Западные книги и фильмы 15К+;количество слов: 20624
автор: The_Secret_Vice
бета: Olenb,Famirte

Разбуди меня

саммари: «О снах, самопознании, сожалениях и особенностях любовной магии Угуланда, а также о дверях, ключах и некоторых исключительных обстоятельствах»
У сэра Макса очередной кризис личности. Опять. Снова. Трудно быть Максом, ничего не скажешь.
примечания: Таймлайн — после всех вышедших «Сновидений». Текст с ФБ2020.
предупреждения: TW: они меняются не только Тенями.
Когда человек вырастает, ему начинают сниться сны про любовь
«Ворона на мосту»


...художнику с ником denividro, с которого всё началось.




У всякой истории, как ни крути, есть начало, даже если творится она в обе стороны сразу. У этой — тоже, просто я не знаю, где оно. Хотя…

***
— И ты понимаешь, ничего не чувствую. Вообще ничегошеньки, практически эквивалент мёртвого нуля. Ни там щемящей нежности, ни лирической тоски, ни-че-го, — в качестве доказательства своих слов я фундаментально поставил на стол стаканчик с вином, вернее, уже без вина, пустой, как моя душа, коей стоило бы пребывать в немыслимых страданиях по загубленной любви. — По-моему, меня кто-то заколдовал. Потому что так не бывает.
— По-моему, ты просто обиделся, — осторожно заметил Шурф и налил мне ещё. — Уж если ты можешь обидеться на целый мир, на одну отдельно взятую леди тебе обидеться проще простого. Наверное, на твоем месте я бы тоже был недоволен.
— Н-ну… Вот если ты так ставишь вопрос, то конечно же, я обиделся. Потому что это всё ужасно несправедливо и при этом ужасно закономерно, а я с такой закономерностью категорически не согласен.
Он вздохнул.
— Почти каждый раз, когда я слышу твои рассуждения о справедливости, у меня, знаешь ли, очень двойственные ощущения.
О чём-то там мы ещё разговаривали? Видимо, я изрядно напился, потому что целый кусок вечера вывалился у меня из памяти. Немного проветрился я уже в саду, не помня толком, как мы в нём оказались. Разговор у нас почему-то зашёл про обычай пить кровь, и я твердо решил показать чудеса щедрости. Почему-то там Шурфу это было надо. Кажется.
— Да хоть прямо сейчас, — я беспечно махнул рукой. — Для хорошего человека, как говорится, ничего не жалко.
— Это... Довольно неожиданно. — Шурф смотрел мне куда-то за плечо, и в лунном свете тени от листвы придавали его лицу странное отчаянное выражение.
Но никакого отчаяния я не чувствовал, только странную нервозность, какая бывала у меня когда-то перед посадкой в самолёт. Ещё немного — и тебя унесёт чёрт знает куда, с неизвестным итогом.
— Соглашайся, пока предлагают, — нахально заявил я.
Он нахмурился и посмотрел куда-то вверх, где свет пробивался сквозь листья.
Я нервно заржал, выудил из кармана служебный кинжал с индикатором — вот, оказывается, зачем я таскал его с собой всё это время — и резко полоснул себя по запястью, пока хватало решимости.
— Вот, пожалуйста, кушать подано... Или тебе надо её в дырявую чашку налить? Прости, не сообразил. Пей так, пока я не истёк кровью.
Меня зазнобило, и мир вокруг немного поплыл на периферии зрения. Боюсь я собственной крови, вот что. В сочетании с опьянением — не самая устойчивая конструкция.
— Как скажешь. — Он поймал мою руку, но остановился и посмотрел мне прямо в глаза — вопросительно.
— Давай уже быстрей, а то я в обморок хлопнусь, — пробурчал я и схватился за него свободной рукой, потому что окружающая действительность и в самом деле решила немного потанцевать.
Шурф прикрыл глаза, коротко облизнул губы и осторожно коснулся моего запястья. Прикосновение было неожиданно горячим, и этот жар словно впитался в разрез на моей коже, потёк вверх, и дальше, собираясь где-то под солнечным сплетением. Звук, который из меня при этом вырвался, было трудно квалифицировать каким-либо образом — какое-то недорыдание. Я вцепился в него ещё сильнее, чувствуя, что земля вот-вот уйдёт у меня из-под ног.
«Нельзя же настолько бояться собственной крови, что ты как дурак малолетний, — сказал я себе и немного ослабил хватку, — уже и реветь собрался, не стыдно тебе?»
Спустя некоторое время Шурф оторвался от моей руки, и я даже не услышал — почувствовал, как тяжело он дышит. Правда, все мои ехидные комментарии про знаменитую дыхательную гимнастику куда-то испарились, стоило мне посмотреть ему в глаза.
— С тобой-то хоть всё в порядке? — я удивился тому, как у меня сорвался голос, пока я смотрел в глубоко-чёрные провалы его зрачков, обведённые едва заметной светлой полосой радужки. Он удивленно моргнул. — У тебя зрачки едва в глазах помещаются...
— А, ты об этом. Вполне нормальное явление... В сложившихся обстоятельствах.
— Как кот на охоте, честное слово. — Мир всё ещё пританцовывал. — Надеюсь, ты меня не съешь.
— Не съем, — он сказал это серьёзно и даже как-то торжественно. — Я слишком ценю тебя, чтобы сделать источником подобного одноразового удовольствия.
Так эту шутку он ещё никогда не заканчивал, но я привычно рассмеялся.
— Ты хоть расскажи потом, чем всё закончилось… А то помру же от любопытства. — Голова всё ещё кружилась, и я, вздохнув, прислонился к его плечу.
— Я не так много выпил, — обеспокоенно сказал Шурф. Надрез на моей руке под его пальцем послушно исчезал, превращаясь в тонкую розовую полосу свежего шрама. — Как ты себя чувствуешь?
— Странно. Я… Да нет, это не потому, я же пьян в драбадан и ещё и вида крови боюсь. Причём обычно — только своей. Если ты, например, сложишь меня отдохнуть где-нибудь здесь, в кустах, будет совсем замечательно.
В следующий миг я обнаружил, что мы стоим в круглой комнате, поразительно светлой даже в темноте, возле края постели поистине титанических размеров. Шурф резко выдохнул и помотал головой. Я чувствовал, как его руки на моих плечах едва заметно дрожат.
— Что-то я не вполне ясно соображаю. Притащил тебя в свою спальню — вместо твоей. Но всё лучше, чем в кустах, не так ли? — сказал он, помогая мне сесть на край постели.
Я откинулся на белое пушистое одеяло. Мне было очень легко и в то же время как-то по-хорошему тревожно. Как будто на самом деле это я сейчас стоял над долгожданным подарком, который предстояло распечатать.
— Лучше, конечно! — Я снова засмеялся. — Святая святых, великомагистерская спальня. Рассказать кому — не поверят.
— Ну почему же, — несколько отрешённо произнес Шурф, — поверят, скорее всего. Да и бывал ты тут уже.
— Ты бы шёл, куда собирался, а? — Я закинул руки за голову и подумал, что всё-таки сейчас отрублюсь прямо здесь. — А то выветрится.
— Хорошо. — Он поднялся и посмотрел на меня со своей недостижимой высоты. — Если захочешь здесь уснуть, я прошу тебя… снять хотя бы сапоги. В остальном ты абсолютно свободен.
— Удачи, Шурф. Я надеюсь, вы договоритесь. Иди.
Он ещё раз окинул меня неожиданно тяжёлым взглядом, наверняка пытаясь понять, не собираюсь ли я отходить в мир иной прямо сейчас, кивнул мне — видимо, в мир иной я отходить пока не собирался — и исчез.

***
— Хотел бы я на тебя посмотреть до всех этих приключений, — неожиданно сказал я, качая непривычно толстый маковый стебель. Ощущение было забавное, будто гладить покрытую мурашками кожу. — Интересно было бы узнать человека, чей талант на поприще создания бардака был ещё блистательнее моего.
Мы лежали посреди поля темных маков и смотрели в небо.
— Вряд ли тебе понравилось бы, — осторожно заметил Шурф, скосив на меня глаза. — Я тогда особой сдержанностью не отличался, и, чего доброго, покусился бы на твою... жизнь, а ты не ценитель подобных развлечений, насколько я тебя знаю.
Я рассмеялся. Потому что вот всегда с ним так — вроде и ответил по существу, а поди ж ты пойми, что он там себе напридумывал опять и от чего собрался меня спасать на этот раз. Не от себя же, в самом деле. Тут я неожиданно вспомнил, что в прошлую нашу встречу, плавно перетёкшую в банальную пьянку, приправленную моим нытьём, он рассказывал мне, как уже давно пытается повидаться с собственной Тенью.
— Скажи лучше, ты Тень-то в итоге поймал? — спросил я, радуясь, что всё-таки вспомнил.
— В некотором роде, — он замолчал, видимо, раздумывая. — Понимаешь ли, у этого… существа очень специфическое представление об общении. И чувство юмора тоже весьма странное… В общем, это не тот эпизод моей жизни, о котором мне бы хотелось рассказывать в подробностях… хоть кому-нибудь. Но да. Мы увиделись. Хотя кто кого поймал — это ещё большой вопрос.

***
Странно, что именно в этот день я увидел его во сне. Вернее, сначала я почувствовал движение воздуха, потом твердую хватку горячих пальцев у себя на горле, а потом уже увидел в зеркале нас обоих — его, с влажными после купания волосами, рассматривающего меня с каким-то хищным любопытством, и себя — в тонкой домашней скабе (хоть не голым, слава богу) и с обиженной растерянностью на лице. Потому что ну как же так, это же я, Шурф, чего сразу за горло хватать.
Сапога на столе уже не было, зато там теперь было скомканное лоохи, брошенное поверх стопки книг и табличек, а сверху лежали еще книги.
— Поймал, — констатировал он, чуть поворачивая мою голову туда-сюда, чтобы рассмотреть получше. — Рассказывай теперь, что ты за тварь такая и зачем повадился шастать сюда по ночам.
— Ух… Шурф. Это я, Макс, — с готовностью отозвался я. — Некоторые странные люди считают, что я демон, которым ты одержим, но вообще-то я просто твой друг, вот и всё.
— Друг, значит? — переспросил он скептически, на вытянутой руке препровождая меня к стене. — Что-то не припоминаю я такого знакомства, друг. И имени своего я тебе не сообщал.
Он улыбался, но глаза у него были совершенно холодные и очень недобрые.
— Мы позже познакомились, — пояснил я. Ну в самом деле, не убьет же он меня.
— Вот интересно. На вид вроде человек, живой, теплый. Колдуешь, вон, и заклинание невидимости я это знаю. А пахнешь как хрен знает что, я таких запахов и не встречал никогда. — Он наклонился к моей шее и внимательно принюхался. — Хотя потеешь тоже как человек. Не понимаю.
Я почти чувствовал прикосновение теплого носа к коже, и это было так странно и щекотно, что я засмеялся, зажмурившись.
— Ты ведь меня не съешь, правда? — спросил я сквозь смех, пока пальцы на моем горле сжимались сильнее. — В конце концов, я же просто...
— Что — просто? — пробормотал Шурф, где-то у меня под подбородком, и я чуть не задохнулся, потому что потом он меня лизнул. — На вкус тоже почти человек. Ну надо же.
— Шурф! Ты... прекращай, — прохрипел я, дергаясь. По телу прокатилась такая волна жара, что я, кажется, понял, как это, «покраснеть до корней волос». — Я это… Не еда. Вообще не еда, Шурф!
— Пожалуй, не еда, — согласился он с каким-то новым оттенком интереса в голосе.
Я с ужасом распахнул глаза и увидел, как расширились у него зрачки. И как он с любопытством смотрит куда-то вниз. Я, конечно же, тоже посмотрел вниз — лучше бы не смотрел, честное слово. Там совершенно неожиданным образом предательски топорщилась моя домашняя скаба.
— Это как так, — сказал я, задыхаясь. — Это чего.
— Не знаю, как там у вас, демонов-максов, принято, — протянул Шурф, глядя на меня как на идиота. — Но по-моему, это стояк.
Я промычал что-то, чего не понял сам. В том смысле, что да, стояк, откуда это здесь, уберите, пожалуйста, мы так не договаривались. В конце концов, мне девушки нравятся, а не Безумные Рыбники всякие. Нет, я тебя, дружище, люблю, конечно, но не так же, это же полное безобразие, до чего докатился со своим недотрахом, ужас что. Всё это я компактно уместил в одно длинное «ы-ы-ы-ы», превратившееся в «а-а-а-а», когда он накрыл вышеозначенное явление свободной ладонью.
— Как настоящий, — протянул он с удивлением, проводя пальцами сверху вниз.
Не знаю уж, в какой он там компании на самом деле учился искусству любви, но от этого движения я натурально взвыл, но вместо того чтобы как нормальный человек вырваться и убежать с воплями «помогите, насилуют!», качнулся навстречу руке.
— Можешь выбрать, — сказал Шурф вкрадчиво. — Какую руку мне сжать сильнее.
И чуть пошевелил пальцами, всё ещё держащими меня за горло. Я не столько испугался, сколько понял, что с этой стороны вообще его не знаю. То есть он вроде бы говорил что-то про влечение к мужчинам, но даже и не говорил толком, а разве что намекал. Получается, я ему, что, интересен? Вот в этом самом смысле? Или как? Что? Которая рука левая, а которая правая?
Нужно бежать как можно скорее, думал я, пока он, обхватив рукой свидетельство моего морального падения, большим пальцем гладил меня сквозь тонкую ткань. Потому что иначе я в глаза себе потом смотреть не смогу. Тем более ему. Но на деле я только дрожал и всхлипывал от каждого его движения. А потом, как и положено любой целомудренной барышне в моем положении, немножко упал в обморок.
Впрочем, нет, не упал. Судя по отсутствию боли от столкновения с полом, Шурф меня скорее аккуратно уложил. Потому что хозяйственный, видимо. Но сознание я точно на какое-то время потерял.
— Ты чего? — растерянно спросил он, глядя мне в глаза сверху вниз.
— А ты чего? — зло бросил я. — Напал на человека. Творишь всякие непотребства. Тоже мне…
— Какой-то ты так себе демон, — заявил он недовольно. — Силу мою не жрёшь, убить меня не пытаешься. С соблазнением тоже… как-то не очень у тебя.
Я стиснул зубы и сгреб его за ворот скабы. Сидит тут на мне и ещё потешается. Притянул к себе, прошипел в лицо: «Да чтоб тебя располовинило, мудак ты озабоченный».
Он, оказавшись ближе, снова принюхался, и снова у него зрачки разошлись почти во весь глаз.
— Не понимаю, — шептал он, снова касаясь языком моей шеи. — Не понимаю. — Рычал он мне в губы. — Что это за запах?
Я вцепился в его волосы, чтобы оттащить от себя, но как-то так вышло, что тащил я не в ту сторону. Потом был треск разрываемой ткани и очень много поцелуев. Потом было горячо и мокро, и я направлял его голову дрожащими руками и хотел, чтобы это кончилось как можно скорее — и чтобы это не кончалось никогда.

А потом я проснулся.
Выкатился из-под мокрого одеяла, зашипел на не в меру прохладный ветер, накинувшийся на моё мокрое туловище, выругался дважды — родными отборнейшими матюками и шимарскими лисицами в колодцах, вытащил из-под подушки совершенно неожиданную бутылку водки — вместо утренней чашки кофе — и сунул её обратно под подушку. Переполз к креслу, попытался еще раз, вытащил пару зонтиков, рулон туалетной бумаги и выцветший туристический буклет, выпотрошил карманы брошенного на кресло лоохи, закурил.
Сидел голым на полу, дышал дымом посреди кружащейся спальни и понимал, что сейчас — один из редких моментов моей жизни, когда я опасно близок к желанию умереть на месте. Счастье, что самая мудрая и самая молчаливая часть меня совершенно эту мысль не поддерживала.
«Тоже мне, трагедия, — как будто говорила она с некоторым ехидством. — Тем более, что вам обоим понравилось, не так ли?»
Менее мудрые части меня истошно вопили и бегали кругами в панике.
Он действительно довольно часто мне снился. И особенно часто — тот эпизод из нашей с ним жизни, где я выкрадываю кусачего вредину Чиффу из его злобных некромантских лап. Каждый раз, когда я видел это во сне, его присутствие поблизости ощущалось так явно, как будто он стоит у меня за спиной, но никогда раньше я его самого не видел. И сам был невидим, потому что не отражался ни в зеркале, ни в поверхности воды в плошке с лисьей водой.
Почему мне снилось именно это место? Мне всегда хотелось понять, и я объяснял себе, что просто любопытно увидеть Шурфа… молодым? Без Безумного Рыбника и без одежд Истины, интересно узнать, как он улыбался, как двигался, какого темпа была его речь и как звучал смех. Просто узнать его немного больше, увидеть его каким-то более свободным. Но вместо этого я каждый раз бродил по его жилищу, восхищался бардаком и ни разу не встречал его самого, хотя он явно был где-то там всё это время. Возможно, за моей спиной.
В этот раз он меня действительно поймал, и только сейчас я начал задумываться, были ли эти сны простыми снами, или меня раз за разом тянуло во вполне реальный момент времени.
Он сказал: «Повадился шастать по ночам». Значит, я не в один и тот же день снился… Впрочем, это и понятно, такое количество меня, которое я туда снился, никакой нормальный день не выдержал бы. Я нервно заржал — вот и выяснил, как Шурф выглядит «без одежд Истины». И вообще без любых одежд.
Он был другим. Каким-то более… диким? Не безумным, но с совершенно иными представлениями о допустимом, потому что кому вообще может прийти в голову вот так обойтись с подозрительным незнакомцем, объявившимся у тебя дома?
Я снова вспомнил это «вот так» во всех подробностях и немного побился головой о кресло. Помогло слабо, потому что движения горячих губ и щекотные прикосновения волос к животу врезались в мою память раскаленным клеймом. А ведь он говорил о каком-то заклинании, которым можно стереть часть памяти. Но… объяснять, зачем? Проще умереть.

В последнее время мне очень нужно было отвлечься от собственных душевных метаний по поводу истории с поездом. Что ж, отвлёкся так отвлёкся, дальше уже некуда. Проблема была в том, что в глубине души мне теперь не очень-то и хотелось забывать этот эпизод. Слишком уж острым оказалось это запретное переживание. Слишком живым я себя чувствовал, будучи взятым за горло и припертым к стенке — странно, что это и метафора, и не метафора. Мне давно это нужно было, снова почувствовать себя слишком живым.
И ведь мог же пойти на Тёмную Сторону и попросить всё это забыть — причём подумал про это сразу, едва проснувшись. Но почему-то не стал, как ребенок, который вопит: «Нет! Я сам!».
А что сам — непонятно.
Во-первых, конечно, Шурф. То есть, во-первых, надо выяснить, был ли этот сон исключительно игрой моего перебродившего воображения или я действительно снился настоящему Шурфу в его прошлом. И как теперь это узнать?
«Скажи, дружище, не случалось ли в твоей жизни лет этак двести назад, что к тебе явился таинственный незнакомец, назвавшийся демоном, а ты ему отсосал?»
Господи, блядь, помилуй мою грешную душу, ни за что.
Уж лучше у Джуффина идти просить, чтобы посмотрел, где я был сегодняшней ночью, подумал я и тут же понял, что нет. Нисколько не лучше, а даже ещё хуже. По крайней мере, приплетать к этому делу кого-то третьего — совсем уж дико и гадко. Кошмар какой, вот я уже докатился до размышлений из разряда «пусть это будет только между нами».
Я ещё побился головой об кресло.
Не помогло.
— Что ж, — бодро заявил я вслух, обращаясь к потолку. — Прибегнем к испытанному средству и будем игнорировать проблему, пока она не решится как-нибудь сама.
Сказал — и сразу успокоился. Потому что правда же, через пару дней забуду, словно и не было ничего. Или случится какая-нибудь дрянь, которая позволит заняться делом и не думать обо всякой ерунде.

***
Вот ведь только недавно мы курили, высунувшись из окна его кабинета в Иафахе, и всё было в порядке, — думал я, попирая ногами разноцветную мозаику мостовой. Или не было? Ну да, я им восхищён — и всегда был, но как-то же обходились мы до этого без эротических снов друг о друге. Я ведь только и подумал разве что о том, что с сигаретой он обращается совсем иначе, чем с трубкой. Что есть какая-то неуловимая разница в том, как он бережно держит её в пальцах и чуть прикрывает глаза, затягиваясь, и губами касается фильтра совсем не так, как мундштука трубки, и вовсе я ни о чём таком не думал, что мне потом приснилось. Ни-ког-да.
Потому что это вообще какое-то кощунство, если уж на то пошло, вот так покуситься на честь и достоинство лучшего друга.
Я поднял глаза на укоризненно воздвигшуюся передо мной буквально из ниоткуда стену Иафаха.
Приехали.
Пожал плечами и прошёл сквозь стену. Забрался в сад к Сотофе, потому что при мысли заглянуть к самому Шурфу у меня душа забивалась не в пятки даже, а в подошвы сапог. По крайней мере, Сотофа — мастерица вправлять мозги не только всему Благостному и Единственному, но и отдельно взятому мне. Пошатался туда-сюда среди не по сезону цветущего великолепия, без всяких мук совести спёр сливу… Или нечто очень на неё похожее. Посмотрел на пустую беседку.
Зов я ей слать почему-то не стал и таким же ровно образом вышел сквозь стену с другой стороны.
Мне было страшно.
Собственные мысли казались мне скомканными бумажками, шуршащими внутри черепа. Тень. Шурф. Маки. Подушка. Запах крови. Поцелуи. Я не должен был думать об этом никогда и ничего подобного хотеть тоже не должен был. Меламори? Поверила, что я пытался её убить. Мы очень давно не виделись. Пытался убить я не её. Убил я не её. Я очень давно уже ни с кем не был так, чтобы одновременно, а так — то эйфория духа в поезде, то эйфория тела посреди дыма куманских благовоний, но мне-то хотелось всего и сразу. Бросил… Был брошен. Пытался убить… Подвергся попытке убийства. Не понимаю.

***
Я как-то очень оригинально отговаривался разными важными делами, когда Шурф по традиции звал меня на камру, или пообедать, или заглянуть на маленький перекур — мы так часто делали, просто встречались минут на десять, курили и говорили о ерунде, а то и просто молчали. Целых три дня отговаривался, если уж на то пошло. Он слишком хорошо научился разбираться… во мне, чтобы я нашёл в себе смелость ему показаться. Поймёт. Догадается, и тогда — всё.
Что именно «всё», я не знал. На четвёртый день он перестал меня звать. Я малодушно вздохнул с облегчением и позволил себе думать, что у меня есть ещё немного времени, чтобы собраться с мыслями, но у мыслей на этот счет было другое мнение. Они продолжали бесплодно шуршать по черепу изнутри, и я ни до чего не мог додуматься. Только больше запутывался, потому что любой человек в цветах Семилистника, встреченный на улице, заставлял мой желудок уйти в неуправляемый штопор.
«Шурф!» и «только бы не он!», вот и всё.
Дело, по сути, было в том, что сны с его участием продолжали мне сниться, хоть я и старался спать пореже. Не скажу, что я этого хотел. Но и что не хотел — тоже не скажу. Скажу, что очень хотел бы наконец понять, чего я на самом деле хочу. И почему. И что мне с этим делать, если вдруг выяснится, что хочу я чего-то не того, чего привык от себя ждать.

***
Мимика у Младшего Магистра Лонли-Локли действительно была потрясающая. Особенно когда он изо всех сил пытался показать, как ему не интересно оказываться в моём обществе едва ли не каждую ночь, и только какая-то другая скука спасает меня от немедленного выдворения. Я подозревал, что он понятия не имеет, как меня на самом деле можно выдворить, и только мастерски делает вид, что может это устроить в любую минуту, насмешливо заламывая бровь.
Меня забавляли его пижонские ногти, слишком длинные, на мой взгляд, покрытые пижонской синей краской.
— Никогда не думал, что моя тайная мечта — заполучить самого неопытного в мире любовника, — говорил он снисходительно, но его голос заметно вибрировал, выдавая с головой, когда он вытворял со мной вещи, не вполне поддающиеся описанию и спрашивал, как мне это нравится.
Мне нравилось. Нравилось, что он смеется и не отгораживается невозмутимостью от мира… в лице меня. Нравилось узнавать, что у моего бесхитростного, казалось бы, организма так много мест, которые могут с такой готовностью откликаться на прикосновения губ, пальцев, ладоней. На укусы и прикосновения волос. На прикосновения дыхания.
Нравилось узнавать о том, какими разными могут быть ощущения. О тепле и прохладе, нежности и жесткости. О вкусе его губ. О моём вкусе на его губах.
О том, как он прикрывает глаза, когда я перебираю длинные волосы со всей нежностью, на которую только способен, и как из-под его самоуверенности проступает какое-то трогательно-беспомощное удивление.
Во сне я совершенно перестал бояться всего этого.

Тем страшнее мне было наяву.
Удивительно, как мне удавалось перед остальными делать вид, что всё в порядке. То ли мои успехи на поприще держания лица в кои-то веки стали наконец приемлемыми, то ли все просто делали вид что не понимают, что именно происходит. К счастью, опыт последних событий показал мне, что Джуффин вовсе не всегда знает, что именно со мной творится.

***
Я честно шатался по городу, переодетый в чужое лицо, и рассматривал прохожих — и так и сяк. Кто-то улыбался мне, кто-то мерцал под «особым взглядом». Если быть честным с собой, в гораздо большей степени я под предлогом работы пытался понять, считаю ли я привлекательными и мужчин тоже. Ходил, всматривался в лица, радовался приветливым взглядам хорошеньких девушек — обличье я для разнообразия соорудил симпатичное. Особенно радовался большеглазым брюнеткам со вздернутыми носиками. И невысокого роста.
Но нет-нет да и проскальзывало у меня какое-то нелепое неопределимое чувство. Я долго смотрел на пассы уличного фокусника в обвешанном маленькими зеркальцами тюрбане — мне показались красивыми его руки, и я наблюдал за порхающими в воздухе пальцами дольше, чем того требовал здравый смысл.
Ушёл, когда понял, что руки фокусника просто напоминают мне другие руки, которые я буквально несколько часов назад имел несчастье наблюдать во сне.
Какой-то юный бездельник возле перил моста — с глубоко посаженными глазами под надменно изогнутыми бровями.
Торговец специями с почти незаметной трогательной ямочкой на твердом подбородке.
Поразительно невнятный тип в порту, которому завоевать моё внимание удалось только благодаря исключительно высокому росту.
Потом я понял, что пытаюсь собрать из каких-то чужих людей копию неповторимого сэра Лонли-Локли, бросил это бесплодное занятие и пошел обедать с Кофой, но даже парящий над густым овощным супом мясной пирог не смог отвлечь меня в нужной степени. Хотя было вкусно, чего уж там.
— Ты, кажется, сам где-то витаешь, причём не над супом, как следовало бы, — проворчал Кофа. — О чём ты вообще думаешь, что даже пирогом тебя не пронять, интересно знать?
— О масле, — сдуру ляпнул я и приложил воистину чудовищные усилия, чтобы не покраснеть.
— О каком еще масле? — Кофа поднял брови.
Я наспех сочинил историю про какой-то суп с маслом с далекой родины и мысленно утёр пот со лба, когда Кофа принялся вслух рассуждать о том, на кухню какой части Мира должно быть похоже такое блюдо. И с силой помотал головой, пытаясь вытряхнуть из нее воспоминания о теплом масле, стекающем по пальцам, и нетерпеливом шипении Шурфа.
«Сильнее, хватит уже нежничать!»
Господи.
Воспоминания не вытряхивались.
— А вот скажите... — Я наконец прикончил суп и теперь бессмысленно таращился в кружку с камрой. — Бывают ли такие приворотные зелья или заклинания, которыми можно приворожить кого-нибудь к кому-нибудь, не будучи самому... э-э-э… непосредственным участником?
Кофа поднял брови ещё выше.
— Решил вернуться к карьере сводника?
Если бы я в этот момент пил, я бы точно подавился насмерть. Но мне в очередной раз повезло не умереть молодым, потому что камра была на безопасном расстоянии от моего рта.
— Кошмар, — сказал я, вытаращившись на него. — Только никому не рассказывайте, моя репутация безжалостного чудовища мне очень дорога.
Кофа вздохнул.
— Мне очень бы хотелось сказать, что такое заклинание существует, просто чтобы посмотреть, что бы ты с этой информацией стал делать. Но его нет, насколько мне известно, потому что наиболее сильные заклинания отличает необходимость быть горячо заинтересованным в результате — лично. То есть какой-то интерес с помощью магии можно навязать. Или, например, подогреть уже существующий, но чтобы точно сработало как надо, изволь ворожить сам. Конечно, всегда остаётся Уандукская магия, но даже самостоятельно исполненный вблизи Сердца Мира приворот по рецептам древних кейифайев гораздо менее долговечен, чем искренняя симпатия, и часто ощущается как нечто чужеродное, особенно если вступает в противоречие с природой заколдованного… Не понимаю, чем ты расстроен.
— Я? Расстроен? — переспросил я похоронным тоном. — Быть такого не может, жизнь прекрасна и удивительна. Но вот первым в Мире профессиональным колдуном-сводником мне, видимо, стать не светит.
— Тебе это как раз будет легко, — чуть помолчав, ответил Кофа. — Насколько мне известно, твои Смертные Шары запросто могут внушить любую степень привязанности. Но ты-то пытаешься выяснить, не заколдовал ли кто тебя, верно?
Тут я всё-таки подавился камрой.
— С чего вы это вообще взяли? — спросил я не слишком дружелюбно.
— Во-первых, мне обычно не составляет труда сложить два и два и получить в результате четыре. — Он задумчиво извлек из кармана кисет с трубкой и табаком. — Во-вторых, не так давно я и сам задавался подобным вопросом.
— У-у-у, — сказал я глубокомысленно.
Кофа начал набивать трубку, но паузу долго тянуть не стал.
— Если тебе кажется, что с тобой происходит нечто противоестественное, мой тебе совет, сходи и проверь на практике. Не откладывая на послезавтра. Расследования и умопостроения — это явно не твой конёк, но интуиция у тебя работает прекрасно, так что положись лучше на неё.
— В последнее время интуиция подсказывает мне, что я идиот, да ещё и безумный.
— Говорю же, прекрасно работает, — сказал Кофа и задымил.

***
— Итак, моя гипотеза не подтвердилась. — Шурф вздохнул, глядя мне в спину.
У него был довольно утомлённый вид, приправленный закрученными в легкие волны прядями волос, выпущенными из-под тюрбана.
— Какая гипотеза? — с интересом спросил я, разглядывая его в зеркало.
Он раздражённо стащил тюрбан с головы и зашвырнул куда-то в угол.
— Ты тут появляешься совершенно независимо от того, был я с кем-то наяву в этот день или нет. И частота твоих визитов никак не коррелирует с количеством моих партнеров.
— А-а-а… — протянул я растерянно. — А количество последовательное или одновременное?
— Не умничай, тебе не идёт. Какая тебе разница? — Он положил руку мне на затылок и растрепал волосы. — Дерьмо, что бы я ни делал, наяву я почти не помню, что тут происходит. Так, смутно припоминаю какого-то парня, который почему-то мне снится.
— А зачем тебе тут это зеркало вообще? — Я потыкал пальцем в наше отражение в попытке сменить тему.
— Зеркало? А зачем вообще нужны зеркала, по-твоему? — Он неожиданно ухмыльнулся, наклоняясь к моему уху и понизил голос. — Впрочем… ладно, я могу тебе показать.
Видимо, слова с делами у него не расходились никогда. Я как раз раздумывал, насколько реальным я считаюсь в этих снах, если моё отражение можно рассмотреть в зеркале во всех подробностях, когда его руки легли мне на плечи, развернули, прошлись по телу резко и требовательно, стянули скабу, и я в очередной раз задохнулся.
В этот раз он что-то такое сделал со своими пальцами, что они казались почти ледяными, так что мне оставалось только скулить и трепыхаться в его руках и в короткие моменты просветлений ума жадно припадать к губам, оставшимся единственным источником жара. Хотя нет, не единственным. Ещё кое-что было.
Мы висели в воздухе перед зеркалом, и я чувствовал, как его тело медленно теплело, пока он заполнял меня собой — жарко, тягуче и с исключительно похабным выражением на лице. Я замер, как и всегда, каждый раз ожидая боли — которой никогда не было.
— Для демона… ты слишком пугливый, — заявил он на следующем заходе и скомандовал: — Обернись. Смотри.
Я послушно обернулся и покосился в зеркало, где до ужаса знакомые ладони, разве что без рун на ногтях, вцепившись в мою задницу, медленно опускали ее на поблескивающий от масла член.
— С-сука… — прошипел я и дернулся. Вниз. И отворачиваться от зеркала не стал.
— И стеснительный, — он остановился в нижней точке, почти незаметно дрожащий, почти незаметно растерянный, не умей я уже различать оттенки эмоций по его будущей маске, ни за что бы не догадался. Посмотрел с вызовом, чтобы спрятать эту растерянность, спросил ехидно, но голос опять выдал его хрипом: — Хочешь так же? Меня?
— Хочу, — ответил я одними губами.
Он закрыл глаза, сосредоточенно нахмурился, прогнулся назад, оставив только одну руку у меня на пояснице. Мы опустились заметно ближе к полу.
— Старое заклинание… вообще-то оно нужно совсем не для этого, но… так интересно попробовать.
Я подсматривал то за его напряженным лицом, то в зеркало, в котором его пальцы проникали теперь уже в его собственное тело, под аккомпанемент нашего рваного тяжелого дыхания. Какое ещё заклинание?..
— Что ты… — договорить я не успел, потому что его ладонь, медленно накрывшая головку моего члена, по ощущениям оказался совсем не ладонью — гораздо горячее и теснее.
— Маленькая иллюзия-а-а-х... — он толкнулся сразу в обоих направлениях, уперся лбом в моё плечо, и я ещё успел услышать: — зато очень честная, сразу на двоих.
Не знаю, как он смог удержать нас обоих в воздухе. У меня бы точно не получилось.

После этого сна меня ещё долго пробирала дрожь при любом взгляде в зеркало, настолько, что я даже решился на посещение цирюльника, только бы нигде не отражаться. Предпочитал думать, что это дрожь ужаса при мысли о том, каким долбанутым извращенцем на самом деле был мой друг. Вторую мысль, о том, что я и сам оказался таким же, я тщательно от себя отгонял.

***
— Нет, ты, конечно, всегда был немного странный, но нынче какой-то особенно улетевший, — в голосе у Мелифаро даже не было обычного ехидства. — Скажи, как вообще можно было не заметить дверь?
Я философически потёр лоб. Хорошо, что тюрбан — всё-таки довольно объёмный головной убор и смягчил удар. Хотя приложился я крепко.
— Ага, стараемся помаленьку, — сказал я рассеянно. — А что, очень заметно?
— Дверь? Ну вот она. Большая, лиловая, очень заметная. — Он хмыкнул. — Ладно, если честно — не очень. По большей части ты даже похож на нормального человека, но вот конкретно сейчас у тебя такой вид, будто ты не вполне понимаешь, где ты сейчас находишься и что с тобой вообще происходит.
— Я робот-полицейский… — сказал я. Мелифаро вытаращил глаза, и я добавил: — В том смысле, что мы кого-то ловим, так ведь?
— Ну хоть что-то. Я уж испугался, что ты действительно свихнулся.
— А знаешь, не исключено. Но это какое-то особое безумие, потому как я им совершенно не пахну. — Я наконец поднялся. — Вот он, там, твой поджигатель. Лежит в отключке, но живой. Я честно старался его не убить. Забирай, или тебе упаковать?
— Слушай, а чего это наш сэр Великий Магистр не дёрнул с этим делом сразу тебя? — спросил Мелифаро, потянув за ручку двери. Дверь послушно отворилась, но, наверное, даже будь на ней табличка «на себя», или, предположим, «тяни», я бы всё равно не заметил. — Я думал, он рад любому шансу повалять дурака в твоей компании. А тут такая возможность, парень пытался поджечь аж сам Иафах.
— И как, получилось у него? — Я снова потёр ушибленный лоб.
А ведь и правда странно, почему это Шурф не прислал зов мне. Действительно же, совмещать приятное с полезным — это как раз по его части. Тут я вздрогнул, потому что слова «приятное» и «Шурф», оказавшись рядом, заставили всплыть такую мешанину воспоминаний, что я даже не сразу проморгался.
— Получилось, но не очень качественно. Какие-то Младшие Магистры его спугнули и побежали жаловаться наверх и в Тайный Сыск. Жаль, не дали человеку довести дело до конца, красиво могло бы получиться, наверное. — Он ухмыльнулся. — Я уж и забыл почти, как весело бывает беседовать с сэром Шурфом.
— Ага, я и сам почти забыл, — пробормотал я, спотыкаясь о туловище поджигателя.
— Вы что, разругались? Ты с недостаточным энтузиазмом поглощал орденские ужины и довёл его повара до самоубийства?
— Чушь собачья, я просто был очень занят. Понимаешь, то, другое, и как-то оно всё вот так…
— Знаешь, это звучит так, будто на самом деле кто-то из вас, — он жизнерадостно заржал, — ...неудачно подкатил к другому.
— Ох, заткнись.
— Только не говори, что я угадал!
— Если истина где-то и есть, то ты от нее максимально далёк... Дальше было бы только утверждение, что я обиделся на Шурфа за то, что он попытался съесть мою собаку.
— А интересно бы было… — Мелифаро продолжал гоготать. — Прикинь, ты бы закрутил роман с Великим Магистром? Два кошмара в одном кувшине.
— Я тебе сейчас в глаз дам, серьёзно.
— А если серьёзно, — он действительно перестал смеяться и посмотрел на меня неожиданно пронзительно. — Я вот почти уверен в том, что на самом деле он тайно в тебя влюблён.
Я молча поднес к его носу кулак, надеясь, что ему не удастся разглядеть цвет моего лица в темноте лестницы в подвал, на которой мы стояли над телом утомлённого мной поджигателя. Мелифаро пожал плечами, вроде как «что с дурака взять», и забрал нашего клиента. А я, поднимаясь наверх, к свету, внезапно понял, что мои попытки избегать встреч с Шурфом — по меньшей мере глупая тактика, и тут же дал себе слово как можно скорее с ним увидеться, ну сколько можно уже. Дал — и сразу же забыл, потому что потом то пироги из «Обжоры» влетали в окно, то Нумминорих опять привёл на службу своё домашнее стихийное бедствие, то Базилио играла с Джуффином в Злик-и-Злак, а я болел за неё.
А что случайно уснул, сидя в кресле, так в этом не было ничего необычного.

***
Неожиданно вокруг царил прямо-таки образцовый порядок пополам с вопиющей чистотой. Никаких тебе чашек, никаких куч неопознанных лежащих хреновин, ни шмоток, ни обуви на столе, даже книги куда-то делись. Не было даже зеркала на стене и плошки с лисьей водой, которая всегда стояла внизу под окном, и это неприятно резануло глаза.
Единственным и последним островком бардака в этом море порядка был сам Шурф. Он лежал вниз лицом почти в центре комнаты, между полустёртыми незнакомыми знаками на полу, а рядом валялась опрокинутая здоровенная чаша, вроде тех, что на моей родине использовались в качестве цветочных клумб. Рука, протянутая в сторону опрокинутой чаши, выглядела пугающе безжизненной. Уже ставшее почти привычным ощущение его веселой безбашенной силы, которая сама не знает, куда себя применить, тоже куда-то исчезло вместе с беспорядком. Я до такой степени испугался, что своими неконтролируемыми визитами нарушил какие-то связи времён и теперь он почему-то взял и умер, не дожидаясь, пока я сниму с него проклятие, что сам не смог удержаться на ногах и рухнул рядом на колени. Было больно, страшно и ужасно обидно — столько стараний, и что, всё впустую?
— Уходи, — глухо сказал он, не меняя положения. — А то я убью ещё и тебя.
Я от облегчения чуть не рассыпался прямо на месте и бросился его переворачивать, хватать за испачканные в золе пальцы, убирать спутанные волосы с перемазанного в той же золе лица со светлыми полосами на щеках.
— Живой, живой, живой, — повторял я. — Как же хорошо, что ты живой!
— Было бы чему радоваться, — безразлично ответил Шурф, не открывая глаз. — За каким хреном ещё и тебя принесло… Впрочем, если ты собирался меня сожрать, сейчас самое время. Сейчас я настолько ни на что не гожусь, что даже защититься не смогу.
Я поднялся на ноги — колени гадостно ныли — и доковылял до умывальни. Намочил первое попавшееся полотенце, вернулся назад, снова опустился рядом и принялся оттирать с его лица следы золы и слёз. Он наконец распахнул глаза — вытаращился на меня, как на привидение, даже рот от удивления приоткрыл. Я не удержался и осторожно коснулся пальцем его нижней губы с запёкшейся трещинкой.
— Я испугался, что я всё испортил, и ты всё-таки умер, — бормотал я, стирая золу с его пальцев. — Как же хорошо, что ты живой, ты даже не представляешь.
— Да отстань ты... — Он как будто бы немного пришел в себя, во всяком случае, настолько, чтобы с неожиданной злостью отпихивать меня с моими неуклюжими мокрыми ухаживаниями. — Ну что, что тебе от меня надо, а?
— Руку и сердце, хотя ладно, можно только сердце, — я расхохотался. — Да ничего, только не смей больше себя проклинать, никогда, слышишь?
— Отвали, — промычал он мне в плечо, но его попытки вывернуться из моих рук становились всё более неубедительными.
— Я его спёр, твоего Чиффу, — сказал я, почти захлёбываясь словами от внезапного ясного ощущения, что я появился здесь в последний раз и снова увидимся мы только лет через двести. — Спёр и подкинул другого. Махинация тысячелетия!
Плечи под моими руками задрожали.
— Как у тебя тут стало чисто, даже непривычно, — сказал я, исключительно для того, чтобы сказать хоть что-то, и попытался пригладить его растрепанные волосы.
— В последний раз я делал уборку сам лет семь назад. — Шурф уже не пытался вырваться, просто громко сопел в мое плечо. — Когда отец…
— Ты обязательно найдешь свой способ бессмертия, уж я прослежу за этим. — Я прижал его к себе ещё крепче. — Я обещаю, ты найдёшь. Но не сегодня и не завтра.
— Так ты действительно мой… друг? Я тебе не очень-то верил. Даже сейчас не очень-то верю.
— Да. Но мы ещё не скоро увидимся наяву.
— Тоже не сегодня и не завтра?
— Да. — Неожиданно этот факт показался мне очень печальным, настолько, что желание наконец увидеть Шурфа наяву чуть было не стало больше меня самого.
— Судя по всему, ты — очень сильный колдун, раз умеешь так управляться со снами и временем.
— Зато ты будешь единственным оставшимся в Мире Великим Магистром, как и мечтал, — я невесело рассмеялся и коснулся губами его макушки.
Не знаю, сколько мы так просидели — обнявшись посреди пустой комнаты. Очень долго, наверное. Было ли что-то после? Если и было, то у меня не получилось запомнить.

***
Я проснулся внезапно, как от пощёчины, и солёная горечь с привкусом золы из последнего сна еще вилась вокруг меня не хуже пресловутого запаха безумия, когда я выскреб себя из кресла. Ни Базилио, ни Джуффина в гостиной больше не было, не было и примерещившейся мне спросонок полупрозрачной Меламори, только я со своими мятыми шуршащими мыслями. Мне так захотелось быть где-нибудь в другом месте, чтобы прямо сейчас, незамедлительно избавиться от чувства невыносимого одиночества, что я выкатился из дома почти на автопилоте и с его же помощью докатился до «Света Саллари». Возможно, потому что это было место, на вкус наиболее далекое от одиночества, или я просто в глубине души под всеми своими залежами неописуемых переживаний банально хотел жрать — я не знаю.
Зал был уже почти пуст, только за столом сидела какая-то случайная незнакомая парочка, да на потолке Иш жонглировала разноцветными брусками красок в компании колоритного буйно-рыжего красавчика, одетого по шиншийской моде в шаровары и красную шнурованную рубаху. Я понял, что наконец прибыл в правильное место, радостно поздоровался с леди Лари и помахал выглянувшему с кухни Кадди.
На потолке шла оживленная, но довольно тихая дискуссия о свойствах разных красок, за ушами у меня честно трещало от усиленного уплетания чего-то с названием «Муй», на деле чертовски похожего на хвостатые хинкали с сырной начинкой, но изредка я всё-таки улавливал упавшие с потолка незнакомые названия и смутно знакомые термины вроде «светостойкости».
«Ну надо же, — подумал я, откусывая хвост очередной хинкалине. — Не знал, что Шурф ещё и в красках разбирается. Вот уж действительно, человек эпохи Возрождения».
Я дожевал хвост и только после этого понял, что именно я только что подумал. И поднял глаза к потолку. Замаскировался он отлично, тут не поспоришь, одни эти рыжие кудри чего стоят, я даже не сразу узнал… То есть, видимо, не сразу понял, что узнал.
— Привет, — сказал я в потолок, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. — Какая удача, что я тебя тут встретил, ты просто не поверишь…
— Пожалуй, не поверю, — сказал мой лучший друг и по совместительству мой худший кошмар, извинился перед Иш и изящно спланировал вниз, опустившись на ноги возле моего стула. — Ты, помнится, интересовался, как ощущается эффект Большого Заклинания Призыва, так вот, теперь у тебя есть знание об этом. Во-первых, я должен извиниться. Сначала я хотел найти тебя более привычным способом, но у меня не так много свободного времени, так что я решил поступиться своими принципами.
— Ты знаешь, ужасно рад тебя видеть, — я бессмысленно таращился на его ноги в легких сандалиях. — Безумно рад.
— Оно и видно. — Очень, очень много сарказма. — Ты так хотел со мной повидаться, что даже барьер от Безмолвной Речи не поленился возвести.
— Чего-о-о? — Я действительно очень удивился. — Ничего я не возводил! Не знаю, как так вышло.
— Зато я, кажется, знаю. — Шурф вздохнул. — видимо, как и большинство твоих внезапных выходок, «оно само», верно?
— Ага, — сказал я, поднимаясь со стула. — Я тут немного того… Не того. Наверное, мне позарез надо с тобой поговорить.
— Да уж будь любезен, — его голос прозвучал очень устало. — А то я совершенно перестал понимать, что вообще происходит.
— Пойдем… Куда-нибудь. Не знаю, — я положил на стол монету и набором странных жестов выразил леди Лари свои искренние сожаления насчет того, что ухожу так скоро. — Куда-нибудь, где никого нет.
— Если там будем мы, это уже не «никого», — не знаю, как у него получилось сказать это без тени улыбки.
Мы покинули зал, и Шурф, придерживая дверь, подождал, пока я выйду. У меня сложилось впечатление, что ему не хотелось упускать меня из поля зрения ни на секунду, чтобы я никуда не сбежал. Резонно. На мгновение почти на уровне глаз промелькнули завязанные сложным узлом шнурки на рубахе, и я яростно помотал головой — мне тут же захотелось их распустить. Шурф поднял брови, наблюдая за моими попытками открутить себе голову без помощи рук.
— Помнишь тот утёс над пляжем? — спросил я, вспомнив последнее место, где наши встречи не были приправлены никакими дополнительными смыслами. — Давай туда смотаемся?
Он сосредоточенно кивнул и привычно протянул руку к моему плечу, чтобы провести нас обоих к месту назначения, но я отшатнулся. Его брови поднялись ещё выше.
— Так, — сказал он и исчез.
То есть не исчез, конечно, а просто ушёл Тёмным Путём. Чуть погодя и я поборол желание немедленно сбежать и отправился следом. Возможно, это был один из самых храбрых моих поступков.
Я обнаружил его сидящим на камне, с закрытыми глазами, лицо он уже успел расколдовать, и клонящееся к закату солнце раскрасило его черты резкими тенями и оранжевыми бликами. Я плюхнулся прямо на землю, не совсем рядом, но и не особенно дальше, чем обычно, прислонился спиной к камню и тоже закрыл глаза.
— Ты прости, — сказал я сквозь шум моря далеко внизу. — В последнее время у меня всё очень странно. Какая-то каша в голове.
— Что ж, понимаю, — донеслось до меня сверху. — Обычно, когда такое происходит, ты сваливаешься на меня со внезапностью горной лавины и требуешь подумать за тебя. В этот раз что-то иначе?
— Всё иначе, — буркнул я, занятый жестоким убийством желания чуть подвинуться и сложить голову ему на колени. — Обычно всё-таки мир сходит с ума, а в этот раз — я сам.
Мы молчали довольно долго.
— Знаешь, нам обоим будет гораздо легче, если ты всё-таки попытаешься быть более конкретным. Мои догадки о твоих проблемах могут быть настолько далеки от реальности, что я предпочту их не озвучивать. — Над ухом зашуршало, видимо, он сменил позу. — И если вдруг ты собираешься закурить, я с радостью к тебе присоединюсь.
— Ага. — Я вытащил из кармана пару сигарет и не глядя протянул одну наверх. — Мне нужно подумать.
Курить и думать было как-то проще. Что мне вообще нужно? Понять, чего я хочу. Спокойно подумать и разложить всё по полочкам. Систематизировать свои желания и страхи. Расчленить, вынуть наружу, рассмотреть в подробностях и решить, от чего я хочу избавиться, а с чем хочу жить дальше. Очень просто — и всё ещё совершенно неосуществимо, если быть мной.
— По-моему, мне нужна твоя помощь, иначе я и правда рехнусь.
— Ты знаешь, всё что в моих силах, — очень серьезно ответил Шурф, я услышал, как он щёлкает пальцами, сжигая окурок, и дернулся. — Но моя просьба остается в силе. Конкретизируй.
— Сможешь еще раз одолжить мне свою Тень?
— Я даже не буду ничего спрашивать, — ответил он после долгого, очень долгого молчания. — Тебе в очередной раз удалось очень сильно меня удивить. Да, смогу.
— Когда у тебя предвидится ближайшее свободное время?
Меня начало мелко потряхивать, потому что к этому моменту я выкуривал уже третью подряд сигарету.
— Сейчас. Я устроил себе День Свободы — планировал употребить его на поиски тебя. А ты, кажется, и так слишком долго откладывал. — Он усмехнулся. — По невероятно странной случайности у меня даже припрятана готовая свеча.

***
— Ну и? — спросил Шурф, наклоняясь над блюдом с останками свечи Фиттеха. — Что придумал?
— Когда я сказал, что мне нужно подумать, я имел в виду, что это займёт какое-то время. Несколько часов, например. Было бы странно, если бы я обдумал всё за пару секунд, не находишь?
Он закатил глаза.
Приятным открытием было то, что вещи, которые мне хотелось проделать с ним и его занятно зашнурованной рубашкой, хоть и представали ещё более ярко и подробно перед моим внутренним взором, но больше не отвлекали. Да, хочу, следуем дальше. Пока это не самое главное, но надо запомнить. Мне всё равно было немного не по себе, но в этом больше не было ни болезненности, ни тревоги. Скорее приятное предвкушение.
— А где Рыбник? — спросил я, потому что тот внутренний раскол, который я помнил по нашим прежним обменам, неуловимо сгладился. Не окончательно, но всё же.
— Я его съел! — заявил Шурф и расхохотался. — Слушай, а достань мне какую-нибудь книгу, ужасно любопытно почитать в таком состоянии.
Я кивнул и тут же вытащил из-под полы лоохи довольно раритетную на вид книгу с ничего не говорящим мне названием «Ветви персика». Судя по оформлению потёртой обложки, это была какая-то восточная поэзия. Заглядывать внутрь я из принципа не стал. У меня ещё будет на это время, никуда не денется, сейчас важнее другое дело. Как интересно всё повернулось: Шурф читает книги, я иду шататься и думать… Забавно, что с этим обменом мы изменились гораздо меньше, чем раньше.
— Шли зов, если что-нибудь случится, — сказал я, подходя к двери. — Я думаю, не буду настолько занят, чтобы не помочь в случае необходимости.
— Угу. — Он уже забрался на диван с ногами и с интересом листал книгу. Содержание, видимо, пришлось ему по вкусу. — Иди уже. Вернёшься и обнаружишь меня погибшим от любопытства. Будешь громко плакать и посыпать голову… Ну, для разнообразия песком.
Я улыбнулся почти без усилий и покинул свой кабинет.

Камень, на котором мы сидели пару часов назад, ещё хранил тепло, хотя солнце здесь уже зашло. Я отложил вытащенную загодя тетрадь с карандашом, лёг, раскинул руки и уставился на звёзды.
Тени. Шурф собирался повидаться со своей Тенью, и я в своём неповторимом стиле, следуя блистательно непредсказуемым умозаключениям, которые я, естественно, нетрезвой своей головой не потрудился запомнить, вывел тогда, что сделать это можно только с помощью моей крови. Я был пьян, расстроен и желал облагодетельствовать всё вокруг, а вокруг был только Шурф.
Где-то там мой разум споткнулся и кувырком прикатился в сегодняшний день.
Я медленно дышал, восстанавливая в памяти вечер. Мы говорили о Тенях, проклятиях, прогулках во сне и нашей поездке в Кеттари. Мы говорили о любви. Не между нами, а в целом, но разговор оказался расцвеченным тайными намёками куда ярче, чем все предыдущие. Если называть вещи своими именами, мы друг с другом заигрывали, причём оба. В глубине души я всегда знал, что ему было бы интересно попробовать.
Он целовал моё запястье. То есть, конечно, он пил мою кровь, но на самом деле — и целовал тоже. Потом были его глаза — всё-таки слегка пьяные — и влюблённые, и было его тяжёлое дыхание. Мне всегда хотелось, чтобы все вокруг меня любили, но, примерно догадываясь о том, во что это может вылиться в случае с Шурфом, я, кажется, не вполне осознанно препятствовал такому сценарию.
Не так давно я приказал ему «навсегда освободиться от моей власти». Со стороны это выглядело вариацией задачки про всемогущего творца и неподъёмный камень. В итоге он, кажется, освободился и от моего яростного нежелания переводить отношения в плоскость более телесных взаимодействий. Фоном в моей голове крутились эпизоды из моих снов с его участием, и это наконец-то было вполне приятно и наяву.
Что потом? Потом он, не вполне контролируя себя, притащил меня в свою спальню. И были его руки на моих плечах, отпускавшие меня не так, как всегда. Слишком медленно. Гораздо более неохотно, чем обычно. Это было наяву — и это важно. Я всё ещё сделан из того же вещества, что и Тёмная Сторона, и я не требовал от него освободиться от её власти, это бы значило разлучить моего друга с его внутренней сущностью, а у меня была совершенно противоположная цель, мне хотелось, чтобы он смог наконец стать целым.
Потом я уснул в великомагистерской спальне, и был запах, исходящий от подушки, в которую я зачем-то зарылся лицом и пытался понять, из чего этот запах состоит. Пахло как будто бы морем, какими-то цветами, нагретым солнцем деревом и чем-то ещё. Острым, неожиданным, неуловимым. Мне нравился этот запах.
Я провернул колесо собственной мыслительной деятельности чуть назад. Он пил мою кровь. Когда-то, почти буквально в прошлой жизни, но не наяву, с нами произошло нечто похожее, и тогда он смог вытащить меня из Тихого Города, но эта запутанная история даже сейчас выглядит абсолютно непостижимой. Было — и было, а объяснить человеческим языком совершенно невозможно. От неё мне достался привкус смутного знания о том, что выпивший вершительской крови становится Вершителем сам. Ненадолго, не в полную силу, но тем не менее. Мог ли он пожелать… меня? Наверняка мог. Почему бы и нет, собственно, не сомневаюсь, сделал бы то же самое на его месте.
Я припомнил дурацкий розыгрыш с видеокассетой, подкинутой мне кузеном под видом «убойного фильма». Зрелище было странное и показалось мне довольно мерзким. Правда, мерзким оно показалось не мне, а моей Тени, уж сейчас-то я могу признаться себе в своей не вполне человеческой природе. А вот мои эротические сны мерзкими мне не казались. Там было всё правильно. Конечно, в своем обычном состоянии я продолжал следовать когда-то раз и навсегда придуманной про себя правде — что меня привлекают исключительно женщины. Но по всему выходит, что это не так. Интересно ли мне самому? Очевидно, да.
Хорошо было то, что теперь я вполне осознавал своё влечение, но не бессмысленно паниковал, а просто знал новую правду о себе. Я лежал ещё долго, вспоминал детали, каталогизировал все когда-либо прозвучавшие намёки — например, надежно припрятанные воспоминания о том, как я сам вполне явно флиртовал с Шурфом, пока с моей помощью овеществлялся Шамхум. Собрав эту историю в более-менее последовательный вид, я поднялся, поглядел на рябь на далёкой воде и принял решение прямо сейчас пойти и прояснить этот вопрос до конца. Просто спросить прямо — и никаких душевных метаний.
«Шурф, — позвал я. — Мне необходимо с тобой поговорить».
«Ага, — он откликнулся не сразу, и его безмолвная речь звучала в моем сознании как-то странно. — Только учти, я не в лучшем виде».
«Где ты сейчас?»
«В твоей спальне».
Я расхохотался, спрыгнул с камня, сунул так и не пригодившуюся тетрадь с карандашом в карман и сделал шаг. В спальне неуловимо витал алкогольный дух, книга возлежала на подушке, а на другой подушке возлежал поверх одеяла всё ещё зашнурованный по-шиншийски сэр Шурф Лонли-Локли с очень сложным лицом.
— Ты что, напился и лёг спать? — спросил я почти восхищенно.
— Наоборот, сначала я лёг спать, а потом нашел под подушкой бутылку… — Язык у него самую малость заплетался, но я находил это скорее очаровательным. — Если это в бутылке, это пьют, вот я и выпил. Ужасающая гадость, между прочим.
— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал я, усаживаясь рядом на одеяло. — Правда, начну немного издалека. В последнее время я часто видел тебя во сне. Тебя из тех времен, когда ты был ещё Младшим Магистром. И я почти уверен, что это не обычная чепуха, которая мне время от времени снится, а те самые «плотные» сны. Что я по-настоящему снился настоящему тебе двести лет назад. И как-то так сложилось, что в этих снах мы к обоюдному удовольствию стали любовниками, но наяву я такого поворота событий очень испугался, настолько, что даже стал избегать твоего общества.
Тут Шурф, до сего момента внимательно слушавший меня, поперхнулся и схватился за голову
— Дерьмо! Мы что, дошли с тобой до «Дюжины Ступеней»? Пожалуйста, скажи, что нет.
— А что это? — с интересом спросил я.
— Я бы объяснил. Я тогда ни разу не упускал шанса объяснить, да... Значит, не дошли, ты не представляешь, как я рад, что нет. Потом когда-нибудь расскажу. Может быть. Не так уж и важно, честно. Продолжай.
— Да тут и нечего продолжать, примерное содержание наших с тобой встреч ты, наверное, представляешь даже лучше, чем я помню. Мне пришлось позаимствовать у тебя Тень, чтобы спокойно и без паники поразмыслить над этим всем. И знаешь, я понял, что хочу попытаться наяву, сейчас. Иначе я никогда так и не узнаю точно. И никогда уже не решусь.
— Да-а-а, — протянул он задумчиво и одновременно ехидно и неожиданно хихикнул. — Как ты думаешь, почему я сейчас не гуляю лирически где-нибудь по берегу моря, а валяюсь нетрезвым у тебя в спальне?
— Так ты всё понял? — я рассмеялся, закрыв лицо руками. — Ну и зачем тогда были все эти сложности?
— Еще бы я не понял. Ты во мне чуть дырку взглядом не прожёг, а потом вытащил почитать эротический трактат. Но, во-первых, это у тебя сложности, у меня-то всё просто. А во-вторых… мне не хотелось тебя ни к чему подталкивать. Чтобы ты сам решил. Потому что это может быть вовсе не твоё желание. Потому что я подумал лишнего, когда пошел охотиться на свою Тень, да и потом там ещё разная ерунда была. Вообще мне сейчас, конечно, страшно до усрачки и хочется отложить всё до момента, когда мы снова будем на своих местах.
Какую-то долю секунды я размышлял над уместностью в этой ситуации тактильного контакта, потом просто положил ему руку на плечо, пытаясь этим прикосновением напомнить, что он давно уже умеет справляться со страхом.
— Чего именно ты боишься? — спросил я, приготовившись долго вытаскивать из него внятный ответ. — Это важно.
Он помотал головой, закусил губу, попытался почесать затылок, наткнулся на мою руку и резко покраснел.
Я смотрел на эти движения и понимал, что они хоть и далеки от совершенства, но не причиняют мне ни страданий, ни даже дискомфорта. Мне было очень любопытно, но мой интерес был гораздо более тёплым и вовлечённым, чем я привык ощущать хоть к кому-нибудь — в шкуре Шурфа. И мне нравилось на него смотреть. Тут я, впрочем, и сам не знал, почему именно. Но определенно нравилось.
— Я... смотрел кино, — сказал он, старательно избегая встречаться со мной взглядом.
— Я тоже, — ответил я, сохраняя убийственную серьёзность. И подумал, что надо будет обязательно запомнить это ощущение, это очень здорово, когда он так шутит.
— Да подожди ты, — махнул он на меня рукой. — Я знаю, что ты тоже, я об этом и пытаюсь сказать, у вас же совершенно не принято, чтобы люди были и друзьями, и любовниками сразу, надо обязательно выбирать что-то одно, как будто совместить нельзя, и ещё всё, что связано со всеми этими половыми вопросами, считается важнее всего остального, и при этом каким-то чудовищно недопустимым... Я понимаю, что это из-за того, что вы живёте меньше и надо успевать размножаться, но ты же тоже так думал, нет? А я не хочу потерять друга, всё остальное меня интересует в меньшей степени, потому что ничего нового лично для меня в этом нет… Подожди, я не пытаюсь сказать, что я в тебе не заинтересован, очень даже наоборот. Но ты же всегда боялся, что тебя даже ненамного заподозрят во влечении к какому-нибудь человеку одного с тобой пола... Слушай, я думал однажды... однажды попытаться предпринять что-нибудь в этом направлении, когда бы ты немного больше здесь освоился, но... Но я-то вообще не понимаю, зачем надо выбирать что-то одно.
Я вдохнул. Выдохнул. Да, поток сознания он мне выдал знатный. Учитывая, что я слышал не только произнесённое, но и то, что таилось между строк — его страх, что это действительно не моё желание, что я разозлюсь на него за попытку насилия над моей личностью до такой степени, что откажу ему и в нашей дружбе тоже, причём насовсем, и в то же время он ужасно боялся, что я сейчас поддамся на его увещевания и мы оба сделаем вид, что ничего такого нам не нужно. Трудно быть Максом, ничего не скажешь.
— Значит, у тебя будет отличный шанс научить меня. Потому что с теперешней моей точки зрения я тоже вижу, что ты имеешь в виду, и этот набор представлений явно время от времени мешает мне жить. А насчёт мужчин... Сейчас я хотя бы могу честно себе признаться, что не вполне уверенно причисляю себя к роду человеческому, какая уж тут ориентация. — Я покосился на опустошенную бутылку родной аквавиты, валявшуюся на постели. Её наличие меня слегка раздражало, поэтому я щёлкнул пальцами, устраняя элемент разлада, и продолжил: — Но это важно, очень важно. Ты же чувствуешь этот ужас прямо сейчас, и если я в твоей бесстрашной шкуре не решусь попытаться, то не решусь уже никогда.
— Тогда, конечно, да, — сказал он хриплым шёпотом, таращась на меня из темноты своими светящимися угуландскими глазами. — Непременно попытайся.
Я видел, что его пальцы немного дрожат, что дышит он неровно, что его зрачки шире, чем им положено быть, чувствовал его ускоряющееся сердцебиение, и это всё меня очень интриговало. Меня самого, а не его Тень, это мне нравилось видеть влажный блеск зубов за приоткрытыми губами, растрепавшиеся волосы, ресницы, скулы, подбородок, шею... Дальше начиналась шнуровка рубахи, но под многочисленными слоями полупрозрачной красной ткани все очертания отлично угадывались, и это мне тоже нравилось. Мне ужасно хотелось напасть на него прямо сейчас, забрать себе всё это великолепие без остатка и ни с кем никогда не делиться, но в борьбе с этим желанием тоже было отдельное удовольствие. Поэтому я только чуть передвинул руку на его плече и почувствовал под пальцами шероховатость ткани, почувствовал, как начинает едва заметно покалывать щёки.
— Я только беспокоюсь, что согласие, данное в пьяном виде, не может считаться вполне осознанным.
— Чего-о-о? — взвыл он, сопровождая это красноречиво возмущенным взмахом руками, который чуть не стоил мне целостности носа. — Я пьян, а не безумен! Ты же знаешь отрезвляющее заклинание, если тебе прямо так уж претит, я могу согласиться ещё раз. Да сколько раз, по-твоему, я должен сказать «да», чтобы ты уже перешёл от слов к делу?
Я засмеялся. Смеяться сквозь это предвкушение было невероятно приятно, но пришлось остановиться, потому что совесть у меня тоже есть. Поднял руку, сложил пальцы в жесте, нужном для отрезвляющего заклинания и почти коснулся его лба, но тут он помотал головой.
— А… можешь всё-таки оставить всё как есть?
Впечатления пьяного в стельку человека он не производил, и если помножить его немалые габариты на долгую практику методов Ордена Дырявой Чаши, получалось вполне приемлемо. По крайней мере, мой средний соотечественник от единолично распитой за пару часов поллитровки сорокаградусной гадости мог бы разве что живописно лежать под столом.
— Закрой глаза, пожалуйста, — попросил я, решив, что это станет последним аргументом. — И попробуй дотронуться указательным пальцем до кончика носа. Обеими руками по очереди.
Он выполнил это безукоризненно точно, но с таким выражением лица, на котором явственно читалось: «ещё немного и я точно тебя стукну».
— Хватит издеваться, — пробурчал он, не открывая глаз. — Я уже понял, что ты просто трусишь.
— Ага, — сказал я, касаясь кончиками пальцев его висков и глядя, как он нервно облизывается. — Верно подмечено. Я не издеваюсь, то есть я точно не имею такого намерения…
— Заткнись и поцелуй меня уже, придурок.
Так я и сделал, и его поразительно горячие губы на мгновение лишили меня рассудка, потому что держать под контролем весь этот калейдоскоп переживаний оказалось очень сложно. Тюрбан он сбросил с меня почти сразу же и вцепился мне в плечи и затылок с такой силой, будто боялся, как бы я не сбежал, но у меня и так выветрились любые побуждения к бегству. Вместо этого я опрокинул его обратно на одеяло и наконец добрался до шнурков на рубашке — не таким уж и сложным оказался узел, не сложнее, чем сохранять хоть какие-то остатки хладнокровия, чтобы не разодрать ткань одним резким движением, пока он путался в полах моего лоохи, невнятно ругаясь.
Я постарался восстановить ритм дыхания, и ещё одним потрясающим открытием оказалось, что я всё-таки вполне могу контролировать градус собственного возбуждения, по крайней мере, настолько, чтобы медленно развязать и пояс на его шароварах, а не попытаться, например, их сгрызть, хотя такие мысли у меня тоже были. Горячая кожа под ладонями была такой разной — нежнее на шее, грубее на плечах, раньше я никогда не мог различить настолько тонкие оттенки фактуры и теперь наслаждался открывшимися возможностями вовсю, внимательно изучая его тело, то ли заново, то ли впервые.
Его пальцы судорожно сгребли скабу на моей спине, и я зажмурился, ощущая, как ногти проходятся по коже сквозь тонкую ткань. Пришлось на некоторое время оторваться и поднять руки, чтобы помочь ему освободить меня от остатков одежды.
Собственная нагота меня теперь нисколько не смущала, никакой бесполезный стыд не отвлекал, и я получил наконец — возможно, впервые в жизни — возможность полностью сконцентрироваться на ком-то кроме себя. Это оказалось действительно прекрасным — чувствовать под языком чуть шероховатую влажность его губ и стоны, срывающиеся прямо в поцелуй, чувствовать под ладонями дрожь в напряжёных мышцах, угадывать бешеное биение пульса, ощущать тяжёлую хватку его пальцев и неосознанные движения бёдер. Я осторожно высвободился, стянул наконец с него шаровары и сел между его разведенных коленей.
— Чего ты… Почему остановился? — простонал он разочарованно.
— Подожди немного, — попросил я. — Дай мне... посмотреть.
Провёл ногтями по внутренней стороне бедра, вверх, к животу, глядя, как его выгибает навстречу моим рукам.
— Как ты с этим справляешься? — спросил он, задыхаясь. — Я вообще себя не контролирую. Не могу.
— Не знаю, — я пожал плечами. — Ни разу ещё не пробовал. Потом выясню.
— Ладно. — Он закрыл лицо руками. — Ладно, ты этот оркестр завёл, тебе и дирижировать.
Неожиданным это предложение не было, но я всё равно удивился. И решил быть честным.
— Я повторюсь, ты учти, пожалуйста, что наяву я никогда раньше этого не делал.
— До четырёх ты точно считать умеешь, значит, всё получится.
— До четырёх?.. — Тут он показал мне палец, и я всё понял. — Тогда уж до трёх, потому что четвёртым будет не…
В ответ мне достался ощутимо раздражённый тычок коленом в бок. Я засмеялся и поймал обе ноги, прижал локтями к своим бокам, ладони удобно легли на бёдра, скользнули выше. Хорошо.
— Стой, стой, подожди, пока я ещё могу членораздельно разговаривать…
— Да?
— Да я сам раньше в подобной ситуации не бывал… погоди, я не о том. Когда тебе вдруг захочется меня укусить… в общем, я не против. Только не до крови, а то отравишься. Вот.
Я принял это к сведению — действительно же, защитные руны, отравленная кровь, интересно было бы однажды поставить эксперимент — и опустился вниз, щекой к его груди, чтобы услышать, как суматошно бьётся сердце там, под кожей, мышцами и рёбрами. Чтобы подумать о том, что как-то странно происходила моя жизнь до этого, раз я раньше никогда не думал, что о некоторых вещах можно запросто взять и договориться заранее, хотя только так, наверное, и правильно.
Я балансировал в странном промежутке между спокойствием и безумием, запоминал на ощупь очертания тела, такого совершенно знакомого и при этом непривычно мужского. Тихо радовался немного неловким движениям его рук. Чувствовал, что Шурф отчаянно смущается своих — моих — слишком уж бурных реакций, но пытается не показывать мне и этого. Мы целовались, долго и медленно, и мне приходилось останавливаться, чтобы он мог отдышаться. Действительно, как я с этим справляюсь, когда я — это я? Как я справлюсь с этим, когда всё вернётся на свои места, и справлюсь ли?
Кусаться оказалось приятно. Впрочем, вряд ли это можно было назвать полноценными укусами — погладить языком, слегка сжать зубами, вслушаться в стон, снова лизнуть, почувствовать, как вздрагивают руки на моих волосах. Спуститься ниже, по пути пробуя всё на вкус — такое же разное, как и на ощупь, горячее, гладкое и бархатистое, осторожно подуть на нетерпеливо вздрагивающий член.
Я слизнул чуть сладковатые капли, обвёл языком влажную кромку, и даже почти не удивился, узнав три маленькие родинки слева в паху. Мягкая кожа морщилась и подбиралась от моих прикосновений, и я явно нашёл бы это смешным, будь я собой. Не собой я находил это скорее завораживающим — честная реакция. Красиво. Тело не лжёт.
Оно оказалось удивительно простым, это ещё никогда наяву не представавшее передо мной с такой стороны занятие, я делал то, что в итоге понравилось бы мне самому, и нисколько не смутился, когда под рваные вздохи и шелест сминаемой ткани пальцы на моих волосах судорожно сжались и толкнули меня ниже — сам бы так сделал, избытком самоконтроля я никогда не страдал. Он тихо вскрикнул и тут же убрал руку, поднялся, опираясь на ладони, и это было приглашением, сложно представить что-то менее двусмысленное, чем приподнимающийся навстречу таз.
«Ты точно этого хочешь?» — спросил я, по понятным причинам не вслух. В ответ меня затопило такой волной не оформленного ни во что внятное, но очень активного согласия, что меня даже в теперешнем непробиваемом виде пробило дрожью, и я не глядя протянул руку под подушку, но вместо того сосуда с молочно-белой жидкостью, который я по памяти нарисовал у себя в сознании, достал нечто совершенно иное — футуристичного вида банку с различимой даже в темноте надписью «Макс плэже». Отложил в памяти заметку о том, что у вселенной интересное чувство юмора, а извлекать предметы можно всё-таки только из иных миров. Отметил с интересом, что меня волнует не столько задница или член, сколько сами реакции — всего Шурфа целиком, как его тело откликается на мои действия и как это отражается на его лице. Каким-то неизвестным по счёту чувством я ощущал присутствие его Тени, гораздо более близкое, чем когда-либо раньше, как будто она заглянула присмотреть за мной, чтобы я ненароком не навредил её настоящему владельцу, и тихим бессловесным шепотом подсказывала мне, как будет лучше для нас обоих.
Я не торопился, и навык счёта до четырёх действительно никуда не делся, но самообладание начало понемногу пошатываться, потому что пальцам было горячо и тесно, а воздух, кажется, пропитался этими бесстыдно-влажными звуками и всхлипами. А ещё было лицо, такое знакомое, но искаженное почти страдальческим удовольствием едва ли не до неузнаваемости, и я вернулся к его губам, чтобы попробовать, каковы эти всхлипы на вкус. Они оказались такими же горячими и влажными, а я — пленённым ладонью на затылке, не желающей отпускать меня даже ради глотка воздуха. Другая ладонь спустилась по спине, чувствительно прочерчивая ногтями вдоль позвоночника, скользнула по бедру и проникла между нами, столкнулась с моей и переплелась на мгновение пальцами, обхватила, и я услышал уже собственный стон.
— Сейчас! — Задыхающееся безапелляционное требование обожгло мне ухо. А потом он добавил тихо: — Пожалуйста?
Меня сразило буквально наповал, и в попытке вспомнить правильный угол я вспомнил зачем-то определение квадратного градуса, схему Лейденской банки и табулатуру к «Don't stop me now». На первом же Am я сдался, потому что вместо гитары у меня в руках был живой человек, который почти жалобно говорил «пожалуйста» голосом Шурфа.
Самоконтроль, которому я доверял и на который так полагался, очень органично полетел к херам, по воображаемым струнам затанцевал Мелифаро с пипидастрами и колючее осознание того, что за происходящее сейчас я очень скоро сожру себя живьём. Но он попросил меня.
И я выполнил эту просьбу — для обхвативших моё лицо ладоней, для раскрывшихся в резком вдохе губ, для широко распахнутых глаз и для всего Шурфа целиком.
Горячо, скользко, тесно. Ладони на щеках, губы к губам, скрещенные за моей спиной ноги, и это «пожалуйста», которое он повторял, захлёбываясь стонами, так что я сам предоставил собственному телу дышать в том ритме, который оно выберет. Тело выбрало дышать часто и громко. Тело выбрало слушать звуки и звучать в ответ и сжимать зубы на краснеющей коже. Мне не хотелось причинять боль, но он двигался навстречу настолько резко, что мне самому было почти больно.
Я жалел только о том, что, в отличие от него, я не знаю такого количества интересных заклинаний, надо будет попросить научить…
Когда стоны превратились в крики? Он просил меня помочь. Сбиваясь, говорил, что не видел ничего прекраснее моих рук, сжимал ногами, сжимал изнутри, и я гладил его искусанные губы, и не мог отказать, хоть и предпочёл бы, чтобы события развивались чуть медленнее.
Мой — нетерпеливый — Шурф — я. Содрогающийся под моими движениями, какое сильное ощущение, что доносится даже до меня. Незнакомый сладковатый вкус, и всё так чувствительно пульсирует. Я улыбнулся и стёр каплю, долетевшую до его подбородка, и он поймал мои пальцы губами.
А потом мне показалось, что мир вместе со мной рассыпался на множество ликующих осколков, и какое-то время вокруг плавали только цветные пятна. Я слушал своё хриплое дыхание и не понимал, где я начинаюсь, а где заканчиваюсь.

***
Когда я всё-таки вернулся в реальность, я внезапно открыл для себя три вещи. Во-первых, что ноги совершенно отказываются меня держать, во-вторых, что прямо подо мной находится Шурф, и ладно бы, но третьей вещью оказалось открытие того внезапного факта, что я как-то очень по-хозяйски положил ладонь ему на лицо и вообще до сих пор некоторой, так сказать, частью себя нахожусь у него внутри. Я зажмурился.
— Не ожидал, что в этот раз всё так быстро закончится. — Голос у него заметно сел. — Я про Обмен.
И когда я уже было собрался взвыть и как-нибудь откатиться, желательно, в соседний мир, он удержал меня закинутой на поясницу ногой — и это движение отдалось дрожью во всем моём теле.
— Ну уж нет, — он сказал это, припечатывая своей ладонью мою, которую я как раз собирался незаметно куда-нибудь деть с его лица. — Никуда ты не сбежишь, даже не думай.
Я открыл один глаз и посмотрел на него. Очень взъерошенный и почему-то с тенью растерянности на лице, Шурф смотрел на меня и улыбался, не особенно широко, но как-то очень открыто. Меня снова тряхнуло.
— Ты... не злишься на меня? — прохрипел я, отстранившись и снова зажмуриваясь.
— Интересно, ты когда-нибудь перестанешь бояться решений, которые сам же и принял? — спросил он задумчиво. Осторожно, почти не касаясь, провёл неожиданно прохладными пальцами по той самой освободившейся части меня. — Вряд ли ты для того так красиво меня соблазнял, чтобы сейчас обратиться в бегство.
— Но это же... Разве не унизительно? — Пробормотал я, пряча чуть ли не закипающее лицо в складках одеяла, и добавил, потому что его молчание стало остро вопросительным: — Мужчине быть на месте женщины.
— Так. Кажется, я окончательно перестал понимать, что происходит. Какое место, какие женщины? Давай-ка всё по порядку.
В голове у меня зароились родные мерзости в лице шуток про петушар и — о, господи! — дырявую посуду. Параллели и пересечения оказались настолько очевидно чудовищными, что в глазах у меня закипели злые и беспомощные слёзы. Меня заколотило так, будто я случайно взялся за провод под напряжением.
— Я не могу, прости, я не могу, не могу, я не знаю, как это вообще можно вслух сказать, у меня язык не повернется, я не могу, не могу!
— Макс, — неожиданно жестко сказал он, и потряс меня за плечи. Я резко помотал головой и ударился об его подбородок. — Можешь, если угодно, говорить не вслух, но в любом случае — объяснись. Сейчас же.
В почти бесполезных попытках продышаться и выкарабкаться из липкого кокона невыносимого стыда я вдруг вспомнил, что это ради него я ходил по Мосту Времени и не побоялся отменить самого себя, пусть и ненадолго. Сотофа тогда ещё показала мне... Я почти захлебнулся воздухом вперемешку со слезами, дюжину раз послал всё к чертям и прислонился лбом к его виску, потому что никакая сила во вселенной не смогла бы меня заставить высказать всё это словами. Но показать я мог, потому что заодно вспомнил и Сотофин способ передачи знаний без использования слов. На какое-то время, продолжительности которого я не знаю, мы перемешались окончательно, и Шурф получил все мои мысли, которые мясорубочными винтами крутились у меня в голове.
Побочным эффектом оказалось невероятное знание о том, что происходит в голове у него, кипящая смесь радости, недоумения с привкусом страха и огромной, чудовищно огромной нежности. Ко мне. И ещё множество вещей, которые достались мне почти случайно и не вполне заслуженно и которые мне ещё только предстояло понять и осознать, существующих по ту сторону его взгляда, огромных и всеобъемлющих, как приливы и отливы. Вот только младшая и самая дурная часть меня продолжала биться в истерике и ужасе от себя — изо всех сил.
— Не смей! — вдруг рявкнул он и больно вцепился в мои плечи. — Вдох. На восемь, и пока что послушай меня.
Боль помогла снова осознать собственную материальность. Руки переместились на грудь, на рёбра, под рёбрами, нажали, выдох, два, четыре, шесть, восемь, отпустили, вдох, голос...
— Да, я мало что более отвратительного видел, но ты давно уже не принадлежишь тому миру, да и принадлежал ли когда-то — это ещё большой вопрос. — Голос поднимался и опускался вместе с движениями рук и моим дыханием, и было уже совершенно не важно, что именно он говорит. — Весьма недальновидно позволять ему определять твою личность или подстраивать себя под него. Я понимаю, твоё бодрствующее сознание пытается удержать раз и навсегда придуманную картину реальности, но это далеко не главная часть тебя. Страх не должен принимать за тебя решения. Знаешь, мне так захотелось проклясть этот мир, но это, кажется, уже сделал кто-то до меня.
— Что? — спросил я, не столько успокоившись, сколько удивившись. — Ты меня заговариваешь, что ли?
— В некотором роде. — Руки всё еще заставляли меня дышать в размеренном ритме. — Мне очень не понравилось, что ты начал исчезать.
— Исчезать? Как это?
— Развоплощаться. Переставать быть. Ох, Макс, твоё свойство торопить любые события вокруг себя нынче сыграло тебе не на руку. Лет тридцать бы ещё подождал, может, и не было бы такого лютого ужаса.
— Подождал... чего?
— Затащить меня в постель, конечно же.
— А, точно же. Ну, кстати, никуда я тебя не тащил, ты сам сюда притащился.
— Да. Так уже лучше. Сам притащился, по своей воле, по собственному выбору, и ничуть не пожалел. — Он как-то очень буднично провел рукой над одеялом, заставляя мокрые пятна бесследно исчезнуть. — Ничего противоречащего моим желаниям ты со мной не сделал, можешь не переживать.
Внутри у меня с почти осязаемым громким щёлканьем и треском переставлялись туда-сюда разрозненные кусочки каких-то иных «меня». Такие, значит, бесконечные пятнашки для очень грозных, но не очень умных колдунов. Щёлк-щёлк. Я повернулся, подобрался ближе, прижался спиной к горячей груди, повозился в обхвативших меня руках, продолжая считать и дышать в унисон с его поднимающейся грудной клеткой. Очень сильные руки. Меня такими никто ещё раньше не обнимал. Не в таких обстоятельствах. Я сполз ещё ниже.
— Какой всё-таки поразительно лицемерный мир, — сказал он тихо, растирая в пальцах скользкую каплю из добытой мной банки, — Я, конечно, догадывался, но не знал, насколько.
— Я опять кругом дурак, да? — Я закрыл глаза и стал считать удары сердца под щекой.
— Не сказал бы, что кругом. Если имеешь дело с магией, всё время приходится честно разбираться со своими желаниями и мотивами. И в твоём случае это особенно важно. А ты очень убедительно излагал свои желания и мотивы — да и я очень хотел, чтобы ты меня убедил. Тут ты, конечно, выбрал верное направление.
— А где неверное?
— Неверное выбрал я. Но это как раз из категории моих сверх-ценностей. Мне стоило бы себе напомнить в очередной раз, что ты… — тут он вздохнул и замолчал.
— Что я — что?
— Почти неприлично молод. — Он взъерошил мне волосы, подышал в макушку. — Я слишком часто об этом забываю. Не знаю уж, по каким реальностям я стал бы тебя собирать… Постарайся так больше не делать, прошу тебя. Однажды я уже поседел, снова не хотелось бы.
— Не был ты никогда седым, — пробурчал я. — Всегда с чёрными волосами. Длинными. Под тюрбаном. Ну что ты смеёшься?
— Внимательность — не самая сильная твоя сторона. Потому что волосы я снова отрастил уже когда стал Великим Магистром. А окончательно потемнели они и того позже, после истории с лисом. Впрочем, на Тёмной Стороне я действительно всегда выглядел так, как воспринимал себя — и как она меня запомнила. Вот и ты тоже.
— Шурф. — Ужасно лень было даже поднимать голову, меня уже уносило куда-то в сон на этих теплых волнах, поэтому я просто задрал подбородок как можно выше. — А дальше… как жить будем? Мы. С тобой.
— Как захочешь. — Дыхание продолжало мерно раскачивать меня, но сердце под моим ухом забилось чаще. Почти незаметно, но как-то особенно отчаянно. — Я приму любое твое решение.
А потом я уснул. И спал — не знаю сколько, но точно не пару секунд, но вспомнил, что мне обязательно нужно сказать это ему.
— Я хочу остаться, можно?
— Это твоя спальня, если ты забыл. Спи. — Произнес ровный тихий голос Шурфа у меня над ухом.
— Нет, я имею в виду — остаться с тобой. По-настоящему.
Ответа я уже не услышал, но сквозь сон чувствовал, что он явно не имеет ничего против, и это ещё очень мягко сказано.

***
Видимо, я вдохнул слишком уж сильно в опасной близости от коварной пряди волос. Чихнул, проснулся, попытался потянуться и чуть не заорал в голос, потому что мышцы, даже те, о существовании которых я никогда не подозревал, одновременно нещадно болели и пребывали в консистенции, близкой к деревянности.
— М-х-м-м, мне следовало бы догадаться, — пробормотал сонно владелец разбудившей меня шевелюры, не открывая глаз, убрал с меня ногу и плавно откатился в неизвестном направлении. — Так бывает, с непривычки. Сейчас. Где больше болит?
— У-у-у-у, — ответил я. Больше всего болело везде.
Я лежал, уткнувшись носом в смятую постель, и боялся пошевелиться. Потом меня лишили одеяла, и капризное моё туловище начало ещё и мёрзнуть, но почти сразу же две горячие тяжёлые руки сцапали меня за пятки. Я невольно брыкнулся и взвыл снова.
— Я тут подумал кое о чём, — ещё немного хриплый со сна голос Шурфа звучал тем не менее мягко, мягкими были и руки, медленно поднимающиеся вверх по ногам. — Что обязательно стоит озвучить.
— Ты что, и во сне думаешь?
Боль в тех местах, где он касался меня, чудесным образом исчезала. Руки добрались до внутренней стороны коленей, и я уже приготовился дрыгаться и взвывать, потому что боюсь щекотки, но щекотно не было.
— Я всегда думаю, смирись, — сказал он со смешком, поднимаясь ещё выше, руки оказались прямо на моей пятой точке, погладили, нажали, и я, не успев насторожиться, взвыл снова — уже от удовольствия, в котором при этом почти не было ничего эротического, чистая радость избавившихся от напряжения мышц. Я с некоторым сожалением понял, что задерживаться там руки не собираются, а он внезапно продолжил: — Не очень-то мне понравился тот бардак у тебя в голове, который ты мне вчера предъявил. Во-первых, и в главных, нужно начать с очевидного: в отношениях двух мужчин абсолютно точно никто не женщина и не должен ей быть — ни в каком из возможных смыслов. Никому не нужно переставать быть собой.
Он легко поднялся по спине до лопаток, и моя кожа явно немного нагревалась под его пальцами. Лежать стало ощутимо неудобно, и я заёрзал.
— А эта странная идея про честь… — Руки легли на плечи, погладили затылок, и я почти окончательно превратился из страдающего пиломатериала в блаженствующий кисель. Если, конечно, можно представить крайне некстати возбуждённый кисель. — Уж поверь мне на слово, она совершенно в другом месте находится. Перевернись.
— Может, не надо?
— Хочешь сказать, с другой стороны у тебя ничего не болит? Не верю. Вот что меня в этой истории больше всего удручает, так это твоё отношение к собственному телу.
Я обречённо вздохнул и перевернулся, закрыв запылавшее лицо руками. Ладони невозмутимо продолжили своё путешествие, выгладили боль из рук, избавили от деревянности шею, прогнали противную тяжесть под ребрами и заставили расслабиться сведенные мышцы живота, упорно игнорируя то, чему больше всего хотелось прикосновений.
— Всё-таки ты удивительное существо, — сказал он задумчиво, колдуя над моими коленями. — Обычно, когда я не вкладываю в прикосновения явного намерения завести, этого и не происходит.
Я попытался засмеяться, но вместо этого у меня получился совершенно непристойный стон. До меня донёсся вздох.
— Слушай, теперь я на своей шкуре должен узнать, что это такое, — сказал я сквозь пальцы, слегка спотыкаясь в неожиданных местах фразы, и изрядно офонарел от собственной смелости. — Придется тебе восстановить справедливость и тоже меня трахнуть, вот что.
— Я предпочитаю, чтобы речь шла о желании, а не о долге и справедливости, — заявил он, поднимаясь. — Тем более что как знахарь я тебе настоятельно рекомендую сейчас принять ванну. И погорячее.
— А как не знахарь? — спросил я. Было почему-то довольно обидно. — Ты мне как Шурф скажи.
— Как Шурф я скажу, что вполне могу составить тебе компанию, если позволишь.

***
Я лениво болтался в самом горячем бассейне и прогрессировал в амплуа киселя, расслабленно откинувшись на плечо Шурфа и изредка шевеля конечностями в стиле медузы. У него хватило упрямства прополоскать себя во всех бассейнах по очереди, а я как добрался до второго, так в нём и оставался.
— Ты, наверное, думаешь сейчас, что я ужасный неряха, а? — спросил я, боднув плечо затылком, — Даже в трёх бассейнах не поплавал. Не говоря уже обо всех.
— Да нет, не думаю. Помыться можно и в одном, остальное — исключительно ради удовольствия и ритуала. Кстати, тебе пора бы вылезти, а то сваришься.
Мне не особенно хотелось шевелиться или думать, потому что я опасался придумать себе ещё одну истерику на тему «о ужас, и когда я успел к этому привыкнуть?». В том-то и дело, что не успел, но слишком уж хорошо мне было. Даже когда он без предупреждения вытащил меня из воды, как котёнка, будто я ничего не весил, и перенес к бассейну с водой, которая была намного прохладней. Даже когда он меня туда поместил, а вообще, если называть вещи своими именами, просто плюхнулся туда со мной на руках, чуть ли не с разбегу. А потом я пытался прийти в себя, отморгаться от попавшей в глаза воды и вопил, что он злодейски устроил всемирный потоп. И когда мне наконец удалось прозреть, я увидел, что он тихо смеётся, наморщив нос, а выплеснувшаяся из бассейна вода замерла вокруг нас куполом, похожим на прозрачную скорлупу, и подумал, что и в этом неожиданном колдовстве, и в морщинках на носу ничуть не меньше интимного, чем в наших вчерашних безумствах.
И я шагнул вперёд, сам, по собственной воле, и просительно потянул за плечи, чтобы он наклонился, и поцеловал тоже сам, как будто впервые, и это было хорошо. Намного лучше, чем просто хорошо, честно признался я себе. Открытие заключалось в том, что будучи собой, он целуется совершенно потрясающе. Но и только. Он не набрасывался на меня, как в моих снах, не прижимал меня к первой попавшейся поверхности и даже руки ниже пояса не распускал.
— Во сне ты гораздо наглее был, — пробормотал я, подставляя шею поцелуям. — Тот сэр Шурф уже успел бы меня поиметь, как минимум трижды, ещё бы и в зеркале показал, как это всё выглядит…
— А, зеркало, — сказал он почти смущённо. — Действительно, бывало. Но мне очень не хочется, чтобы ты насмерть перепугался и сбежал Магистры знают куда. Я с тех пор, к счастью, успел твёрдо уяснить, что иногда лучше не торопиться. А ты разберись пока, чего именно ты хочешь.
— Тебя. Всего-о-о…
Я застонал в голос, потому что именно в этот момент он легко сжал зубами мой сосок, да ещё и языком горячим прошёлся. Всегда недоумевал, зачем мне вообще природа вручила такой бесполезный орган, да ещё и в количестве двух штук. Очевидно, за этим.
— Ты мне испортил такой план многолетней осады, — сказал он куда-то мне в рёбра, обжигая дыханием. — Прекрасный план, неторопливый и постепенный. А теперь что? Ты же всё ещё меня боишься.
— Н-нет, вообще не боюсь.
— Это очень легко почувствовать, — прошептал он, едва касаясь губами того места, где у меня, если верить анатомическим атласам, должно было находиться сердце, а вовсе не в пятках. — Особенно, когда ты так близко.
— Ладно, может, чуть-чуть. И вообще-то не тебя, — нехотя согласился я и почувствовал, как начинают гореть уши. — Слушай… А это очень больно? Ну… в первый раз.
— Нет. — Он снова выпрямился, положил подбородок мне на плечо и надолго замолчал. — Со мной — точно нет. Разве что в случае если я попытаюсь сделать это без твоего согласия, сразу и быстро. Тогда да, будет больно, и потом тоже, если нет опытного знахаря под рукой. Но я не собираюсь делать с тобой ничего подобного.
— Погоди... — Меня куснуло неприятное подозрение. — Почему это звучит так будто ты сам… Тебя...
Он пожал плечами.
— Формально — нет. По крайней мере, в части про согласие.
— Что? Ты что, согласился... чтобы тебя… изнасиловали? — Я буквально не поверил своим ушам, которые теперь разве что не дымились. — Почему?
— Мне было любопытно.
— Это безумие какое-то, — сказал я и сам поразился жалобности своего голоса.
— Просто способ узнать о себе что-то новое.
Не знаю, как у меня не взорвалась голова от подобного взгляда на вещи. С одной стороны, это был кромешный ужас и полный кошмар, а с другой стороны… С другой стороны — тоже. Потому что я тут же спросил себя, а что я вообще могу ему предложить, человеку, который, кажется, уже успел попробовать вообще всё, что я мог и не мог представить? В сущности, ничего, кроме себя, «самого неопытного в Мире любовника».
— Перестань, Макс, — сказал он как будто чуть устало, отвечая на мои неозвученные мысли. — Это всё ещё гораздо больше, чем я мог бы… Чем я осмелился бы просить.
И тогда я разозлился. На себя и свой страх, на его проклятую неуместную деликатность и воистину ослиное упрямство. На те обжигающие непристойности, которые он теперь почему-то не желал выстанывать мне на ухо, как это было во сне. Разозлился и набросился на него со злыми и кусачими поцелуями, резко потянул на себя, ударился спиной о борт бассейна, но почти не заметил этого, вцепился пальцами в поясницу, прижимая к себе так тесно, что между нами словно не осталось ни воды, ни даже воздуха, только два члена, зажатых между телами. Невозможно было оставаться неподвижным, вот так, рядом, друг с другом, чувствуя рядом это горячее и напряжённое, тем более, когда он выдохнул мне в губы: «Почти убедил». Я узнал эту вибрирующую интонацию сразу и задвигался ещё яростнее, но руки, эти предательские и такие желанные руки, уже подхватили меня и усадили на бортик бассейна.
И всё пришло к тому, с чего началось, только наяву это сводило с ума, кажется, ещё больше. А когда он позволил мне проскользнуть в горячее тесное горло, как-то хитро сжимая меня пальцами у самого основания, я и думать забыл о том, что собирался возмутиться, что хотел я вовсе не этого, и весь мой словарный запас схлопнулся до набора «Шурф», «а-а-а» и «огосподида».

***
— Я не это имел в виду, — сказал я, на пробу пошевелив пальцами в мокрых волосах лежащей у меня на животе головы. Пальцы исправно шевелились, и это радовало. — Не так.
— Я отлично понял, что ты имел в виду. Быстро и сразу. — Он потёрся об меня щекой и усмехнулся. — А ты у нас всегда получаешь желаемое.
— А знаешь, иди ты в задницу, — сказал я и хихикнул, осознав некоторую двусмысленность этого посыла.
— А знаешь, пойду, — в тон мне откликнулся Шурф. — Вот отдышусь немного, и пойду.
— Ага, — я подтащил к его волосам вторую руку и устроил там настоящий парикмахерский кошмар. — Ты ещё трубку набивать начни.
Сначала я не понял, отчего его вдруг затрясло, а потом он захохотал в голос, перекатывая по мне мокрую лохматую голову. Я даже приподнялся, чтобы не пропустить такое эпохальное зрелище, потому что настолько самозабвенно он при мне ещё никогда не ржал, и, конечно же, засмеялся сам. Это тоже оказалось неожиданно очень интимным.
— Трудно мне с тобой, — заявил он, когда мы просмеялись, задумчиво выводя по мне непонятные узоры. — По уму сейчас бы нам вместо этого всего надо долго и вдумчиво разговаривать, потому что твои представления о близости, которые мне достались вместе с куском истории твоей якобы родины — довольно шокирующие. Не говоря уже о том, что ты только выглядишь вполне взрослым, а по сути...
— Твои тоже, — пробормотал я и добавил, подчинившись вопросительно поднятой брови: — Они мне взамен достались, случайно, по-моему. Но кое-что я уловил. Например, что у тебя вообще никакого «мужского» и «женского» места не предусмотрено, только человек напротив, или что тебе не принципиальна разница между «тем, кого» и «тем, кто». И эти твои какие-то сложные штуки про согласие.
— Да ничего там сложного, если подумать. Просто в отличие от магии, тут всегда можно сказать «нет». В любой момент. И внятно озвучивать свои желания, но с этим ты вроде и без меня знаком.
— А, — сказал я. — О. Как-то я раньше об этом не задумывался. Ну то есть да, но нет. Не знаю. Мне почему-то всегда казалось, что тут и правда как в магии, если трепаться, всё волшебство пропадёт.
— А ты попробуй, — сказал Шурф, опуская подбородок на сложенные поверх моих бёдер руки. — Попробуй рассказать мне о том, чего именно ты хочешь. О том, что тебе снилось.
— Ты притворялся, что тебе всё равно, — сказал я после долгих раздумий. — Но я так хорошо успел тебя изучить, что по выражению лица видел… Что очень даже не всё равно. И ещё голос. Он у тебя так немного дрожит в более низкую сторону, когда ты заводишься.
По плечам к затылку неожиданно пробежали мурашки, когда я начал ворошить воспоминания. Я вгляделся в лицо Шурфа, остававшегося неподвижным: он чуть улыбался, и что-то такое у него проглядывало в выражении глаз, чему я не мог подобрать подходящего названия.
— Слушай, а ты ведь и правда всё время спрашивал. — Я облизнул внезапно пересохшие губы и закрыл глаза. — Нравится ли мне… когда ты… Делаешь все эти вещи. Со мной. Ты ещё так складывал пальцы, что… ох, чёрт, сначала один, и потом оба сразу… и это масло. Так стекало. Белое… почти горячее. И внутри тоже было горячо.
— Такое? — Он покрутил в руке невесть откуда взявшуюся изящную бутылочку с уже знакомой мне белой жидкостью. — Почти в любой ванной есть. Его используют, чтобы снять напряжение с мышц, снаружи… Или внутри. Так тебе нравится погорячее?
— Д-да… Мне… Ох.
— Всё ещё думаешь, что разговоры бесполезны? — Спросил он негромко, мягко проходясь тёплыми скользкими пальцами по моему неожиданно твёрдому члену.
— Не-е-е-ет, — простонал я. — В том смысле, что не думаю, я вообще больше не думаю, я…
Я и сам не заметил, когда успел так возбудиться, пока вспоминал и говорил, а теперь, когда рука так же вкрадчиво скользнула ниже, мне действительно стало трудновато думать. Одно дело сон, а наяву такое поведение собственной задницы выглядит почти предательством, но глупо в моём положении давать задний. Тьфу, Макс, очень смешно.
Было очень странно чувствовать эти осторожные движения — вверх и вниз, по кругу, мягко, долго, незнакомо и не вполне понятно, а дыхание участилось совершенно неожиданно и как-то само по себе. И довольно сильно.
— А вот сейчас действительно будет немного горячо, — он это сказал ровно тем же тоном, каким прошлый Лонли-Локли нёс мне на ухо всякую пошлятину. Правда, это меня дико заводило, но скорее из-за интонаций, чем из-за содержания.
О да, дай мне ещё этой дрожи в голосе, хмурься так сосредоточенно, это тебе не «немного горячо», меня сейчас расплавит. Я это вслух сказал? Да, судя по тому, как он закусил губу.
Движения так же мягко переместились внутрь, что я почти не уловил момента, когда именно это произошло и когда меня успело перевернуть на бок, но горячо стало уже везде. Горячо и остро, действительно, почти слишком сильное, но безусловно удовольствие.
Когда он наконец выбрался из бассейна, это оказалось очень жарко и как-то почти преступно хорошо — сидеть, оседлав его бёдра, держаться за его плечи и бесконечно чувствовать движения его пальцев. И лёгкие прикосновения ногтей на спине, между лопаток и на шее, и осторожно сжимающиеся на мочке уха зубы. Настолько хорошо, что я окончательно перестал бояться каких-нибудь внезапных неприятностей, с которыми он там может столкнуться, только вскрикивал и судорожно выгибался, когда он прикасался к какому-то особенно чувствительному месту внутри, а ощущение медленно ползущих по коже тёплых капель масла добавляло безумия.
А потом руки подхватили меня снова, и я оказался выше, чем нужно, ровно настолько, чтобы дотянуться губами до полуприкрытых век с чуть дрожащими ресницами и ощутить влажное горячее прикосновение внизу. Уже не пальцы.
— Вдохни. Глубоко. Не торопись. Хочу, чтобы ты сам выбирал... — о боже, он и так может? Вот так неописуемо эротично чуть задыхаться? И тоже на счёт? — Силу… и глубину. А теперь медленно выдыха-а-а-й…
Это стало, кажется, самым долгим выдохом в моей жизни, и заодно самым медленным движением. Боли действительно не было, только незнакомое чувство растущего напряжения.
Оказалось неожиданно хорошо чувствовать, как натягивается всё внутри, пока наши тела соединялись. И как напрягаются под пальцами плечи, и как шире распахиваются глаза и приоткрываются губы — удивлённо, беззащитно, очень-очень близко. В этот раз Шурф совершенно не старался контролировать выражение лица, и доставшееся мне зрелище составляло немалую часть удовольствия. Не большую, но главную. Меня повело настолько сильно, что я больше уже не видел ничего странного в происходящем, потянувшись языком с чертовски грязным поцелуем к таким приглашающе покрасневшим приоткрытым губам. И на самом деле в этом не нашлось ничего грязного — да, языки, стоны и растягивающиеся между двумя людьми тонкие нити слюны. В жизни бы не подумал, что что-то подобное может оказаться настолько приятным.
Мне казалось, что я становлюсь кем-то другим, явно не тем стеснительным пареньком, которого привык предъявлять всем вокруг. Кем-то, кто, избавившись от необходимости притворяться приличным человеком, самозабвенно отдаётся ощущениям от движущегося внутри члена другого мужчины. И действительно сам выбирает силу и глубину, в том смысле, что хочет ещё сильнее и глубже, о да.
— Я знаю, что ты знаешь… заклинание... чтобы кончить... вместе. — Я боялся только того, что приснившееся мне заклинание вообще никогда не существовало, и нисколько — того, насколько требовательным звучит мой голос.
— Не рановато ли для заклинаний? — мне не почудилось, он действительно слегка задыхался.
Я вцепился в ещё влажные волосы на его затылке, почти грубо потянул назад, не знаю уж, что он имел в виду — что рановато именно в этот раз или вообще, но пунцовые пятна на коже под моими губами, под моими зубами расцветали так завораживающе. Прекрасный ракурс. Я мог бы быть сейчас у него за спиной, и мог бы заставить его запрокинуть голову ещё дальше. Я, чёрт возьми, обязательно должен это провернуть однажды.
— Хочу, — потребовал я всё тем же незнакомым тоном. Говорить длинные фразы было трудно. — Сейчас хочу. Сделай.
Он засмеялся, коротко, отрывисто, резко. Перекатил нас, одним плавным движением оказавшись надо мной — оставленное им, тело потонуло в ещё большем жаре, как будто только сейчас вполне осознавая, что именно происходило. Я чувствовал себя буквально раскалённым изнутри. И мне это нравилось.
Лёгкие медленные движения почти снаружи заставляли резко дышать и мучительно хотеть большего — чуть дальше, чуть сильнее.
— Какого чёрта? — простонал я. — Ты дразнишься!
— Разве что совсем чуть-чуть, — ответил он, снова тихо смеясь. — Подожди немного, это не так просто.
Ладонь упёрлась мне в грудь, и это было довольно тяжело, а движения губ складывались в какие-то неизвестные мне слова. По телу растеклась волна внезапного холода, тут же сменившегося почти невыносимым жаром. Эффект был совсем не такой, какой я помнил, но тут он подтянул меня поближе, и я опять почти закончился как разумное существо.
Остались только горячие руки на плечах, тяжёлые толчки и эта с ума сводящая сосредоточенность на его покрасневшем лице. Я вцепился зубами в собственную руку, чтобы не орать, но он наклонился ко мне и просительно коснулся её губами. Пришлось снова освободить голос, зарыться пальцами во влажные спутанные волосы, обхватить ногами и руками, сколько там их у меня было, и чувствовать, чувствовать, чувствовать — потому что ощущений было больше, чем один я мог бы вместить, так что мурашки забегали даже по щекам.
Потом осталось только одно огромное громкое «а-а-а» и ослепительно цветные пятна под веками, а потом и этого не стало, вообще ничего, кроме нас двоих и наших совершенно слившихся чувств посреди… чего? Ничего? Возможностей чего-то?

И приступы необоримой дрожи во всём теле от любого прикосновения, и запах нагретых солнцем сосен. Воздух был прохладным, но я не мог отдышаться. И остыть не мог, хотя мох под боком тоже был прохладным и, кажется, немного влажным.
Стоп, какой, к чёрту, мох? Я распахнул глаза, не столько со страхом, сколько с полнейшим непониманием. Он был рядом, как был рядом всё это время, я ещё продолжал ощущать, что я лежу, вмявшись боком в мох, наполовину навалившись на Шурфа — и одновременно лежу на спине, на том же мху и моё же тело прижимает меня к земле такой приятной тяжестью, но эти ощущения медленно угасали, в том же ритме, в котором угасала дрожь в нас обоих.
— Больше не страдай, пожалуйста, что тебе нечем меня удивить, — он провёл ладонью по моему животу, совершенно мокрому, как и вообще любая часть меня.
— Это ты, — сказал я и только тогда понял, что это действительно был он. — Это ты нас сюда притащил. Кстати, куда?
— Предлагаю сойтись на том, что мы наблюдаем результат совместных усилий, — ответил он задумчиво. — Куда-куда, это же твой парк. Вернее, его дальняя окраина.
— Вот голым в парках я точно ещё никогда не валялся. Как-то моя жизнь раньше обходилась без этого.
— Представь себе, моя тоже. — Шурф неожиданно принюхался. — Морем пахнет. Зато выяснили, что в некоторых исключительных обстоятельствах я всё ещё могу быть дверью между мирами. А вот направление, кажется, задал ты. Нет, правда, интересно получилось. Выходит, если действительно соединить ощущения, их получается слегка слишком много.
— Это было не то заклинание, которое я помню.
— Да, пожалуй. И придётся тебе доставать нам одежду, потому что гулять голым по Шамхуму не готов даже я.
Впрочем, мы валялись ещё долго. Медленно остывали, курили вытащенные из дупла ближайшей корявой сосны сигареты, прислонившись друг к другу спинами, по какому-то безмолвному соглашению отложив все обсуждения на потом.
Потом пришлось долго отряхиваться от налипшего на нас мха, травинок и мягких порыжевших сосновых иголок, и я уверен, что для этого нашлась бы какая-нибудь подходящая магия, но почему-то мы ей не пользовались. Неожиданно для самого себя я извлёк из куста жимолости исключительно правдоподобную великомагистерскую мантию (Шурф придирчиво её обнюхал, но в итоге счёл приемлемой и напялил с почти печальным вздохом). А мне повезло меньше, и пришлось одеться в придурочную гавайскую рубашку и шорты с крокодилами.
— Костюм беспечного отпускника, — прокомментировал я с крайне смешанными чувствами. — Мы же воспользуемся шансом поторчать здесь подольше, а?
— Непременно. Мне, помнится, удавалось здесь задерживаться чуть ли не на полдюжины дней и возвращаться через пару-тройку часов после отбытия.

***
Тёмная столешница под ладонями, бархатистое старое дерево, одуряющий запах Тришиного яблочного пирога и кофе. Море по дороге сюда мы так и не нашли, только озеро, правда, с поразительно солёной водой, но канатная дорога была на месте. На месте была и «Кофейная Гуща», и Франк с Тришей, как водится, тоже.
— Накормите демиурга, господа, — сказал Шурф сразу после недолгих удивлённых приветствий. — Он у вас человек рассеянный, забыл, что время от времени людям свойственно хотеть есть.
Самое смешное, что действительно забыл. По дороге в город мы выпили какое-то невообразимое количество мохито, кстати, вполне безалкогольного на вкус, которое я, войдя в образ, методично вытаскивал из-под полы пёстрой рубашки, а лёгкое головокружение принимал за побочный эффект той кучи внезапных переживаний, которые так слаженно решили сверзиться на мою голову и иные части тела. Как выяснилось, жрать я хотел зверски: начал с мясного пирога, закончил яблочным, перебиваясь в промежутках маленькими булочками с корицей, нисколько не задумываясь над тем, с какой лёгкостью Шурф величал меня демиургом. Вдвоём с ним мы, пожалуй, могли бы заменить средних размеров нашествие саранчи.
Нисколько не задумывался я и над тем, с какой лёгкостью я протянул руку к подлокотнику кресла Шурфа, чтобы переплестись с ним пальцами и слегка — только слегка — смутиться под его внимательным взглядом.
— Ты не против, что я вот так запросто тебя лапаю? — тихо спросил я, отправляя очередную порцию дыма под потолок. — Я не совсем…
— Лапай сколько угодно, мне нравится, — Шурф покачал головой. — Ты что, думаешь, я тебя каждый раз официальное заявление заставлю писать?
— С тебя станется. С твоим-то графиком.
Тришу мы то ли смутили похвалами пирогам, то ли расстроили тем, что никаких новых нерассказанных историй у нас в карманах не завалялось, и она сидела вполоборота к нам, как будто чуть шевеля ухом, и правда как насторожённая кошка. Франк курил трубку, рассказывал нам про появившееся внезапно и ниоткуда море, к берегу которого поколения местной детворы бегали за волшебной светящейся галькой, и выглядел донельзя ехидным, а я знай пил свой кофе и рассеянно водил пальцами по выступающим костяшкам руки, которая лежала уже на подлокотнике моего кресла.
Похоже, мне действительно нужна была передышка, потому что я внезапно понял, что последние несколько дюжин дней я болтался посреди необъятного моря собственной истерики. Волны были то выше, то ниже, но были всё время, ох, надеюсь, новое местное море состоит из чего-нибудь другого.
Воздух был незнакомо густым и золотистым, как свежий мёд, и я дремал в кресле, пока Шурф травил какие-то байки про Орден, словно бы извиняясь перед Тришей. Триша смеялась и даже негромко хлопала в ладоши, изредка комментарии вставлял Франк, и они хохотали уже втроём. На веранду медленно опускался вечер. Я несколько расшевелился и даже рассказал про собственные приключения с внезапной любовью к поезду, получилась очень занятная история, крайне поучительная и в меру забавная. Шурф слушал внимательнее остальных, несмотря на то что и так её уже знал практически в мельчайших подробностях. Иногда мне казалось, что я всё-таки уснул, и моё спящее тело рассказывает слушателям истории, пока сам я шатаюсь неведомо где.
А когда дело уже пошло к закату, Франк заметил мимоходом, что белый дом на той стороне улицы так и стоит пустым. Звучало это так, будто он весьма опечален отсутствием соседей, а на деле было тактичным предостережением — не стоит нам ночевать в «Кофейной гуще». Не потому, что он нам не рад, а потому, что пришли мы не за этим. Помнится, у его дома очень странные представления о том, что и кому будет слышно, действительно, может выйти немного неловко. В основном для меня.
И я на ночь глядя потащил Шурфа шляться по окрестностям и «исследовать таинственный дом», хотя на вид ничего в нём таинственного не было: небольшой белый домик в два этажа, за зеленым, заросшим плющом забором, с такого же цвета оконными рамами и дверью с потёртой медной ручкой.
На короткое ослепительное мгновение я почувствовал себя преданным, увидев вблизи эту дверь и цветущие кусты сирени за домом, но Шурф уже взялся за ручку.
— Приключения? — сказал он тихо. — Ну-ну.
Я едва успел броситься вперёд, чтобы схватить его за руку — и по инерции втолкнул нас обоих внутрь, живописно споткнувшись о коврик у порога.
— Ну Франк, ну сволочь, — прорычал я, бросаясь к окну. — Шуточки у него...
За окном были всё те же медовые сумерки, и видно было, как Триша качается на качелях, а вдалеке по дорожке, спускающейся с холма, шествует Алиса с корзиной крокусов. Я медленно выдохнул. Позволил себе оглядеться: дом и правда один в один походил на тот, другой дом. Светлые доски пола, коврик у порога, шкаф, небольшая уютная кухня.
— Ебёна мать, — сказал я и выдохнул окончательно, потому что на основательной деревянной тумбе, плотно набитой пластинками, стоял «Перпетуум», вещь почти мифическая. В том доме его не было.
— Это что? — с любопытством спросил Шурф, заглядывая мне через плечо. — И где тут ванная, кстати?
— Музыка… потом объясню. Туда и налево, — махнул я рукой. — Дверь возле лестницы.
Я преклонил колени перед тумбой и стал придирчиво перебирать пластинки. Нужно было подойти к этому делу очень серьезно, поскольку правильный выбор пластинки был вопросом буквально жизни и смерти. В том смысле, что вернувшись из ванной, он наверняка захочет меня прикончить. За душевую кабину и в целом за принцип совмещённого санузла.
Мне хватило времени бегло осмотреть дом и выяснить, что всё мне знакомо так, будто я жил здесь несколько лет, — да так оно, собственно, и было в каком-то смысле — распахнуть все окна, проинспектировать книжные полки, пару раз перекурить, вернуться на кухню и по всем правилам заварить чай, нашедшийся тут же, в одном из многочисленных шкафчиков, в которых я бездумно ориентировался лучше, чем в своих руках и ногах, а потом уже я услышал шлёпанье босых ног по полу. Мечтательно ухмыльнулся и передал слово Луи Армстронгу. What a wonderful world, сэр.
Шурф успел переодеться в висевший в ванной халат-кимоно, это он молодец, нечего тут в казённой мантии гулять, и зашёл в кухню как раз когда Луи начал петь про зелень деревьев. И всё, что он мне собирался сказать по поводу моих сантехнических предпочтений, наверное, забыл или счёл несущественным где-то на «for me and for you», когда я вручил ему чашку с чаем. Я запоминал этот чуткий и удивлённый наклон головы и размышлял, даёт ли мой мир возможность понимать чужие языки.
— Могу я спросить… — Начал он, чинно усаживаясь за стол.
— На самом деле мне больше тридцати лет, — оборвал я его, всё ещё продолжая мечтательно ухмыляться, и сжал его ладонь, пока Луи пел про друзей, пожимающих руки. — Пожалуй, намного больше. Если сложить все мои непостижимые отлучки чёрт знает куда, то получится, пожалуй, около семидесяти. Минимум. Теперь тебе легче?
— Легче, — кивнул Шурф. — Но не сильно. Впрочем, здесь ты совершенно иное впечатление производишь. И вообще, я не об этом хотел спросить.
— Про дом? Я в нём жил когда-то. Вернее, в очень похожем. Дом был хорош, но самому мне тогда было очень паршиво. Я там практически умер, но эту историю мы с тобой давно уже закончили. В этот раз у нас всё хорошо, мы пришли долго и нудно… прости, вдумчиво разговаривать, как ты и хотел. Надеюсь, ты счастлив.
Он снова кивнул.
И мы разговаривали. Далеко не всегда это было действительно приятно, но тут уж ему было виднее, потому что сам я в Шамхуме ещё менее знаток всех этих человеческих штук. Зато сговорчивый и почти перестающий стесняться. Взамен мне досталась совершенно потрясающая воображение лекция по психологии вперемешку с физиологией и теорией магии, от которой сэр Макс из Ехо моментально сгорел бы на месте от стыда, но я с аккуратностью старого каменщика укладывал этот разговор в памяти по кирпичику, почти не иносказательно сооружая мосты между разрозненными островками себя — и между нами двумя. И знал, что мне это нужно — едва ли не больше, чем Шурфу. Иногда я очень нежное существо, и задницу задницей могу назвать только в шутку. Не говоря уж о других, более специфических словах. Вообще-то это действительно мешает. Во всяком случае, когда приходится говорить о задницах, рабочем графике, температуре тела, заклинаниях и приемлемости публичных объятий. Или отвечать на вопросы, было ли у меня раньше что-нибудь с мужчинами. А было?

А ведь правда же, было. Я так качественно всё забыл, я был чертовски старательным в этом стремлении, но было. Была раскалённая летняя жара, такая, что асфальт плавился даже по ночам, была чужая компания, чужая тесная кухня и паршивое вино — или портвейн, или еще какая-то низкосортная алкогольная дрянь, и был тёмный подъезд, куда мы выходили покурить на площадку этажом ниже, а я поднялся на два выше, к чердаку, просто чтобы побыть в одиночестве, потому что в очередной раз разочаровался в какой-то своей очередной любви всей жизни, уже не вспомнить её имени. Оксана? Олеся? Ольга? И зажигалка, щёлкнувшая рядом так неожиданно, что я едва не подпрыгнул, высветившая хмурое вытянутое лицо и руки с въевшимися чернилами, чуть ли не буквы у него там на пальцах отпечатались — наборщик он, что ли? Какой-то Шурик, тоже почти чужак в этой компании, совершенно не похожий на Шурика, с тяжёлым железобетонным взглядом, и ощущение прикоснувшегося к плечу чужого плеча, от которого пробрало морозом, предательски обжёгшая ладонь собственная сигарета, до сих пор остался шрам, вот он откуда, оказывается. И как он целовал меня, прижимая к стене — это я сейчас могу себе признаться: «мы целовались», потому что вряд ли можно запомнить вздрагивающий под губами кадык, если тебя целуют насильно. А тогда — нет, не мог. Я был пьян в дымину, как может быть пьян только малолетний придурок с необъятной личной драмой. И когда там, по ту сторону чужих понтовых джинсов ощутилось нечто недвусмысленно твёрдое, я шарахнул его по носу башкой, по макушку забитой разным дерьмом, заорал шёпотом, что я не пидор какой-нибудь, добавил кулаком и выкатился к чертям собачьим из того подъезда. И из того города и из той жизни я выкатился чуть ли не на следующий же день, в порыве истерики подстригшийся почти под ноль, чтобы точно не походить на девчонку, скомкав и выкинув воспоминания о чужом взгляде. А сейчас они вернулись.

— Что с тобой? — спросил Шурф, наклоняясь ко мне.
Рука с рунами на ногтях легла поверх моей, и я вздрогнул. Руны. Буквы на пальцах. Шу-роч-ка.
— Так это ты был? Там, в подъезде?
Он удивлённо моргнул, а потом на его лице явственно отразилось понимание. Но ответил он иначе, чем я ожидал, и иначе, чем я боялся.
— Нет, — сказал он, потом, подумав, добавил: — Не знаю, о чём ты. Но примерно догадываюсь. Ты вспомнил что-то, что очень тщательно пытался забыть?
— Ага. Как я целовался с мужчиной, — ответил я, испытывая к себе стойкую запоздалую неприязнь. — Понимаешь, я его ударил. Сильно. Почувствовал стояк у него в штанах и сломал бедняге нос. И сбежал. Предпочёл не думать о том, что в это время происходило в штанах у меня.
— Не удивлён. Я уже понял, что в твоём… в том мире подобная связь буквально могла быть опасной для жизни. Здесь не так, Макс. В Ехо не так.
— Не так, — согласился я печально. — Только всё равно хреново. Я вспомнил, как он смотрел… Ну, понимаешь… как человек, которого ударил тот, кого хочется целовать.
— Понимаю, — сказал Шурф и чуть крепче сжал мои пальцы. — Даже слишком хорошо понимаю.
— Хочу, чтобы у него всё было хорошо. И у того идиота, который так старался его забыть, тоже. — Я почувствовал его вопрос ещё до того, как он был задан. — Понимаешь, это ведь был не я. Это было не со мной, но я помню. Я помню его жизнь, но этот мальчик — всё-таки человек, а я… Ну вот как-то так.
Я развёл руками.
В Шамхуме, по крайней мере, можно было говорить об этом, не опасаясь развоплотиться, как неопытный сновидец просыпается, если начать объяснять ему, что он спит.
— Меня-то ты в любом виде устраиваешь, — ответил Шурф, поймав обе мои руки. — Впрочем, нет, я обещал быть честным до конца: в любом виде, кроме леди Мерилин. Она бесила меня до одури.
— Почему? — удивился я.
— Потому что звала меня «любимый» и находила это смешным.
— Хорошая девочка была, храбрая, — сказал я и засмеялся. — Куда храбрее меня.
На плитке у нас за спиной ехидно кипел чайник.

***
— Какой всё-таки неисправимый формалист, — тихо сказал я мерно поднимающейся груди. Хорошенько вымоченный в море и высушенный в медовом воздухе Шамхумского лета, сэр Шурф сейчас выглядел чуть ли не младше меня. — Возраст его мой не устраивает…
Хотя его можно понять. Я же не притворяюсь глуповатым и беззащитным мальчишкой, я честно в него превращаюсь. А дремлющее внутри зерно чего-то иного лежит тихо и не показывается, если не припечёт по-настоящему.
Деятельная и дружелюбная темнота забиралась в окна спальни, мягко переливалась через подоконники распахнутых настежь окон. Сирень снаружи продолжала цвести, игнорируя все намёки погоды на не вполне подходящее время года. Какое упорное растение, я даже снова её полюбил. Я сидел, откинувшись на подушку, и созерцал. Шурф спал совершенно не так, как раньше, в куда более свободной позе, обняв подушку и подогнув одну ногу, вторая была вытянута, подставляя прохладному воздуху торчащую из-под тонкого покрывала ступню. Хотелось наклониться и осторожно потрогать пятку (неужели тоже горячая?), но я держался.
Все эти мои истерики — очень даже неспроста, лениво думал я. Джуффин мной, конечно, гордится, как гордится любой художник своим лучшим творением. Сейчас это несколько обескураживает, с тем же успехом я мог бы гордиться своей инженерной гениальностью, вытаскивая из щели между мирами зонтик-автомат. Он в меня, конечно, верит, но это не очень удобная мне вера. «Я тебя выдумал», ну надо же.
Леди Меламори пыталась меня убить, и это оказалось неожиданно легко. Так себе удовольствие, спасибо, больше не хочется. И не помогли никакие щиты — первые, вторые, третьи, тридесятые, когда гневливой обознавшейся возлюбленной помогает ещё и стая разъярённых буривухов. Хитрец Джуффин вовсе не ради Архива заманил их к Сердцу Мира, жонглируя пирожными и орехами. Архив — это важное, но не главное. Интересно, скольких там не хватило для нужного числа? Или ему не удалось их убедить? Главное — в том, что при переходе через некоторую критическую массу буривухи вполне могут выступать в роли этакой Вершительской единицы. Особенно если они сердиты, а кто-то направляет их волю, тогда они и Вершителя могут перевершить. Особенно если это оскорблённая в лучших чувствах женщина, которая помнит тебя слабым.
Или другая лучшая на свете женщина, для которой я в прямом смысле лучшая на свете пища. Это пугает. Настолько, что я начал слегка побаиваться всех женщин вообще, и, чтобы далеко не ходить, завёл роман с лучшим другом. Лентяй. Молодец. Занятно, Шурф недавно сказал мне, что через это рано или поздно проходят почти все колдуны. Не суть. Мне в очередной раз очень не понравилось умирать, спасибо, дорогие дамы, я предпочту воздержаться.
Рядом зашелестело — видимо, Шурфу стало неудобно лежать так близко от мыслей о смерти. Но вопреки всякой логике он придвинулся ближе, обхватил горячей рукой, задышал чаще.
— Спи, — сказал я твёрдо. — Я тут думаю, а это занятие тяжёлое и небезопасное.
— Хорошо, — пробормотал Шурф. — Видишь, сплю.
Что характерно — не просыпаясь.
Да уж, не стоит мне слишком сильно углубляться в самопознание, а то выяснится, что я — престарелый трикстер, подавший в отставку после неудачной попытки апокалипсиса. Но переставать быть в любом случае очень неприятно. Я предпочту этот опыт не повторять. Хорошо, что есть этот мир, где я могу без особых усилий совместить все варианты себя, не опасаясь развалиться. А потом оставить на хранение слишком тяжёлые части — до лучших времён. Мир, который построил Макс. What a wonderful world.
Где уж тут устоять такому страстному коллекционеру редкостей, я действительно та ещё диковина, даже захочешь — мимо не пройдёшь. Наверное, книгам в его руках тоже очень хорошо. И вообще хорошо — иметь под боком такого неистово и самозабвенно верящего в меня грозного колдуна. Вон, даже в одной ступне сэра Шурфа явно немерено магии, поскольку она тихо поработила мою волю, и я согнулся, чтобы украдкой её потрогать.
Нога ускользнула от моих пальцев, скрывшись под покрывалом. Я слегка опечалился, потерял бдительность и тут же оказался сгребённым в охапку.
— Сам спи, — щекотно сказал Шурф мне в затылок, всё еще не просыпаясь. — У меня от твоей философии уже в носу свербит.
Я беззвучно рассмеялся. Да, мой мыслительный процесс — страшный аллерген.
В Ехо я, конечно, так и буду продолжать скакать как наскипидаренный. Трепещи, столица. Невероятная сенсация. Череда дерзких похищений единственного Великого Магистра — дело уже практически решённое, «разрешите покуситься». Но всё это потом. Потом.

Было бы ужасным расточительством отправиться домой сразу. Мы в этом мнении ещё раз сошлись следующим же утром.
Вернее, во мнении утром сошёлся Шурф, не ставший меня будить, потому что я в это время самозабвенно дрых после своих ночных размышлений. И проснулся дай бог к полудню — от защекотавшего нос запаха свежесваренного кофе, маленькая чашка с которым появилась в поле моего ещё не проснувшегося зрения. Сделав первый глоток, я слегка прозрел и обнаружил, что к чашке прилагается донельзя довольный собой сэр Шурф.
— Ты что, бегал к Франку за кофе? — спросил я, сражённый почти наповал.
— Только за рецептом. И не «бегал», а «заглянул». — Вот теперь совсем наповал. — Я верно понимаю, что назад мы пока не торопимся?
— Ага, — согласился я с готовностью и хорошенько потянулся. — Пока не научу тебя блаженно валяться по утрам.
— Я умею. Но, твоя правда, я очень давно не практиковался как следует.

***
Здесь было море, были книги, был неописуемо сладкий воздух и пластинки с джазом, который Шурфу очень понравился (и я находил это чертовски забавным). А ещё здесь был я и потрясающая возможность изводить меня направленным мощным потоком разных сведений. А я с удовольствием изводился, вернее, внимал и мотал на несуществующий ус вещи, о которых прежде вообще не задумывался — или задумывался, но тайно от себя.

***
— А ты никогда не вспоминаешь… — я слизнул с пальцев убегающее мороженое, — о леди Хельне?
— С чего ты взял? Я почти никогда не говорил с тобой о ней, это верно, ведь вы едва знакомы. — Шурф полуобернулся ко мне, слегка щурясь от солнечных бликов, которые вода с щедростью бросала нам в глаза. — И, если признаться честно, никогда не был с тобой откровенным в этих разговорах.
— Почему?
— Потому что возьмись я пересказывать историю нашего брака с Хельной, пришлось бы рассказывать и всё остальное, а мне не хотелось.
Мне неожиданно стало зябко, и я дёрнул плечами. Разговор ушёл явно не туда, куда стоило бы, но я с почти болезненным любопытством ждал продолжения.
— Мы оба потеряли близкого друга, — сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. — И в какой-то момент решили, что вместе нам будет легче справиться с этой потерей. Мы не ошиблись в этом решении, но спустя много лет моя судьба в очередной раз заложила слишком крутой вираж, и у нас обоих начались какие-то другие жизни. Отдельные. Впрочем, это не мешает нам продолжать ценить друг друга как… членов семьи, даже перестав быть ими формально.
Я пожевал палочку от мороженого. Вот уж действительно, не спрашивайте, а то ответят. Но перестать допытываться было выше моих сил.
— Ты же её всё еще любишь? — спросил я, ломая палочку под его долгий вздох.
— Прежде, чем я отвечу, ты вспомни, пожалуйста, что мы с тобой несколько по-разному понимаем это слово, — сказал он, вынимая из моих пальцев деревянные обломки. — Да, люблю. Может быть, так, как ты любишь Ехо или его Тёмную Сторону, хоть и далеко не так остро. И в основном издалека.

***
Мы курили на прозрачном мосту, повернувшись спинами к здоровенной зелёной луне. Впереди догорал закат, но было ещё очень светло — и очень жарко.
Я в кои-то веки любил жару всем сердцем, хоть и избавился при первой же возможности от легкомысленных шортиков с крокодилами, переодевшись в некое подобие тонкой скабы.
— Сказал бы мне кто лет… много назад, что я буду гулять по собственному городу в платье и целоваться с мужиком на фоне заката, я бы даже драться не полез, подумал бы, что человек рехнулся.
— Мы не целуемся, — заметил Шурф с серьёзно-укоризненной интонацией. Я уже знал: это он так шутит.
— Я предвижу будущее, — заявил я, подтянулся и беспечно сел на перила. Упасть мне в такой компании точно не светит. — Сейчас будем.
И все, кто мог видеть, как одержимый демиург, сидя на почти невидимых перилах почти невидимого моста, берёт своего спутника за подбородок и целует — бережно и мягко, отчаянно и взахлёб, были, безусловно, виноваты в этом сами. Впрочем, никого поблизости и не было, а значит, никто ни в чём не виноват.
— Когда ты так смотришь на меня, у тебя глаза становятся серыми. Как высокое пасмурное небо, — сказал он, когда я оторвался, чтобы подышать (и ведь действительно осторожно придерживал меня всё это время, как будто я тут могу упасть).
— Потому что у тебя у самого глаза такого цвета.

***
Всё это складывалось в пёструю разноцветную мозаику, склеенное наспех, но накрепко ощущением «я жив, жив, а ведь мог бы не...» и им же посыпанное в качестве приправы.
Шурф ходил здесь без тюрбана и собирал волосы на затылке зубастой заколкой в виде синего дракона — где он её взял? Не знаю, но красиво, ему очень шло. Пару раз я, дурачась, пытался заплести ему косы, но результаты моих усилий были, мягко говоря, не впечатляющими. Итоги — впечатляющими, а результаты нет. В итоге он оказывался опять крайне растрёпанным, но очень довольным.
Иногда я сидел на кухонном шкафчике и чувствовал себя в некотором смысле экзотическим блюдом. Иногда — лениво курил в потолок под шелест страниц, удобно устроив затылок то на подушке, то прямо на Шурфе и слушал, как он зачитывает вслух особенно приглянувшиеся места.
Иногда я чувствовал себя человеческой версией франковых часов, потому что время, хоть и шло исправно, вмещая в себя последовательности событий, но было невероятно медленным, подчиняющееся моей воле. Уютная норка во времени для двух крайне занятых типов.
Мы оба учились друг другу, и я в кои-то веки снова был прилежным отличником, радуясь новым открытиям ещё увлечённее, чем доступности Очевидной магии. Например, тому, как интересно ощущается медленно ползущая по ноге ткань и как неожиданно хорошо, когда тебя целуют в колено. Хотя, казалось бы, просто колено. Или как интересно коснуться губами непривычно открытой шеи под заколкой и медленно распустить волосы, слушая, как меняется ритм его дыхания. Как чертовски интересно изо всех сил вцепляться в смятое покрывало судорожными пальцами — руками, ногами, срывать голос, чтобы потом, остывая, спрашивать с осипшим восхищением: Как? Как ты это делаешь? И получать расслабленную улыбку и ответ, что всё дело в натренированном годами чувстве ритма. И снова смеяться вместе.

***
Таким он был, мой несколько запоздавший и изрядно затянувшийся день седьмый, в который я просыпался от запаха кофе или сам будил, тихо касаясь губами виска, наполненный плеском воды и тихим шелестом голубоватого ковыля с радужными усами, запахом сирени, лёгкой поступью босых ног под голос Синатры, жаром сплетённых тел, цитатами из Борхеса, прочитанными мне вслух, белыми разводами соли на коже лёгких сандалий, мятным светом луны, смехом Триши и журчанием речи Франка.

***
Мы опять сидели на камне над обрывом, но это был другой обрыв и другой камень, когда некто, подошедший сзади, положил нам на плечи тяжёлые руки и сказал голосом Джуффина: «Красиво отлыниваете, мальчики». И рассмеялся трескучим смехом. Я принял это как должное, а вот Шурф вздрогнул и явственно стиснул челюсти, оборачиваясь.
— Мне так и казалось, что ты обязательно попадёшься, — сказал незнакомец уже другим голосом, вставая за спиной Шурфа. — Как тут упустить такой шанс пошутить.
У него был приятный, хотя и чуть скрипучий голос, бледное, узкое лицо с неуловимыми чертами, улыбчивый зубастый рот и бесформенный серый балахон в качестве одежды, в боковом зрении явственно мерцающий почти как лучшие представители сновидческого воинства. Его присутствие ощущалось странно знакомым и даже каким-то привычным.
— Я тебе не очень рад сейчас, — сказал ему Шурф, поднялся с камня и встал рядом со мной.
— Верю, — кивнул незнакомец и насмешливо поглядел на меня: — Такому безудержному любопытству я сопротивляться не могу. Мы с тобой в некотором роде уже знакомы, и даже, смею заметить, весьма близко, поэтому я буду говорить тебе «ты». Меня зовут Гест.
Я закатил глаза: тоже мне, откровение. Назваться Гестом любой может.
— О бездна! Это не имя, это должность. Ну какой тебе прок в знании о том, что при рождении меня назвали Шай, и это было самой неудачной шуткой моей матушки, — сказал он раздражённо, а Шурф слушал его с такой сосредоточенностью, будто мысленно записывал всё на воображаемую табличку. — Или о том, что уснув на Изнанке, человек может стать существом вроде меня и достаться в спутники какому-нибудь болвану?
Шурф хмыкнул.
— Зачем ты здесь? — спросил он чуть более дружелюбно.
— И когда мы, чёрт тебя дери, успели близко познакомиться? — добавил я.
— По мнению леди Сотофы, я здесь, чтобы напомнить тебе о времени, — Гест, Шай — или кто он там такой — хихикнул и поглядел на меня. — А по моему мнению — чтобы спросить, как вам, ребята, понравились мои сны?
— Не самое свежее открытие, — проворчал Шурф. — В твоих начинаниях чувствуется, знаешь ли, определенный стиль.
— В каком это смысле — твои? — искренне возмутился я.
— Хорошо, хорошо, твои сны, — он примирительно поднял руки, и это движение изрядно напоминало движение воды. — По крайней мере, их содержание целиком принадлежит вам, а вот сама возможность их посмотреть… — Тут он ехидно поглядел на Шурфа: — Я обещал тебе подарок. Это он.
Я окончательно перестал что-либо понимать и уже почти начал агрессивно выспрашивать подробности у любого, кто может мне их предоставить, закидывая воздух вокруг вопросами широкого радиуса поражения. Но меня сбили с мысли торопливые и громкие шаги по гальке. Второй тип в мерцающем балахоне, появившийся непонятно откуда, ступая босыми ногами точно по оставленным Гестом ямкам, был вроде бы девицей. Хотя по ним обоим было совершенно невозможно понять точно. И вообще ни черта по ним невозможно было понять точно, кроме зубастой улыбки Геста и копны рыжих кудрей этого, второго. Следопыта, как я его про себя назвал.
— Мы опаздываем! — Обвинительный голос, высокий, правда что, почти женский, но всё же не совсем.
— Мы не опаздываем, — мягко ответил Гест, расцепляя обхватившие его руки. — Мы никогда не опаздываем. Но ты прав, нам действительно пора. Всего наилучшего, господа.
И оба исчезли, причём вместе с цепочкой следов.
— Это вообще что было? — спросил я у Шурфа, вновь оставшегося единственным адресатом вопросов. — Что за… явление?
— Тени, — коротко ответил Шурф. — Одна из них — моя.
— Дай угадаю, — пробурчал я, начиная потихоньку осознавать смысл происходящего. — Твоя — с зубами. Чувство юмора действительно специфическое, ты не обманул. А вторая?
— Я не вполне уверен. Но точно не твоя. Напомнить о времени, ну надо же, — он покачал головой. — Нам действительно придётся вернуться. Но я не вижу никаких препятствий тому, чтобы перед этим искупаться. И выспаться ещё раз.
— Я от себя тоже пару пунктов внесу, если не возражаешь.
— Не возражаю, — улыбнулся он. — И кстати, я умею дышать под водой.
— А я… а я… Научи, а? А то я только засосы умею оставлять.
— А что такое «засосы»? — спросил Шурф с любопытством. — Я это слово слышу впервые.
— Н-ну… сам принцип тебе явно знаком. Но могу ещё раз показать, если хочешь.

***
Этот самый Орден, благостный, мать его, и единственный, видимо, всё-таки страшный ревнивец, потому что сразу по возвращении в Ехо Шурф оказался очень занят. Чертовски занят, и сам мне об этом сказал. И пошевелил бровями всё-таки самую чуточку с раздражением, когда я всё равно ввалился в великомагистерский кабинет с неумолимостью горной лавины ради этого вопроса, ответ на который был мне чрезвычайно важен.
— А это всё точно было?
Он поднял на меня глаза от своих грешных бумажек и молча оттянул ворот скабы, скрывавший, как выяснилось, слегка побледневшее, но всё же свидетельство.
— Охренеть, — сказал я, совершенно по-идиотски улыбаясь. — Вот просто охренеть. Я заплетал тебе косы.
— Получалось так себе, — ответил Шурф серьёзно. — Нужно больше практики.
И тоже улыбнулся. Почти по-идиотски.

Gavry2020.10.10 12:22
Получила огромное удовольствие от прочитанного ))) такой волшебный шурфомакс, спасибо, автор!
цитировать