жизни?

Он вынимает из кошелька увесистый слиток серебра, протягивает его хозяйке.
— Мое имя Лю Фан. В пятый день следующего месяца я буду проезжать через Цинлу. Возможно, я приеду вместе с другом. Я хочу, чтобы комната была готова.
Хозяйка почтительно кланяется, слиток словно по волшебству исчезает из мозолистой руки.
— Конечно, пусть молодой господин не изволит беспокоиться.
Цзинь Гуанъяо слегка прикусывает губу и все же уточняет.
— Может случиться и так, что мой друг приедет раньше меня. Будь с ним любезна.
Ему хочется заплатить за неделю вперед, выкупить эту комнату насовсем, чтобы никто из посетителей трактира не осквернял своим присутствием стены, в которые он намерен пригласить Цзэу-цзюня. Увы, такое бессмысленное расточительство неизбежно вызовет пересуды по всему городку. Он еще раз оглядывает комнату, которой предстоит стать их пристанищем, укрыть главную тайну его жизни от недобрых и любопытных глаз. Невольно задерживает взгляд на отгороженной ширмой единственной кровати и торопливо отворачивается.

Все приготовления закончены, все возможные меры предосторожности приняты, и этим же вечером Цзинь Гуанъяо отправляет в Облачные Глубины послание, называя место и время встречи. В этот раз он волнуется еще сильнее, ци суматошно мечется по меридианам, и сформировать заклинание удается лишь с третьей попытки. Сегодня он побоялся даже выпустить его из окна собственных покоев, выбрав для этой цели одну из уединенных беседок в дальнем углу сада. Светлая искорка долго петляет во тьме меж деревьев, и Цзинь Гуанъяо, затаив дыхание, неотрывно смотрит ей вслед.

В назначенный день Цзинь Гуанъяо просыпается с первыми лучами рассвета. Некоторое время лежит, изредка поглядывая на светлеющее небо за окном спальни, но радостное волнение гонит сон прочь. Он поднимается, с особой тщательностью укладывает волосы в прическу, придирчиво осматривает собственное отражение. Сумка с одеждой, которая позволит ему перевоплотиться в Лю Фана, стоит собранной уже несколько дней, и все же он еще раз внимательно перебирает ее содержимое. Чай, который так любит Лань Сичэнь, благовония для курильницы, которых в гостинице, разумеется, не будет, шкатулка, которую он везет в подарок… Он готов сделать все от него зависящее, чтобы превратить этот день в праздник. После мучительно-недостаточной встречи в Башне Кои, невозможности подойти, коснуться, необходимости контролировать каждый взгляд и каждый вздох — долгие часы наедине. Целый день и целая ночь — от этой мысли сердце сбивается с ритма, а щекам против воли становится тепло. Он не знает, когда именно Лань Сичэнь приедет в Цинлу, и потому сам намерен оказаться там как можно раньше. Пожалуй, стоит выехать немедленно, не дожидаясь, пока дворец проснется окончательно. Он еще раз окидывает свое отражение критическим взглядом, легко подхватывает собранную сумку — и вздрагивает от резкого стука в дверь.
— Молодой господин Цзинь, — адепт в клановых цветах почтительно кланяется. — Глава ордена зовет вас к себе.

Глава 5


В покоях главы ордена душно. После утренней свежести сада это ощущается особенно остро. Неподвижный воздух густо напитан благовониями, и Цзинь Гуанъяо непроизвольно задерживает дыхание, почтительно кланяясь.
— Отец хотел видеть Гуанъяо?
Цзинь Гуаншань еще не одет до конца, служанки суетятся вокруг него, собирая волосы в замысловатую прическу. Он небрежно кивает в ответ на приветствие.
— Мне не хотелось тревожить тебя в столь ранний час, но увы, некоторые дела невозможно отложить.
— Гуанъяо считает своим долгом разделить ваши заботы в любое время, — он снова кланяется.
Цзинь Гуаншань отсылает служанок, жестом приказывая сыну подойти ближе.
— Только что в Башню Кои прибыл глава клана Сюн, — по холеному лицу скользит усмешка. — Я догадываюсь, с каким вопросом он прибыл и почему не поленился выехать затемно. Их спор с кланом Цао об охотничьих угодьях долины Инин длится не первый год, и сейчас он хочет просить меня решить этот вопрос в его пользу. Пользуясь тем, что глава Цао тяжко болен и уже вряд ли встанет со своего ложа, — Цзинь Гуаншань бросает на сына короткий цепкий взгляд из-под полуприкрытых век. — Однако он не знает, что три дня назад я уже получил письмо от главы Цао, и сегодня его наследник прибудет в Ланьлин, — он небрежным жестом смахивает несуществующую соринку с рукава и вновь переводит взгляд на Цзинь Гуанъяо. — Я не собираюсь принимать главу Сюн до его приезда.
Цзинь Гуанъяо кивает. Разумеется, отец заранее решил, в чью пользу разрешится спор. Надеясь успеть первым, глава Сюн напрасно проделал неблизкий путь до Ланьлина.
— Займи главу Сюн учтивой беседой, — Цзинь Гуаншань неопределенно взмахивает рукой. — Пусть дожидается приема столько, сколько понадобится.
Цзинь Гуанъяо низко кланяется и поспешно выходит вон. Сворачивает на пустынную по раннему времени террасу, останавливается, делает несколько глубоких вдохов. Воистину, никто не может похвастаться тем, что всегда гуляет рука об руку с удачей, но подобное стечение обстоятельств — просто издевательская насмешка судьбы. Прямой приказ отца — это не та вещь, которой можно пренебречь. О том, чтобы незаметно уехать из Башни Кои, теперь не может идти речи, и из-за такой ерунды, как пограничный спор двух мелких кланов, он будет вынужден тратить драгоценное время на пустую болтовню, в ожидании момента, когда глава ордена, наконец, соизволит уделить своим вассалам немного внимания. Цзинь Гуанъяо усилием воли заставляет себя разжать стиснутые пальцы, разглаживает смятый край рукава. Вряд ли глава Лань пустится в дорогу с рассветом. Если наследник клана Цао прибудет в Ланьлин до полудня, возможно еще удастся добраться до Цинлу вовремя.

***
Легкий ветерок игриво колышет шелковые занавеси гостевого павильона, ласково касается щеки и улетает прочь, наполнив воздух нежным ароматом цветущих пионов. Цзинь Гуанъяо делает медленный глубокий вдох и устремляет взгляд в окно, на алеющий солнечный диск, почти касающийся краем горизонта. Расцвеченное закатными красками небо отливает всеми оттенками багрянца, и Цзинь Гуанъяо представляет, как в кровавом мареве, захлебываясь, тонут искаженные ужасом лица отца, мачехи и обоих просителей, чьи визгливые голоса доносятся до него как сквозь ватное одеяло. Учтивая улыбка не покидает его лица, но измочаленные кисточки бахромы на скатерти могли бы многое сказать внимательному наблюдателю. К счастью, таковых в павильоне нет. Глава Сюн и первый молодой господин Цао слишком заняты желанием вцепиться друг другу в глотки, чтобы замечать такие мелочи, а прислуга в Башне Кои и вовсе приучена не поднимать глаз. Закатные лучи окрашивают кармином ворс дорогого цинхайского ковра, вызывая непрошенные воспоминания. Пришедшие просить о милости в Знойный дворец боялись вздохнуть громче положенного, не то, что поднять голос. Цзинь Гуанъяо вспоминает, как Вэнь Жохань решал судьбы куда более сильных и крупных кланов, и едва заметно кривит губы.
— Клан Сюн всегда был верным вассалом ордена Цзинь! — Резкий голос выдергивает Цзинь Гуанъяо из раздумий. Жидкая седая борода главы Сюн трясется от негодования, а сам он, кажется, едва сдерживается, чтобы не накинуться на молодого господина Цао с кулаками. Самое время вмешаться. Цзинь Гуанъяо разжимает пальцы, выпуская истрепанный край скатерти, и почтительно наклоняет голову. Безотказная память мгновенно выуживает из сотен прочитанных свитков нужный отчет.
— Разумеется, глава Сюн, в Башне Кои прекрасно помнят и о четырнадцати штуках полотна, и о трех умелых врачевателях, присланных в лазареты нашего ордена во время Низвержения солнца, — он успевает поймать презрительную ухмылку молодого господина Цао. — Еще немного терпения, благородные господа. Как только у отца появится свободное время, он примет вас тотчас же, — он с извиняющейся улыбкой разводит руками и делает знак служанке вновь наполнить чаши гостей. А затем прячет ладони в широкие рукава и незаметно давит на аккупунктурные точки, пытаясь унять головную боль. С каждым часом невидимый обруч все сильнее сдавливает виски. Каждая драгоценная минута этого дня, потраченная на бессмысленную свару из-за ничтожного клочка земли, отзывается в сердце бессильной ненавистью.
Солнце окончательно скрывается за горизонтом, краски тускнеют, и сиреневые сумерки неторопливо заполняют павильон. Служанки начинают зажигать светильники, и Цзинь Гуанъяо молча смотрит, как последние всполохи заката растворяются в стремительно заливающей небесный купол темноте. В то, что Цзинь Гуаншань забыл о ждущих его приема вассалах, он не верит ни на мгновение. Но как быть, если глава решил перенести разбирательство на следующий день?!
Когда старый Лю Шань, доверенный слуга Гуаншаня, бесшумно появляется в дверях, Цзинь Гуанъяо до боли прикусывает щеку изнутри, впиваясь взглядом в бесстрастное лицо.
— Лянфань-цзунь, — Лю Шань степенно кланяется. — Глава ордена хочет видеть главу Сюн и молодого господина Цао.
Оба просителя вскакивают, и, бросая друг на друга злобные взгляды, устремляются к выходу. На Цзинь Гуанъяо никто не смотрит. Он медленно выдыхает, чувствуя во рту солоноватый привкус крови, и на миг прикрывает глаза.

***
Холодный ветер бьет в лицо, выжимая из глаз невольные слезы, топот копыт тревожной дробью рассыпается в ночном безмолвии. Башни Ланьлина давно скрылись из виду, и сейчас вокруг расстилаются лишь бесконечные поля, залитые темнотой. Каждая потерянная минута жжет Цзинь Гуанъяо изнутри, но от идеи долететь до Цинлу на мече он отказывается сразу. Как бы ни хотелось наверстать упущенное время, он трезво оценивает свои возможности: запас его духовных сил недостаточен. Он пригибается к гриве и сильнее сжимает колени. Конь под ним всхрапывает, но бега почти не ускоряет — клочья пены тревожно и угрожающе белеют на темной шкуре. Еще десяток ли такой скачки, и животное падет. Цзинь Гуанъяо еще раз прикидывает оставшееся до Цинлу расстояние и натягивает поводья, заставляя коня замедлиться, постепенно и вовсе переходя на шаг. Желание бросить все, вскочить на меч и рвануться напрямик вновь поднимается изнутри, и он давит этот порыв привычным усилием воли. Все ещё слишком далеко, а риск заблудиться в темноте, сбившись с пути, слишком велик. Он спрыгивает на землю, наскоро обтирает дрожащего коня куском ткани. Снимает вышитые золотом клановые одежды, меняет их на скромный, неброский наряд торговца. Тщательно стирает с лица киноварь и собирает волосы в простой высокий хвост. Пояс с Хэньшеном поначалу тоже отправляется в сверток с одеждой. Цзинь Гуанъяо ощущает непривычную тревожную пустоту и успевает удивиться тому, как быстро меч стал неотъемлемой частью его жизни. Он несколько мгновений колеблется, а затем решительно застегивает ножны поверх пояса и вновь вскакивает в седло.

Третья стража уже подходит к концу, когда едва переставляющий ноги конь наконец добирается до Цинлу. Цзинь Гуанъяо ведет его в поводу. Нетерпение тлеет в крови, заставляет сильнее сжимать пальцы на узком витом шнуре. Он сворачивает с главной улицы в темный проулок, но не успевает дойти даже до середины, когда из тени выходят две коренастые фигуры, заступая дорогу.
— А ну, стой! — грубая рука перехватывает повод.
Цзинь Гуанъяо не надо оборачиваться, чтобы понять, что дорога назад тоже отрезана — чуткий слух заклинателя ловит шарканье еще двух пар ног.
— Не будешь дергаться — уйдешь живым, — бандит щерит в усмешке гнилые зубы. — Может даже с целой шкурой.
Чаша терпения Цзинь Гуанъяо, наконец, переполняется и по жилам разливается обжигающий ледяной огонь. Он медленно улыбается. От этой улыбки пленники в подвалах Огненного дворца начинали биться в оковах раньше, чем их тел касалось раскаленное железо, но в переулке темно, и тем, кто так неудачно решил поживиться его кошельком, видны лишь смутные очертания лица.
— Конечно, добрый господин, — он выпускает повод из рук и делает шаг назад, под прикрытие конского бока. Взмах левой рукой — широкий рукав плещется в воздухе, невольно приковывая взгляд. Пальцы правой уверенно ложатся на пояс, смыкаются на рукояти — и Хэньшэн с едва слышным звоном вылетает из ножен, отсекая вцепившуюся в поводья руку. Жестокий пинок — бандит спиной впечатывается в забор, тело безвольно сползает вниз, так и не успев издать ни звука. Огненный талисман вспыхивает в ладони — и второй грабитель роняет нож, с воем катится по земле, отчаянно пытаясь сбить пламя. Цзинь Гуанъяо рывком разворачивается. Тяжелый шипастый шар со свистом рассекает воздух, и он уходит вбок одним плавным движением. Времени на повторный замах Хэньшэн бандиту не оставляет — кровь хлещет из рассеченного горла, заливая одежды, изрыгающий ругательства рот захлебывается булькающим хрипом. У последнего из четверых хватает ума не вступать в схватку — он разворачивается и со всех ног несется прочь. Короткий толчок духовной силы, резкий свист рассекаемого воздуха — и лезвие Хэньшэна пробивает худое тело насквозь, коротко и хищно подрагивая в неподвижной спине упавшего. Цзинь Гуанъяо призывает меч назад и возвращается к тому, кто заговорил с ним первым. Бандит судорожно скребет ногами по земле, подвывая от ужаса, отчаянно пытается отползти, зажимая обрубок руки.
— Господин… господин… пощадите…
Одним коротким ударом Цзинь Гуанъяо сносит ему голову и брезгливо отступает от хлынувшей фонтаном крови. Хладнокровно втыкает клинок в горло хрипящего бандита, обожженного талисманом, окидывает опустевший переулок цепким взглядом и возвращается к коню. Вышколенное животное стоит там, где его оставили, но тонкие ноздри тревожно раздуваются, ловя разливающийся в воздухе резкий запах крови. Цзинь Гуанъяо успокаивающе похлопывает коня по шее. Тщательно вытирает Хэньшэн, убирает его в ножны, и, подхватив поводья, направляется к выходу из переулка, ни разу не оглянувшись.

Огни в трактире давно погашены. Стучать приходится трижды, и когда Цзинь Гуанъяо уже начинает терять терпение, заспанный слуга наконец открывает дверь, невнятно бормоча извинения.
— Не ездили бы вы по ночам, молодой господин, времена нынче неспокойные.
Цзинь Гуанъяо нетерпеливо кивает. После сегодняшнего ночная жизнь Цинлу определенно станет чуть более спокойной, но разговаривать на эту тему он не намерен.
— Вот и друг ваш уже, почитай, в полной темноте приехал, не дело это!
Сердце пропускает удар. Цзинь Гуанъяо быстро облизывает губы, роется в поясе и бросает слуге кусочек серебра.
— Не провожай меня. И пусть утром нас не беспокоят, пока не позову.
Он торопливо пересекает внутренний дворик, едва сдерживаясь, чтобы не бежать. Сквозь ставни на окнах флигеля пробивается слабый свет. Цзинь Гуанъяо замирает перед входом, задерживая дыхание, бессознательным движением одергивает ханьфу и тихо открывает дверь.
Свет одинокой свечи почти не разгоняет царящую в комнате темноту. Неяркие золотистые отсветы дрожат на полированных боках медной курильницы, ложатся на лицо сидящего за столиком Лань Сичэня, делая его черты мягче и нежнее. Цзинь Гуанъяо застывает, не в силах сделать шаг, в который раз очарованный этой строгой и чистой красотой. Лань Сичэнь оборачивается на шорох, его лицо озаряется радостью. Он порывисто поднимается навстречу, и Цзинь Гуанъяо не успевает даже поклониться, мгновенно оказываясь в кольце сильных рук.
— Эргэ… — он утыкается лицом Лань Сичэню в грудь, обнимает, льнет к нему всем телом, не в силах совладать с голосом.
— А-Яо, — Лань Сичэнь сильнее прижимает его к себе, гладит волосы, — Мой А-Яо…
От его голоса мурашки разбегаются по всему телу, Цзинь Гуанъяо прижимается еще крепче, цепляется пальцами за гладкую ткань.
— Эргэ… Прости, я заставил тебя ждать.
— Все хорошо, А-Яо. Ты ведь приехал — это главное, — Лань Сичэнь чуть отстраняется, тени от длинных ресниц трепещут на скулах. — Я так скучал по тебе.
Цзинь Гуанъяо прерывисто вздыхает.
— И я тоже безумно скучал, эргэ, — он говорит это шепотом, все еще пугаясь собственной дерзости. — Я так ждал…
Лань Сичэнь гладит его по щеке. Цзинь Гуанъяо ловит тонкие пальцы, прижимает, не удержавшись, касается губами.
— Я ждал с того самого дня, как отправил тебе письмо. Так боялся, что ты не распознаешь скрытое послание, я ведь ни о чем не предупредил, — в голосе Лань Сичэня звучит раскаяние. — Но я знаю твоё упорство и твой острый ум. Ты не мог не догадаться, что это письмо написано не просто так. И все равно твоя бабочка застала меня врасплох, — смех Лань Сичэня отдается в груди Гуанъяо легкой щекотной дрожью. — Теперь я каждый вечер вглядываюсь в окно, жду твоего посланника. Такая красивая, изящная техника. Научишь меня?
Сама мысль о том, что он, Цзинь Гуанъяо, слабый и неопытный заклинатель, может учить чему-то главу Лань, кажется абсурдной, но Лань Сичэнь спрашивает абсолютно серьезно. Цзинь Гуанъяо торопливо кивает.
— Конечно, эргэ, все, что захочешь.
Он совершенно не способен думать о техниках — сейчас, когда Лань Сичэнь держит его в объятиях. Сам того не замечая он тянется выше, запрокидывая голову, жадно вглядываясь в любимое лицо. Лань Сичэнь не говорит больше ничего, только смотрит враз потемневшими глазами — и наконец склоняется, мягко, но уверенно накрывая его губы своими. Цзинь Гуанъяо поднимает руки, обнимая Лань Сичэня за шею, запускает пальцы в густые волосы. От тонкого, чуть горьковатого аромата кружится голова. Губы у Лань Сичэня нежные, требовательные, и он мгновенно теряет себя под их чуткими прикосновениями. Руки Лань Сичэня скользят по его спине, плечам — и вдруг замирают. Лань Сичэнь отстраняется, на его лице проступает тревога.
— А-Яо, ты ранен?
Цзинь Гуанъяо смотрит на свое плечо. Удар шипастого шара прошел по касательной, разорвав ткань ханьфу и оставив на коже уже почти запекшуюся ссадину. Повреждение настолько незначительно, что он даже не счел нужным обращать на него внимание, моментально забыв сразу же после боя.
— Ничего страшного, — рука совсем не болит, и Цзинь Гуанъяо, сжигаемый жаждой, вновь тянется к нему, чувствуя лишь досаду от того, что поцелуй прервался из-за такой ерунды. Но Лань Сичэнь считает иначе. Он мягко, но решительно отстраняет Гуанъяо.
— Покажи.
— Поверь, эргэ, это не стоит твоего внимания… — Цзинь Гуанъяо мотает головой, но сильные уверенные руки уже развязывают на нем пояс и тянут с плеч ханьфу. В комнате тепло, но он вздрагивает, когда прохладные пальцы касаются обнаженной кожи, легко обводя края раны. Светлая ци стекает с них, царапина заживает буквально на глазах, а Цзинь Гуанъяо не может отвести глаз от чуть склоненного к нему сосредоточенного лица, словно выточенного из лунного света. Глаза Лань Сичэня закрыты, и отрешенное выражение как никогда делает его похожим на небожителя. Цзинь Гуанъяо до дрожи в пальцах хочется коснуться этой белоснежной кожи, но он сидит, замерев, не смея нарушить чужое сосредоточение. Наконец Лань Сичэнь едва слышно вздыхает и открывает глаза, разом превращаясь из небожителя в живого человека. Цзинь Гуанъяо открывает рот, чтобы поблагодарить, но не успевает издать ни звука, задохнувшись, потому что Лань Сичэнь неожиданно наклоняется и осторожно целует едва заметный розовый шрам. Невесомое прикосновение прошивает насквозь, всё тело словно обдаёт кипятком. Губы Лань Сичэня медленно поднимаются по плечу короткими поцелуями, и Цзинь Гуанъяо начинает колотить дрожь. Последний поцелуй приходится в основание шеи — Цзинь Гуанъяо неимоверно остро ощущает свою наготу, запрокидывает голову, подставляя горло. Чувствует короткий горячий выдох на коже — и Лань Сичэнь отстраняется. Пламя свечи дробится и пляшет в расширенных зрачках, залитых чернотой. Цзинь Гуанъяо смотрит в них, как завороженный, поднимает руки, едва касаясь вышитых шелком одежд.
— Эргэ, прошу тебя… — шепот сам собой срывается с мгновенно пересохших губ, — позволь мне… тоже… Лань Сичэнь ловит его руки, подносит к губам, целует, не отрывая взгляда, потом опускает ресницы — и медленно склоняет голову, так, что упавшие пряди скрывают лицо. Цзинь Гуанъяо задыхается от нежности, от переполняющего до краев восторга. Бережно развязывает ленту, откладывает ее в сторону и приподнимает лицо Лань Сичэня так, чтобы вновь встретиться с ним глазами. Жадно вглядывается в прекрасные черты, осторожно обводит их кончиками пальцев. Коротко целует чуть приоткрытые губы, касается высоких скул, слегка прихватывает губами мочку уха. Спускается ниже и жарко целует шею и ключицы, разводя в стороны края одежд. Пальцы Сичэня вплетаются в его волосы, заколка соскальзывает и беззвучно исчезает где-то в ворохе ткани на полу.
Цзинь Гуанъяо совсем стягивает одежду с широких плеч, целует, гладит ладонями вздымающуюся от частого дыхания грудь, сердце колотится как сумасшедшее. Он чувствует под пальцами такие же быстрые удары и отчаянно боится поднять глаза. Лань Сичэнь — воплощение праведности и чистоты, он никогда не был с мужчиной. Он и с женщиной никогда не был. Мысль о том что он, Цзинь Гуанъяо — первый, кому дозволено прикоснуться к этому безупречному телу подобным образом, заставляет его задохнуться. Тело затапливает резкий, обжигающий прилив возбуждения. Ему хочется столь многого, да что там — сейчас он готов на все, но как посметь предложить подобное? Цзинь Гуанъяо вновь скользит губами по шелковистой коже, ловит встречную короткую дрожь, перед глазами плывут цветные круги. Что, если Цзэу-цзюнь, чьи помыслы чисты и добродетельны, не примет столь откровенных ласк? Посчитает его распущенным и развратным, недостойным своей любви? Он чувствует, как руки Лань Сичэня осторожно изучают его тело ответными прикосновениями, и едва сдерживает стон. Собирает всю свою волю и поднимает глаза. Губы Лань Сичэня приоткрыты, щеки заливает нежный румянец, а взгляд затуманен.
— А-Яо… — в коротком выдохе столько страсти и нежности, что все страхи Цзинь Гуанъяо, все опасения показаться грязным, распущенным, недостойным, смывает жаркой горячей волной.
— Эргэ… Прошу, позволь мне… — он соскальзывает на пол и обнимает Лань Сичэня за талию, чувствуя даже сквозь плотную ткань, как каменно напряжен его мужской орган. — Позволь позаботиться о тебе…
— А-Яо, — голос Лань Сичэня срывается, — тебе вовсе не обязательно…
— Прошу тебя… Я так давно об этом мечтал… — слова срываются с губ сами собой помимо его воли, пальцы скользят, развязывая пояс, распутывают завязки штанов. Руки Лань Сичэня судорожно сжимаются на его плечах, но не пытаются отстранить. — Я еще никогда, ни с кем… Он слышит над собой не то стон, не то всхлип, судорожно сглатывает — и накрывает губами возбужденную плоть. Лань Сичэнь ахает и вздрагивает всем телом. Пытается не то оттолкнуть, не то прижать ближе, путается пальцами в волосах. Цзинь Гуанъяо задыхается, теряя голову от непривычных ощущений, от горячей бархатистой тяжести на языке. Сердце норовит выскочить из груди, но он продолжает, обводя языком каждый выступ, лаская, не в силах остановиться. У него нет опыта, но тело все знает само, и когда Лань Сичэнь хрипло и коротко стонет, изливаясь — Цзинь Гуанъяо только прижимается сильнее, не позволяя себя оттолкнуть. Терпкий вкус чужого удовольствия огнем горит на губах. Он выпускает Лань Сичэня, утыкается лбом в бедро, с трудом переводя дыхание. Чувствует, как тонкие пальцы скользят по щеке, обхватывают подбородок, заставляя поднять голову. Посмотреть на Лань Сичэня — страшно до обморока, но сопротивляться нет сил, и Цзинь Гуанъяо все-таки поднимает взгляд.
Точеные губы искусаны, и оттого непривычно ярки, дыхание быстрыми неровными толчками вырывается из груди, а волосы рассыпаны в беспорядке, но таким Лань Сичэнь кажется еще красивее. Цзинь Гуанъяо рвано вздыхает, невольно облизывает губы, и Лань Сичэнь мгновенно останавливает на них пристальный, словно зачарованный, взгляд. Зрачки у него расширены до предела. Цзинь Гуанъяо замирает под этим взглядом, отчаянно пытаясь прочесть в нем хоть что-то, но Лань Сичэнь вдруг наклоняется и одним движением поднимает его с пола, впиваясь в губы поцелуем, от которого перехватывает дыхание, а мыслей в голове не остается вовсе. Сильные руки шарят по телу, мгновенно вытряхивая Цзинь Гуанъяо из остатков одежды, он чувствует спиной прохладную ткань простыней. Собственная нагота отзывается таким резким, обжигающим всплеском возбуждения, что в глазах на миг темнеет. Гуанъяо дрожит всем телом и только беспомощно стонет сквозь поцелуй, когда тонкие горячие пальцы обхватывают его мужское достоинство. Сознание тонет в этих ощущениях, в невозможной, немыслимой близости, и он отчаянно хватается за плечи Лань Сичэня, как за единственную опору. Лань Сичэнь быстро, коротко касается губами его губ, скул, век, выдыхая что-то бессвязное, и снова целует, глуша стоны, которые Гуанъяо уже не в силах сдержать. Он выгибается навстречу, задыхаясь, тело скручивает сладкой судорогой, и острое, ослепляющее наслаждение захлестывает его с головой. Лань Сичэнь не выпускает его из объятий, пока он не перестает дрожать, а когда он затихает, обессиленный — прижимает к себе еще крепче. Цзинь Гуанъяо прячет горящее лицо у него на груди, слушая частый стук сердца, и чувствует себя ужасно, до невозможности счастливым.

***
Серый рассвет робко просачивается сквозь щели в ставнях, разбавляя царящую в комнате темноту. Цзинь Гуанъяо смотрит, как он медленно, но верно раздвигает пространство, как окружающий мир, совсем недавно состоявший лишь из смятых простыней, сбивчивого шепота, и горячих обнаженных тел, неумолимо расширяется до своих привычных границ. Он плотнее прижимается щекой, чувствуя размеренные удары сердца. Невесомо гладит кончиками пальцев шелковистую кожу, не удержавшись, вновь прикасается губами. Пальцы Лань Сичэня чуть сжимаются у него на затылке, замирают, а затем вновь принимаются ласково перебирать спутанные пряди. В слабом неверном свете постепенно проступают очертания окружающих предметов. Ворох разноцветной ткани на полу, в котором причудливо перемешаны их с Лань Сичэнем одежды, заставляет почувствовать легкий укол вины. Цзинь Гуанъяо готов поклясться, что никогда еще Цзэу-цзюнь не обходился со своими одеяниями столь неподобающим образом, и в замешательстве смотрит на учиненный ими беспорядок. Он даже приподнимается и тянет на себя одну из рубашек, пытаясь сложить ее аккуратно, но попытка навести порядок немедленно проваливается. Ткань мягко, но уверенно забирают у него из рук, а вокруг талии вновь смыкаются узкие ладони, утягивая обратно в постель.
— Брось, — Лань Сичэнь чуть поворачивается, давая ему возможность лечь удобнее. — Это не важно. У нас так мало времени, чтобы быть друг с другом. Мне жаль каждой минуты, потраченной впустую.
Цзинь Гуанъяо рвано вздыхает. Лань Сичэнь смотрит на него, не отрываясь, словно хочет запомнить его таким — обнаженным, растрепанным, без макияжа и украшений, и он совсем теряется под этим взглядом.
— Эргэ. Почему ты так смотришь на меня? — Он и сам не может отвести взгляд от стройного подтянутого тела, от рельефно прорисованных мышц, от черного водопада волос, струящегося по плечам, и рядом с этим воплощенным совершенством чувствует себя маленьким и незначительным.
— Прости, — Лань Сичэнь улыбается, в глазах светится нежность. — Я так долго мечтал о тебе… Я даже в мыслях не мог представить, что смогу быть с тобой, что ты не оттолкнешь меня, узнав правду. И сейчас каждая минута, когда ты рядом — драгоценность, которую я не хочу делить ни с кем.
От слов, от тона, которым они сказаны, перехватывает горло. Цзинь Гуанъяо тянется, переплетает пальцы Лань Сичэня со своими, подносит их к губам.
— С самой первой нашей встречи не было дня, в который бы я не думал о тебе, — он сам едва разбирает собственный шепот. — В Юньмэне, в Цинхэ, в Цишань Вэнь… Как я мог тебя оттолкнуть? — он переводит дыхание. — Ты — лучшее, что есть в моей жизни. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной…
— А-Яо, — Лань Сичэнь прямо смотрит ему в глаза, — мне никогда и ни с кем не было так хорошо. Единственное, о чем я жалею — о невозможности открыто ввести тебя в свой дом. Но я хочу, чтобы ты знал, — он тянется к вороху брошенной как попало одежды, уверенно запускает в него руку и вытаскивает шелковый мешочек. Распутывает тесемки и вытряхивает из него резную нефритовую пластинку, покрытую изящным узором. Ловит его руку и вкладывает пластинку в ладонь, накрывая дрогнувшие пальцы своими.
— Двери этого дома открыты для тебя всегда.
Цзинь Гуанъяо зачарованно смотрит на ключ, позволяющий свободно миновать защищающий Облачные Глубины магический барьер. Прижимает бесценный дар к груди.
— Клянусь своей жизнью, эргэ, тебе никогда не придется об этом пожалеть.
Masha_20002021.10.14 22:58
Сколько не перечитываю, каждый раз реву в конце😭😭😭
Прекрасное сияо💕💕💕
цитировать