РПС 15К+;количество слов: 43744
автор: Гражданин Мира
бета: kodomo_no_tsuki

Мгла

саммари: Когда случается беда, и неоткуда ждать избавления, тот, кто был врагом, становится спасителем.
примечания: Своеобразный кроссовер с Silent Hill.
предупреждения: Омегаверс; Мужская беременность; Насилие
========== Глава 1 ==========


Он вошел в город на сороковой день. За ним вышагивал конь вороной и пес черной масти трусил рысцой, припадая на заднюю лапу. На коне, уронив покрытую сударием голову на грудь, восседал всадник. И незнакомец, и конь его, и пес не глядели по сторонам и будто не замечали обращенных на них взоров. Местный люд, оставив все дела, толпился у обветшалых своих домов и не решался даже слова молвить. Незнакомец тоже ни с кем не заговаривал. Он точно знал, куда держит путь. И путь его лежал к Тихому холму.


Братья заперли мастерскую и заторопились домой, когда из тумана показался конь, мрачный, как безлунная ночь, а за ним — незнакомец в одеждах из вареной кожи и пес, хромоногий и кривой на морду.

Сехун первым приметил чужаков, поймал Лэлэ за ворот куртенки и притянул к себе. Донхёк тоже почуял неладное и убрался с дороги. Молчаливая процессия проследовала мимо них. Ни незнакомец, ни конь его, ни пес даже глазом не повели в их сторону, но на перекрестке остановились и долго не сходили с места, будто ожидали чего-то. Всадник раскачивался черным маятником.

— Вабанаки, — прошептал Сехун.

Донхёк весь задрожал. Дикари давно ушли за холмы, и даже память о них успела позабыться. Один лишь Донхёк и напоминал местным, что некогда племя вабанаков ступало по каменным улицам города и наполняло воздух своим зловещим, птичьим говором. Донхёк, правда, дикарского наречия не знал, да и лицом удался в амминных предков, так что горожане принимали его за своего, и лишь единицы помнили, кем был его отец.

— Сколько их? Я слышу лишь лошадь. — Лэлэ вертел головой, пытаясь сообразить, куда подевались дикари. Его неспокойные, пепельные глаза рыскали по мостовой и стенам ближайших домов, но так ничего и не находили. Алый зрачок то сужался, то расширялся, отчего радужка приобретала необычайный, перламутрово-розовый оттенок, а меж бровей пролегла глубокая морщина.

Сехун крепче прижал его к себе.

— Они на перекрестке, ждут чего-то.

— Что им здесь нужно? — Донхёк приткнулся Сехуну под бок. Сехун был омегой высоким и крепким и мог постоять не только за себя. — И как мгла их пропустила?

Сехун покачал головой. И впрямь, глупее вопроса не придумаешь. Никто в городе не ведал, как обойти кровавый туман, а те смельчаки, что решались это выяснить, назад не возвращались. А уж как последний отряд в двадцать душ добровольцев сгинул, оставив после себя лишь кусок сырой веревки, так они и вовсе перевелись.

— Уходят. — Сехун подтолкнул Лэлэ в спину. — И нам пора, пока не началось.

Вабанаки и впрямь тронулись с места. Отряд их двинул на юг, а Донхёк с братьями заторопились на север, подальше от озера и того, что должно было вот-вот случиться.

Впереди уже показалось крыльцо родного дома, когда с юга налетел ветер, сухой и пекучий, небо затрещало, покрылось тонкими алыми трещинами, и пришла она. Донхёк припустил бегом. Кровавая вирга обрушилась на озеро. Туман отступил, открывая взору Тихий холм и бурую громаду террикона.

Где-то там в темных, влажных глубинах земли шел неспешным ходом подъемник с шахтерами. Донхёку дурно делалось от одной лишь мысли об этом, но выбросить ее из головы не получалось. Он глядел на кровавый дождь, что рассеивался в горячем воздухе, так и не достигнув земли, и горло будто холодной, илистой галькой забивалось. Он думал о Джено, которому предстояло пройти под виргой, миновать озеро, где даже погожими днями творилось неладное, и ступить в полосу неподвижного, промозглого тумана. Полмили безмолвной пустоты, где даже мысли теряют свой голос. И Джено преодолевал их в одиночестве, каждый раз подвергая себя опасности сгинуть во мгле навеки.

— Ну же, поторопитесь. — На крыльце, размахивая руками, стоял Куньхан, и его сердитый голос привел Донхёка в чувства. Он взбежал по ступеням вслед за Сехуном и Лэлэ и оказался в тепле и уюте родного дома.

— Джено не воротился? — спросил сходу Сехун, и Куньхан покачал головой. В его больших, как у жеребенка глазах читалось беспокойство, но он ни разу не обмолвился о своих страхах.

— Где вы так задержались? — пробубнил он вместо этого и опустил засов. С приходом вирги все двери и ворота в городе запирались, и горе было тому, кто не укроется под сенью родного крова в назначенный час.

Сехун в двух словах поведал о вабанаках, и все дружно отправились на кухню обедать. Куньхан, чья смена в госпитале заканчивалась прежде, чем закрывалась мастерская, разогревал то, что оставалось с ужина, и готовил что-нибудь простое ко второму. И пускай стряпня его не отличалась замысловатостью, но все ели с аппетитом и всегда просили добавки.

После обеда Сехун зажег лампу и прошелся по дому, закрывая окна ставнями. Джено с Куньханом приделали их тогда же, когда и засов. Багряное свечение не угасало даже к ночи, тревожило не только зрячих, но и Лэлэ, и оборачивалось ночными кошмарами. Занавески не спасали, потому пришлось идти на крайние меры.

Когда ставни заперли, а в гостиной загорелся газовый рожок, наполняя комнату неровным бледным светом, все уселись подле очага, где дотлевали древесные угольки, и взялись за работу. Донхёк чинил сапоги старого пекаря, которые не успел закончить к закрытию, Сехун шил, а Куньхан читал вслух учебник по зоологии.

Школы для таких детей, как Лэлэ, в городе не было, а возиться с ним никто из учителей не брался даже за отдельную плату. Семья Ли не могла дать много — с открытием фабрик портняжные мастерские стали приносить меньше прибыли, — и потому с Лэлэ занимались братья. Куньхан помогал ему с естественными науками, а Джено — с точными, а когда в старом доме Донхёка поселился Кун, чей старший брат страдал слабым зрением, — Лэлэ обучился азбуке слепых. Теперь он мог читать и писать самостоятельно, но достать учебники для незрячих не удалось даже при содействии Куна, потому обучался Лэлэ по старинке.

Донхёк краем уха слушал о размножении гидры и проделывал шилом отверстия для будущего шва, но мыслями был далеко. Каждый шорох, каждый неясный звук привлекал его внимание, он замирал, позабыв о работе, и даже дышать прекращал, надеясь, что вот сейчас скрипнут протяжно доски крыльца, и в дверь постучат. Но с улицы не доносилось ни звука, и в гостиной делалось все тише и тише.

— Не могу так. — Донхёк отбросил шило, и то покатилось по столу и скрылось за щербатым его краем. — Пойду навстречу.

— Не смей. — Голос Сехуна, всегда мягкий и тихий, звучал непоколебимо. — Он мог остаться во вторую смену. Сейчас многие не выходят на работу, боятся тумана, но шахту ведь не остановишь. А Джено такой, что сам вызовется кого подменить, ну ты же знаешь.

Донхёк поджал губы. Конечно, он знал, но от этого волноваться не прекращал. Наоборот, делалось только хуже. А что, если ночью Джено собьется с пути и упадет в озеро? Берег местами крутой, каменистый, легко все косточки переломать да уйти ко дну. Или какой негодяй нападет? Опосля мора многие предприятия закрылись, люди недоедали, а подвоз извне ждать не приходилось.

— Все с ним хорошо, это же Джено, — улыбнулся Куньхан, но Донхёк знал все его уловки и не поверил.

Куньхан, хоть и был старше Джено, всегда глядел на него с благоговением младшего брата. Джено обладал той необъяснимой аурой спокойствия и рассудительности, что присуща людям зрелым, умудренным опытом. Он был опорой и главным помощником Сехуна и заботился о братьях, как отец, которого они так рано лишились. Он, единственный из семьи, кому прочили выдающееся будущее — лучший ученик школы, гордость их маленького шахтерского городка, — отказался от всего и отправился в подземелье, махать киркой по двенадцать часов кряду, лишь бы амму и братья ни в чем не нуждались. Мастерская с каждым годом приносила все меньше прибыли: за одну аренду приходилось отдавать треть выручки, — Куньхан получал гроши, моя за больными горшки, а Лэлэ и вовсе был калекой. Обеспечение семьи полностью лежало на плечах Джено, и от его благополучия зависело благополучие остальных. А уж как хворь забрала амму, так и вовсе невмоготу стало. Уже на второй день после похорон Джено отправился на шахту: служба и поминки влетели в копеечку, — и скорбеть времени не осталось. А затем слег Лэлэ, и Джено хватался за любую подработку, дабы оплатить лечение. И Донхёк, видят боги, многое бы отдал, лишь бы облегчить ему жизнь, но он был приемышем без гроша за душой, и только доброта Ли не дала ему умереть голодной смертью.

Стрелки старых ходиков лениво отсчитывали минуты. Приблизилось время ужина, а Джено все не было.

Донхёк, занятый готовкой, нет-нет и подходил к двери, но поднять засов и поглядеть в кровавый сумрак не решался. Лэлэ следил за ним своим пустым взором, но ничего не говорил. После хвори ему стало чудиться всякое, но об увиденном он помалкивал. Поди, боялся напугать братьев еще пуще. Донхёк и так места себе не находил, слушая разговоры в мастерской: о голосах, что порой доносились из тумана, о пропавшей животине, которая возвращалась домой спустя недели и вела себя зловеще, о полуслепых стариках, которые вдруг начинали видеть то, чего никто не видел. После таких баек дорога домой делалась еще длиннее, а часы ожидания, когда Джено вновь задерживался на шахте, превращались в каторгу.

Донхёк зажарил последнюю плотву — Лэлэ с Куном приволокли с озера два полных садка, и они уже вторую неделю питались только рыбой, — когда с улицы послышались тяжелые шаги и цокот лошадиных копыт. Сехун, заглянувший на кухню справиться об ужине, замер в дверях. Донхёк затаил дыхание и слушал.

Шаги стихли у порога, и за миг в дверь постучали. Донхёк потянулся за разделочным ножом. Сехун двинул к двери, но Куньхан опередил его. В левой руке он сжимал кочергу, а правую положил на засов и громко спросил:

— Чего надо?

— Да просто домой хотел попасть, — послышалось из-за двери, и Донхёк едва не расплакался от облегчения.

Куньхан тут же отпер дверь и впустил Джено в дом. Донхёк мельком увидал тускло освещенную улицу и коня вороного с черным всадником на спине. На крыльце, глядя на Джено тоскливыми глазами, сидел пес с кривой мордой, а за ним мелькнула и тут же пропала тень высокого незнакомца.

Сехун принял у Джено заплечную сумку, в которой он носил на работу сменную одежину и обед, а Донхёк помог ему раздеться. Чувствовать Джено под кончиками пальцев, ощущать его горьковатый, древесный запах и понимать, что он, живой и здоровый, наконец-то дома, было счастьем настолько огромным, что оно едва умещалось у Донхёка в груди. Он зажмурился, перевел украдкой дух и погнал всех в натопленную гостиную ужинать. Джено насыпал первому, затем Сехуну, а после каждый взял себе, что осталось.

Джено тем временем рассказал, отчего так задержался — оказалось, одного из рабочих привалило куском породы, и они помогали ему выбраться.

— Локоть раздробило, а так в порядке, — сказал Джено, но по взгляду его все поняли, что ничего в порядке с бедолагой не будет. Семья его осталась без кормильца на долгие месяцы, а время идет к зиме, и чем она закончится даже для работяг никто ответить не мог.

Донхёка же волновало нечто иное. Он дождался, когда Джено закончит с рыбой, и спросил, подавая ему блюдо с двумя оставшимися плотвинками:

— Ты вернулся домой с вабанаками? Они чего-то от тебя хотели?

— Они были с Куном. Я повстречал их у озера. Решил, что вместе идти надежней.

— С Куном? — Лэлэ уронил ложку. — Что им от него нужно?

— Кун говорит, Сану не пустил их на постоялый двор. Не ночевать же им на улице?

— Кун позвал их к себе? Он совсем сдурел? — У Лэлэ от негодования аж еда посыпалась изо рта.

— Жаворонок и его сын держат путь с юга. Их родное селение сразила та же хворь, что и наш город, а после пришла мгла, и долгие недели люди не могли покинуть своих домов. Но Жаворонок говорит, что знает, как заставить мглу отступить. Он пришел, чтобы нам помочь.

— Нельзя верить всему, что говорят вабанаки, — сказал Куньхан.

— Схожу к Куну, потолкую с ним. — Сехун поднялся из-за стола.

— Сейчас?

Сехун кивнул и вышел из комнаты.

— Запру дверь… — Куньхан последовал за ним.

Донхёк поймал взгляд Джено. Тот виновато улыбнулся.

— Должно быть, Хан прав, — сказал он.

— Нет. Не все вабанаки лгуны, — набычился Донхёк. — Я ведь не такой?

Джено покачал головой.

— Может, этот вабанака и впрямь здесь, чтобы нам помочь. Порой ведь и хорошие люди попадаются. Пускай они и не такие, как мы.

— Я тоже так подумал. Но Хана можно понять: сколько раз нам встречались мерзавцы? Чего один Ыйрён стоит. С виду такой хороший, а на деле… — Джено мотнул головой, будто отгонял назойливую муху. Господин Ыйрён владел едва ли не половиной города, и похоронная контора тоже принадлежала ему. Хворь не сразу взяла амму, и на лекарства ушли едва ли не все сбережения, потому, когда он умер, Сехун отправился в контору господина Ыйрёна и попросил взять гроб в рассрочку. Ыйрён лишь усмехнулся в ответ.

— А если ты, голубчик, помрешь следом, кто отдавать должок будет?

— Брат, — не колеблясь ответил Сехун.

— А если и его скосит?

— У меня еще один брат есть, он служит в госпитале и…

Господин Ыйрён рассмеялся, уже не стесняясь.

— Докторишкам и санитарам я сейчас и медяка гнилого в долг не дам. Они первые в могилу сойдут, помяни мое слово.

Слушать дальше Сехун не стал и, вернувшись домой, взял аммино колечко, что отец ему на свадьбу подарил, и отнес заимодавцу. Так они амму и похоронили.

После ужина Донхёк перемыл посуду, собрал братьям обед на завтра и занял уборную. Умылся хорошенько еще теплой водой и, переодевшись в ночную сорочку, устроился у очага дожидаться Сехуна. Тот подзадержался у Куна, и Джено дважды выходил на крыльцо и глядел через соседний забор, но окромя коня, что стоял у покосившейся яблони на привязи, да пса, что каждый раз прибегал к нему, махая обрубленным хвостом, ничего не углядел. На третий раз Донхёк не выдержал, приказал псу возвращаться восвояси: негоже всяким блохастым мордам шляться по чужим дворам, а Джено погнал в дом.

— Иди-ка ты спать. Тебе подниматься ни свет ни заря, — сказал Донхёк и, не слушая возражений, поволок Джено в комнату, что он делил с Куньханом. Тот уже лежал в постели, но не спал. Видать, тоже переживал за Сехуна.

— Может, сходить за ним? — спросил Джено, встав на пороге истуканом.

— Тут два шага пройти: ничего с ним не станется. Да и фонарь светит.

— А если… — Он не договорил. Сам ведь сказал, что не все дикари подлецы и нужно довериться Жаворонку. Не для того же он такой путь проделал, чтобы обобрать одинокого омегу? Да и вабанаки никогда не нападут на того, кто разделил с ними кров и пищу.

— Не если. Спи давай. Мне не нужно, чтобы ты закемарил где-то там у себя под землей и околел вусмерть.

— Околеешь там. — Джено улыбнулся ласково и потрепал Донхёка по волосам. Он всегда так делал, когда ему казалось, что Донхёк говорит глупости, а тот кусал щеки изнутри и просил сердечко не биться столь быстро. Он вырос в семье Ли и называл Джено братом, но сердце глупое понять этого не желало и трепетало радостно каждый раз, когда Джено Донхёку улыбался или гладил его по голове.

— Давай не будем проверять? — Донхёк взял Джено за руку и довел до самой постели. — А теперь спать. И если увижу хоть одного из вас у двери — пеняйте на себя.

— Как скажешь, амму, — пропел Куньхан, а Джено лишь кивнул согласно, не спуская с Донхёка улыбчивого взгляда. Донхёк нацепил на лицо самую суровую из своих гримас и утопал из комнаты.

Сехун вернулся около полуночи. Донхёк отворил дверь, как только он ступил на крыльцо.

— Ты чего не спишь? — спросил Сехун. — Надо было дверь отпереть и ложиться.

— Тебя ждал. Мальчишки едва с ума не посходили. В жизнь не улеглись бы, если бы не остался тебя стеречь. — Донхёк вслед за Сехуном прошел в уборную. Сехун стал умываться, а Донхёк продолжил: — Ты бедных вабанаков вопросами-то не уморил?

— Они спать ушли еще два часа назад, а я с Куном заболтался. Прости. Знал бы, что будешь меня ждать, не стал бы задерживаться.

Донхёк на это лишь отмахнулся. Мастерская открывалась в девять, так что у него еще будет время выспаться.

— Так что там с вабанаками? И впрямь явились, чтобы помочь?

Сехун пожал плечами.

— Похоже на то.

— И им можно верить?

— Ну покамест они не сделали ничего, чтобы усомниться в их честности.

— И отчего они решили помочь именно нам? Разве мы единственный город, который пострадал от хвори?

— Жаворонок говорит, предки его из здешних племен будут, Тихий холм — священная земля его дедов.

Это уже больше походило на правду. Вабанаки ничего так не чтят, как могилы своих отцов.

— Он уже виделся с господином Ыйрёном?

— Не знаю. Сказал лишь, что дело сложное.

Уж в этом Донхёк не сомневался. Будь все просто, они бы давно со всем разобрались: и хворь излечили, и туман разогнали, и никакие вабанаки им бы не понадобились.

Они улеглись спать, но Донхёк еще долго не смыкал глаз. Слушал мерное дыхание Сехуна и не мог понять, что его так тревожит. Он все вспоминал встречу с вабанаками: их вороного коня и пса хромого, угольно-черного. И укутанного в тонкие южные накидки мальчика, но чаще всего — его отца. Донхёк и прежде видал вабанаков — однажды, когда амму еще был жив, его дед, отец отца, пришел в их дом и принес Донхёку гостинец. Тогда Донхёка еще звали Хэчаном, и он не понимал, отчего дед не заглядывает к ним чаще. Да, отца изгнали из общины, но ведь Донхёк не перестал быть его сыном, внуком своего деда, вабанаком, пускай и полукровным. Но амму не обрадовался этому визиту и о чем-то долго говорил с дедом на заднем дворе их старого дома, а вокруг расхаживали куры и кудахтали так громко, что Донхёк не мог различить ни слова. Ему, шестилетке, не больно-то и интересно было. Это сейчас он сожалел, что не подслушал их разговора, не узнал всей правды об отцовском изгнании и отлучении его, Донхёка, от рода. Возможно, он бы понял, отчего амму перестал носить некогда так любимый оберег, подарок отца, а перед смертью и вовсе наказал отнести его в лес и закопать под священным камнем. Донхёк, к своему стыду, так этого не сделал. Испугался, что потревожит мертвецов, и спрятал оберег на самом дне амминого сундучка — единственного наследства, что от него осталось. Оберег все еще лежал на нижней полке комода, под чистыми сорочками, но Донхёк боялся к нему прикасаться. Он слишком хорошо знал, что нарушать последнюю волю умирающего нельзя, и страшился последствий.

Вабанаки явились к нему и во сне. Донхёк, который и видел-то их лишь пару мгновений, удивился, как отчетливо в памяти запечатлелось лицо Жаворонка: его острые скулы, тяжелый подбородок и широкий нос с горбинкой. Он даже глаза его, хищные, птичьи, видел во сне. Они глядели сквозь него в туманную даль, на возвышающийся над городом холм, и столь печальным был его взор, что у Донхёка сжалось сердце. А затем холм объяло алое зарево, будто огненная птица накрыла его своим крылом, и на озеро и церковь, что возвышалась на острове посреди него, обрушился кровавый дождь. Стало душно так, что Донхёк закашлялся, и во рту сделалось солоно. Вабанака медленно побрел прочь. Из тумана навстречу ему выскочил пес и засеменил, припадая на искалеченную лапу, рядом. Донхёк глядел на них до тех пор, пока мгла не поглотила даже их тени, а кровь все сочилась из уголков его рта, пачкала подбородок и грудь, и Донхёк ничего с этим не делал. Тело его отяжелело, руки безвольно повисли вдоль туловища, и он вдруг понял, что стоит не на земле, а раскачивается на тихих озерных волнах, а в лицо ему сыплет кровавая морось. Он моргнул один раз, другой и перестал. Веки сомкнулись, ресницы склеились, покрылись жесткой коркой, и его поглотила тьма, влажная и волнующаяся.

Проснулся Донхёк раньше обычного, но залеживаться в постели не стал. Растопил печь, бросил на нее сковороду и, пока завтрак готовился, разбудил Джено.

Донхёк любил эти ранние, безмятежные утра, когда все, кроме них двоих, еще спали. В такие мгновения Донхёку было по-особенному уютно и радостно, потому что Джено всецело принадлежал ему. Они говорили и смеялись полушепотом, пока Джено наскоро глотал свой завтрак, а Донхёк собирал ему сумку. Джено неизменно спрашивал, что Донхёку приснилось — ему никогда не снились сны: он слишком уставал, и ночь пролетала для него в одно мгновение, — и Донхёк с радостью делился всем, что привиделось ему накануне.

Нынешний сон Джено насторожил.

— Не ходи к озеру, — попросил он и встал из-за стола. — Нехорошее у меня предчувствие. — Он смотрел Донхёку в глаза, и тот замотал головой, шепча: "Не буду", — чтобы его успокоить.

Джено скоро оделся, чмокнул Донхёка в щеку и скрылся в стылом рассветном сумраке.


В мастерской только и было что разговоров о дикарях. Местные быстренько прознали, где чужаки провели ночь, и весь день толпились у прилавка, пытаясь выведать у Лэлэ, кто они и зачем явились. Лэлэ, всегда разговорчивый, будто воды в рот набрал и открывал его лишь затем, чтобы справиться о заказах.

— Если ничего не покупаете и не чините, то выход вон там, — говорил он и безошибочно указывал на дверь. — Не создавайте толчею. Сломаете что или испортите — придется платить.

Последнее действовало безотказно, так что к полудню зевак поубавилось, и Донхёк мог заняться работой, не дергаясь каждую минуту от медного звона колокольчика.

Весть о том, что вабанаки остановились по соседству от семейства Ли, обратилась не только хлопотами. Многие, желая поживиться свежими сплетнями, приносили на починку что-нибудь из одежды или обуви, а то и покупали новую вещицу. К вечеру в кассе позвякивало прилично монет, а работы набралось столько, что пришлось волочь домой две полные корзины.

Жаворонка они приметили, как только из тумана выступило родное крылечко. Он, обнажившись по пояс, усердно махал топором. У Куновой веранды горкой лежали свежеколотые дрова.

Лэлэ весь посмурнел и первым вбежал в приоткрытую Куньханом дверь. Как он понял, что происходит, оставалось только гадать. Весь вечер он прослонялся из угла в угол, а как сели ужинать — поглотал еду удавом и заперся у себя в каморке.

— Что это на него нашло? — спросил Джено, когда дверь за Лэлэ с грохотом закрылась.

— А ты как думаешь? — Куньхан дернул бровями. — У Куна дома поселился одинокий красивый альфа. При сыне, конечно, но вдовец, еще и рукастый. По хозяйству вот помогает в уплату за стол и кров. Лэлэ наш, как бы мы его ни любили, ему не ровня.

— И что с того, что слепой? Не безрукий же. Он и в мастерской помогает, и по дому. И умный очень, — не согласился Джено. — Чем он хуже?

— Он ребенок еще.

— Восемнадцать зим. Взрослый парень.

— Моему отцу столько же было, когда он амму замуж позвал, — сказал Донхёк.

Сехун, убиравший со стола тарелки, едва не обронил одну; щеки его покрылись пунцовыми пятнами.

— Не сравнивай своего отца и Лэлэ. Он не был калекой.

— Эй, ты чего злишься? — Джено удивленно взирал на Сехуна. Донхёк тоже не спускал с него недоуменного взгляда.

Сехун сжал губы в тонкую полоску и, похватав остатки посуды, убежал на кухню.

Куньхан цыкнул и вместе со стулом отъехал от стола.

— Как неловко получилось, — протянул он.

— Правда, что это на него нашло? — Джено озадаченно глядел на дверь, за которой миг назад скрылся Сехун. — Поговорю с ним. Может, что приключилось. — И он ушел за Сехуном.

— А я говорил: не к добру это, — сказал Донхёк. — Вабанаки лишь появились, а уже столько шуму наделали. Что дальше будет?

Куньхан пожал плечами.

— Поживем — увидим.

Ждать долго не пришлось: на третью ночь Донхёк проснулся от криков за окном. Он выскочил из комнаты как был — босоногий, в распахнутой на груди сорочке, — и налетел на перепуганного вусмерть Лэлэ. Входная дверь стояла открытой настежь; Сехун с Куньханом замерли на крыльце, а Джено уже натягивал рабочую куртку.

— Куда это ты? Что случилось? — Донхёк поймал его за руку, остановил у самого порога.

— Заезжий двор горит. Рук не хватает, нужно помочь.

Донхёк крепче сжал запястье Джено.

— Земля на холме Ыйрёнова. С чего ты должен ему помогать? Разве он нам помог, когда мы в этом нуждались? Он вообще хоть кому-нибудь помогал?

— Он совладелец угольной компании. Если кто из шахтеров не явится тушить — будет плохо. Я не могу потерять работу, понимаешь?

Донхёк понимал, потому разжал пальцы и позволил Джено уйти.

— Прям как в твоем сне, — сказал подошедший неслышно Лэлэ. Взор его обращался к глухой стене, но, казалось, пронзал ее насквозь.

Донхёк не сразу сообразил, о чем речь, а после весь похолодел. Вышел на крыльцо к братьям и устремил взгляд на юг. Там, укрытый огненным покрывалом, над городом возвышался Тихий холм. Донхёк осмотрелся по сторонам. Соседи, кто в чем, высыпали на крылечки своих домов. Кун тоже был здесь, а с ним — мальчик-вабанака, закутанный в старенькое шерстяное пальто. К ногам его жался пес.

Донхёк еще раз оглядел улицу и наконец приметил Жаворонка. Он стоял на перекрестке в компании троих альф и коня. К ним подошел Джено, и они заспешили к холму.

Сехун первым ушел в дом, а Донхёк с Куньханом еще долго мялись на крыльце, греясь в объятиях друг друга. Лэлэ, ничего не сказав, отправился к Куну.

Пожар стал угасать к рассвету. Светлеющее небо заволокло облаками, и к утру пошел дождь. Джено домой не воротился, и Донхёк, собрав его котомку, бегом отправился на шахту, чтобы успеть к началу смены. По пути ему встретился Жаворонок. Весь черный от сажи, он поил коня у речушки, что брала исток в озере и, журча серебристо, несла свои воды на восток, к шахте и еще неубранным кукурузным полям. Жаворонок на Донхёка даже не взглянул, и тот, склонив голову пониже, припустил с удвоенной прытью.

Джено он поймал на банном дворе. Альфы поглядывали на Донхёка с усмешками, но шутить над ним не брались. Джено здесь любили и уважали, а Донхёк был его названным братом, так что о нем и слова дурного не молвили. Донхёк справился о его самочувствии, вручил сумку и заторопился обратно.

У озера он остановился, чтобы перевести дух, и сквозь тихую морось поглядел на холм. Заезжий двор и прилегающие строения сгорели дотла, лишь остов конюшни чернел на фоне блеклого неба. Огонь повредил и несколько деревьев, но дождь погасил его прежде, чем он перекинулся на лес. По пепелищу бродили рабочие и пожарные. Среди них были и люди шерифа. Донхёк узнал их по тяжелым плащам, высоким сапогам и широкополым шляпам. Что они забыли на холме? Неужто это был поджог? Но кто бы на это пошел? Город зависел от господина Ыйрёна, и пускай любви и уважения местный люд к нему не питал, но страшился, и устроить пожар в его владениях никто бы не посмел. Разве что по недосмотру. Кто-нибудь из сторожей хватил лишку и уснул у зажженной свечи. Такое случалось повсеместно с тех самых пор, как в город пришла мгла и из ночного сумрака стали являться ожившие кошмары.

Воротившись домой, Донхёк рассказал об увиденном братьям. Куньхана это, казалось, нисколько не удивило.

— Мерзавец многим насолил, — сказал он просто. — А людям уже нечего терять. Если мгла не отступит, мы эту зиму не переживем.

Донхёк покачал головой.

— Так не может длиться вечно. Если вабанаки вошли в город, значит, и другие могут.

— Но станут ли? Если мы не первые, кто столкнулся с этой бедой, то по округе уже распустили слухи, что соваться к нам не стоит. Даже Ыйрён не решается действовать. На путях стоят вагоны, полные угля, но он не пускает поезда. Боится, что составы пропадут, как пропали добровольцы.

— У него нет выбора. Если хочет получить от страховой компании возмещение, придется ехать в столицу и организовывать расследование. Он и гроша ломаного не получит, если не доставит проверяющих на пожарище прямо сейчас. Железная дорога — самый быстрый и надежный способ добраться до столицы.

— Сехун-а, спрячь-ка от него дедовы журналы, а то много умничать стал. — Куньхан состроил оскорбленную рожицу, но Донхёк знал, что он им гордится. Как для омеги, окончившего лишь начальную школу, Донхёк был достаточно образован и разбирался в вопросах, которые не каждому альфе давались, и Куньхан с Джено этому немало поспособствовали. Обучая Лэлэ, они подтянули по главным предметам и Донхёка, хотя тот к знаниям и не рвался, зная, что в университет поступить не сможет, да и приличной работы ему, вабанаке-полукровке, не перепадет. Оставалось надеяться, что Сехун, выйдя замуж, передаст мастерскую ему, а уж с этой работенкой он точно справится.

— Не станет он так рисковать, — сказал Лэлэ. — Ему проще нанять того же Жаворонка и отправить в столицу его. Вернется — хорошо, нет — тоже неплохо. Никто и не заметит, если чужак-вабанака сгинет с концами, а если и так, то горевать по нему не станут. В отличие от работников станции. У них семьи здесь. Придется родне компенсацию выплачивать.

— И ему тоже журналы запретите!

Лэлэ лишь рассмеялся на это, но в смехе его не чувствовалось привычной радости. Творящееся в городе беспокоило его не меньше остальных, хоть он и избегал об этом говорить. После болезни он стал чаще уходить в себя, подолгу молчал, глядя в вечную ночь, что окружала его с самого рождения, а затем начались видения, и он, кажется, совсем позабыл, как улыбаться.

В мастерской все болтали о пожаре; мужья и сыновья многих покупателей были там и помогали тушить огонь, но никто не пожалел господина Ыйрёна.

— Как пришло, так и ушло, — говорили они и кивали со знанием дела. — Нельзя построить счастье на чужом несчастье. Купил землю за бесценок, нажившись на горе глупых дикарей, а теперь сам слезами умывается. Так ему и надо.

— Да разве такая гнида пропадет? Он все свое добро застраховал. Поди, сам пожар и устроил, когда понял, что прибыли гостиница не принесет. В город еще не скоро люд потянется, а персоналу платить надо.

— Да такой жмот с десяток заезжих домов закроет и не обеднеет. Комнаты, что он сдает внаем, поля да шахта приносят немалый доход. Он еще и водокачку прикупить решил, пока старик Ше не оклемался после хвори.

— А разве сынок его не точит на Ыйрёна зуб?

— Да покажи мне, кто нет. Все его со свету сжить мечтают, да толку от этих мечтаний? Он нас всех переживет, вот поглядите.

Разговоры эти не смолкали до самого вечера.

Братья, утомленные бессонной ночью, закрыли мастерскую пораньше и по пути домой заглянули в бакалейную. Там-то и услышали новость о Жаворонке.

— Своими глазами видел, — сказал супруг гончара, что жил в двух домах от семейства Ли. — Явился собственной персоной и шерифа привел. Цянь дома был, потому хмыря этого и на порог не пустил. Весь в отца пошел. Уперся рогом, мол, какое право имеете безвинного человека беспокоить? Он, дескать, первым вызвался пожар тушить, хоть и не должен был. Шериф будто воды в рот набрал. Не всякий омега ему перечить станет, да только правда за Цянем, ведь нету у них доказательств, что это вабанаки гостиницу подожгли. Да и какой им с этого толк?

— Так на холме ведь их поселение было, — вмешался бакалейщик. — Говорят, священное место. Они долго земли свои продавать не хотели, ибо мертвецы их там лежат. Дикари эти, сами знаете, предкам поклоняются, для них землю, где кости отцовские покоятся, в чужие руки отдать — все равно, что нашему народу в святой лик плюнуть.

— Скажешь такое. Вабанака этот, может, и не отсюда родом.

— Отсюда-отсюда. Супруженек мельника давеча говорил, что жил он здесь лет двадцать назад, а потом беда приключилась, и он ушел.

— А это не тот ли красавчик, который сына стекольщика обрюхатил?

Донхёк весь подобрался и с такой силой стиснул ручку корзины, что та противно скрипнула под его вспотевшими пальцами. Бакалейщик и супруг гончара поглядели на него одновременно, и бакалейщик сказал:

— Да нет, не он точно, — и потупил взор.

Донхёку будто в лицо кипятком плеснули. Он неловко развернулся, задел Лэлэ корзиной и, буркнув скомканные извинения, вылетел из лавки в прохладу туманного вечера. Влажный воздух с трудом проникал в грудь, и Донхёк хватал его жадно ртом, как рыба, выброшенная на берег, но надышаться не мог. Сердце билось истово, больно, и Донхёк прижал ледяные ладони к груди. Корзина, полная старых сапог, ударила в живот, но он едва ли это почувствовал.

Из лавки вышел супруг гончара и заспешил прочь. Какое-то время спустя показались и Сехун с Лэлэ.

— Ты в порядке? — спросил Лэлэ, глядя поверх Донхёкова плеча.

— Да, конечно. Что со мной станется? — Донхёк выдавил из себя улыбку.

Сехун взял Лэлэ за локоть.

— Не будем задерживаться, — сказал он и заторопился к дому.

— Куда мы так спешим? — спросил Донхёк, когда они миновали площадь и вышли к дому старого судьи. Дом уже полгода пустовал, и местная детвора складывала о нем жуткие легенды. Легенды, которые безмолвными багряными ночами становились явью.

— Сынён сказал, шериф не застал Жаворонка дома, потому явится за ним вечером. Мне нужно переговорить с ним прежде, чем это случится.

— Но зачем? — Лэлэ едва поспевал за Сехуном, но тот, кажется, совсем позабыл о его слепоте.

— Затем, что так надо. Нельзя, чтобы его бросили в тюрьму, а они сделают это, уж поверь. Ыйрёну нужен козел отпущения. Если он не докажет, что пожар устроил кто-то со стороны, инспектор решит, что поджег — его рук дело, и плакала его страховка. Донхёк ведь прав: он единственный, кому это выгодно.

— И как ты поможешь дикарю?

— Я знаю то, чего не знает шериф.

— И что же это?

Сехун не ответил и прибавил шагу. Лэлэ понял, что отвечать Сехун не намерен, потому больше ему не докучал.

На перекрестке их догнал Джено. Самсон, бригадир, знал, что шахтеры полночи тушили пожар, и на свой страх и риск сократил им рабочий день.

Джено отобрал у Донхёка корзину и спросил, что у них приключилось: он, уморенный ночным происшествием и тяжелой работой, едва поспевал за братьями. Донхёк сбивчивым шепотом рассказал о случившемся. Джено нахмурился.

— Но какой смысл вабанакам устраивать пожар? Не разумней ли предположить, что это дело рук Ше Сухёна?

— Не знаю. — Донхёк покачал головой. — Вообще ничего не понимаю.

И он не соврал. Думать о поджоге не получалось. Все его мысли занимали слова Сынёна. Пускай Жаворонок и не был его отцом, но он мог его знать. Амму редко о нем вспоминал, особенно перед смертью, а Донхёк был совсем крохой, когда видел его в последний раз. Даже лица не помнил, только волосы, заплетенные в длинную косу, с которой он, сидя на отцовских коленях, любил забавляться. Ах, если бы он осмелился заговорить с Жавороком! Он бы расспросил его об отце и, быть может, лучше понял, отчего дед больше никогда не приносил ему гостинцев.

Донхёк с тоской поглядел на показавшуюся из тумана крышу Кунова дома. Они с амму поселились здесь, когда умер дед, аммин папа, у которого они обретались после ухода отца. Здесь амму провел свои последние годы и здесь же умер. А теперь в этом доме жил человек, который, возможно, знал отца Донхёка. А что, если отец жив — он ведь еще молод, — и Жаворонок знает, как его разыскать? Донхёк все время убеждал себя, что отец ему не нужен — он большую часть своей жизни обходился без него, да и господин Ли, покуда был жив, одаривал его поистине отцовской любовью, — но в глубине души безумно по нему скучал.

Куньхан не встречал их у крыльца. Дверь была заперта, а сам Куньхан топтался у Куна на подворье в компании юного вабанаки. Вокруг них скакал пес и повизгивал от неприкрытого собачьего восторга.

Сехун отдал сумку с покупками Лэлэ и направился к ним.

— ЯнЯн, дома ли отец? — спросил он.

Мальчик-вабанака обернулся, и Донхёк впервые увидел его лицо. Он был вылитой копией отца, только по-омежьи хрупкой, какой-то внеземной. Большие, янтарно-карие глаза и крупный рот придавали его облику диковинный, восточный шарм, но он, кажется, совершенно не осознавал своей привлекательности, держался скованно, будто собственное тело жало ему, стесняло, и он боялся лишний раз шелохнуться.

— Он в доме. С шерифом, — сказал ЯнЯн. Говорил он с ощутимым южным выговором.

Сехун взлетел на крыльцо и потянулся уже к дверному молотку, как дверь отворилась, и на пороге показался шериф в компании Жаворонка и Куна. Сехун замер на месте.

— Шериф. — Он коротко кивнул.

Шериф тронул поля своей шляпы.

— Вы подозреваете не того, — сказал Сехун.

Донхёк с Джено не стали подходить ближе: им и так было слышно, как тяжко вздохнул шериф.

— О чем это ты, Сехун? — спросил он.

— Он не совершал поджог. — Сехун кивнул на Жаворонка.

— Ты свидетель?

— Да. И готов дать показания.

Донхёк обернулся к Джено. Тот покачал головой. Он понятия не имел, о чем толкует Сехун. Остальные тоже глядели на него со смесью растерянности и изумления, и только Жаворонок взирал на юг, где уже собирались алые облака. Слова Сехуна его не удивили, но и пояснять их он не стал.

Шериф не мог отказать Сехуну, потому попросил у Куна дозволения еще ненадолго занять его гостиную, и они ушли в дом.

ЯнЯн, кутаясь в старенькое пальто, с тревогой смотрел на приближающееся ненастье, но присоединиться к отцу не спешил. То ли мешать не хотел, то ли боялся. Куньхан это тоже приметил и спросил с надеждой:

— Не хочешь зайти к нам? Ты нас не стеснишь. Сейчас у нас редко бывают гости, а раньше к амму постоянно захаживали товарки.

ЯнЯн поглядел на Донхёка, и Донхёк увидел в нем себя, девятилетнего, лишившегося последнего родного человека. Ребенка, который бы непременно погиб, если бы семья Ли не раскрыла перед ним свои объятия. Он улыбнулся, и ЯнЯн улыбнулся в ответ, а затем кивнул Куньхану.

========== Глава 2 ==========


Когда Сехун вернулся домой, они уже отобедали; Куньхан взялся учить ЯнЯна шахматам, а остальные занялись работой. Сехун поел на кухне и ушел к себе. Говорить при ЯнЯне он явно не желал, но и гнать его из дому не собирался. ЯнЯн так увлекся шахматами, что и не заметил, как дневной свет померк, и его сменила багряная мзгла.

Спустя полчаса заглянул Кун. Лэлэ, который все это время внимательно следил за игрой — Куньхан озвучивал каждый ход, и Лэлэ на слух запоминал расположение фигур на доске, — весь подобрался и будто стал выше и шире в плечах.

Кун справился о ЯнЯне, и Куньхан заверил, что лично проведет его до самого порога, как только они закончат партию. ЯнЯна слова его смутили, и сквозь бледную бронзу его кожи проступил легкий румянец.

Донхёк, под предлогом важного кулинарного совета, увел Куна на кухню и спросил о Сехуне и шерифе. Он знал, что Сехун всей правды не скажет: если дело касалось не его одного, он всегда не договаривал, — да только случившееся затронуло и их семью, и Донхёк хотел знать все .

— Я, правда, не знаю, что случилось прошлой ночью. Проснулся, как и все, когда поднялся крик; Жаворонок и ЯнЯн уже были на ногах. Жаворонок и одеться успел, но, по правде говоря, мне кажется, он и спит при полном параде. Видать, в жизни всякое случалось, так что не привык расслабляться. Вышли на крыльцо, а там уже и мужики собрались. Жаворонок, как узнал, что приключилось, сразу к ним присоединился.

— Но как это связано с Сехуном?

— Твой брат… не стоит мне такое молоденьким омегам говорить, да все равно кота в мешке не утаишь. Сехун признался, что Жаворонок провел эту ночь с ним. Они сговорились встретиться у дома судьи и… Пожалуйста, не заставляй меня продолжать. — Кун запыхтел, скрывая за негодованием смущение. — Он взрослый омега, может делать все, что ему заблагорассудится, и не нам его осуждать.

Донхёк проговорил слова Куна про себя несколько раз, но понятней они не стали. Он, конечно, прекрасно уразумел, о чем Кун говорит, но поверить, что Сехун провел ночь с незнакомым альфой, не мог. Это не походило на Сехуна совершенно, и то, что он вдруг изменил своим убеждениям, было маловероятным. Сехун солгал, чтобы доказать невиновность Жаворонка. Но зачем? Если шериф узнает, что он лжесвидетельствовал, то быть беде. И ради чего? Жаворонок — чужак, как Сехун мог поставить его выше семьи?

— И что шериф? Поверил Сехуну? — спросил Донхёк, чтобы успокоиться.

— Даже если нет — Сехун единственный свидетель.

— Но если Ыйрён в самом деле решил свалить все на вабанаков, то найдет своего очевидца. И что будет с Сехуном?

— Суд. Еще доказать нужно, кто врет.

— А если оба лгут? — Донхёк ни на секунду не поверил заявлению Сехуна, и шериф, который всю жизнь одевался в мастерской Ли и знал Сехуна с пеленок, тоже не мог в это поверить. Никто не поверил бы. За свои двадцать восемь лет Сехун ни разу не оказывался в центре любовного скандала, о нем даже не сплетничали. Не мог он вот так взять и опорочить свое доброе имя.

Кун покосился на приоткрытую дверь кухни, убедился, что никто их не подслушивает, и сказал:

— Жаворонок в первый же день побывал у Ыйрёна. Его управляющий рассказал своему супругу, тот — господину Мину, а господин Мин — мужу. Я слышал, как он говорил об этом с надсмотрщиком. Мол, вабанаки явились невесть откуда, чтобы встретиться с Ыйрёном. Даже мгла и хворь их не остановили. А ведь ЯнЯн сам переболел недавно. Но они отважились на этот путь, чтобы просить Ыйрёна закрыть заезжий двор.

— Что?

— Жаворонок говорит, все дело в земле. Тихий холм — обитель Безмолвных Духов. Вабанаки почитают их и всегда задабривают. Потревожить земли Духов и нарушить их покой — преступление, караемое смертью.

— Неужели Жаворонок считает…

— Да. Он уверен, что напасти обрушились на город именно из-за стройки. Господин Ыйрён потревожил Духов, и теперь они мстят. Предки вабанаков отличались особой жестокостью. Говорят, их заклинатели умели насылать необъяснимые хвори, которые изводили не только плоть, но и дух человека. Совсем как наша лихорадка.

— И он уже сталкивался с подобным? Сехун говорил о чем-то таком.

— Да, в селении, где он жил последние годы, приключилась похожая беда, потому-то он и понял, что дело в гостинице на холме. Но дома у него святилище разрушили по неосмотрительности, и людей пострадало мало. Ему удалось задобрить Духов, и жизнь в селении вернулась в прежнее русло. Наша же ситуация сложнее. Господин Ыйрён, роя котлован под фундамент, обнаружил старое захоронение. Останки бросили в озеро.

— Вирга…

Кун кивнул.

— И что же Жаворонок собирается делать?

— Того не знаю. Но он потомственный шаман, ему лучше нашего ведомо, как поступить.

— Но кто ему позволит? Ыйрён его и близко к холму не подпустит. Стоит народу прознать, что все беды в городе из-за него, и не спасут ни каменные стены, ни деньги, ни шериф со всеми сержантами.

— Но если Жаворонка бросят в тюрьму, этого не случится.

— Как удобно: и страховку получит, и правду скроет.

— Потому-то он и торопится. Но Сехун ему карты хорошенько попутал. Даже если отыщется свидетель, который подтвердит, что поджог устроил Жаворонок, будет суд, и на суде выяснится, ради чего вабанаки пришли в город, вспыхнет всеобщее недовольство, а бежать господину Ыйрёну некуда: мгла никого не отпускает. Он, может, и кичится тем, что ничего не боится, но из города носа не кажет. Понимает, что хворь да ужасы всякие, в тумане притаившиеся, всем жителям в одночасье примерещиться не могли.

— И Сехун соврал, дабы Жаворонок успел нам помочь?

— Если соврал. Но, думаю, в этом дело. Да кто из нас не хочет, чтобы это закончилось поскорее? Запасов в городе хватит до конца зимы, и то если пустить в оборот посевные. И если к весне хмарь не спадет, то ждет нас голодная смерть.

— Тогда нужно сделать так, чтобы Жаворонка не бросили в тюрьму.

— Мы омеги, прислушиваться к нам судья не станет, да и все присяжные — альфы. Поговори с Джено. Его они послушают.

Донхёк и сам понимал, что без этого не обойтись, но Джено никогда не лгал и вряд ли станет это делать сейчас. Разве что кому-то из семьи будет угрожать опасность. Да и то прежде попытается решить проблему честным способом, и лишь если это не поможет, — пойдет на ложь.

— Сейчас и поговорю.

Они вернулись в гостиную, где к концу подходила шахматная партия. ЯнЯн проиграл, но нисколько этому не расстроился. Куньхан собрал фигуры в ящик и вручил его ЯнЯну.

— Попрактикуйся с Куном: он хорошо играет, — сказал он.

ЯнЯн взял ящик с опаской, будто боялся, что он оживет и цапнет его за пальцы.

— Я как-нибудь на днях зайду: сыграем партию. — Куньхан сунул руки в карманы штанов и перекатился с носка на пятку.

Лэлэ громко фыркнул. Лицо его было обращено к очагу, где весело плясало душистое сосновое пламя. Донхёк пару раз видел, как Куньхан заигрывает с омегами, так что сразу смекнул, с чего сыр-бор. Лэлэ же с незапамятных времен взял за правило подтрунивать над братьями, и ему, как младшенькому, все сходило с рук, хоть сам он в присутствии Куна вел себя не лучше. А что вы мне, калеке, сделаете? — с вызовом выпячивал он тяжелый подбородок, и Джено с Куньханом прикусывали языки.

Вот и на этот раз Куньхан пропустил выпад Лэлэ мимо ушей и повел гостей домой. Донхёк с Лэлэ не церемонился: ущипнул крепко за руку, чтоб неповадно было срамить родных братьев на глазах у хорошеньких омег, и пристал к Джено.

— Поговоришь со мной? — спросил тихо и поймал Джено за ладонь. Джено ласково пожал его пальцы.

Они уединились в комнате Джено, и Донхёк рассказал ему обо всем, что узнал от Куна. Джено хмурился, но молчал. Когда Донхёк закончил, он кивнул и задумчиво уставился в закрытое ставнями окно. В щели его просачивалось алое свечение вирги.

— Я сделаю, что нужно, но прежде поговорю с Жаворонком.

Донхёк не сдержал облегченного вздоха. Он боялся, что Джено заартачится, как это часто бывало, когда его просили совершить нечто, в его представлении, бесчестное. Джено, однако, решил, что цель в их случае оправдывает средства.

Когда он ушел, Донхёк заглянул к Сехуну. В комнате горела свеча, и Сехун штопал чулки, сидя на постели. Он так глубоко ушел в себя, что встрепенулся, только когда Донхёк встал в узком проходе между кроватями, и пламя свечи затрепетало, испуганное мягким колыханием его домашней сорочки.

— Кун все мне рассказал, — признался Донхёк. — Ты ведь солгал, дабы помочь вабанакам усмирить Духов?

Сехун отложил шитье и поглядел на него из-под длинной челки. В восковом свете свечи лицо его казалось высеченным из драгоценного нефрита. В семье Ли все дети были белокожими, и если бледность Лэлэ носила нездоровый вид, то Сехуна природа наградила бледностью изысканной, аристократичной, и даже полупрозрачные веснушки нисколько ее не портили. Сехун был по-настоящему красивым омегой, и Донхёк бы не удивился, если бы Жаворонок в самом деле положил на него глаз.

— А ты как думаешь? — Сехун похлопал ладонью по перине, и Донхёк забрался на кровать. — Я должен был так сказать. Если бы заявил шерифу, что мы встретились ночью, дабы поболтать, он бы рассмеялся мне в лицо.

— Но зачем тебе его выручать? Разве против него есть свидетельства?

— Сейчас нет, но позже обязательно появятся. Ыйрён нашел прекрасного злодея. Местные не любят вабанаков, а уж если всплывет правда…

— Так это Жаворонок устроил поджог?

Сехун сдержанно кивнул.

— Это самый верный способ очистить святилище от скверны. Даже если бы Ыйрён закрыл заезжий двор и приказал все там разобрать — это заняло бы недели, а за это время может приключиться что угодно. Жаворонок еще не сталкивался с настолько злыми Духами, и ему неведомо, во что способна воплотиться их злоба.

— И что, теперь с Духами покончено? Жаворонок сжег гостиницу, освободил их земли, и больше они нас не тронут?

— Не все так просто. Нужно провести обряд, иначе предков не задобрить. И то неясно, поможет ли это. Слишком долго они копили злость, слишком многим хотят отплатить.

Они помолчали недолго, и Донхёк сказал:

— Если дело дойдет до суда, Джено подтвердит твои слова. Присяжные поверят ему. Его все любят и уважают…

Сехун напрягся, и во взгляде его вновь промелькнула та незнакомая, приводящая в смятение тень. Пламя свечи будто тоже это ощутило и тревожно затрепетало, вытянулось к темному потолку, зачадило.

— Дело не должно дойти до суда. Ничто не убедит присяжных, если они узнают Жаворонка.

Донхёку тут же вспомнился разговор в бакалейной лавке и собственные мысли на сей счет. Неужели он был прав? Жаворонок жил здесь многие годы назад, а после ушел по неизвестной ему причине. И причина эта, должно быть, была чудовищной, раз Сехун так боялся, что она раскроется.

— Он ведь жил здесь прежде? В селении на холме? Он сделал что-то плохое и потому ушел?

— Да, Донхёк, он совершил нечто ужасное, и его изгнали. Ты был совсем крохой и не помнишь этого, но в тот год весь урожай на фермерских полях погиб, в городе нечего было есть, но поля вабанаков уцелели, и вождь Одинокое Облако явился к мэру и предложил половину своего урожая в уплату за земли на холме. Мэр давно обращался к губернатору с просьбой занять территорию вабанаков, но у того был договор с прежним вождем, и он истекал лишь через пять лет. До тех пор губернатор не имел права переселять вабанаков куда-либо. Но те, как ты понимаешь, покидать земли своих предков не хотели вовсе, и решили откупиться.

Урожай погиб и в соседних округах, на юге уже второй год бесчинствовала саранча, а равнины не могли прокормить все провинции. Мэр готов был подписать соглашение, но тут к шерифу явился один из местных жителей, который хорошо знал вабанаков, и заявил на Жаворонка. Его обвинили в колдовстве, и церковники учинили суд. Прямых доказательств его вины не сыскалось, лишь слова местного жителя и тот факт, что Жаворонок происходил из рода шаманов. Церковный суд признал его виновным, но так как в колдовстве он не сознался, а других свидетельств против него не нашлось, приговор смягчили, и вместо виселицы он отправился в изгнание с запретом когда-либо возвращаться в наш округ.

У Донхёка пересохло во рту, и он, едва ворочая языком, спросил:

— И как давно это произошло?

Сехун медлил.

— Сехун, пожалуйста.

Сехун прикрыл глаза.

— Восемнадцать лет назад.

У Донхёка внутри все оборвалось. Он сделал вдох, и воздух забил легкие ледяной крошкой. В груди заныло, сжалось все и будто камнем обратилось. Даже ребра, и те сделались жесткими, неподвижными, и Донхёк не мог вдохнуть глубже, разбить сковавший его внутренности лед.

— Теперь ты понимаешь, почему он не мог вернуться. — Сехун поймал его руки, растер их своими широкими, шершавыми ладонями.

— Но амму говорил… говорил, что он ничего не делал, что его оклеветали, что… — Лед вдруг обратился солью, и Донхёк заплакал. — Говорил… он хороший, он…

— Он оберегал свою землю. Всегда оберегал. И все еще оберегает. Он истинный сын своего народа, он исполняет свой долг перед предками. Тот, кто следует Тропой Медведя, не может сойти с начертанного Силой пути.

Донхёк заплакал в голос, и Сехун прижал его к груди.

— Почему он меня не признал? Разве он не спрашивал обо мне?

Сехун погладил его по спине.

— Не признал, потому что считает нашим. Дед мой по амму был полукровкой. Так наши семьи и сдружились. Дед жил в старом городе, неподалеку от вашего дома, и амму часто его навещал. У дяди же Насу всегда было мало товарок. Местные сторонились его, потому что пошел за дикаря, а вабанаки не принимали, ибо дядя не отказался от своей веры и не пожелал венчаться по их обычаю. А уж как отца твоего осудили, так и вовсе все от него отвернулись. Только амму и остался. Это ведь он ему, как дед твой помер, предложил здесь поселиться. За озером мало кто знал его в лицо, а тебе от вабанаков разве что цвет кожи достался. Мы всем говорили, что ты наш родственник по дедовой линии, вот никто и не удивлялся. А те, кто правду проведал, помалкивали из уважения к нашей семье. Вы-то с амму ничего не сделали, так и суд решил. Да и единственным свидетелем обвинения был твой дед. Он брака твоих родителей не одобрял, знал ведь, чем Кай промышляет, и потому, когда урожай погиб, — сразу донес на него шерифу, а на суде заявил, что сын его знать не знал, за кого замуж пошел, и к злодеяниям Кая никакого отношения не имеет. Дьякон ему поверил. Дядя Насу ведь набожным был, в церковь к воскресной мессе всегда ходил. Глава судебной комиссии хорошо его знал, и это, думаю, смягчило твоему отцу приговор.

— Но если отец начнет допытываться обо мне, то скоро узнает правду.

— Не начнет. Если будет спрашивать о тебе, его сразу раскроют, а ему это не нужно. К тому же, твой дед, как жив был, встречался с ним единожды и сказал, что отослал вас к родичам на острова. Дескать, жизни вам в этих местах нет, вот он и выгреб из тайника последние сбережения, посадил вас на корабль и с чистой совестью отпустил.

Донхёк утер слезы и сел прямо.

— Амму… Как я был маленьким, он часто рассказывал об отце, о том, каким заботливым он был, как любил нас и оберегал, и что люди осудили его за то, чего он не делал, только потому, что он вабанака. Но потом что-то изменилось, и он перестал о нем говорить, а если я спрашивал сам, то или притворялся, что не слышал вопроса, или отвечал коротко и сухо. И оберег, подарок отца, велел уничтожить. А ведь прежде он с ним никогда не расставался. — Донхёк облизнул соленые губы. — Дед узнал, да, что у отца новая семья? Узнал о ЯнЯне и все амму рассказал?

— Рассказал. Но ты не вини их. Каждый делал то, что считал нужным. Дед твой верил, что так Насу скорее забудет прошлое, вернется к прежней жизни, найдет достойного альфу и будет счастлив. Отец твой знал, что дороги назад нет, и двигался дальше, а амму… Он верил, что все наладится, что Кай за вами вернется, и вы снова будете вместе. Он ведь уйти с ним хотел, но твой отец запретил. Ты был совсем маленьким, да и Насу не привык к тяготам скитальческой жизни. Для вас это была верная смерть.

— Но отец мог, не знаю, послать за нами, когда устроился. — Горло сдавило обидой, но Донхёк не позволил себе новых слез.

— Но мы ведь не знаем, как он жил все эти годы. Южные поселения нельзя назвать приветливыми. Да и обосновался он среди дикарей. Многие южане относятся к переселенцам враждебно. Вас с амму могли попросту убить.

— Почему ты его выгораживаешь?

— А разве не должен? Он выполнял свой долг.

И Донхёк наконец-то понял. Сехун защищал его отца, потому что видел в нем себя. Всю свою жизнь Сехун лишь и делал, что выполнял долг перед семьей. Даже сейчас, лжесвидетельствуя в пользу Жаворонка, он делал то, что должен был. Оберегал свою семью. И Донхёк был ее частью, потому Сехун ни слова не сказал о нем отцу. Донхёк был Ли, и этого уже ничто не изменит.

***

О чем Джено договорился с Жаворонком, Донхёк не знал. Он воротился домой поздно, и Донхёк не стал допытываться.

— Все будет хорошо, маленький, — только и сказал Джено и ущипнул его нежно за мочку. Он с малых лет взял за привычку обращаться с ним подобным образом, и хоть они и были погодками, Донхёк чувствовал себя крохой, нуждающимся в его опеке. Он не утерпел, прильнул к Джено, обвил крепко руками и, опустив голову ему на плечо, закрыл глаза. Джено был теплым-теплым и пах, как должен пахнуть альфа: домом, в котором можно укрыться от любой беды.

— Мне страшно. А если с Сехуном что-то случится? Если его у нас заберут?

— Давай не думать о плохом прежде времени. — Пудовая, загрубелая от тяжкого труда ладонь легла Донхёку на затылок. Джено старался говорить как можно беззаботней, но Донхёк-то знал, что он уже об этом подумал. И коль не желал делиться своими мыслями, значит, дело худо.

Джено отослал его спать, но сам еще долго не ложился. Донхёк слышал его тихие шаги на кухне и все порывался встать, но так этого и не сделал. Джено хотел побыть один, а Донхёк уважал его желание.

Утро началось с первого в этом году снегопада, но он скоро сменился дождем. У Джено был выходной, и Донхёк встал позже обычного, чтобы собрать на службу Куньхана.

— Ты ведь знаешь, что не должен этого делать? — спросил Куньхан, когда Донхёк укладывал его котомку. — Мы взрослые люди и можем сами о себе позаботиться.

Донхёк насупился. Конечно, он знал, что братья не нуждаются в его помощи, но ему хотелось хоть чем-то отплатить за их доброту. Он лишь недавно стал приносить в семью доход, да и тот нельзя было назвать большим, а Ли кормили его и одевали десять лет. А десять лет, переведенные в звонкую монету, — это очень много. Так много, что Донхёку вовек не расплатиться.

— Мне это важно, — признался Донхёк. — Хочу знать, что вы ни в чем не нуждаетесь. А Джено порой такой несобранный. То одно забудет, то другое. За ним нужен глаз да глаз. А ты как возьмешься завтрак варганить, так всех на ноги поднимешь. Лучше я один не посплю, чем все.

— Вот это обидно было, между прочим. — Куньхан нахмурился, но обижаться долго он не умел.

— Хан хочет сказать, что ты и так работаешь за двоих. — Джено стал в дверях кухни. — И в мастерской трудишься, и дома. Позаботься лучше о себе.

— Именно это я и сказал.

— И давно вы сговорились? — Донхёк наградил обоих испытующим взглядом.

— Понятия не имею, о чем ты. — Куньхан сцапал котомку, закинул в рот недоеденный пирожок и помчался на выход. — Бывайте. — И был таков.

— Джено?

Джено лишь улыбнулся в ответ, и этого было достаточно, чтобы убедить Донхёка в своей правоте. Если Джено улыбался вот так заискивающе — значит, не хотел говорить правду.

— Я уже взрослый омега и могу позаботиться о своей семье. Нечего со мной панькаться.

— А кто спорит? Очень взрослый и очень помогаешь. Но ты не двужильный, а сейчас не те времена, чтобы надрываться без надобности. Примчался ко мне через весь город, лишь бы обед передать. Ну вот зачем? Я бы с голоду точно не умер, а с тобой по пути могло что угодно приключиться. Ты же знаешь, в каком мире мы живем. Мгла уже столько народу сгубила, что ей стоит извести и тебя?

Донхёк встал было в позу и собрался хорошенько Джено отчитать, чтобы не сомневался в нем впредь, но Джено шагнул к нему, в глаза поглядел, и Донхёк напрочь позабыл, что хотел сказать. Было в его ласковом и тихом, как летняя ночь, взоре нечто обезоруживающее, и Донхёк сдался. Как он мог спорить с тем, кто думал о его благополучии прежде своего? Да и Джено прав: бегать по пустынным утренним улицам так же опасно, как и блуждать самому в багряной ночи. Никто не откликнется на его зов, никто не придет на помощь. И все ради чего?

"Ради семьи", — тут же ответил себе Донхёк.

— Но ты — моя семья. Кто о тебе подумает, если не я?

— Знаю, но ты подумай и о себе. Без тебя мы не справимся. Сехун-и — душа этого дома, Лэлэ — разум, я — сильные руки, Хан — веселье: без него ведь тоже долго не протянешь, — но ты… ты сердце, понимаешь? Без рук вы как-нибудь обойдетесь, но без сердца — нет.

— Глупости не говори, — прохрипел Донхёк. В глотку кто стекла битого натолкал, и Донхёк, кашляя в кулак, отвернулся к мойке, полной грязной утвари. Знать, что тобой так дорожат — подарок бесценный, и он уж постарается не растратить его попусту.

Джено встал рядом с ним, забрал из рук чашку и взялся мыть посуду. Донхёк смотрел, как его пальцы ловко справляются с работой, не утерпел и спросил:

— Сехун не сказал тебе о Жаворонке?

Джено ответил ему непонимающим взглядом.

— О том, как он ушел из племени?

— Его изгнали. Это все, что я знаю.

Донхёк набрал полную грудь горячего кухонного воздуха и выпалил:

— Он мой отец.

Джено так и замер с мыльной сковородой в руках. Донхёк рассказал ему все, что узнал от Сехуна. Джено глубоко задумался, а потом сказал:

— Но как шериф его не признал? Неужели он не… — И осекся. Шериф не мог навести справки, ведь город был отрезан от прочего мира стеной тумана и ужаса. Должно быть, на это Жаворонок и рассчитывал. Люди будут слишком напуганы и измождены свалившимися на них бедами и не станут задавать лишних вопросов.

— Должно быть, шерифу сейчас не до этого, да и не жил он тут в ту пору. Он ведь немногим отца старше, значит, тот год провел на учебе в столице.

Донхёк пристроился у мойки, и они, рассуждая, как так получилось, что Жаворонка никто, включая господина Ыйрёна, еще не раскрыл, домыли посуду.

— А что, если это ворожба какая-то? — предположил Донхёк, ставя на сушилку последнюю миску. Ему вновь вспомнился разговор в бакалейной лавке. Сынён ведь подумал, что Жаворонок и есть отец Донхёка, да бакалейщик отмахнулся от этого предположения, будто это глупость несусветная. А ведь всякий, кто был знаком с той историей, так бы подумал в первую очередь. Не могли же вабанаки каждый год по паре крепких молодых альф изгонять? Или могли? Донхёк с обычаями предков был знаком плохо и гадать, что да как у них принято, не брался. Но вот то, что отец его — потомок ведуна и знается с Духами, мог сказать наверняка. Уж если он сподобился урожай сгубить да избавить от мглы целую деревню, то и наслать чары, дабы остаться неузнанным, ему было под силу.

— Но Сехун-то его признал, — неуверенно сказал Джено.

— Может, отец ему позволил? Ли не отвернулись от амму, когда отца осудили. Он знал, что Сехуну можно довериться.

— Наверное. — Джено не стал спорить. — И что теперь? Поговоришь с ним?

Донхёк не знал. Ему и хотелось, и нет открыться отцу. С одной стороны, он ведь был его отцом, единственной родней на всем белом свете, с другой — Донхёк вырос, называя отцом папу Ли. А Жаворонка он совсем не знал. Да и сын у него уже был. Не чета Донхёку. ЯнЯн и лицом на Жаворонка походил, и в жилах его, поди, текла шаманская кровь. А в Донхёке-то не всякий и вабанаку признает, не то что сына Жаворонка.

— Может быть. Когда-нибудь. Сейчас не лучшее время.

Джено приобнял его за плечи, давая понять, что поддержит любое его решение.

На кухню, зевая во весь рот, вошел Лэлэ, и Донхёк усадил его завтракать. Джено тоже с ними поел и засобирался на рынок: прикупить смолы да заделать крышу. При нынешней погоде, когда каждый божий день шел дождь, даже самая надежная кровля давала течь. Домик же у них был старый и требовал постоянной починки.

По субботам в мастерской работали лишь Донхёк с Лэлэ. Джено проводил их до торговой улицы и, убедившись, что они добрались до лавки в целости и сохранности, заспешил на рынок.

У порога их уже поджидал первый клиент с парой прохудившихся сапог, так что Донхёк тут же взялся за работу. Белошвейка из него всегда была никудышная, а вот с грубыми обувными швами он справлялся отлично, потому Сехун и посадил его чинить просящие каши башмаки. Донхёк работал на совесть, и портняжная мастерская господина Ли вскоре стала и сапожной.

Донхёк подлатал и подбил сапоги первого клиента, когда явился еще один, с детскими ботиночками, и Донхёк провозился с ними до самого полудня.

Лэлэ скучал за конторой, перекладывая из корзины в корзину дожидающееся, чтобы его забрали, шитье. Подушечки его пальцев так чутко отличали один сорт ткани от другого, что он никогда не ошибался с изделием и вручал покупателю тот сверток, который предназначался именно ему. Таким же образом он принимал плату и отсчитывал сдачу. Пара мудрецов пыталась его надуть, вручала монету помельче и просила сдачу побольше, но Лэлэ даже у самой затертой копеечки мог определить достояние, и обманщики оставались с носом.

— Эй, не хочешь перекусить? — Донхёк, расправившись с работой, тоже заскучал.

За окном накрапывал унылый осенний дождь, и улицы пустовали. Донхёк выволок из закрома корзину со снедью и накрыл на маленьком столике у окна. Лэлэ присоединился к нему. Они уже взялись за хлеб, когда дверь отворилась, и в мастерскую кто-то вошел. По неровному, тихому шагу Донхёк сразу признал омегу. Должно быть, кто-то из клиентов послал сыночка забрать заказ.

Он отряхнул с ладоней крошки и вышел поглядеть, кто пришел. У прилавка, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял ЯнЯн. Накидка его изрядно промокла, и он весь дрожал. В руках он держал кошелку, накрытую куском старой холщевины.

— Привет. — Донхёк улыбнулся.

ЯнЯн кивнул неуверенно и, старательно выговаривая слова, сказал:

— Кун говорит, у вас можно починить сапоги.

— Да, конечно, давай сюда.

ЯнЯн вручил ему корзину, и Донхёк наметанным глазом оценил состояние ее содержимого. Сапоги были добротные, из тонко выделанной оленьей кожи, но изрядно поношенные. Кто-то уже пытался их чинить, но неумело, так что латка на носке практически отодралась, хоть нити еще не истерлись.

— Займусь ими сразу после обеда. — Донхёк покосился на накрытый стол и промокшего до нитки ЯнЯна и добавил: — Не присоединишься к нам?

ЯнЯн поглядел на ломоть доброго домашнего хлеба и вяленую рыбку и сглотнул слюну. Кун голодом их, конечно, не морил, да и с тюремной кухни кое-что домой приносил, но времени на караваи у него совсем не оставалось, да и печь в доме служила больше для согреву, чем готовки — прежний хозяин был холостяком и кормился в таверне. Амму тоже особо не разготавливался — не из чего было, — и Донхёк по большей части харчевался у Ли. Амму Ли и стряпать его научил, и хлеб печь, и он старательно отрабатывал каждый съеденный кусок.

— Угощайся. — Донхёк отломил здоровый кусень хлеба и сунул ЯнЯну в руки. ЯнЯн поднес хлебушек к лицу, понюхал и откусил золотистую краюшку. Глаза его округлились.

— Вкуснотища, — пробормотал он и так крепко вцепился в хлеб, будто кто собирался силой его отнять.

— У Донхёка все вкусно, — сказал Лэлэ. — Даже пустую юшку сварит так, что пальчики оближешь.

— Амму тоже так умел. Да только хлеб такой, как у вас, мы никогда не пекли. По большей части лепешки маисовые. А вы лепешки печете? — ЯнЯн отхватил кусок побольше и взялся тщательно его пережевывать, а сам глаз не сводил с Донхёка. У того мурашки по телу побежали, да такие прыткие, колкие, что он весь содрогнулся.

— Иногда. Амму мой тоже их любил. И… отец. — Последнее слово далось Донхёку с трудом.

— И мой любит. Как амму не стало, я взялся каждый день их печь, чтобы порадовать отца, но как у амму все равно не выходит.

— Со временем научишься, вот увидишь.

— А ты… ты бы не мог рассказать, как такой хлеб приготовить? Я бы Куна с папой угостил.

— Боюсь, у Куна печь для этого неподходящая.

ЯнЯн мигом приуныл, и Донхёк, не раздумывая, предложил:

— А приходи вечером к нам? Покажу, как хлеб печь. Тебе у Куна, поди, и заняться нечем. Он такой домовитый, что после него никакой работы не остается.

— Мы с отцом играли в шахматы, и Кун показывал мне, как вязать, но я, по правде говоря, не очень люблю все это… ну, омежье. Амму меня приучить пытался, все твердил, что никто меня замуж не позовет, если не научусь шитью да готовке, а мне и замуж-то никогда не хотелось. Отец вот всегда повторял, что не для замужней жизни я рожден, и брал меня на охоту. Но потом амму захворал и… пришлось всему научиться. — ЯнЯн поморщился, будто рассолу капустного хлебнул, и закусил горькие воспоминания поджаристой краюхой.

— Мне бы тоже не в радость было учиться, лишь бы произвести на кого-то впечатление. — Лэлэ потянул рыбку за хвост. — Учись не для того, чтобы кого-то покорить, а для того, чтобы в нужную минуту знать, что делать. Вот я учусь не затем, чтобы люди сказали: "Поглядите-ка на этого калеку: он такой умный!", — а потому, что слепой, и знания мне нужны, чтобы выжить.

— Отец говорит то же самое. Ему не нравится идея, что единственной целью в жизни омеги должно быть замужество.

— У тебя хороший отец. — Донхёк проглотил ком, что стал поперек горла и изрядно мешал дышать.

ЯнЯн кивнул.

— Все так говорят, ведь большинство отцов старается как можно раньше выдать сына-омегу замуж. А то передержат в женихах, и никто их не возьмет, а потом корми их да одевай до конца своих дней.

— Наш отец был другого пошива. Он, мне кажется, вообще не разбирался, кто из нас альфа, а кто — омега. — Лэлэ покусывал соленый рыбий хребет. — Сехуна вот точно за альфу принимал, он же такой высокий и плечистый, — подражая голосу амму Ли, простенал он, — и амму из-за этого постоянно плакал. Он-то был омегой, воспитанным в лучших традициях нашего общества, и до самой смерти боялся, что Сехун никогда не найдет себе достойной пары. А будто у него — при всем желании — была такая возможность. Он жизнь положил, чтобы нас воспитать. От амму-то после папаниной смерти толку было мало. Мастерскую он вести не умел, домашняя работа при пяти-то сорванцах забирала все силы, так что Сехун скоренько забыл, что ему полагается хотеть замуж. А вот амму так и не смог. Он и умирая, все сетовал, что оставил Сехуна без достойного приданого. Да только не его вина, что город сразила смертельная хворь. И не его вина, что господин Ыйрён — ублюдок. — Лэлэ сплюнул косточку и взял с блюда еще одну рыбину.

А Донхёку есть совсем расхотелось.


========== Глава 3 ==========


Они испекли хлеба на две семьи и приготовили обед. ЯнЯн рассказывал о нравах и обычаях своего племени, а Донхёк — о городской жизни. Лэлэ вился рядом, но все больше помалкивал. С приходом вирги он делался тихим и неприветливым, будто кровавый дождь вымывал из него всю радость. ЯнЯн угостил его пирожком, он скомкано поблагодарил его и ушел наверх, помогать Джено с крышей. Дождь прекратился лишь под вечер, и Джено, взяв пару фонарей, устроился на чердаке. Донхёк даже обед ему туда отнес, чтобы не отвлекался от работы.

Сехун отправился к Куну, потому-то Кун и принес дурную весть.

— Шериф забрал Сехуна, — задыхаясь, выпалил он, как только Куньхан отпер дверь. — Нашелся свидетель, который видел Жаворонка у холма той ночью, и их увели.

В прихожей сделалось так тихо, что слышно было, как в гостиной тикают ходики.

— Надо Джено сказать, — проговорил Куньхан и на негнущихся ногах поднялся на второй этаж.

ЯнЯн с Донхёком втянули Куна в дом и попросили все им рассказать. Кун знал лишь, что какой-то пьянчуга возвращался за полночь домой и увидал дикаря на черном коне. Он поднимался по дороге к заезжему дому.

— Так он не видел, как Жаворонок устроил поджог?

— Да что он мог залитыми глазенками увидеть? Но шерифу и этого достаточно. Жаворонок — вабанака, к ним доверия нет. А Сехун, получается, неправду сказал, покрывал преступника.

Донхёк так крепко стиснул одну ладонь в другой, что пальцы затрещали. Он крупно дрожал.

ЯнЯн поглядел на него испуганными глазами и тронул за плечо.

— Папа не хотел, чтобы так получилось, — сказал он.

Донхёк закивал болванчиком. Он все понимал. Вряд ли отец желал накликать на их семью беду, да и Сехун сам выбор сделал.

В прихожей раздались громкие шаги. Донхёк краем глаза увидел, как Джено схватил куртку и выскочил на двор. Куньхан запер за ним дверь.

Все опустили головы, и на долгие-долгие минуты в доме повисла гнетущая тишина.

По окнам застучал дождь.

Донхёк закрыл глаза и попытался вспомнить слова хотя бы одной молитвы, но амму не приучил его к Богу, хоть дед и хотел этого, а папа Ли набожным никогда не был.

— Джено что-нибудь придумает, — сказал Лэлэ. Никто не заметил, как он вошел в гостиную. Для слепого, он передвигался на удивление тихо, совсем как кошка, что крадется к сидящей на колодце пташке.

— Джено всегда что-нибудь придумывает, — подхватил Куньхан. — Он же умный.

— Конечно. — Кун улыбнулся им ободряюще.

Темы для разговоров иссякли. Они расселись у очага; Донхёк принес свежий хлеб и баночку засахарившегося варенья, но кусок в горло не шел. Все молча глядели на огонь, поглощенные тяжкими думами.

Донхёк боялся всего и сразу: и за Джено, ушедшего в ночь, да еще и по такой непогоде; и за Сехуна, который мог угодить в тюрьму лишь за то, что пытался помочь; и за всю их семью — вдруг в городе решат, что они всем скопом покрывали преступника? Мастерская мигом потеряет клиентов, и они лишатся дохода. А уж если господин Ыйрён прознает, что Джено был в сговоре с Жаворонком, то непременно его уволит и постарается, чтобы он не нашел достойной работы. Что делать в таком случае, Донхёк не представлял. Вряд ли они выживут на скромный оклад Куньхана. Его со службы точно не погонят: горожане да жители округи и без таинственной хвори постоянно болели (холодная, дождливая осень и затяжная зима для многих оборачивались чахоткой), и госпиталь нуждался в рабочих руках, — но этого все равно мало. Донхёк, конечно, может наняться уборщиком в богадельню, да разве там много заработаешь?

А еще Донхёк боялся за отца и ЯнЯна. Если судья прознает, кто такой Жаворонок, простым заключением он не отделается. В лучшем случае — отправят на каторгу, в худшем — на виселицу. И что станется с ЯнЯном? Куда он пойдет? Есть ли у него средства вернуться в родную деревню? И даже так: омега-вабанака, в одиночестве путешествующий по равнинам, — лакомый кусочек для нечестных людей. Сколько было случаев, когда омег и детей дикарей продавали в рабство на острова или в имперские колонии. Донхёк бы и врагу не пожелал такой участи, а уж родному брату — и подавно. Он бы с радостью предложил ЯнЯну остаться с ними, да только кто сыну преступника это позволит?

ЯнЯн должно быть тоже это понимал. Он сидел, уронив голову на грудь, и глядел на свои ладони угасшим взором. Весь он будто окаменел, но когда Донхёк придвинулся к нему, чтобы подать Лэлэ варенье, то ощутил его дрожь.

— Хочешь чаю? — спросил Донхёк. Он надеялся, что горячее питье хоть немного его успокоит.

ЯнЯн кивнул и, когда Донхёк отвернулся, — тихонечко перевел дух.

Они выпили чаю.

Дождь усилился, поднялся ветер. На чердаке стенало и ухало; свет в газовом рожке то разгорался до пронзительной белизны, то угасал до мертвенного голубоватого сияния. Все устали. Пора было отходить ко сну, но никто не решался сдвинуться с места.

Донхёк заговорил первым.

— Может, заночуете у нас? — спросил он у Куна. — Там так льет. У вас и печь, поди, давно прогорела. Околеете же.

Кун не смог ему отказать. Видел же, как сильно они все переживали, и их беспокойство передалось и ему.

Куна они положили в родительской спальне, а ЯнЯн лег с Донхёком. Спать не хотелось, но Донхёк знал, что нужно отдохнуть. Да и во сне время пролетит незаметно, а когда он откроет глаза, Джено и Сехун уже будут дома.

ЯнЯн забылся тревожным сном, и Донхёк глядел в его измученное, заострившееся еще больше лицо в неровном свете сальной свечи, и сон ускользал от него, прятался меж чужих дрожащих ресниц. ЯнЯн всхлипнул коротко, заворочался, и Донхёк, помешкав, стиснул его в объятиях. Он впервые по-настоящему почувствовал себя старшим братом. Лэлэ был слишком самостоятельным и не позволял обращаться с ним как с ребенком, и Донхёк не мог в полной мере насладиться этой ролью, но с ЯнЯном все было иначе. Он нуждался в их помощи, потому что этот город и люди, его населявшие, были не просто чужаками — они были врагами, и справиться с ними в одиночку он не мог.

Донхёк, должно быть, задремал, потому что проснулся от тихого стука в дверь. За запертыми ставнями занимался новый день; свеча догорела, воск залил плошку и щербатую столешницу. Донхёк, стараясь не разбудить ЯнЯна, выскользнул из постели и пошел отпирать. В прихожей едва не столкнулся с зевающим Куньханом. Они даже спрашивать не стали, кто пришел — так наморились ждать, — и второпях отворили дверь.

Джено был один, и у Донхёка все в животе коркой ледяной поросло, стоило ему взглянуть в его осунувшееся лицо.

— Все будет хорошо, — сказал Джено, утер капающую с кончика носа дождевую воду и вошел в дом.

Куньхан и Донхёк молчали.

Джено скинул промокшую куртку и ушел в уборную. Дверь за собой не запер, значит, готов был отвечать на вопросы, но задавать их никто не спешил.

Донхёк покосился на Куньхана, и тот покачал головой. Если бы все в самом деле было хорошо, Джено вернулся бы домой с Сехуном.

Джено разделся донага, наскоро обтерся влажным полотенцем и утопал в комнату, чтобы найти что-нибудь сухое. Донхёк с Куньханом, будто цыплята за наседкой, глупо следовали за ним. Джено, должно быть, понял, что они слишком напуганы, чтобы задавать вопросы, и потому, перебравшись на кухню, заговорил сам.

— Я выяснил, кто донес на Жаворонка, — сказал он и принялся готовить завтрак: службу никто не отменял, а он и так опаздывал. — Ынун, пропойца, в моем звене работает на конвейере. Уже четвертые сутки на шахте не объявлялся. Он что угодно скажет, лишь бы его не увольняли.

— Думаешь, Ыйрён ему заплатил?

— Уверен. — Джено подогрел хлеб и сжевал его на ходу. — После смены забегу в таверну, потолкую с дружками Ынуна: они могли что-то слышать. Гляди, и его застану.

— Может, лучше Куньхан сходит? Он сегодня не работает и…

— Ему никто ничего не скажет.

— А тебе скажут? — набычился Куньхан.

— Мне — да. Я же один из них. К тому же, если ты явишься в таверну на другом конце города, завсегдатаи точно что-то заподозрят. Если я зайду по пути с работы — никто ни о чем не подумает. У меня брат в тюрьму угодил. Имею право пропустить стаканчик-другой.

Это тоже, на самом-то деле, выглядело подозрительно, но как еще узнать правду, Донхёк не знал.

— Ты лучше пригляди тут за всеми. И с крышей закончить надо.

Куньхан закатил глаза, но спорить не стал. Он больше, чем кто-либо другой, верил в Джено.

Джено ушел, а Донхёк вернулся в комнату, к досматривавшему последние сны ЯнЯну. Он подмял под себя подушку и бормотал что-то на алгонкине. Донхёк погладил его по голове, поправил съехавшее с кровати одеяло и вернулся на кухню, чтобы заняться домашними делами.

В мастерскую он шел один: дождь заливал улицы, дорога размокла, и даже там, где ее выстелили камнем, пройти и не поскользнуться на брусчатке получалось не у каждого. Донхёк пару раз оступился и угодил ногой в лужу. В башмаке хлюпало, и чулки промокли до самых колен.

В мастерской он первым делом растопил чугунную печь и стащил мокрую обувь. На огонек тут же заглянула парочка сорванцов. Один явился по заказ, другой — поглазеть на омегу, чьего брата бросили тюрьму, ведь он сжег гостиницу самого господина Ыйрёна! Мальчонка, конечно, и словом об этом не обмолвился, но Донхёку достаточно было взглянуть на его раскрасневшуюся от волнения мордашку, чтобы все понять.

За мальчишками явилось еще двое постоянных покупателей. Господин Мин, супруг начальника тюрьмы, украдкой, пока его спутник выбирал полотно для нового костюма, взял Донхёка за руку и прошептал:

— Все наладится, дружок, вот поглядишь. Муж говорит, нет у них оснований держать Сехуна в арестантской, так что к вечеру будет дома. Ынун, пьянь, — свидетель ненадежный, и все же дело теперь пойдет в суд, но, думается мне, присяжные поверят не ему.

Донхёк сжал его ладонь в ответ, хотя на самом деле хотел обнять покрепче в знак благодарности. Господин Мин улыбнулся ласково и присоединился к приятелю. Сообща они выбрали габардин зеленого цвета, Донхёк отмерил два ярда и тщательно все упаковал в промасленную, чтобы уж точно не промочилось, бумагу.

Когда покупатели ушли, Донхёк спрятался в натопленной подсобке и остаток дня просидел там, отвлекаясь лишь на нечастых посетителей. Возвращаться домой не хотелось, ведь он знал, что его там ждет: удручающее молчание за обеденным столом и долгий вечер у огня, чьего тепла недостаточно, чтобы согреть оледеневшее нутро, — но и заночевать в мастерской не мог. Братья же с ума сойдут, если он не воротится прежде вирги. Потому Донхёк, присыпав угли в печи песком, оделся, забрал корзину с работой и отправился домой. Шел быстро, не оглядываясь на редких прохожих. Те по большей части тоже его сторонились. Никогда не знаешь, за каким углом затаилось зло.

Выйдя на площадь, Донхёк лишь на миг остановился и поглядел на холм. Из-за него уже выползала кровавая туча. Поднялся ветер, такой привычный в этот час, что Донхёк даже ему обрадовался. Было нечто успокаивающее в постоянстве, с которым на город обрушивалось ненастье.

Донхёк пересек площадь и нырнул в узкий, залитый жидкой грязью проулок. Обычно они ходили домой другой дорогой — здесь было слишком много ям и колдобин, оставленных повозками и непогодой, и Лэлэ часто спотыкался, а один раз так ушиб лодыжку, что три недели не мог ходить, — но этот путь был короче на полмили, и Донхёк выбрал его без раздумий.

В проулок выходили пара лавок и мастерская столяра, давно заброшенная. Окна жилых домов уже закрыли ставнями, но Донхёк нет-нет и ловил на себе чей-нибудь любопытный взгляд. Должно быть, детвора подсматривала украдкой из чердачных окон. Детей Донхёк не боялся — уже нет, — но их родителей — да. Многие из них потеряли работу и едва сводили концы с концами, а у Донхёка в руках была корзина с пускай и поношенными, но сапогами. Заимодавец, гляди, и расщедрится парой серебряных монеток за фунт хорошей кожи. А за эти монетки можно накупить муки и масла, и даже на бутылочку мускатного останется. Здешний люд до последнего был особенно охочий, а как долго не причащался — становился крайне недружелюбным. Посему Донхёк прижал корзину к груди и прибавил ходу, но не преодолел и половины проулка, как услышал позади шаги. Он не обернулся и лишь крепче обхватил корзину руками. Ну уж нет! Сапоги ему принесли честные люди, заплатили за их починку кровно заработанными деньгами, и Донхёк не мог вот так просто взять и отдать их какому-то разбойнику. Уж коль сил и смелости хватает бродить пустыми заулками и нападать на одиноких омег, так и на работу порядочную найдутся. На поля, где вот-вот должен был начаться сбор кукурузы, требовались люди, да и шахта не остановилась, а бригады день ото дня редели. Хочешь обзавестись звонкой монетой — иди и заработай.

Донхёк запыхтел от ярости и бросился бежать. Преследователь поначалу тоже побежал, но скоро отстал. На пустой желудок да с раскисшими от бесконечных попоек мозгами быстро не побегаешь. Донхёк, впрочем, уповать на это не стал и остаток пути преодолел резвой иноходью.

Куньхан перекрестился, узрев его на пороге дома. Растрепанный и напуганный, в испачканной жидкой грязью накидке он явно походил на выбравшееся из тумана чудище.

— За мной кто-то гнался, — прохрипел Донхёк и оглядел улицу, но преследователь давно отстал. — Видать, какой-нибудь зимогор. Позарился на корзину.

— Или на тебя. — Куньхан загнал его в дом и крепко-накрепко запер дверь. — Больше чтобы сам по улицам не шлялся. Альфы, знаешь ли, не только животами голодают.

Донхёка замутило. Он ведь и не подумал, что забулдыга мог соблазниться им, а не сапогами. И никто бы ему не помог. Даже мальчишки, что глазели на него из своих чердачных окон, никому бы и слова не сказали об увиденном. А он, вабанака-безотцовщина, ничего бы не доказал. Такие, как господин Мин, его бы, может, и пожалели, а остальные решили бы, что и поделом ему. Негоже ведь омеге заниматься альфьими делами да расхаживать по темным заулкам на ночь глядя.

— Все хорошо? — Куньхан тронул его за локоть, и Донхёк обронил корзину. Сапоги разлетелись по всей прихожей.

— Как долго это будет длиться? — Донхёка затрясло. — Что это за мир такой, где омега не может пройтись по вечерней улице без страха быть обесчещенным? Чем мы в таком случае лучше дикарей?

На шум из прихожей вышел Лэлэ, запнулся через сапог, подобрал один, потом второй и третий.

— Порой мне кажется, что дикари — это мы, — сказал Куньхан и помог Донхёку снять отяжелевшую от дождя и грязи накидку.

Донхёк же вел дальше, хватаясь за тающую в порфировой мгле мысль:

— Они говорят — Сехуна оправдают, да только кто поверит гулящему омеге? Почему наш люд так озабочен чьим-то благочестием? Разве омега становится меньше человеком, когда исполняет супружеский долг? Так отчего же омегу, что делает это вне брака, и за человека никто не считает? В чем разница? Неужто процесс так сильно отличается?

Лэлэ прыснул, а Куньхан расхохотался в голос.

— Прости, представил это, — отсмеявшись, сказал он.

— Не смешно. — Донхёк забрал у Лэлэ сапоги, подобрал корзину и поволок ее в гостиную. Оставил у очага и сурово поглядел на бредущих следом братьев.

— Ты прав, и впрямь ничего смешного, — покаялся Куньхан, — да только… глупая ведь ситуация. Мне кажется, это придумали альфы, что не раз опозорились в постели. Омегу, который не знает близости, легче убедить, что так все и задумывалось. Поверь, многие и сейчас считают, что супружеский долг дольше трех минут не исполняется…

На сей раз Лэлэ заржал в голос, и Куньхан его легонько пристукнул, но Лэлэ все равно хватался за живот и сотрясал стены своим звонким смехом.

— Почему ставни не заперты? — спросил Донхёк, чтобы отвлечься. Он не был особо стеснительным, занимался биологией с братьями и знал, что его ждет после замужества, в подробностях, но тут ему сделалось так неловко, что захотелось поскорее сменить тему. Тем более, она маячила перед носом и требовала неотлагательного рассмотрения.

— Что бы сказал Сехун? Мы не можем забывать о своих обязательствах, даже если некому нас за это отругать.

— Да уж вас с Джено достаточно. — Куньхан щелкнул его по носу и ушел закрывать окна.

Лэлэ, отсмеявшись, завалился в кресло, где обычно сидел за работой Сехун, вытянул ноги к тлеющим в очаге углям и устремил блеклый взор в пыльную тьму угла. Это напомнило Донхёку, что стоит заняться уборкой, и он убежал на кухню за метлой и тряпкой.

— Крышу заделал? — спросил он у Куньхана, когда тот воротился в гостиную и с недовольством уставился на мокрый пол.

— Пытался. Но Кун ушел на службу, а ЯнЯн остался дома сам-один, ну и…

— Они полдня играли в шахматы и строили друг другу глазки, — усмехнулся Лэлэ.

— Ничего мы не строили. И вообще, откуда тебе знать, что мы там друг другу строили?

— Я все слышу, идиот. Тембр твоего голоса и дыхание меняются, когда ты с кем-то заигрываешь. Я восемнадцать лет прожил с тобой под одной крышей и знаю, как ты пыхтишь, когда влюбляешься.

— Чего? Да он мне даже не нравится! Он же ребенок.

— Ему шестнадцать: в таком возрасте уже отдают замуж. Да и твой пульс говорит совсем иное...

— Больше никаких уроков биологии. У тебя мозг повредился от переизбытка знаний.

— Может, это побочный эффект нашей таинственной хвори. — Лэлэ издевательски дернул плечами. Болезнь в самом деле сотворила с его разумом нечто пугающее, но доводить братьев до белого каления он умел и прежде.

— Хватит ссориться. Лучше помогите мне, — попросил Донхёк и попытался подвинуть комод, дабы высвободить захваченный плесенью ковер, но лишь надорвал живот.

Куньхан с Лэлэ мигом замолкли и бросились на выручку. Ковер кое-как свернули и отволокли на крыльцо, дабы почистить под дождем и оставить у печи сушиться, пока в ней томится обед.

Донхёк не ждал Джено раньше девяти, и когда в дверь постучали сразу после ужина, подумал на Куна. Но на пороге, стуча зубами от холода, стоял Сехун. Донхёк вскрикнул и бросился ему на шею. Сехун пошатнулся, но на ногах устоял. Обнял Донхёка крепко и не отпускал, пока тот не опомнился и не затолкал его в дом. Куньхан и Лэлэ тоже взялись Сехуна обнимать, так что он не скоро избавился от провонявшейся арестантской одежды и отведал домашней похлебки.

— Как они тебя отпустили? — спросил Лэлэ, когда Сехун наелся и отогрелся.

— А что они могли мне предъявить? Мое слово против слова пропойцы. До суда постановили не покидать город, да будто я смогу это сделать, даже если захочу.

— Джено уверен, что Ынуна подкупил Ыйрён, — сказал Донхёк. Он приткнулся у Сехуна под боком, обвил его руками и, опустив голову ему на плечо, боялся лишний раз моргнуть. А что, если Сехун ему только привиделся? Что, если он прикроет на миг глаза, и Сехун исчезнет, и Донхёк никогда его больше не увидит?

— Так и есть. Ынун не мог видеть Жаворонка в полночь на холме, да еще верхом на Ласковом. Лошадей вабанаков, конечно, не просто так кличут демонами, да только Жаворонок никогда бы не взял его с собой. Скорее Ночь увязался бы следом. Потому я сразу понял, что Ынун врет.

Как Сехун помянул пса, так Донхёк и вспомнил, что давно его не видел. Должно быть, несчастная животина сидит под тюремными воротами и дожидается хозяина. Горло перехватило, и Донхёк сглотнул солоноватую от рыбной юшки слюну, чтобы избавиться от этого ненавистного чувства. Наверное, он был плохим сыном, коль распереживался из-за пса, а не его хозяина. Но отец, — тут же попытался оправдаться он, — мог за себя постоять, а что с глупой собаки возьмешь? Отца хотя бы накормят, а псу и краюхи заплесневелого хлеба не бросят.

— А что Жаворонок? — спросил Донхёк осторожно. Он не знал, можно ли говорить при Лэлэ и Куньхане о прошлом отца. — Не узнал ли шериф ничего, что могло бы навредить ему еще больше?

Сехун покачал головой.

— Со мной и не говорили толком. Лишь раз вызвали к шерифу в кабинет да попросили подписать бумаги. Шериф все надеялся, что я откажусь от своих слов. Спросил, не напутал ли чего со временем. Может, мы встречались с Жаворонком до полуночи? Но я стоял и буду стоять на своем. Мы должны сделать все, чтобы Жаворонка освободили. И как можно скорее. После пожара Духи притихли. Сейчас лучшее время, чтобы действовать. Через шесть дней новолуние, Жаворонок говорит — в это время Духи слабее всего.

— Но суд вряд ли назначат так скоро. — Куньхан отложил учебник, в котором делал пометки для следующего урока. — Он никак не успеет.

— Тогда придется ждать, когда луна пойдет на убыль. А это еще три недели…

— Мы живем так уже два месяца. Думаю, пару недель как-нибудь протянем. — Лэлэ смотрел на огонь, и тот как-то чудно́ отражался в его червленых зрачках. Казалось, языки пламени втягиваются внутрь, и на дне прозрачных глаз вспыхивают амарантовые костры.

— Главное, чтобы все получилось, — поддержал его Донхёк. — Хворь будто бы ушла: когда последний раз в госпиталь поступали больные? — Он посмотрел на Куньхана.

— Да уже дней восемь никого не было. Трое прикованы к постелям, еще двое — в закрытом крыле, в смирительной. У них… как у Лэлэ, только хуже.

Лэлэ повел головой, будто хотел поглядеть на Куньхана, да вдруг вспомнил, что слеп.

— Что, тоже мертвецы мерещатся? — Губы его растянулись в жуткой, какой-то потусторонней усмешке.

Из-за запертых окон повеяло холодом. Пламя в очаге припало к обглоданным дочерна поленьям, а затем вытянулось к дымоходу, зачадило густо, смольно.

Донхёк крепче прижался к Сехуну, а тот с горечью глядел на Лэлэ, будто давно догадывался, что является из извечной его тьмы, но надеялся ошибиться.

— А тебе, получается, тоже мертвяки чудятся? — спросил Куньхан.

— Да уж не живые точно. — Лэлэ пожал плечами, словно не было в этом ничего особенного. Но ведь было, ибо прежде он никогда не заговаривал с ними о своих видениях. Держал в себе, будто страшился, что коль скажет об этом вслух, кошмары его станут явью. А может, боялся, что если про видения прознают, то запрут его в том самом закрытом крыле, и он уже никогда оттуда не выйдет. Ибо никто из тех двадцати, что оказались в смирительной, не покинул ее живым…

— И они являются тебе даже сейчас?

— Нет. По-разному, но чаще — с приходом вирги.

Куньхан поглядел на Сехуна, и Донхёк повторил за ним. Никто и не догадывался, когда именно с Лэлэ случаются видения. К началу кровавого дождя они обычно были дома и садились обедать. Лэлэ ничем себя не выдавал, и Донхёк предположить не мог, что для него каждодневная семейная трапеза оборачивается навьими проводами.

— Это не так страшно, как кажется, — сказал Лэлэ. — Не знаю, как у других, но я вижу тех, кого всегда хотел увидеть.

— Отца и амму? — с надеждой спросил Куньхан.

— И дедушку, и дядю Насу, и малыша Ильхёна, и даже Тыковку. Тыковка приходит чаще других и сидит на своем окне, покуда не утихнет дождь.

Тыковка — огромная кошачья морда, которую Лэлэ приволок домой много-много лет назад, — помер от старости прошлой осенью. Тогда же не стало и малыша Ильхёна, младшего из шести сыновей гончара. Он родился уродцем, и доктора не дали ему больше месяца, а он взял и прожил целых семь лет, и все эти годы был Лэлэ лучшим другом. Они необъяснимым образом понимали друг друга: Ильхён едва мог говорить — больше мычал и все время смеялся, а Лэлэ не видел его, но будто осязал каждой своей клеточкой, — и когда недуг победил малыша Ильхёна — долго хворал, словно Ильхён, уйдя, забрал с собой частицу его самого.

— И они говорят с тобой? — спросил Донхёк. Он тайно надеялся, что коль к нему являются духи, то он горазд с ними общаться. А значит, и весточку от амму предать может.

— Они не говорят. Только… показывают. Как бы дают понять, чего хотят и что я должен сделать. Порой, мне кажется, они пытаются со мной говорить, но я их не слышу.

— Потому что они Безмолвные. — Сехун запустил пальцы в кудряшки Донхёка и взялся их перебирать. Он часто так делал, когда о чем-то глубоко задумывался. — Вабанаки называли Тихий холм Землей Безмолвных Духов. Предки никогда не говорили с ними, но являлись во сне иль во время обряда и показывали, что нужно совершить, дабы исполнить задуманное.

— И как ты это знаешь? Донхёк и того меньше разбирается… — озадачился Куньхан.

И впрямь, — подумалось Донхёку, — прежде Сехун никогда так часто и подробно о дикарях не говорил. Даже с ним, вабанаком-полукровкой.

— Амму ведь постоянно брал меня к деду, а уж как ты родился — считай, и вовсе у него поселил. Дед жил на окраине старого города, рядом с рыночной площадью. Вабанаки каждую субботу приходили туда торговать. Дед частенько брал меня с собой, и его старые приятели-вабанаки часами рассказывали мне сказки своего народа. Деду это нравилось: дикарский уклад жизни был ему ближе, чем городской. Потому-то он и повадился обучать ему и меня. Амму мы об этом, конечно, ничего не сказали. Он бы лишился покоя, прознай, что отец пичкает его сына-омегу всякими языческими небылицами. Потому я и молчал и вам ничего не говорил. Кто-нибудь да сболтнул бы лишнее.

— Я, например, — не стал юлить Лэлэ. Водился за ним такой грешок: говорить все, что думает, даже если правда никому не придется по вкусу.

— Вот. А мне не хотелось амму расстраивать. Он и так во мне разочаровался. Из меня получился плохой омега.

— Да нет, нормальный. — Лэлэ пожал плечами. — Кун такой же. Многие хотели бы быть такими, как вы, да боятся. Думается мне, дай омегам больше рабочих мест, и они напрочь позабудут о замужестве и пеленках. Вам с Куном в этом плане повезло: тебе досталась отцовская мастерская, а его отец пристроил на тюремную кухню. У вас есть средства, чтобы не зависеть от альф. Но у большинства омег этого нет.

Это была суровая правда. Но если бы хоть половина альф думала, как альфы семьи Ли, — мир изменился бы к лучшему.

— Потому я и не спешу заводить детей. А вдруг омега? Не хочу, чтобы он рос в мире, где у него нет возможности решать за себя. — Сехун вздохнул. — Вряд ли в здешних местах найдется альфа, который бы мыслил, как ты. Да и после всего случившегося… Кто меня с такой репутацией возьмет да еще и позволит воспитывать детей по своему усмотрению?

Донхёк знал, кто, да только это было как-то неправильно. И не потому даже, что Жаворонок приходился ему отцом, а Сехун — названным братом, а оттого, что все у них так странно началось. У него и оснований-то не было предполагать, что они друг другу понравились, ведь история их близости строилась на лжи, и все же на краткий миг он подумал, как было бы славно, если бы отец женился на Сехуне. А после вспомнил, кем был Жаворонок и как к нему относились в этом мире, и поспешил как можно скорее избавиться от этой мысли.

Джено воротился позже обещанного, усталый и подавленный, но, завидев Сехуна, воспрянул духом. Они обнялись, и, пока Куньхан с Донхёком накрывали ужин, Джено рассказал о том, что удалось узнать в таверне.

— Вчера Ынун заявился не ко времени, но в хорошем расположении духа, и первым делом выставил выпивку всем собравшимся. Сам вылакал бутылку бурбона и закусил целым цыпленком. Сану говорит, Ынун за все расплатился наличными, еще и долг вернул в три золотых. Кошель у него так и трещал от монет. Где он мог столько заработать?

— Кое-кто высоко ценит его слово, — присвистнул Куньхан.

— Не много ли за одно ложное показание? — спросил Сехун.

— Это плата за молчание, — сказал Донхёк. Он нарезал хлеб и протянул его Джено.

От Джено разило кукурузной водкой, и у Донхёка желудок подкатывал к горлу, таким ненавистным был этот запах. Донхёк понимал, что Джено не мог не пить, коль явился в таверну, да и вел он себя как обычно, но Донхёк слишком хорошо помнил, что случилось с дедом, и весь каменел внутри, стоило почуять резкий, горьковатый дух питейного заведения.

— Именно. Ыйрён щедро ему заплатил, чтобы он забыл об их уговоре. Даже если суд решит, что правда за Сехуном, ответственность понесет Ынун, а Ыйрён выйдет сухоньким из воды.

— Разве оно того стоит? Каторга в обмен на пригоршню золота?

— Ынун сопьется прежде, чем суд вынесет приговор. Такие, как он, не мыслят своей жизни без бутылки, а работать Ынун не хочет. Ему что каторга, что сухой закон. На каторге хотя бы покормят, а здесь, в городе, без работы его ждет голодная смерть на трезвую голову.

— У него есть семья?

— Супруг и малолетний сын. Супруг только обрадуется, если Ынуна отправят на каторгу. Он сможет потребовать развод и жить на содержание.

— Думаешь, супруг что-то знает?

— Если не дурак, то да.

— Он, может, и не дурак, а вот Ынун — точно, — подал голос Лэлэ. — Кто с такими деньгами расхаживает по кабакам? Не удивлюсь, если завтра его выловят из озера с камнями вместо золота в карманах.

— Ынун всю жизнь мечтал сорить деньгами. Вечно твердил, что как разбогатеет — пройдется по всем лавкам города и скупит все товары. Чтобы каждый увидал, как много у него золота.

— Не лучшее время кичиться богатством он выбрал.

— Для этого не бывает хорошего времени. Только не в нашем государстве.

— И что, сегодня он тоже сорил деньгами? — спросил Донхёк. Ему не нравилось, каким угрюмым делался Джено, когда речь заходила о золоте. Знал, как ему хочется нормально зарабатывать, чтобы больше приносить в семью, и как досадует его бездумное мотовство.

Джено кивнул.

— Явился, как я уже уходить собрался, сразу меня приметил и помрачнел. Кто-то из сержантов, должно быть, сообщил Ыйрёну, что я виделся с Сехуном и знаю, кто донес на Жаворонка. Шериф имени не называл — не по уставу, — но еще при задержании обмолвился, что свидетель живет у холма и поздно ночью возвращался из таверны. Тут много ума не надо, чтобы понять, о ком речь. У холма всего три усадьбы, и только одна принадлежит пьянчуге, которому ни мгла, ни озеро клятое не страшны.

Ыйрён же, небось, сразу предупредил Ынуна, что я о нем знаю, вот он на работу сегодня опять не явился, хотя неделю кряду он никогда не пропускал. Ну а как увидал меня в таверне, так уже и поздно было. Если бы сбежал — сразу бы все поняли, что он на руку нечист. Там парочка мужиков из нашего звена выпивала, они бы скоренько его повязали да всю правду вытрясли. Потому пришлось ему остаться и со мной поздороваться. А тут кто-то из завсегдатаев как ляпнет, мол, Ынун, старый ты хрен, поди, забыл, как вчера обещал выставить всем пива в честь моих именин. Так что пришлось ему при мне проставляться да в кошель лезть. Денег у него тьма-тьмущая. Хватит год жить, ни в чем себе не отказывая. Такие деньги только в наследство получить да нечестным путем заработать можно. Первое маловероятно — единственный дядька Ынуна живет за холмами, а оттуда давно нет вестей, — так что остается второе. За правду платить никто не станет, потому получается, что он соврал. И непременно сообщит об этом шерифу, уж я постараюсь.

Донхёк сжал его запястье.

— Не смей его бить.

Джено поднял на Донхёка глаза. Во взгляде его сквозили укор и досада. Но досадовал он не оттого, что Донхёк запретил ему прибегнуть к силе, а оттого, что мог такое о нем подумать. Донхёк мигом осознал свою оплошность, но сказанного назад не воротишь.

— Ты его видел? — спросил Джено тихо. — Там и бить-то нечего. Одна кожа да кости, насквозь проспиртованные. Ударить его — все равно, что старика немощного поколотить. По-твоему, я на такое способен?

Донхёк закусил губу. Жар плеснул в лицо, залил шею и грудь. Он опустил голову и, едва ворочая языком, ответил:

— Ты никогда так не поступишь.

Джено уставился перед собой тяжелым, мрачным взглядом. Доел ужин, а после хрипло, будто каждое слово приносило ему боль, сказал:

— А вот я в этом уже не уверен. — Поднялся из-за стола и, ничего больше не говоря, ушел к себе.

— Я поговорю с ним. — Донхёк собрался уже идти за Джено, но Сехун его остановил.

— Лучше я, — мягко сказал он и выскользнул из комнаты, оставив Донхёка с развороченным в груди сердцем.


========== Глава 4 ==========


Донхёк проснулся поздно. Вскочил с постели и так, босой и полуголый, выбежал из комнаты.

Джено уже позавтракал и сам собрал сумку. Вещи его не успели просохнуть, но он все равно надел отяжелевшую от сырости куртку и теперь шнуровал ботинки. Донхёк глядел на него, прижав к груди онемевшие ото сна руки, и не решался заговорить. Он не знал, чем вчера закончился разговор Джено и Сехуна, и как ему извиниться за свои слова. Он ведь не хотел обидеть Джено — просто испугался, что он навредит Ынуну, а тот обратится к шерифу, и это все усложнит. У их семьи и без того немало проблем, лишние им ни к чему.

— Прости, я проспал, — проговорил Донхёк наконец.

Джено улыбнулся.

— Ничего, маленький. Тебе нужно отдохнуть. Не ходи сегодня никуда. — Он забросил сумку на плечо и потянулся к Донхёку. На миг тому показалось, что Джено его поцелует, но он лишь провел по его щеке костяшками пальцев и ушел. Донхёк немигающим взором уставился в закрывшуюся дверь и не дышал. В животе у него сделалось пусто-пусто, а ноги будто в гнилые колоды превратились. Донхёк стиснул ворот сорочки в кулаке и со свистом втянул промозглый воздух прихожей. Моргнул раз-другой, чтобы избавиться от набежавших на глаза слез, и побрел на кухню.

Джено даже посуду за собой вымыл, и Донхёк, не зная, чем занять руки, опустился за стол и долго смотрел в закрытое ставнями окно. Затем отпер его и выглянул на улицу.

Туман подобрался к самому дому, скрывая звуки, размывая краски. Мир за толстыми стеклами сделался блеклым, будто забытая на солнце акварель. Даже кровли домов и грязь обочин выцвели, как выцветают тени сумрачным полуднем, и лишь вода в лужах серебрилась ртутью, позабыв, что должно ей отражать этот угрюмый серый мир.

— Он не обижается, — сказал Сехун, и Донхёк, вздрогнув, обернулся к нему.

— А стоило бы.

— Ты испугался, вот и все. Он это понимает.

Но Донхёк не хотел, чтобы Джено понимал. Он хотел, чтобы Джено перестал оправдывать все их поступки и видеть в окружающих лишь хорошее. Он хотел, чтобы Джено глядел на мир без прикрас и осознавал кроющуюся в людях опасность. Вера в добро и справедливость — это хорошо, но только в меру.

— Я займусь завтраком, а ты еще поспи. — Сехун улыбался, но за улыбкой этой крылась ледяная непоколебимость. Спорить с ним было бесполезно, посему Донхёк вернулся в комнату и попытался уснуть, но многолетняя привычка брала свое. Он каждый день вставал засветло и готовился к новому дню, и сейчас, лежа в успевшей остыть постели, не мог расслабиться. Благо, скоро встал и Куньхан, и Донхёк составил ему компанию за завтраком.

— Мы сегодня не идем в мастерскую, — сказал Сехун, подавая Куньхану миску с тушеными бобами. — По пути оставишь на двери записку?

Куньхан, давясь горячей подливой, кивнул и потянулся за хлебом. Он не спросил, отчего Сехун так решил. И без того было ясно, что к лавке стекутся все зеваки города, дабы на него поглазеть. Работа встанет, и они на свечах да угле потеряют больше, чем заработают.

Донхёк ел бобы, не торопясь, но вкуса не чувствовал. Думал, что их ждет впереди, и пришел к неутешительной мысли, что как прежде уже ничего не будет. Даже если Жаворонка с Сехуном оправдают, их семья окажется на дурном счету. Вряд ли господин Ыйрён сбережет за Джено место в бригаде, да и о Сехуне будут говорить всякое. Мастерская лишится последних клиентов, и им останется лишь продать дом по договорной цене, загрузить в телегу свои скромные пожитки и отправиться на запад, в края, где никому до них нет дела. И это, вдруг понял он, не так уж и плохо. На западе, у побережья, говорят, много работы, и люд там обретается всякий. Их семьей вряд ли кого-то удивишь. Сироты в нынешние времена встречаются повсеместно. Неведомые болезни, стихийные бедствия, безработица, стычки с дикарями — все это забирает тысячи жизней каждый год. Никто не спросит, что с ними приключилось.

Когда Куньхан ушел, а Лэлэ был накормлен и вместе с Сехуном занялся уборкой, Донхёк ускользнул на улицу. Погода ничем новым не радовала, и Донхёк, помявшись у крыльца, вернулся на кухню, выгреб из буфета остатки зачерствевшего хлеба и сказал Сехуну, что прогуляется. Сехун углядел в его руках сверток, но ни о чем не спросил. Они давно уже просто так по городу не бродили.

Донхёк шел быстро, держась широких, жилых улиц. К озеру вышел спустя пятнадцать минут, а еще через десять был у тюремных ворот. Острог времен колонизации переделывать не стали, лишь сменили бревенчатые стены каменными. За ними же ютились покосившиеся бараки и двухэтажное здание администрации. Поварня размещалась сразу за ним.

Пес забился в щель между огромным валуном и стеной и с тоской глядел, как крупные капли дождя шлепают по лужам. На их месте вздувались пузыри, которые долго плавали по воде, не лопаясь.

Донхёк шел с подветренной стороны, так что пес приметил его не сразу. Но стоило этому произойти — и он тут же ожил. Выбрался из своего укрытия и так яростно завилял хвостом, что казалось, он вот-вот отвалится.

— Привет, дружище, — сказал Донхёк и протянул собаке руку. Дал убедиться, что он не опасен, и только когда пес тщательно обнюхал его пальцы — выудил из-за пазухи сверток и выложил содержимое на сухую землю под валуном. Пес заглотил хлеб, не жуя.

Донхёк погладил его густую холку и дал слизать крошки со своей ладони.

— Извини, собаченька, больше ничего нет. Но если ты пойдешь со мной — я угощу тебя обедом. Что скажешь?

— Он не пойдет, — послышалось за спиной, и к Донхёку подошел ЯнЯн. — Я уже дважды забирал его, но он все равно убегает. Папа спас его от койота, когда он был еще щенком, Ночь жизни без него не мыслит. Эй, Ночь, хочешь пирожка? — ЯнЯн опустился перед псом на корточки и протянул ему пирожок. Пес поглядел на ЯнЯна печальным взором из-под косматых бровей, будто спрашивал, когда уже хозяин вернется, ответа не дождался и забрал угощение.

— Не знаю, что с ним делать. Кун говорит, караульный грозился его пристрелить. Он бросается на всех, цапнуть побольнее пытается.

— Можно запереть его у нас в курятнике. Кур давно не осталось — всех на суп пустили, — а сам курятник пристроен к кухне, так что там всегда тепло. И попасть туда можно из дому, так что удрать будет сложнее.

— А братья твои не против? Он же выть станет и лаять.

— Стены у нас толстые, так что не боись.

ЯнЯн улыбнулся и позвал к себе пса. Тот нехотя подошел к нему. ЯнЯн взял его на руки и укутал в накидку.

Обратной дорогой ЯнЯн справился о Сехуне, а Донхёк — об отце.

— Меня к нему не пускают, — сказал ЯнЯн, — хоть Кун и просил. Сам он с отцом виделся лишь мельком, когда его переводили из арестантской в барак. Отец ни с кем не говорит. Как думаешь, долго его там продержат?

— Не знаю, — честно ответил Донхёк. — До суда точно, а тот и через неделю назначить могут, и ближе к зиме, и даже весной. Следователям никак не выписать из столицы инспектора, дабы подтвердил, что это поджог, а не несчастный случай, а без его решения предъявить твоему отцу официальные обвинения шериф не может. Сехун утверждает, что Жаворонок был с ним в момент поджога, а Ынун — свидетель ненадежный.

— Тогда почему отца не отпустят? — ЯнЯн крепче прижал к себе пса, тот вскинул кривую морду и лизнул его подбородок.

— Потому что он вабанака.

ЯнЯн шумно вдохнул и отвел взгляд. Он злился, и Донхёк понимал его, как никто другой.

— Мой отец тоже вабанака, — сказал он. Не хотел, и в первый миг испугался собственных слов, но после понял, что так будет правильно. — Его судили, когда я был совсем маленьким, а затем изгнали из общины, запретив возвращаться в эти края. Все друзья и близкие, кроме Ли, отвернулись от нас, хоть амму и был горожанином, а отец его держал стекольную лавку. Нам пришлось уйти из дому и поселиться за озером, вдали от всего, что мы любили. Пока дед был жив и не пропил свое дело, мы ни в чем не нуждались, но потом его не стало, и амму вынужден был работать. Он стирал на всю улицу, а после — и на соседние, и это его сморило. Он умер от чахотки, едва мне исполнилось девять, и Ли забрали меня к себе, но я помню, что значит быть чужаком. И когда все это кончится, я попрошу братьев уехать со мной на запад. Я хочу жить в мире, где людям плевать, какого цвета твоя кожа и какому богу ты молишься.

— Папа говорит, на западе нашли золото, и теперь туда стекается весь мир.

— Мыть золото лучше, чем махать киркой в забое.

Какое-то время они шли молча, а после ЯнЯн спросил:

— И ты больше никогда не видел отца?

Донхёк ответил не сразу. Горло будто ледяными пальцами стиснули, и язык одеревенел, но он все же протолкнул слова наружу.

— Видел, — сказал он, — но он меня не признал. Я не похож на него и на амму тоже, так что это не удивительно. Да и дед сказал ему, что отправил нас на острова, к родне.

— Но он ведь не забыл о тебе?

— Нет. — Донхёк покачал головой. — Но у него теперь другая семья, да и у меня есть братья. Ли мне ближе кровной родни.

— А у меня нет братьев, хоть я всегда их хотел. Амму сильно заболел, когда родил второго младенчика, мертвого, а третий сгубил и его. Папа говорит, так даже лучше. В селении разбушевалась болезнь, которую принесли белые торговцы, и все детки, младше трех, погибли. Мне было пять, потому я перенес хворь легко, а братишки мои померли бы в мучениях.

— Когда все это кончится, попроси отца поехать с нами на запад. Мы можем жить вместе, и я… буду тебе братом.

— Ты очень добрый. — ЯнЯн улыбнулся.

Донхёк добрым не был. Он был эгоистом, который хотел стать частью семьи, к которой не принадлежал, но к которой его неумолимо тянуло. И если в своих чувствах к отцу он еще не разобрался, то брат вызывал в нем необъяснимую нежность. О нем хотелось заботиться, хотелось всячески его оберегать. Он был маленьким потерянным мышонком, окруженным сворой бродячих котов. Наверное, так в свое время на Донхёка глядели и Ли. И Донхёк хотел сделать для ЯнЯна то, что сделали для него они. Но только Ли не нуждались в семье — они уже ею были, — а вот Донхёк все не мог отыскать свое место в этом мире. Возможно, если бы он набрался смелости и открылся отцу и ЯнЯну, его метаниям пришел бы конец. Они бы — не он — решали, хотят ли его в свою жизнь, и это было бы правильно. Донхёк — взрослый омега, требовать чего-либо от отца он не мог. Разве что толику любви, которая причиталась ему по праву рождения. Хотя так ли это справедливо? Почему человек, который совсем его не знает, должен его любить? Только оттого, что он — кровь его и плоть? Но разве так работает любовь? Донхёку всегда казалось, что для этого нужно нечто большее, нежели кровное родство. Дед никогда его не любил, хоть они были одной крови. А вот в жилах Ли не нашлось бы и капли его крови, и все же они любили его больше, чем кто-либо в этом мире.

— Просто ты мне нравишься, — сказал Донхёк наконец, и это было лучше, чем: "Это потому, что ты мой брат", — ибо кровные братья не всегда добры друг к другу.

Пес, как ЯнЯн и предупреждал, заточению в курятнике воспротивился, но Сехун выгреб из чугунка остатки бобов, накрошил в них хлеба и поставил перед ним. Ночь съел все подчистую, зарылся в сваленную под печной стеной солому и уснул. Донхёк приволок миску с водой и запер дверь.

Кун был на службе, так что ЯнЯн задержался в гостях до самого вечера. Они с Сехуном долго о чем-то говорили, сидя перед ярко пылающим очагом, а Донхёк с Лэлэ готовили на кухне обед и старались не подслушивать, хоть оба и желали знать, о чем идет речь.

— О пожаре, конечно же, — сказал Лэлэ. — И о Духах. И о том, что делать, если Жаворонка признают виновным.

— Не признают. Ынун — свидетель сомнительный. Никто из присяжных ему не поверит. И он не видел, как Жаворонок поджигал заезжий двор, лишь как поднимался на холм. Вдруг он ходил к священному месту, на могилу предков? В лесу есть особый камень — вабанаки звали его Накихона, — который служил местом их священных ритуалов. Его возвели на месте древнего кургана. Там, под землей, покоятся самые первые вожди вабанаков. Амму рассказал мне об этом, когда хотел, чтобы я… кое-что для него сделал.

Лэлэ странно улыбнулся. Он не поинтересовался, о чем же таком таинственном просил Донхёка амму, и тот вдруг понял, что Лэлэ знает. И не потому, что Сехун ему рассказал, а оттого, что амму что-то ему показал. Может, он просил Лэлэ найти и захоронить оберег, коль Донхёк этого не сделал? Он открыл уже рот, чтобы спросить, но в дверь постучали, и Лэлэ тут же ускользнул в прихожую, будто и о вопросе Донхёка проведал загодя.

Куньхан заметно повеселел, когда узнал об их госте. Он занимал ЯнЯна своей неустанной болтовней до тех пор, пока на пороге дома не возник встревоженный Кун.

— Хоть бы записку оставил, — выбранил он ЯнЯна. — Я же отцу твоему обещал тебя глядеть. Что я ему скажу, если с тобой беда приключится?

— Что я идиот? — честно ответил ЯнЯн.

Кун лишь вздохнул тяжко и уволок его домой.

В курятнике тут же взвыл пес, и Лэлэ отправился к нему, чтобы покормить и успокоить. Донхёк же развлекался шитьем, но чем ближе дело было к ночи, тем чаще он отлаживал его в сторону и глядел во тьму прихожей.

— Джено задерживается, — сказал Лэлэ, вернувшись от собаки.

— Опять за кого-то отрабатывает. — Сехун поднялся, чтобы подбросить в огонь дров. — С каждым днем желающих лезть в подземелье все меньше. Шахтеры сутками просиживают в таверне, спускают последние медяки на пиво и дешевый бурбон. Люди отчаялись дождаться перемен. Мгла сгущается, и вирга приходит с каждым разом все раньше и раньше. — Пламя вспыхнуло, в воздух взметнулся столп искр. — В арестантской полно народу. Там их хотя бы покормят.

Донхёк вновь взялся за иглу, но слова Сехуна не успокоили его. Тьма из прихожей вползала в гостиную, сквозняком пробегала меж ножек столов и кресел, облизывала жадно лодыжки. Донхёк плотнее укутался в шерстяную шаль, но холод никуда не исчез. Мурашки скопились в области поясницы, а оттуда круговыми волнами разошлись по всему телу. Донхёк задрожал и выронил иголку.

— У меня дурное предчувствие, — сказал он, и все враз замолчали.

Куньхан поднялся на ноги.

— Я иду на шахту.

— Нет, подождем еще. Если через полчаса не вернется — схожу к Хёнину, — отрезал Сехун. — Он по кабакам не шляется, сразу после смены — домой. Если он уже воротился — пойдем искать, а нет — значит, задержали всю бригаду и волноваться не о чем.

— Всегда есть о чем волноваться. Это подземелье. Там и без тумана опасностей хватает. Каждую неделю что-то случается. Чудо, что еще никого не покалечило до смерти. — Лэлэ говорил, будто ножом резал.

Донхёка скрутило. Он зажал рот ладонями, но тошнота скоро схлынула. Его трясло, и Сехун это заметил, накинул на плечи плед и крепко обнял. Донхёк лбом уткнулся ему в живот и заскулил.

— Я сам схожу к Хёнину. Прямо сейчас. — Куньхан, не дожидаясь, пока его остановят, убежал в прихожую одеваться. — Я ушел! — бросил он, прежде чем дверь за ним, протяжно скрипнув, затворилась.

Все застыло в ожидании. Даже огонь в очаге, казалось, притаился: языки его не шевелились, а поленья не потрескивали, обращаясь головешками.

— Я тоже пойду, — сказал Лэлэ.

— Куда? — Сехун задохнулся то ли от изумления, то ли от гнева. — Чтобы мы потом и тебя искали? Думай, что говоришь.

— Уже. Посмотрите мне в глаза. Оба. Не знаю, как это выглядит для тех, кто зрит при свете, но, сдается мне, не так уж разнится от того, что вижу я. — Лэлэ, обогнув ловко стол, встал перед Сехуном.

Донхёк поднял голову и поглядел ему в глаза, хоть и так знал, что там увидит. Выцветшая радужка и алый, пульсирующий, словно маленькое сердце, зрачок. Чудны́е глаза, внеземные. Будто зимнее дыхание коснулось ягод калины. Будто… сама мгла, кровавая, страшная, заполонила душу Лэлэ и теперь глядит его глазами на мир, на Донхёка глядит, и усмехается, ибо знает то, что ни одному смертному неведомо.

— Во мгле я вижу. Не знаю, так ли, как видите вы, и все же. Это лучше, чем сидеть сложа руки и ждать.

— Но мгла показывает не то, что есть. Как знать, что ты видишь реальность, а не морок? Оставайся дома, с Донхёком. Мне так будет спокойней.

— Но я пойду с тобой. — Донхёк вскочил на ноги. — Я с ума свихнусь, не зная, где вы и что с вами.

Сехун, на удивление, не стал спорить. Прикрыл на миг глаза, а затем сказал:

— Никто никуда не пойдет, пока не вернется Куньхан.

Куньхан прибежал спустя четверть часа, бледный и осунувшийся.

— Хёнин дома. Говорит, их задержали на полчаса, ибо подъемник сломался, но Джено вышел со всеми и отправился своей дорогой, вдоль озера. Хёнин с местными мужиками ходит в окружную. Так дольше, но безопасней: туман не такой густой.

— Я иду его искать. — Донхёк метнулся на кухню, схватил с полки фонарь и, кое-как засветив фитиль, выбежал в прихожую. Сехун и Куньхан ждали его у двери.

— Когда уйдем, — сказал Сехун, обращаясь к Лэлэ, — пустишь собаку в дом.

— Почему я? — спросил Лэлэ. — От меня больше толку, чем от Донхёка. Он напуган, а мгле лишь это и нужно.

— Он все равно уйдет, а оставлять дом пустым нельзя. Только не во мгле. Не хочу, чтобы зло поселилось в наших комнатах.

— Тогда ты останься, а мы пойдем.

Сехун поглядел на Куньхана.

— Оставайся. Ты их не переспоришь, а время идет.

Сехун поморщился, будто у него болел зуб, и отступил от двери. Донхёк и Лэлэ оделись и вышли из дому вслед за Куньханом.

— К озеру ведут три пути, — сказал он. — Я пойду Мельничьим проулком, Лэлэ — главной улицей, там дорога прямая, я буду уверен, что ты не заплутаешь, а ты, — он обернулся к Донхёку, — иди Церковным трактом.

— Но церковь на другой стороне озера, Джено никак не мог пойти тем путем, — начал было Донхёк, но Куньхан так на него поглядел, что он прикусил язык.

— Мгла туманит рассудок и оживляет самые страшные кошмары. Мы не знаем, что привиделось Джено и куда он мог пойти. Поэтому нужно обойти озеро кругом. Встречаемся у таверны.

Все дружно кивнули и заспешили каждый своей дорогой.

Донхёк шел быстро, держа фонарь в вытянутой руке. Он знал, что глядеть по сторонам нельзя, и потому до рези в глазах пялился под ноги, но в голове оводом вилась назойливая мысль: а что, если Джено ранен, что, если он лежит где-нибудь на темной обочине, не в силах даже голоса подать, и Донхёк пройдет мимо и не заметит? Мысль эта ела его поедом, и он сдался, сбавил ход и взялся водить фонарем из стороны в сторону. Рдяный сумрак расступался неохотно, расплескивался по стенам слепых домов, обволакивал редкие деревья и оставленные по недосмотру телеги и детские игрушки и все тянулся к лодыжкам Донхёка, так и норовил облизать его голые щиколотки своим толстым, багряным языком.

Дождя не было, но в густом, горячем воздухе висела мелкая морось. Она оседала на коже тонкой кровавой пленкой, слепила глаза. Донхёк снимал ее ладонью и дышал как можно реже. Во рту появился гнилостный привкус стоячей воды, и Донхёк старался лишний раз не глотать слюну, но и сплюнуть ее не смел: мгла забирала себе все, а после возвращала чем-то исковерканным, ужасным.

Поначалу Донхёк еще улавливал звуки, доносившиеся из-за дверей и окон домишек, что выстроились вдоль Церковного тракта неровным, словно кривозубая ухмылка, рядом, но после пропали и они. Даже шелест собственных шагов едва достигал его ушей, хоть Донхёк и не пытался идти тихо. Наоборот, волочил тяжелые ботинки по брусчатке, боясь, как бы туман не скользнул под ноги. Если он упадет, то выронит фонарь, а разбить его и остаться во мгле без источника живого света было так же рискованно, как броситься в ледяные воды озера с камнем на шее.

Так, осторожным, мелким шагом он дошел до перекрестка. Слева простиралась разбитая в жидкую грязь улица, что вела к площади, справа, вдоль выложенной бурым камнем дороги, ютились опрятные домишки еврейской общины. Впереди клубилась тьма. Из ее глубин доносилось мерное дыхание озера. Холма Донхёк не видел, но знал, что он близко. Безмолвие его окутало мир погребальным покрывалом.

Дальше Донхёк шел, чутко прислушиваясь к каждому вздоху тишины. Собственное дыхание клубилось у лица и бледной поволокой ложилось на желтое стекло фонаря. Масляное пламя было тихим и ровным, и света его едва хватало, чтобы породить невзрачные тени.

Улица все не кончалась. Туман плыл навстречу, накатывал на разбитую мостовую усталыми волнами и убегал вспять, оголяя сизые камни и черные проплешины заледенелых луж. Холодно не было совсем, но булыжник местами заиндевел. Донхёк плотнее запахнул края накидки, набрал в грудь воздуха и позвал Джено. Голос его прозвучал слабо и тут же рассеялся в тумане.

Мгла уплотнилась. Идти стало тяжелее. Грудь словно плитой гранитной придавило, и дыхание вырывалось наружу с натужным хрипом. Донхёк закашлялся, и меж ребер будто кто спицу ржавую воткнул. Фонарь покачнулся. Свет его померк, и в багряном сумраке проступили очертания человеческой фигуры. На миг Донхёк, одурманенный болью, поверил, что это Джено, но сразу понял свою ошибку. Ни один морок, даже самый искусный, не смог бы его одурачить. Донхёк чувствовал Джено, чувствовал так тонко и остро, что это нельзя было подделать. Что бы ни затаилось во мраке, Джено оно не было.

Донхёк закрыл глаза, досчитал до десяти и двинул дальше. Ноги словно свинцом налились, каждое движение отдавалось болью в животе и легких.

— Джено? — едва шевеля губами, проговорил Донхёк. Но Джено рядом не было, и он это знал. Просто так было спокойней. Так он не чувствовал себя одиноким и потерянным. Один лишь звук этого имени придавал ему сил и смелости двигаться дальше.

Туман загустел до состояния сметаны, и все, что находилось ниже Донхёковых колен, утопало в кровавой мрякоти. По животу и бедрам разбегались мурашки, ибо Донхёк совсем не ощущал своих лодыжек и ступней. Камень мостовой стал мягким и склизким, пружинил и прогибался под его тяжестью. Донхёк сделал еще дюжину шагов и остановился. Что-то застрекотало над ухом, затрещало, как трещит лед на реке ранней весной. Донхёк знал, что во мгле нельзя оборачиваться, и не обернулся, но отступил назад. Ноги его не нашли опоры, он провалился в холодное и мокрое сначала по колено, затем — по пояс, а после ушел в него с головой. Неведомая сила тянула его все глубже во мрак, он проникал в нос и глотку, клокотал в груди. Донхёк попытался вдохнуть и с ужасом осознал, что тонет. Он задергал конечностями, но вокруг царила тьма, и он не мог понять, куда ему плыть. Горло сдавило, сердце оголтело колотилось о ребра, а глаза жгло злыми слезами. Донхёк не хотел умирать, но понимал, что ему не выбраться.

"Вот так, — понял он, — все они и сгинули".

Руки его обмякли, но он упрямо тянул их вверх. В голове тяжело пульсировало, рассудок помутился. Мысли стали вязкими и холодными, как забытая на столе овсянка. Донхёк стиснул пальцы в кулак и ощутил под их подушечками что-то скользкое и волокнистое. Он из последних сил бросил себя вверх и крепко уцепился за неведомый предмет. Подтянулся. Руки онемели, а в легких совсем не осталось воздуха, но Донхёк не сдался. Он упрямо двигался вперед, и тьма наконец расступилась, сделалась грязной, но прозрачной, как стекло в подвальном окне. Краем глаза он уловил какое-то движение слева. Щеки коснулось мочковатое, паутинистое, защекотало шею. На миг Донхёку показалось, что это волосы. Густые, испачканные илом волосы...

Донхёк зажмурился и рванул вверх. Вода расступилась, и он, хватая ртом воздух, повалился на рухнувшее в озеро дерево. Оно совсем прогнило, и только толстый слой водорослей не давал ему рассыпаться трухой. Должно быть, в них Донхёку и почудились волосы. Тревожное чувство чьего-то присутствия никуда не делось, но так было проще двигаться вперед.

Донхёк медленно, стараясь не отпускать сучков и веток дольше, чем на секунду, поплыл к берегу. Массивные корни вздыбили землю, но держались цепко, не давали озеру поглотить дерево целиком. По ним Донхёк поднялся на кручу, рухнул среди высокой осоки и не шевелился, покуда под мокрую одежду не пробрался едкий холод. Тогда он, пошатываясь, поднялся на ноги и огляделся по сторонам.

Мгла отступила, и он сразу понял, где находится. Здание церкви нависало над ним бескрылой черной птицей; то здесь, то там из травы поднимались надгробные камни. Одни еще стояли прямо, другие — покосились и раскололись на части, как изгнившие зубы. Донхёк, с трудом сгибая окоченевшие конечности, двинул через старое миссионерское кладбище к воротам. За ним, в тумане, угадывались очертания церковного двора, а дальше — лодочного сарая и пристани.

Донхёк уже добрался до чугунной ограды, когда совсем близко послышались голоса. Он, едва не плача от облегчения, ускорил шаг. Должно быть, кто-то из послухов услышал его и вышел поглядеть, что приключилось. Вряд ли паства наведывалась на остров в столь поздний час, и любые сторонние звуки насторожили бы служителей церкви. Донхёк помнил из рассказов амму, что жилые помещения находились позади кладбища, потому не удивился, что его так скоро обнаружили. Но не успел он добраться до калитки, как голоса притихли, а затем раздался стук. Кто-то неистово барабанил в дверь.

Донхёк, секунду помешкав, тронул калитку. Та отворилась бесшумно, хоть пользовались ею явно не часто. Поросшая вербейником и птичьим горцем тропка вывела его на церковный двор. Двое людей в рабочих куртках замерли по ту его сторону, у боковой двери. Донхёк видел их со спины, да и багряный сумрак не давал разглядеть много.

В одном из оконец пристройки замерцал свет. Донхёк, повинуясь неясному порыву, шагнул в тень фасада и замер у каменных ступеней центрального входа.

Стук смолк; дверь отворилась, и на пороге показался взлохмаченный старейшина. Лицо его в неровном свете свечи выражало крайнюю степень недовольства.

— Где вас черти носили? — спросил он, и морщинистый его рот задрожал. Старейшина с трудом сдерживал гнев. — Вы два часа как должны были явиться.

— Прости, старик, — усмехнулся один из визитеров; голос показался Донхёку знакомым, но память его онемела не меньше рук, и он никак не мог вспомнить, кому он принадлежит, — заскочили в кабак: после такой работенки не грех и горло промочить.

— Да вы, поди, с ног до головы в этом вонючем пойле отмокали. — Старейшина поморщился. — Все сделали?

— Обижаешь, — набычился второй, широкоплечий и приземистый, как пень, но Донхёков знакомец осадил его резким движением руки. Он явно был за главного.

— Все чин чином. Ли припугнули, с проблемой разобрались.

— Надеюсь, вы устроили все так, как пожелал господин Ыйрён?

— Ты нас за кого принимаешь, поп? — взъерепенился коротышка. Выпивать ему явно не стоило.

— Да уймись ты, Громила: не с тобой разговаривают.

Громила, как ни странно, дергаться перестал. Сунул короткие толстые руки в карманы штанов и отвернулся к пристани.

Приятель его продолжил:

— Мы сделали, как велел босс, но не лучше ли и пацану "сбежать"? Теперь-то он точно знает, что поддавале приплатили за донос.

— Не лучше, — процедил старейшина. — Последняя крыса в городе знает, что у Ынуна завелось золотишко, и посему никто не удивится, что пьянь эта, налакавшись, подалась в столицу. Он дважды говорил об этом в таверне. А Ли с какого перепугу сбегать? На шахте каждый второй подтвердит, что не было у него причин. Он глава семьи, кормит и одевает братишек. Да он из-за старшего своего и вляпался в неприятности. Ни одна живая душа не поверит, что он бросил братьев и смылся.

— Ну а если продолжит копать? Чего прикажешь делать?

— Не продолжит. Ты ведь дал ему понять, что Громила сделает с их приемышем, если будет и дальше совать нос куда не следует?

— Уж это-то он точно понял, — осклабился Громила.

Донхёк осел на землю. Живот свело, а колени дрожали так, что он не смог бы и шагу ступить. Получается, эти двое работали на Ыйрёна, и тот приказал им припугнуть Джено. Убивать его Ыйрён не хотел — боялся, что это вызовет подозрения, — но оно и ни к чему было. Все в городе знали, как предан Джено семье, и пригрозить расправой над братьями было достаточно, чтобы закрыть ему рот.

— Отлично. Что насчет Ынуна?

— Поджарился до хрустящей корочки. Уж от этого дикарь отмазаться не сумеет.

— С Божьей помощью. — Старейшина перекрестился. — Хорошо, сейчас принесу кошель. По двадцать монет на брата, как и уговаривались?

— Так точно. А не найдется ли у тебя кружечки горячего эля, а? Ночка выдалась, сам понимаешь, не из приятных, еще и лодка окаянная течь дала. Пока догребли — все вымокли. А уж пока воротимся — околеем до смерти. Ты же не хочешь лишиться своих верных помощников?

Старейшина сморщился так, словно проглотил слизняка.

— Только сапоги снимите.

С этими словами он пустил наемников внутрь и затворил дверь.

Донхёк, цепляясь за стертые ступени, встал и двинул к причалу. Он с трудом соображал, что делает, но понимал, что если наемники обнаружат его на острове да смекнут, что он слышал их разговор, — расправятся с ним прежде, чем Джено успеет кому-то о них рассказать.

Лодка раскачивалась на незримых волнах. Весла лежали на лавке; на дне собралось по щиколотку воды. У пристани клубился туман. Чем дальше Донхёк отходил от церкви, тем гуще он становился. Впервые в жизни он был этому рад. Да, вероятней всего он снова заплутает, но к рассвету туман отступит, и он доберется до берега. Конечно, если лодка не потонет раньше. Но это всяк лучше, нежели дожидаться, когда его найдут и покалечат.

Донхёк, превозмогая дрожь и тошноту, забрался в лодку. Течение было слабое, погода стояла безветренная, так что наемники не боялись, что лодку отнесет от острова, и обошлись одним узлом. Но пальцы Донхёка так окоченели, что он провозился с ним дольше, чем предполагал. Дергая концы веревки, он то и дело поглядывал на пристройку. Не замерцает ли в боковом окне огонек? Не промелькнут ли за его толстыми стеклами две размытые коренастые фигуры? Что он станет делать, если наемники освободятся прежде, чем он отчалит, Донхёк не представлял.

Сердце колотилось в глотке, и каждый его удар ощущался в подушечках пальцев. Донхёк сунул их в рот, согрел дыханием и вернулся к работе. Узел наконец-то поддался, ослабел настолько, чтобы Донхёк смог снять петлю с кнехта и, оттолкнувшись веслом от причала, отплыть. Лодка, раскачиваясь пьяно, побежала к незримому берегу. Туман поглотил ее.

Стало теплее. То ли Донхёк согрелся, работая веслами, то ли мгла сжалилась над ним. Он не знал и знать не хотел. Он так околел, что был рад даже потустороннему теплу.

Время остановилось. Он плыл и плыл, а озеро все не кончалось. Как странно все устроено, — думал он будто в полусне, а может, и в самом деле задремал, убаюканный мягкими ударами прибоя, — от берега до острова он доплыл всего за пару минут, даже вспомнить не о чем, а обратный путь, кажется, растянулся на целые лиги. И туман больше не внушал тревогу. Он обнимал ласково, как этот делал амму, когда Донхёк засыпал у него на руках, и шептал на ухо песню скорой зимы.

Донхёк вздрогнул и едва не выпал из лодки, когда та врезалась в берег. Он возник неожиданно, словно кто-то подтянул его к лодке невидимой рукой. Донхёк выронил весло. Оно упало в воду и исчезло на глубине. Донхёк ухватился за сухой камыш и выбрался на берег. Ноги не держали его, и он, не сделав и двух шагов, рухнул на колени. Желудок скрутило, и Донхёка вырвало водой и тонкими бурыми водорослями. Они напоминали человеческие волосы. Донхёк склонился к земле и в сизом свете наступающего утра рассмотрел их внимательней. Это в самом деле были волосы.

Донхёк в ужасе отшатнулся. Несколько волосков прилипло к губам. Он ухватился за них и потянул. Слюна наполнилась вкусом гнили; в горле будто ком земли застрял. Донхёк рухнул на локти и закашлялся. В рот проскользнуло холодное и липкое. Донхёк потянул сильнее. Изо рта показался клок испачканных илом волос; в корнях запутались лоскуты гниющей кожи. Донхёка снова вырвало: громко, сквозь судорожные рыдания. Он отполз в сторону, и его опять скрутило. Попытался встать, и не получилось. Тогда он, цепляясь омертвелыми пальцами за мокрую траву, пополз. Его сотрясало в приступах рвоты, но он упрямо двигал вперед, к блестящей пиритовой крошкой дороге.

Туман отступил. Начался дождь. Тело Донхёка отяжелело настолько, что он едва отрывал голову от земли. Дорога была совсем близко: лишь пара ярдов манника и стена поникшего борщевика. Донхёк из последних сил выпростал руку, ухватился за невзрачную кочку и так замер, уткнувшись лицом в траву. Слезы текли по щекам, смешивались с дождем и уходили в землю.

Донхёк знал, что должен добраться до дороги — шахтеры непременно его заметят и помогут, — иначе он не попадет домой. А ему нужно, но вот зачем, он вспомнить никак не мог. Мысли его онемели, а перед глазами все плыло и двоилось. Он подумал было, что это из-за слез, но те кончились, и только из носу еще текло, а он и руки поднять не мог, чтобы утереться.

"Мне нужно домой".

Даже мысли звучали шепотом.

Донхёк оторвал голову от травяной подушки, уперся каблуком в землю и толкнулся. Отдохнул немного и повторил. На третий раз голова не послушалась, и он проехался щекой по колючей стерне. Толстые стебли борщевика были совсем близко. Донхёк помнил, что борщевик ядовит, но все равно ухватился за ближайшее растение и потянулся к нему. Стебель хрустнул под его пальцами, и борщевик повалился на Донхёка. Будь он зеленым и сочным, Донхёк бы точно обжегся, но осень выпила из растения все соки, и Донхёка накрыло вуалью истлевших листьев.

Стало тихо. Так тихо, что Донхёк без труда различил шелест далеких шагов. По дороге шли, шли быстрым невеселым ходом, как ходят люди, что изо дня в день отправляются на каторгу.

Донхёк подбородком уперся в землю и сквозь слепящий дождь поглядел вперед. Из серой мрякоти тумана показались фигуры в шахтерских робах. Донхёк открыл рот, но из него лишь потекла густая кислая слюна. Он не мог даже губ облизнуть, таким деревянным сделался язык. Донхёк закрыл глаза. Шахтеры прошли мимо, ни один не остановился. Даже если кто и увидел его, то решил, что он пьянчуга, который по собственной глупости угодил в озеро. Никому не было дела, что с ним станется.

Донхёк подтянул руки к груди, чтобы немного согреться, а после уже не смог их разогнуть. Мышцы окаменели, даже дышать — и то получалось через силу. Зарождающийся свет нового дня померк. Донхёка вновь окружила мгла.

— Джено, — выдохнул он напоследок.

Лица его коснулось мокрое и горячее, фыркнуло на ухо и протяжно заскулило, а затем будто из-за границ иного мира раздалось тихое: "Я здесь, маленький", — и Донхёк куда-то поплыл. Сделалось тепло и спокойно.

Мгла забрала его, но ему не было страшно, ибо она чувствовалась совсем как Джено.


========== Глава 5 ==========


Донхёку всегда снились яркие, до жути правдивые сны. Просыпаясь, он бежал к амму, дабы поведать ему об увиденном, а когда амму не стало — к Джено. Но этот сон не желал заканчиваться, и Донхёк не мог рассказать о нем Джено, дабы он улыбнулся ласково и сказал: "Это всего лишь сон, маленький".

Донхёку снилась вода. Даже во сне он чувствовал ее прелый, чуть ржавый вкус и холод, которым она пробиралась под кожу. Ему снился амму. Он протягивал Донхёку руку, а в руке покоился отцовский оберег. От оберега пахло водой. Водой пахло и от отца. Донхёк видел, как он уходит, как озеро забирает его, а он никак не мог этому помешать. И Джено тоже уходил, не оглядываясь, и с кончиков его пальцев капала алая смерть. Донхёк рвал глотку, кричал, чтобы они остановились, просил не бросать его, но вместо слов изо рта вытекала мгла.

Над головой разверзлась вирга. В вышине неистовствовала буря, а земля оставалась сухой, исстрескавшейся, жаждущей влаги. Земля желала умыться кровью.

Страшный грохот сотряс небо, поднял волны и всколыхнул земные недра. Донхёк уцепился за это и вытащил себя на поверхность. Сон растаял, как тает снег на ладони, и перед ним проступила бледная, утомленная дождями явь. Донхёк вдохнул ее полной грудью и закашлялся. Кашель сотряс все его тело, обжег нутро. Голову будто надвое раскололо; глаза пекли пеком.

Кто-то помог ему приподняться и придержал за плечи, пока он не прокашлялся. С мокротой его покинули и остатки сна. Запахи крови и сырой воды исчезли, их сменил аромат чистых простыней и сладкой микстуры от кашля. Донхёк выпил ее безропотно и повалился на подушки. В комнате было сумрачно из-за прикрытых ставен, но зрение постепенно прояснилось, и он разглядел припухшее от кровоподтеков, укрытое ссадинами лицо Джено. Он закрыл бутылочку с микстурой пробкой и опустил сухую, тяжелую ладонь Донхёку на лоб. Нахмурился и тронул шею.

— Горячий.

Джено отвернулся к столу, на котором громоздились миски, плошки и стопки хлопковых полотенец. Одни были сухие, другие — влажные, пахнущие болезнью даже на расстоянии.

Джено взял чистое, смочил и вернулся к Донхёку. Протер его лицо, шею и руки. На Донхёке была лишь короткая Сехунова сорочка, пропотевшая, липнущая к телу. Это самое тело совсем не желало слушаться. Донхёк не мог даже головы повернуть, чтобы его не замутило. Но он все еще был жив и Джено — тоже, и это было важнее всего.

— Джено? — позвал Донхёк, и голос его прозвучал так слабо, что он с трудом его различил. Но Джено, отжимавший полотенце, услышал и обернулся так стремительно, что едва не своротил миску. На лице его промелькнуло болезненное выражение, но он справился с ним так быстро, что Донхёк бы не заметил, если бы не вглядывался в него пристально. Ведь он должен был убедиться, что это Джено. Его Джено, а не порождение мглы.

— Да, маленький?

Донхёк на миг прикрыл глаза. Да, это был его Джено.

— Пить. — Слова скреблись в горле, и он с трудом подавил рвущийся наружу кашель. — Только не воды. Пожалуйста.

Джено кивнул и выбежал из комнаты.

Донхёк проводил его взглядом до самой двери и перевел дух. В груди хрипело, и каждый вдох раздувал в ее глубине настоящий пожар. Донхёк вновь закашлялся, но на этот раз прикрыл рот ладонью. Кашель выворачивал наизнанку, но когда он отнял руку от лица — крови не увидел. Это радовало. Те, кто подцепил хворь, ею захлебывались.

За окном закричала птица и протяжно, будто в горах сошел оползень, загрохотал гром. Это был суровый говор позднего октября, но и он порадовал Донхёка. Бесконечная тишина угнетала.

Джено вернулся с кувшином и кружкой и напоил Донхёка горячим сладким чаем на шиповнике и чабреце. Донхёк опрокинул в себя две порции и наконец-то согрелся.

— Где все? — спросил он.

— Сехун с Лэлэ в мастерской, Хан спит. Он дежурил подле тебя всю ночь, еле загнал его в постель.

— Разве ему не нужно на работу?

— Сегодня воскресенье.

Донхёк открыл рот.

— Я проспал шесть дней?

Джено кивнул.

— Тебе было очень плохо. Доктор сказал, ты не поправишься, но Лэлэ его прогнал и пошел за Куном. Кун приготовил микстуру, а ЯнЯн сделал мазь, она очень помогла. Он о тебе беспокоится. — Джено присел на кровать и взял Донхёка за руку. — Я все думал: что, если случится плохое, и они никогда не узнают правды? Ты-то у нас есть, а у них тебя нет.

Донхёк слушал Джено и вспоминал свой сон. Тот невольно перекликался с его словами, и от этого делалось еще страшнее. А что, если сон станет явью? Что, если кто-то из них уйдет навсегда, а он так и не найдет в себе смелости сказать правду? И отец, и ЯнЯн, и Джено — ото всех он скрывал нечто важное и лишь сейчас понял, как глупо это было с его стороны. Он так боялся, что правда будет стоить ему многого, но смерть обесценивала все.

— Я все им расскажу, в самом деле, — прошептал он и пожал Джено пальцы. Силы еще не вернулись к нему, и пожатие получилось вялым, неубедительным, но Джено улыбнулся, и улыбка эта сказала Донхёку все.

Он попросил еще чаю, а когда напился — поведал о случившемся на острове. Воспоминания приходили отрывками, разрозненными деталями головоломки, которую он, сколько бы ни старался, сложить не мог, и потому рассказ получился путаным и непонятным. Но Джено, увы, тоже повстречался с наемниками господина Ыйрёна и с легкостью заполнил пробелы.

— Они сильно тебя побили? — спросил Донхёк, когда горло перестало драть кашлем.

— Я в порядке. Видишь же.

— Я вижу, что тебе болит, но ты это скрываешь.

— Ребра ушиб, да и только. Это не смертельно.

— А пальцы? — Донхёк сейчас лишь приметил, что мизинец и безымянный на левой руке крепко перевязаны.

— Скоро заживут. Зато мне выписали больничный лист, и я смог за тобой приглядывать, когда Куньхан уходил на службу. — Джено говорил с улыбкой, но Донхёк знал, что это его не радует. Он бы мог выходить в ночную смену — Самсон бы договорился, — чтобы днем оставаться при Донхёке. Так бы он не потерял заработок, и Лэлэ с Сехуном не пришлось бы брать лишние заказы, если таковые вообще имелись. Джено корил себя за то, что от него не зависело. С переломанными пальцами кирку в руках не удержишь. Да разве его это утешало?

— Значит, буду чаще наведываться на озеро. Гляди ж, так и отпуск заработаешь.

— Не говори глупостей. — Джено поднялся, чтобы смочить полотенце, и взялся Донхёка обтирать. Затем помог ему сменить сорочку и справить нужду.

Донхёк вырос с Джено, вместе с ним хаживал на озеро, где бесстыдно сбрасывал одежду и плескался на мелководье, нисколько не стесняясь своей наготы. И потому сейчас ему тоже не было стыдно. Наоборот, хотелось, чтобы Джено смотрел на него и к нему прикасался, пускай за этим и не крылось ничего запретного и предосудительного.

После Джено сменил простыни, и пока он возился с постелью, Донхёк сидел на косом табурете и, ухватившись за край стола, чтобы не упасть, глядел, как сквозь ставни просачиваются червленые сумерки. Ночь надвигалась неумолимо, а с ней — тревожные воспоминания.

В дверь постучали, и Джено убежал открывать, пока не проснулся Куньхан. Воротился скоро. От спешной ходьбы ему явно сделалось хуже, он заметно приволакивал ногу, но терпел молча и все улыбался, когда ловил на себе взгляд Донхёка.

В комнату заглянули Сехун с Лэлэ. Лэлэ обнял Донхёка так, что затрещали косточки, и не отпускал, пока Сехун его не выбранил. Сам Сехун лишь поцеловал его взъерошенную макушку и спросил, не хочет ли он чего поесть. Донхёка замутило, стоило подумать о еде, и он покачал головой.

— Тогда отдыхай, — сказал Сехун, погладил его за ухом и увел Лэлэ на кухню.

Джено перенес Донхёка на кровать и укутал в одеяло. От него едва уловимо пахло мятой.

— Ляг со мной, пожалуйста, — попросил Донхёк, когда Джено убрался в комнате.

Дневной свет почти угас, а зажигать свечу Джено не стал, и Донхёк не мог отделаться от ощущения, что кто-то следит за ним из темноты.

— Я только помешаю. — Джено взял со стола баночку с мазью — поди, той самой, что приготовил ЯнЯн — и устроился рядом, чтобы растереть Донхёку грудь и спину.

— Там, на озере, со мной случилось нечто плохое. Пожалуйста, мне… так лучше будет.

Джено замер, положив ладонь меж его лопаток, и тяжесть ее вкупе с целебным теплом мази будто изгнали из Донхёка что-то. Он закашлялся, и на миг ему показалось, что вот сейчас он снова исторгнет из себя волосы мертвеца. Но во рту чувствовался лишь вкус чабреца с медом, и в горле ничего не мешалось.

— Хорошо, я посплю с тобой. — Джено убрал мазь и лег с Донхёком.

Под боком у Джено было уютно, и Донхёк сразу же задремал. И сквозь дрему эту, как сквозь стоячую воду, донесся голос Джено.

— Люблю тебя, маленький, — сказал он.

— А я тебя, — ответил Донхёк и уснул.

Кошмары ему больше не снились.

***

Куньхан протянул Донхёку сверток. Тот весь измялся и слегка запылился. Донхёк только его коснулся и сразу закашлялся. Кун недовольно загремел плошками, в которых готовил новую микстуру, но говорить ничего не стал. Лэлэ, сидящий подле Донхёка, не сводил с Куна глаз. Донхёк в очередной раз поразился, как точно Лэлэ определял чье-либо местонахождение. Он бы списал это на звуки, но дом гудел на все лады, и выделить отдельную фонему не представлялось возможным.

Дверь в комнату отворилась, и внутрь прошмыгнула черная тень.

— Привет, Ночь. — Донхёк протянул руку, и пес тут же уткнулся в нее носом. С тех пор, как Донхёк заболел, Ночь не пытался удрать. Джено сказал, что, если бы не пес, он бы никогда его не отыскал. Туман стоял настолько плотный, а борщевик рост так густо, что человек мог пройти в двух шагах от Донхёка и не заметить. Но Ночь точно знал, где его искать. Когда Джено вошел в дом, пес как с цепи сорвался. Он выл и царапал дверь, и Сехун выпустил его. Джено знал, что нужно идти за псом. Нутро подсказывало, что если не сделать этого, случится нечто плохое. И так бы оно и было, не подоспей они вовремя.

Ночь облизал Донхёку пальцы, вспрыгнул на кровать и настороженно обнюхал сверток. Донхёк развернул его и показал псу оберег. Ночь озадаченно тявкнул и склонил квадратную голову набок. Обрубок хвоста задрожал, а затем пес взвился на ноги и заметался по кровати, повизгивая от настоящего щенячьего восторга.

— Узнаешь эту вещицу, а, дружище? — Донхёк потрепал Ночь по холке. Пес рухнул на задницу и вывалил язык. Конечно же, он узнал. Кривая лапа легла Донхёку на предплечье; пес поскреб его легонько и попытался стащить оберег, но Донхёк не дал.

— Нет уж, приятель, это мое.

Пес обиженно сложил бровки домиком.

Лэлэ протянул к Донхёку руку.

— Можно? — спросил он глухо; взгляд его был прикован к чему-то на прикроватной тумбочке. Донхёк озадаченно оглядел ее содержимое, но ничего, кроме горы пузырьков с лекарствами и грязных носовых платков не усмотрел.

Пес тоже насторожился. Уши его встали торчком, верхняя губа задрожала, обнажая пожелтевшие клыки. Пес поднялся на лапы; в широкой его груди угрожающе заклокотало. Он тоже глядел на тумбочку, и Донхёку сделалось по-настоящему тревожно.

Кун и Куньхан замерли.

— Чего это он? — спросил Куньхан. Голос его осип от волнения.

— Он тоже видит, — сказал Лэлэ. — Дядя хочет, чтобы ты дал мне оберег. — Он настойчивее потянулся к зажатой в руках Донхёка вещице.

У Донхёка пересохло во рту. Амму был здесь, амму знал, что он не избавился от подарка отца. Должно быть, он очень разгневался.

— Я, правда, хотел, — сказал он, опустил голову и вложил оберег в ладонь Лэлэ. Он в самом деле собирался это сделать, но лишь после того, как поправится. Прошлой ночью ему привиделось, что он надел амулет, и как только теплое резное дерево коснулось его груди, кашель унялся, и болезнь отступила. Наутро, проснувшись, Донхёк рассказал сон Джено, и тот решил, что это не навредит. Отец заговорил оберег от дурного глаза и всяческих хворей, и покуда он был у амму, тот не болел.

Лэлэ тщательно ощупал подвеску и шнурок и стиснул оберег в кулаке. Пес угрожающе зарычал, но Лэлэ погладил его по вздыбленной холке, и он притих.

— Из-за него дядя не может уйти. — Лэлэ вернул оберег Донхёку. — Твой отец заговорил его на крови, амулет нужно предать священной земле, чтобы он потерял силу, а до тех пор дух дяди будет привязан к нему. Но это может помочь. Если ты позволишь.

— Что позволю?

— Ему остаться. Не уходить во мглу. Там, в озере, к тебе прицепилась мерзость. Дух неупокоенный. Дядя его прогонит. Старый Дух сильнее молодого будет. Этот совсем недавно по земле ходил, дядя с ним справится.

Донхёк не знал, что сказать, а спросить совета было не у кого. Кун глядел испуганно, а Куньхан — с немым вопросом. Помогать ему никто не спешил. "Но ведь это амму, — решил он наконец, — амму не причинит вреда".

— Пускай, — сказал он.

— Надень оберег, — велел Лэлэ, и Донхёк повиновался. Амулет скользнул в вырез сорочки и плотно прилег к груди. Фигурка, очертаниями напоминавшая совушку, оказавшись на шее, вдруг сделалась непомерно тяжелой, будто кто наполнил ее ольховую сердцевину свинцом. Дерево холодило кожу и не нагрелось, даже когда Донхёк запахнул ворот сорочки и нырнул под одеяло. Холод растекся по ключицам, стиснул грубыми своими пальцами горло. Донхёк закашлялся, но пекучая боль, что обычно сопровождала кашель, в этот раз не расплескалась в груди. Оберег погасил пламя, не дал ему раскинуться неудержимым пожаром.

— Действует, — ошеломленно проговорил Донхёк и накрыл оберег ладонями.

Лэлэ кивнул. Теперь он смотрел в окно, испачканное полуденной серостью, а Ночь, свернувшись клубком у Донхёка на коленях, мирно спал.

***

— Ынуна уже больше недели никто не видел, — сказал Джено следующим вечером.

Донхёк впервые вышел к ужину, и Сехун усадил его у очага, укутав в самую теплую из амминых шалей.

— Ты снова взялся за свое? — Сехун нахмурился. — Я ведь сказал оставить это.

— Я ничего не делал. Ребята болтали.

— Получается, у Ыйрёна больше нет свидетеля, — медленно проговорил Куньхан, — а это значит, что Жаворонка и Сехуна оправдают.

— Получается.

Донхёк замер ни жив, ни мертв. Он вспомнил. Вспомнил все, что услышал на острове, и есть ему мигом расхотелось.

— Они убили его, — прошептал он. — Громила и тот, второй. Порешили Ынуна, ибо он стал опасен. Он слишком много знал и слишком много пил. Он бы все испортил. И они его… убили.

Какое-то время все молча глядели в свои тарелки. Затем Куньхан сказал:

— Но теперь Ыйрён не докажет, что это Жаворонок устроил поджог.

— Может, у него уже есть другой свидетель? Громила и его приятель с радостью убедят шерифа, что это работа Жаворонка. — Лэлэ потянулся к стакану с водой. Тот тихо звякнул под его ногтями.

Донхёка замутило.

— Они говорили… что-то… — Виски заломило — так отчаянно он пытался вспомнить, что же сказал об Ынуне наемник, но память заволокло туманом, сквозь который проступали лишь смутные абрисы воспоминаний. — Они сделали с ним что-то. Страшное.

— Не нужно. — Сехун оказался рядом и крепко обнял его за голову. — Что бы они ни сделали, мы этого уже не изменим.

— Они говорили… о Жаворонке. Это было важно. — Донхёк ухватился за это воспоминание, как хватался за склизкий сучок упавшего в озеро дерева, и одним болезненным рывком бросил себя в ту промозглую, кровавую ночь, в тот жуткий разговор, и наконец головоломка сложилась. — Наемники сказали, что сожгли Ынуна, и теперь Жаворонок не выкрутится. Они спрятали тело на пепелище.

— Все решат, что Ынун сбежал, — подхватил Джено, — ведь у него появилось золото. Много золота, которое негде тратить. Свидетеля нет, потому Ыйрён пойдет к шерифу и потребует еще раз осмотреть пожарище, поискать другие доказательства против Жаворонка. И найдут тело. Решат, что какой-то несчастный прошлец забрался на постоялый двор и уснул, а как начался пожар — угорел и превратился в головешку. Никто его не опознает, но это и не важно. Есть жертва, а значит, судить Жаворонка будут не просто за поджог, но и за убийство. А Сехун его покрывает и пойдет причастным.

— Мы отправимся к шерифу и все ему расскажем. — Донхёк поднялся на ноги, но те еще плохо слушались, и он, пошатнувшись, осел на стул.

— Ты знаешь, кто такие Громила и Свияга? — Джено поднял на Донхёка глаза.

— Я видел их лишь со спины, в сумраке, но голоса показались знакомыми…

— Это старшие внуки судьи.

В животе у Донхёка все заледенело.

— Значит, нам никто не поможет?

Джено обвел комнату жестким, лютым взглядом.

— Никто. Самсон, возможно, будет главой присяжных заседателей, он человек чести, но вряд ли многим поможет. А уж если правда о Жаворонке всплывет да церковники вмешаются — и подавно. Небось спят и видят, как набросятся на Сехуна. Им же последние мозги воздержанием выело.

— Джено, — осадил его Сехун.

— А разве неправда? Покажи им омегу, который видел узел до свадьбы — и у них случится припадок.

— Ну все, хватит. Нашли, о чем за ужином трепаться.

— Сехун, мы уже не дети.

— Донхёк-и — омега. Не стоит при нем об узлах говорить.

— Отчего же? — Куньхан насмешливо изогнул бровь. — Как по мне, очень даже. К нам в госпиталь частенько попадают омеги со всякими непонятными жалобами, а в итоге оказывается, что они пузатые, да только понятия об этом не имеют, ибо никто не говорил им, что бывает, если альфа присунет, да еще и с узлом.

Сехун покраснел не то от стыда, не то от злости. Донхёк тоже зарделся и опустил голову, но стыдился он не откровенных речей Куньхана, а собственных мыслей. Он неплохо разбирался в биологии, да только думать о Джено и близости с ним ему это совершенно не мешало.

— Если бы церковь не делала из естественных вещей проблемы, стало бы меньше подкидышей и омег, которые лезут в петлю, ведь "вступили в порочную связь" и теперь никто не позовет их замуж. Думаешь, у Донхёк-и есть будущее в стенах этого города? Думаешь, кто-то на нем женится? Нет. Потому что он сын дикаря. Будь он альфой, смог бы поступить на казенную службу и жениться на сынишке какого-нибудь пекаря. Но он омега. И амму его умер от тяжкого труда, ибо никто не относился к нему по-людски. Ведь дядя "порченный". Для нашего народа сношаться с вабанаком — все равно, что делать это с мулом. — С каждым произнесенным словом Джено злился все больше и больше. Донхёк редко видел его таким, ведь Джено был пареньком добрым и терпеливым, и от этого делалось еще больнее. — Они и за человека его не считают. Нашего Донхёка. Если бы вы слышали, что говорили Свияга и его братец, вы бы поняли. Да они свои дырявые сапоги уважают больше.

Донхёк, не в силах боле терпеть, бросился к Джено и стиснул его в объятиях. Слабость никуда не делась, и голова шла кругом, но он на это наплевал. Он прижимал Джено к себе, и не было в мире ничего важнее этого. Не нужны ему никакие альфы. И уважение их не нужно. У него есть Джено, который любит и уважает его. И даже если он найдет себе омегу и обзаведется собственной семьей, Донхёк все равно будет ее частью. Будет его маленьким Донхёк-и.

— Не злись, они того не стоят. Ты же не злишься на дождь за то, что он идет?

— Если он обидит тебя, то буду. — Джено носом уткнулся Донхёку в плечо. — Никто не должен обижать омег. Вы же не виноваты, что родились теми, кем родились.

Донхёк губами прижался к затылку Джено и закрыл глаза. Он бы всего его исцеловал — так много в нем таилось нерастраченной нежности, — да только смелости не хватало. Он который день твердил себе, что вот сегодня обязательно расскажет Джено о своих чувствах, и каждый раз трусил. Слова намертво прилипали к языку, делали его жестким и неповоротливым, а сердце так яростно колотилось в груди, что казалось, вот-вот разорвется на части. Донхёк не боялся, что Джено оттолкнет его, но знал, что близкими они уже не будут никогда. Джено не прикоснется к нему и не обнимет, зная, что для Донхёка объятия его означают нечто иное, а Донхёк жизни не представлял без ласки Джено.

— Мы не в праве выбирать, кем нам родиться, но вправе решать, кем нам быть. — Лэлэ поднялся из-за стола. — Схожу к Куну. Он просил.

Донхёк еще долго не выпускал Джено из объятий, но время было позднее, да и процедуры никто не отменял, потому Куньхан прогнал его в постель. Спал Донхёк тревожно: во сне его преследовали безликие тени из мглы и Ынун, что тянул к нему обгоревшие дочерна руки.

Проснувшись, Донхёк обнаружил, что мир из серого сделался влажно-белым, пугающе пустым и холодным. Он долго стоял у окна и глядел, как редкие прохожие превращают снег в слякоть, а когда ноги вконец окоченели — убрел на кухню, к уже растопленному очагу.

Сехун готовил завтрак, а за столом сидел ЯнЯн и гладил Ночь, что устроил голову у него на коленях, меж подратых ушей.

За дни болезни Донхёк виделся с ЯнЯном лишь дважды и поговорить с глазу на глаз не получилось. Завидев же его в столь ранний час у себя на кухне, Донхёк насторожился. Неужели что-то случилось с отцом? От мысли этой сделалось дурно. Сехун приметил это и справился о его самочувствии.

— Просто спал плохо, — извинился Донхёк. — Здравствуй, ЯнЯн.

ЯнЯн улыбнулся приветливо, и у Донхёка отлегло от сердца. Если ЯнЯна и тревожило что-то, то к отцу оно отношения не имело. А вот к ним он явился именно из-за него.

— Мне дозволили встретиться с папой, и Сехун согласился меня проводить.

Донхёк ухватился за эту возможность.

— Может, мне с тобой пойти? — спросил он и с надеждой поглядел на Сехуна: позволит или нет? Чувствовал Донхёк себя неважно, да и силы к нему возвращались не так быстро, как хотелось бы, и долгий путь к острогу мог ему навредить, но он должен был поговорить с отцом и ЯнЯном. Молчание удушало назойливее кашля.

— Тебе нельзя на холод, — напомнил Сехун. — Еще и снег валит стеной.

— Ничего, мы ведь не будем стоять на месте. А от ходьбы я согреюсь.

Сехун думал с минуту, но в конце концов уступил.

— Но я иду с вами, — поставил он точку.

Донхёка это не обрадовало, но перечить он не стал. Если бы заартачился, Сехун и вовсе не выпустил бы его из дому, а так у Донхёка оставалась хотя бы крохотная надежда повидаться с отцом.

Они позавтракали, Лэлэ остался на хозяйстве, а остальные, одевшись потеплее, побрели сквозь поднявшуюся метель к тюрьме. Шли медленно, так что Донхёк особо и не утомился. Караульщик у ворот оглядел их с усмешкой: должно быть, со стороны они походили на неуклюжих снеговиков, — и пропустил внутрь без лишних расспросов.

В ожидальне было холодно и так сыро, что Донхёк бы с радостью вернулся под открытое небо, лишь бы не вдыхать этот гнусный, заплесневелый воздух. Но дверь уже затворилась, а часовой старательно делал вид, что их в комнате нет.

Надсмотрщик оказался альфой скверного нрава, но Донхёк мог его понять: подобная служба никого добродушным весельчаком не сделает.

— Заходи по одному, — сказал он, едва шевельнув толстыми губами. В роду у него, поди, водились вабанаки, но он скрывал это за густой порослью на рябом лице.

Донхёк тронул ЯнЯна за плечо.

— Можно мне? Я всего на секундочку, — сказал он и бегло поглядел на Сехуна. Тот уже понял, что он удумал, и потому лишь кивнул сдержано.

ЯнЯн растерялся. Он явно не ожидал, что Донхёк пожелает говорить с его отцом, но, обладая — в отличие от надсмотрщика — сердечным нравом, тут же согласился. Должно быть, решил, что Донхёк хочет рассказать отцу о приключившемся с ним на озере. Сведения эти были важнее, чем сыновье участие. Оно-то не вызволит Жаворонка из заточения.

Донхёка провели в крохотную комнатушку с единственным зарешеченным окном под потолком. У дальней стены ютилась лавка, укрытая соломенным тюфяком, а по центру разместились стол, на котором стоял кувшин с водой, и пара шатких табуретов. Отец уже был там. Сидел за столом, упершись в затертую до жирного блеска столешницу локтями, и смотрел в стену. Окно и мир за ним его не заботили.

Когда дверь отворилась, и надсмотрщик пропустил Донхёка внутрь, Жаворонок встрепенулся. Скрыть удивление у него не получилось. Уж Донхёка он точно не ожидал увидать. Возможно, он и вовсе о нем позабыл: они и виделись-то пару раз, да и то мельком. Хорошо, если отец вообще его признает.

Донхёк опустил голову и скользнул мимо надсмотрщика, который встал у двери. Надсмотрщик пялился ему в спину коршуном. В тюрьме служащих-омег, окромя Куна, поди, и не водилось, потому и досмотреть визитеров как следует было некому. Донхёк, вестимо, все карманы вывернул и даже сапоги стащил, дабы тюремщик убедился, что он не пронес в них ничего запрещенного, но мужик глядел сычом, и от этого делалось не по себе.

— Добрый день, — сказал Донхёк, обратившись к отцу, — вы меня, наверное, не помните. Я Донхёк, живу у Ли.

— Да, конечно, я помню тебя. — Жаворонок поднялся навстречу и склонил легонько голову. — Я думал увидеть сына…

У Донхёка перехватило горло. Слова эти не должны были его ранить, и все же ему сделалось больно.

— ЯнЯн ждет за дверью, — проговорил он и закашлялся. Впервые он был рад своей хвори.

— Воды? — Жаворонок потянулся к кувшину, но Донхёк покачал головой.

— Мне нужно сказать вам нечто важное, — прошептал он и покосился на надсмотрщика. Тот скривил морду, но промолчал.

Донхёк опустился на лавку — холод и волнение выпили из него последние силы, — и отец, помедлив, присел рядом. Донхёка затошнило. Он разомкнул губы, но не смог проговорить ни слова. Во рту пересохло, и язык намертво прирос к нёбу. Это не скрылось от проницательных глаз Жаворонка.

— Тебе нездоровится? — спросил он. — Послать за врачом?

Донхёк едва не задохнулся от ужаса.

— Нет. Не надо врача. Я в порядке. Просто… — Он осекся, а затем как на духу выдал отцу все, что узнал о наемниках и о том, что будет, если отыщут на пепелище покойника.

Жаворонок слушал, не перебивая, и лишь кивнул сдержанно, когда Донхёк закончил.

— Сехун предупреждал, что Ыйрён — скользкий тип, ну да ладно. Это еще доказать надо. — Отец поднялся на ноги. Поди, думал, что теперь Донхёк уйдет, ведь что еще могло его задержать? Но Донхёк уходить не спешил, хоть надсмотрщик и поглядывал на него недовольно.

— Еще что-то? — спросил Жаворонок учтиво, но холодно, и Донхёк понял, что ему благодарны, но не рады. Конечно, отец ведь хотел повидаться с ЯнЯном, а Донхёк отнимал у него драгоценное время.

Донхёк с надеждой заглянул ему в глаза. Может, он все-таки его узнает? Конечно, Донхёку всего два года было, когда они виделись в последний раз, но ведь что-то же в нем осталось от того карапуза, что сидел у отца на руках и играл с вплетенными в его длинную косу перьями? У отца были сильные, теплые руки, и он бережно сжимал в них толстенькие бока Донхёка. Донхёку было щекотно и радостно, он цапал неуклюжими пальцами рябое перышко и, смеясь, лепетал: "Пап, смотри, птичка". А отец целовал его щечки и обнимал так крепко, будто боялся, что его у него отнимут. Донхёк видел это так ясно, словно это случилось лишь вчера, а Жаворонок смотрел на него и уж точно ни о чем таком не вспоминал.

У Донхёка задрожали губы, и он, поджав их, спешно поднялся.

— Больше ничего, — выдавил он.

Жаворонок скупо улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

И Донхёк пошел на выход. Надсмотрщик открыл дверь. Он глядел на Донхёка с враждебностью, будто тот оскорбил его лично. Возможно, так оно и было. Ведь Донхёк — вабанака и не пытается этого скрыть за густой бородой и выхолощенной с малолетства неприязнью к своему наследию. Когда он подошел к двери, надсмотрщик поморщился, словно от Донхёка дурно пахло. Донхёк остановился. Всегда холодный, совенок на его груди обжег кожу. Амму чего-то от него хотел, а рядом не было Лэлэ, который бы все ему растолковал.

— Пошевеливайся. — Надсмотрщик схватил Донхёка за локоть, и в него будто молния ударила. Он вырвал руку и расплакался.

Надсмотрщик уставился на него ошалело.

— Вам повезло, что я не ваш отец, — сказал Жаворонок. Он все так же стоял у окна и непроницаемым птичьим взором глядел на надсмотрщика. — В племени, где я жил, альфам, позволявшим себе подобное, отцы отрубали руку. Червякам бесхребетным они ни к чему.

Надсмотрщик побледнел, оттолкнул Донхёка и захлопнул тяжелую, отделанную стальными пластинами дверь. Жаворонок не шелохнулся. Лицо его ничего не выражало, но Донхёк видел, как раздуваются резные ноздри и подрагивает на виске жилка. Надсмотрщик отстегнул от пояса дубинку и двинул к Жаворонку. На Жаворонке были кожаные наручники, соединенные короткой тонкой цепью. Защититься ими вряд ли получится, а другого оружия при нем не было.

— Я предупреждал, вабанака, — проскрипел надсмотрщик. — Мне не нужно быть твоим отцом, дабы сломать тебе пару косточек.

Жаворонок был неподвижен, как туман над водой. Он смотрел надсмотрщику в лицо прямым, бесстрастным взглядом, а тот закипал все больше. Этому невзрачному, тщедушному человеку нравилось, когда его боятся, понял Донхёк. Потому-то он поступил на эту службу. Здесь он мог нагонять страх безнаказанно. Заключенных поколачивали за любую провинность. От побоев не спасало даже примерное поведение. При отце Куна подобную практику упразднили, но надсмотрщики слишком уж пристрастились к бескарному насилию, и когда губернатор назначил нового начальника — возрадовались. Господин Мин желал лишь одного — чтобы в стенах его тюрьмы царил порядок, и закрывал на бесчинства глаза.

— Чего тебе не жалко, а? Руки? Парочки ребер? Может, рожу подправить? — Надсмотрщик перехватил дубинку поудобней. — Ты все это время вел себя примерно, вабанака, посему позволяю выбрать самому.

— Пускай мальчик выйдет. — Жаворонок кивком указал на Донхёка.

— Нет уж, он останется. Пусть узнает, что будет с вашим братом, если станет перечить закону.

— А ты и есть закон? — усмехнулся Жаворонок.

— Я и есть закон. — Надсмотрщик скрипнул зубами и замахнулся.

Донхёк действовал безотчетно. Он знал, что отец ничего не предпримет — это лишь усугубит положение, и к его обвинениям прибавят еще и нападение на тюремщика, — но молча смотреть, как его калечат, не собирался. С него было достаточно. Дорогих ему людей избивали за правду, и общество считало это нормой. Но для него это было преступлением, а преступления принято пресекать. И он сделал именно это.

Надсмотрщик уже завел руку за спину и собрался ударить, когда Донхёк бросился наперерез и всем своим весом навалился на его предплечье.

— А ну отцепись, шавка, — взвыл надсмотрщик и швырнул Донхёка на пол. Падение вышибло у Донхёка дух, но это было ничто в сравнении с ударом, который обрушился следом. Он вскрикнул и схватился за ушибленное плечо. Надсмотрщик замахнулся и ударил бы снова, если бы не кувшин с водой, что с отвратительным хрустом сломал ему нос. Следующий удар пришелся по затылку. Кувшин треснул, и вода, смешиваясь с кровью, расплескалась по полу. Надсмотрщик кулем повалился в бурую лужу. Стон его медленно затих.

Донхёк, поскальзываясь на мокром камне, ринулся к двери. Та оказалась не заперта. Он выскочил в коридор и побежал к двери, что вела в ожидальню. Ее надсмотрщик закрыл; ключи висели у него на поясе. Возвращаться Донхёк побоялся и потому со всей затаившейся в нем злобой забарабанил в дверь.

— Сехун? ЯнЯн? Кто-нибудь, позовите на помощь, — кричал он между яростными ударами кулака. Правая рука ныла, и Донхёк боялся ею даже пошевелить.

За дверью заметушились; Сехун что-то закричал, на крик его прибежал часовой. Замок отперли, и Донхёк вывалился в ожидальню. Хмурый караульщик поймал его под руки. Донхёк охнул, когда плечо пронзило острой болью, но это его не остановило. Он, задыхаясь, потребовал:

— Я хочу видеть начальника тюрьмы. Немедленно. Ваш надсмотрщик напал на меня.

Караульный вытаращился на него, как на полоумного. ЯнЯн, бледные и напуганные до полусмерти, — тоже.

— Что? Этого не может быть. Зачем бы ему…

— Затем, что я вабанака и омега. Отведите меня к вашему начальнику. Или я пойду к шерифу, а потом — к мэру. — Донхёк говорил так жестко, как только мог.

Караульный моргал на него потеряно. Потом что-то для себя решил и примирительным тоном проговорил:

— Пожалуйста, подождите здесь секундочку. Я кого-нибудь найду и… — Он выскочил за дверь, но запереть ее не забыл.

Сехун и ЯнЯн бросились к Донхёку и взялись наперебой спрашивать, где у него болит. Донхёк же был зол и едва различал, что именно ему отбил надсмотрщик. Ныло все, но особенно — сердце.

— Я в порядке, — сказал он наконец. — Просто ушиб.

Сехун уже открыл рот, но тут дверь отворилась, и в ожидальню вбежало сразу трое тюремщиков. Двое скрылись в глубине коридора, а уже знакомый караульный, весь какой-то осунувшийся и посеревший, сказал Донхёку идти за ним. Донхёк с тоской поглядел на дверь, что вела к комнате свиданий. Отца все равно побьют, ведь он напал на надсмотрщика. А он так и не повидался с ЯнЯном…

Начальник тюрьмы выслушал Донхёка с предельной серьезностью. Глаз не пучил, как бедолага-часовой, и не насмехался. Видать, о нраве своего подчиненного был наслышан, да только никто, поди, до Донхёка на него жалобу не катал. А Донхёк именно это и сделал, стоило ему оказался в кабинете начальника. Тот не возражал. Вручил ему пару листов пожелтевшей от времени бумаги и самопишущее перо. Убедился, что Донхёк знает, как правильно составить заявление, и откинулся на спинку своего старого скрипучего кресла.

Донхёк, сцепив зубы, выводил последнее слово, когда в кабинет заглянул невысокий альфа в холодном даже на вид пальто. Донхёк его сразу узнал. Он прежде был доктором в госпитале, в омежьем отделении, а потом поступил на службу в тюрьму.

— Доктор Хван тебя поглядит. Нужно убедиться, что Юй в самом деле тебе приложил.

Донхёк безропотно скинул накидку, жилет и обе сорочки. Плечо опухло и побагровело.

— Точно работа Юя, — сказал доктор, ощупывая Донхёка. У Донхёка слезы на глаза набегали, когда доктор шевелил его рукой, но он не проронил ни звука. — Перелома нет, но рукой ты какое-то время пользоваться не сможешь. Отек сильный. Выпишу тебе одно средство: в аптеке, что на углу, у площади, еще было.

Донхёк поблагодарил его, взял бланк с рецептом и вернулся к столу начальника. Тот подписал заявление и потянулся за печатью.

— Рисковый вы народ, Ли, — покачал он головой. — И глупый. Сидели бы себе тихонько в своей мастерской и горя бы не знали. А мне теперь человека уволить придется. Где я тебе замену найду? Думаешь, люди спят и видят, как бы приструнить парочку уголовников? Тут же кого только нет: и убийцы, и насильники, и даже один извращенец есть. Могилы свежие вскрывал да с покойниками всякими гнусностями занимался.

— Господин начальник, не при омеге же…

Начальник отмахнулся от доктора.

— Мы сейчас в таком мире живем, что не до церемоний. Ко мне за последние сутки три нарушителя поступило. Один пытался сожрать другого, а тот пырнул его ножичком, после чего пошел резать всю семью. А все почему? Потому что мы тут как звери дикие, в клетке запертые. Туман этот поганый последнего рассудка лишает.

— Но Юй-то точно в здравом уме был, — невесело усмехнулся доктор.

— Этот — да. Этот просто людей ненавидит. Особенно цветных.

— Так он же сам полукровка, — сказал Донхёк.

— Потому и ненавидит. Считает, что к нему всю жизнь погано относились, ибо в дедах у него дикари бегали, да только чушь все это. Человек он гнилой, вот его и не любят. — Начальник поставил печать и присыпал ее песком. — Беги, сынок, домой. Заявление твое я передам шерифу: пускай разбирается.

— А что… Жаворонок? Что ему будет за нападение на надсмотрщика? Он ведь просто меня защищал…

— Жаворонок? — Начальник потер переносицу. — Скажем так: хуже, чем есть, точно не будет.

— Он не повидался с сыном.

Начальник наградил его суровым отеческим взором.

— Хочешь, чтобы я ему встречу с сыном организовал?

— Так у него еще двадцать законных минут оставалось. Не его вина, что ваш подчиненный людей не любит.

— Смекалистый, паршивец. Хорошо его братцы натаскали. Поди, и юристом бы стать мог, не будь наше правительство таким толстолобым. Ладно, устрою ему встречу. Эй, Ухун, загляни-ка на секундочку.

Дверь отворилась, и в кабинет сунулась уже знакомая мордаха часового.

— Приведи ко мне пернатого.

Караульный едва не застонал вслух, но приказ есть приказ.

— А ты сходи за мальчиком.

Донхёк кивнул и уже добрался до двери, когда его остановил вопрос начальника:

— Слушай, а вы с Жаворонком не родственники часом?

Донхёк похолодел.

— Нет-нет, он… знал моего отца.

Начальник понятливо кивнул, и Донхёк выскользнул в коридор.

Сехун с ЯнЯном дожидались его в крохотной приемной. За столом сидел неприятного вида омега, такой обрюзгший, что щеки его, вяло-землистые, лежали на сутулых плечах. Он зыркнул на Донхёка поверх окуляр и вернулся к своим записям.

— Начальник позволил тебе увидеться с отцом, — сказал Донхёк полушепотом, чтобы омега их не услышал. — Кабинет на втором этаже, сразу у лестницы. Не пропустишь.

ЯнЯн улыбнулся широко и хотел было Донхёка обнять, но вспомнил о его плече и ограничился благодарным рукопожатием. Он убежал, а Донхёк опустился на узкую скамейку подле Сехуна.

— Ты ведь понимаешь, что нажил себе врага? — спросил Сехун.

Донхёк это понимал, но считал, что поступил правильно.

— Если бы я этого не сделал, он бы продолжил измываться над заключенными. Власть не должна порождать вседозволенность. Сегодня он поколотил заключенного только за то, что тот вабанака. Завтра пойдет по улицам и будет убивать омег и детей. Просто потому, что у них темная кожа и они поклоняются другим богам.

В приемную вошли Жаворонок и караульный. У Жаворонка на лице расцвел огромный синячище, нос припух. Он мельком поглядел на Донхёка с Сехуном и склонил голову. Донхёк расценил этот жест как знак признательности. Жаворонок догадывался, что это он устроил ему встречу с сыном.

Они свернули за угол и стали подниматься по дряхлой, скрипучей лестнице. Донхёк, поддавшись неясному порыву, ринулся следом.

— Да что ж ты неугомонный такой, а? — застонал часовой, вставая посреди лестничного пролета.

— Не знаю, можно ли, — сказал Донхёк и сунул дрожащую руку за ворот сорочки, — спросите у господина начальника, но… вот, он очень мне помог и… амму бы хотел… наверное… возьмите. — Он стащил с шеи оберег и протянул его Жаворонку. Караульный отшатнулся к стене и перекрестился. На оберег он глядел так, словно тот вот-вот обратится гадюкой.

Жаворонок не спешил принять подарок. Взирал на него со смесью интереса и недоверия и, поди, не узнавал, ведь столько лет прошло. За это время он сделал сотни оберегов, и аммин затерялся где-то на окраинах его памяти.

Донхёк крепче сжал шнурок, поднялся на ступень выше и, душа подступившие к горлу слезы, прошептал:

— Пап, смотри, птичка…


========== Глава 6 ==========


Донхёк никогда не видел, как у людей живьем вырывают сердце, но, глядя в тот миг на отца, понял, каково это. Отец протянул к нему руку, но оберега не взял. Тронул кончиками пальцев Донхёковы костяшки, погладил их, так медленно и осторожно, что Донхёк едва это ощутил, и поймал застывшего в воздухе совенка. Провел по резным крыльям большим пальцем и поднял на Донхёка глаза. Они были черные-черные, и в них затаилось столько всего, что Донхёк не смог бы описать это никакими словами.

— Да бери ты уже эту штуковину и двигай, — застонал часовой и рукоятью своей дубинки подцепил оберег. Он выскочил у Донхёка из пальцев и за миг скрылся в отцовском кулаке. Караульный подтолкнул отца в спину. Тот, запнувшись о свои ноги, двинул вверх по лестницы, но до самого поворота не спускал с Донхёка глаз. Донхёк взбежал на площадку, и отец, оглянувшись на него в последний раз, одними губами произнес: "Спасибо, Хэчан-и".

Когда они ушли, Донхёк обессиленно опустился на ступени и обхватил голову руками. Только сейчас он осознал, что натворил. Хорошо, если караульный испугался оберега достаточно, чтобы пропустить невнятное бормотание Донхёка мимо ушей. А если нет? Знает ли он, кто такой Донхёк? И если да, то свяжет ли его слова с историей двадцатилетней давности? Донхёку хотелось верить, что нет. Караульный был совсем еще юнцом, вряд ли он помнит, что тогда случилось. А может, и вовсе приезжий и о деле шамана-вабанаки и слыхом не слыхивал. Полагаться на это, конечно, было глупо, но и накручивать себя прежде времени не стоило, хотя в этом Донхёк был мастак.

Сехун ни о чем не спросил, когда Донхёк вернулся к нему парой минут позже. Омега недовольно зашуршал страницами огромной учетной книги; за окном завывала метель.

Спустя полчаса воротился и ЯнЯн. Его потряхивало от возбуждения. Губы то и дело растягивались в улыбке, но он старался ее скрыть, ибо омега не спускал с него возмущенного — кто же улыбается в тюрьме? — взгляда.

Когда они вышли на двор, уже сгущались сумерки, но небо на юге оставалось серым. Значит, до вечера далеко и они успеют добраться до дома прежде, чем придет вирга. Если она вообще случится в такую завирюху.

ЯнЯн дотерпел до самого озера и только когда веялица расступилась, обнажая серые купола церкви, бросился Донхёку на шею. Он обнимал его так крепко, что Донхёку пришлось напомнить об ушибленном плече. ЯнЯн взахлеб извинился, но Донхёка не отпустил. Обхватил его здоровую руку варежечными своими руками и с таким неприкрытым обожанием поглядел в лицо, что Донхёк мигом позабыл и о ноющем плече, и о непогоде, и о том, что от озера у него вообще-то волосы на загривке встают дыбом.

— Папа все мне рассказал, — сказал ЯнЯн. — Ну не все, конечно — всего бы никак не успел, — но самое главное. А я ведь не знал и не догадывался даже. Амму, оказывается, папе запретил о тебе говорить, боялся, что я подрасту и отправлюсь на твои поиски. И я бы отправился, я бы… — Он задохнулся от переполнявших его эмоций. — Я бы тебя нашел, правда-правда. Папа говорит, я лучший следопыт в мире.

Донхёк слушал его с улыбкой на устах. И Сехун, хоть и состроил недовольную мину, тоже втайне улыбался: глаза его выдавали.

— Так, дома наговоритесь, — сказал он и плотнее укутался в шарф. — Донхёку мерзнуть нельзя.

ЯнЯн закивал согласно, подхватил Донхёка под локоть и зашагал к площади: нужно было купить лекарство.

Куньхан в обнимку с Ночью дожидался их, сидя на заснеженном крыльце. Крыльцо кто-то чистил — должно быть, Лэлэ, — но снег шел, не прекращаясь, и ступени снова замело. Куньхан не улыбнулся и не оживился при виде ЯнЯна, и Донхёк смекнул: случилось неладное. Куньхан тут же подтвердил его опасения.

— В госпиталь поступила дюжина больных. Все с жаром и кровавым кашлем. — Он поднялся на ноги, и Ночь повторил за ним. — Все посещали церковь неделю назад. Больше их ничего не связывает.

И он, и Сехун, и даже Ночь — все поглядели на Донхёка. ЯнЯн поначалу не понял, почему они так смотрят, но затем и его осенило.

— Думаете, Донхёк принес это из озера? — спросил он.

Куньхан покачал головой.

— Мы не знаем, но… Какое еще может быть объяснение?

Сехун шумно перевел дух.

— Так, все в дом. Нечего болтать о таких вещах посреди улицы.

Они послушно вошли в дом, стряхнули вениками снег, что облепил одежду и обувь прочным панцирем, и побрели на кухню: отогреваться. Лэлэ как раз снял с печи чайник. Выглядел он таким же удрученным, как и Куньхан.

— И что врачи? — спросил Донхёк, когда они расселись у очага с полными дымящегося чая кружками в руках.

— Испуганы. Мы-то надеялись, что хворь отступила. Уже две недели не было новых больных. И тут — сразу дюжина. И все в таком состоянии, что за жизнь их никто не поручится. Меня домой отослали лишь потому, что переработок много, а платить нечем. Но если вдруг новые больные появятся — за мной пришлют. В тот день на богослужение сорок человек собралось, вряд ли дюжиной обойдется. Думается, многие не решились в госпиталь по такому бурану идти, а как снег уляжется — повалят скопом. А куда их девать? Коек на всех не хватит.

Донхёк спрятал лицо в ладонях.

— Я не хотел, — сказал он. — Если бы я только знал…

— Ничего бы не поделал. — Лэлэ пил чай большими глотками, не боясь обжечься. — Ты в озеро не по доброй воле полез.

— И то правда. — ЯнЯн погладил Донхёка по голове. — Мгла тебя околдовала. Даже самые сильные шаманы порой не в силах справиться с мстительным Духом, а уж когда их не один и не два, а целая орда, то…

— И отец думает с ними совладать?

ЯнЯн кивнул.

— В его жилах древняя шаманская кровь течет. Все его предки прошли Тропой Медведя, и каждый перед смертью отдал свою Силу потомку. Сила крепчала от отца к сыну, так что за папой весь род стоит. Предки не дадут его в обиду.

— Я сейчас кое-чего не понял, — пролепетал Куньхан, вылупившись на Донхёка с ЯнЯном что тот часовой.

Лэлэ звонко рассмеялся.

— Вот же дурачок, — сказал он. — До сих пор не скумекал.

— Что я, блин, должен кумекать?

— Жаворонок — это Кай из рода Белого Ястреба. Отец Донхёка. Думаешь, Сехун бы бросился спасать первого встречного шаманишку? По-твоему, он совсем идиот?

— Да что ты заладил со своими идиотами. — Куньхан обиженно насупился. — Могли бы и сразу сказать.

— Это не наша тайна, чтобы ее каждому встречному выбалтывать.

— Я не каждый встречный. Я ваш брат!

— А по уму так вроде подкидыш. Может, повитуха чего намудрила, а?

— Скорее уж тебя подменили. Черти в роду точно водились.

— Завидуешь?

Куньхан швырнул в него старательно вышитой Сехуном подушкой, но Лэлэ ловко увернулся, даже чай не расплескал.

— Говорю же — демовское отродье. Вот как он знал, что я сделаю? Он же не видит.

— Он просто знает тебя как облупленного, — покачал головой Сехун.

— Именно. Я знаю, где ты сидишь, потому знаю, что находится рядом с тобой. Кружкой с горячим чаем ты в меня не бросишь, подсвечником — тоже. Потому остается или подушка, или плюшка. Плюшку ты пожалеешь: Сехун очень уж старался, потому — подушка. Кружка у тебя в правой руке, значит — бросишь левой. Бросать прицельно не станешь — боишься, что если попадешь, то я расплескаю на себя кипяток, — но с меткостью у тебя всегда было плохо, потому я предположил, что подушка таки прилетит точнехонько мне в голову, и уклонился.

— Ух ты… — выдохнул ЯнЯн. Глаза его восторженно блестели. Знал бы он, что Лэлэ вытворяет с мертвецами — поди, и вовсе в него влюбился, что разбило бы сердце и ему, и Куньхану. Таланты Лэлэ были сопоставимы лишь с его верностью Куну.

— Поживи с идиотами — и не такому научишься. — Лэлэ, довольный собой, вернулся к чаю.

Куньхан скуксился и остаток вечера на ЯнЯна не глядел. Осрамился он — по его представлениям — на славу и боялся, что теперь и ЯнЯн посчитает его дураком.

Кун еще утром предупредил, что заглянет к старому знакомцу, потому домой ЯнЯн не торопился. После ужина Донхёк уволок его в укромный уголок у очага, и они говорили до тех пор, пока не нагрянул Сехун с купленным в аптеке снадобьем.

— Руку лечить кто будет? — спросил он сурово.

Донхёк позволил себя полечить. Плечо побагровело и опухло, рука едва слушалась, но он так привык, что у него все болит, что совсем позабыл об ушибе. ЯнЯн помог ему одеться; он болтал без умолку, и Донхёк, который и сам был говоруном, не мог даже слова вставить. Должно быть, подумал он с улыбкой, это у них семейное.

— Амму всегда ревновал отца, боялся, что он уйдет к другому, а уж как узнал, что не сможет подарить ему сына-альфу, и вовсе покоя лишился. Но отец никогда не давал повода заподозрить его в измене, и я все думал, отчего амму беспокоится. А теперь понимаю. Он, поди, решил, что отец может вернуться к твоему амму. Иль рассудил: коли он так скоро позабыл одного омегу, то и другого позабудет. Но ведь не забыл. Он немногое успел мне рассказать — тюремщики хоть и не говорят на алгонкине, а все равно что-то, да понять могли, — но в том, что искал вас уже после моего рождения, признался. Он любил двух омег сразу, и нас с тобой любил, и это мучило его, не давало покоя. А потом твой дед сказал, что отправил вас куда-то за море, и отец немного успокоился. Решил, что так лучше будет. Если бы он только знал, что твой амму умер. Он бы забрал тебя. Наплевал на запрет, приехал и забрал.

— Что уже об этом говорить. — Донхёк заправил прядь смольных, совсем как у отца, волос ЯнЯну за ухо. — Я даже рад, что так получилось. Не тому, конечно, что амму умер и папа мучился в неведении, а тому, что оказался здесь, в этой семье. Ли — хорошие люди. Я никогда ни в чем не нуждался. Папа Ли и амму Ли никого из нас не выделяли. Я получал все, что и остальные братья. Одежонка какая, еда, любовь — они все делили поровну. Мы хоть и жили не богато, а все же мне никогда не приходилось донашивать за Сехуном. Разве что вещи, которые мне очень нравились. Ли были лучшими родителями в мире.

— Папа тоже хороший. Он только кажется суровым, а на деле ласковый и заботливый…

Донхёк кивнул. Он помнил.

А потом в дверь загромыхали, и все подскочили, позабыв о своих делах. Сехун первым пришел в себя и бросился в прихожую. Джено никогда так не стучал, разве что за них гналось полчище оживших мертвяков, но на пороге оказался взмыленный Кун. Он метнулся к Сехуну и схватил его за руки.

— Шериф задержал Джено. Они нашли тело на пепелище, кто-то узнал в нем Ынуна и… — Кун захлебнулся словами. Должно быть, он бежал от самой арестантской. Лицо его взмокло от пота и бурого снега, что растаял, как только он вошел в дом.

Куньхан захлопнул дверь, а Сехун усадил Куна на скамейку, под которой они держали обувь.

— Лэлэ, принеси-ка… — Он не договорил: Лэлэ уже протягивал ему кружку с кипяченой водой. — Спасибо.

Кун пару раз подавился, но выпил всю воду без остатка, утер рот и оглядел братьев жалостливым взглядом.

— Как узнали, что мертвец — Ынун, сразу почесали к его супруженьку. Тот заявил, что не видел его больше недели. Тогда шериф отправил людей в таверну, Сану и обмолвился, что Джено о нем спрашивал. Ну а потом… кто-то вспомнил, как вы прибегали к Хёнину, а тот и сказал, что Джено уходил со всеми, но домой не воротился, и вы его искали. А на следующий день ему выписали больничный. Он же врачу сказал, что в тумане заблудился и упал в яму, вот и покалечился, но шериф рассудил…

— Что это Ынун сопротивлялся, — выдохнул Куньхан.

Кун кивнул.

Донхёк молчал. Казалось, кто-то стальной рукой связал его кишки узлом и выдернул наружу через глотку.

— У Джено была и причина, и возможность. Без показаний Ынуна Сехуну нечего будет предъявить. И все знают, что Джено ради семьи пойдет на многое.

— Глупости. — Лэлэ поморщился. — Зачем Джено такие сложности? Убивать Ынуна, тащить труп на холм, искать горючие, чтобы его сжечь, а потом еще и оставить на месте преступление нечто, указывающее на его личность. Не проще ли бросить тело в озеро?

— Мин так и сказал. Я как раз от приятеля выходил, когда встретил его. Начальник тоже считает, что все это циркачество. Кто-то хотел обставить все так, словно несчастный погиб во время пожара, да только дело дураки делали и прозевали сапоги. По ним-то Ынуна и опознали. А Ынун уж точно живехоньким бегал, когда гостиница полыхала.

Слова Куна вселяли надежду. Уж если начальник тюрьмы считал, что все это разыграно, то и шериф, человек опытный в таких делах, должен это понять. Но других подозреваемых у него не было — Ынун даже долги раздать сподобился, — потому задержали Джено.

— Я иду к шерифу. — Куньхан уже натягивал сапоги.

— Я с тобой. — Донхёк метнулся к вешалке и сдернул еще не просохшую накидку. — Нужно все ему рассказать.

— Донхёк, нет. Ты же помнишь, что сказал Джено: Громила…

— Если Джено повесят, мне будет плевать, что со мной сделают Громила и его братец.

— Не вставай на пути у омеги, который идет защищать свое. — Лэлэ недобро усмехнулся. Сехун на это ничего не ответил и позволил Донхёку уйти с Куньханом.


Шериф застонал, увидав их на пороге своего кабинета, и сжал переносицу пальцами.

— Да чтоб вас черти побрали, Ли, серьезно. Я ваше семейство вижу чаще, чем свое. Сразу говорю: чешите домой. Я ничем вам помочь не могу. Парень — единственный, у кого была причина прикончить бедолагу. Он расспрашивал об Ынуне в таверне, с десяток свидетелей уже набралось. Мне их полночи придется допрашивать. И доктор, что лист ему выписал, подтвердил, что ушибы его очень уж на побои походили. Неужто выгребные ямы стали сдачи давать?

Донхёк, не дождавшись приглашения сесть, выдвинул стул и устроился на нем со всеми удобствами. Куньхан присвистнул и уставился в заваленное снегом окно. В арестантской их не закрывали ставнями: видать, жуть за окном не могла сравниться с той, что творилась в стенах этого заведения.

— Вы знаете Громилу и Свиягу? — спросил Донхёк.

Шериф поморщился. Да, он их знал и, видать, слишком хорошо.

— Мне продолжать или вы сами догадаетесь, к чему я клоню?

Шериф вздохнул.

— Ну ладно, допустим, Джено наваляли эти двое, а дальше? Они внучки́ нашего судьи. Попробуй я хоть заикнуться об их аресте, и меня мигом попросят на выход. А мне семью кормить надо. Понимаешь?

— То есть, вы позволите повесить невиновного человека. — Это не был вопрос. Донхёк лишь назвал вещи своими именами.

— Никто его не повесит, угомонись. Если за дня не отыщутся свидетели или прямые доказательства, придется его отпустить: таков закон. Думаешь, хоть кто-то верит, что это он укокошил Ынуна? Ко мне уже и Самсон приходил, и все его звено, и чуть ли не на Библии присягали, что это не Джено. Самсон так и заявил: не было у мальчишки причин убивать Ынуна, ибо Ынун единственный мог подтвердить, что ему заплатили за донос на Жаворонка.

Донхёк с Куньханом переглянулись.

— Думали, я настолько идиот, что поверил словам этой пьяни? Да он после третьей не отличит лошади от дворовой шавки, а тут в тумане да посреди ночи углядел на холме, за сотню ярдов, и коня, и вабанаку. — Шериф покачал головой. — Знаю я, ребятки, кто ему за это приплатил. А еще знаю, что это дикарь устроил пожар. Потому что знаю, кто он такой, и догадываюсь, зачем явился. И нет, не тряситесь, раскрывать его я не стану. Нет мне дела до преступлений вековой давности. Уже семь лет как губернатор упразднил закон, позволявший судить шаманов и идолопоклонников. Ибо нет ни одного способа доказать, что человек совершил преступление, используя магию. Потому что по закону магии не существует. Диакон может сколько угодно вопить, что все это происки дьявола — мне нет до этого дела. Но поджог совершили без какого-либо потустороннего вмешательства, потому и наказание последует вполне реальное.

— Только у вас нет доказательств.

— Нет. — Шериф откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. — А то, что они так складно начали появляться, когда Ыйрён понял, что может лишиться страховки, даже последнего пройдоху из присяжного заседания не убедит. Жаворонка скорее всего оправдают, тем более, у него свидетель есть. Сехун — омега порядочный. На кой ему сдалось навлекать на себя позор, если вабанака ему никто? Значит, и правда, чувства. Так что идите-ка, ребятки, домой и не суйте нос куда не надо.

— А если Ыйрён найдет свидетеля? Того, кто присягнет, что это Джено убил Ынуна? Тогда народ решил, что и Сехун виноват. Не стал бы Джено убивать человека, если бы Сехуну не грозила тюрьма. А раз Сехун виновен, то и Жаворонок — тоже.

— И кого же он найдет? Кому поверят больше, чем мальчишке, которого полгорода знает и уважает?

— Старейшине.

Шериф напрягся. Пожевал усы и кивнул своим мыслям.

— Вот как, значит, — сказал он.

И Донхёк поведал ему обо всем, что видел и слышал на острове. Шериф мрачнел с каждым произнесенным словом, а когда Донхёк закончил — плюнул в сердцах на грязный пол.

— Не зря я попам никогда не доверял. Ну что я могу сказать: если дело примет такой оборот, то Джено не сдобровать. Бог — единственное, во что люди еще верят. Не так страшно умирать, если знаешь, что после смерти тебя что-то ждет.

— Тогда нужно опередить Ыйрёна.

— Послушай, Донхёк, я очень уважаю вашу семью, но ты не следователь, поэтому, пожалуйста, не лезь не в свое дело. Джено уже поплатился за свою самодеятельность. Иди домой и оставь мою работу мне.

— Но вы сами сказали, что не станете вмешиваться. — Донхёк ударил ладонями по столу и вскочил на ноги. Боль жаром хлестнула по спине и груди, огненным кольцом сомкнулась на шее. Из глаз брызнули злые слезы, но Донхёк утер их рукавом накидки и вызывающе уставился на шерифа.

— Угомонись. Знаю я, что ты учудил в тюрьме и сразу скажу: со мной этот номер не пройдет. У меня супруг и двое сыновей-омег, на меня ваши штучки не действуют.

— Ну раз вы знаете, что случилось в тюрьме, то должны понимать, что сидеть и ждать, когда невиновного человека отправят на виселицу, я не стану.

— Донхёк, я повидал немало омег, которые пытались что-то в этом мире изменить, и только единицы добились своего. Большими жертвами. Ты готов на это пойти?

— А у меня есть выбор?

— Слышал, выбор есть всегда.

— Не у омег моей семьи. Спасибо, что выслушали. — Донхёк решительным шагом покинул кабинет. Куньхан бросил нечто вроде "Я, наверное, тоже пойду" и поспешил за ним.

— И что теперь? — спросил Куньхан, когда они вышли из арестантской.

— Бороться за справедливость.

***

Мгла диктовала свои правила.

Донхёк проснулся засветло, тихонько, чтобы не разбудить Сехуна — тот снова спал в их комнате, а не в гостиной на софе, — растер плечо, выпил микстуру и побрел на кухню — готовить братьям завтрак, но на полпути остановился. Он не сразу понял, что привлекло его внимание, а когда осознал — не раздумывая, толкнул дверь и ввалился в комнату Джено и Куньхана.

Куньхан сидел на краю постели и кашлял. Рот его и колени запачкала кровь.

— Надо было в садовники податься, — сказал он и улыбнулся жуткой, багряной улыбкой. Его снова одолел кашель.

Донхёк сбегал за водой, напоил его, умыл и уложил в постель. После растолкал Сехуна и убежал к Куну. Кун даже спрашивать ни о чем не стал: завидев Донхёка на пороге своего дома, босого и в одной ночной сорочке, испачканной кровью, он мигом бросился на кухню, где хранил травы, а Донхёк разбудил ЯнЯна. Тот спросонья не сразу уразумел, что приключилось, но из постели выбрался, накинул халат и поспешил за Донхёком.

Ему хватило одного взгляда на Куньхана, чтобы сон как рукой сняло.

— Это проклятье, — сказал он и стащил с Куньхана одеяло. Расшнуровал ворот сорочки и оглядел грудь. — Видишь? — Он указал на полупрозрачную, зловеще-бурую сеть капилляров, что пролегла под истончившейся кожей чуть ниже левой ключицы. — Здесь к нему прикоснулся Дух. Никто из новых больных на тебя не ругался?

Куньхан поглядел на него помутнившимся взором.

— Они все ругаются. Когда понимаешь, что вот-вот умрешь, о манерах как-то сразу забываешь. — Он закашлялся; на губах заблестела кровь.

ЯнЯн утер ее рукавом своей сорочки и обернулся к Куну.

— У тебя отыщется журавельник?

Кун выставил на стол лубянку, в которой хранил травы, откинул крышку и взялся перебирать коробочки с порошками и пучки сушеных трав.

— Полынь, зверобой и крапива тоже сгодятся.

Кун, кивая, откладывал в сторону названные травы.

ЯнЯн поднялся на ноги.

— Можно ли поблизости разыскать калину?

— У старого дома судьи растет одна. Давно не плодоносит, — сказал Сехун.

— Мне нужна плашка для амулета.

— Я раздобуду.

— Калину нельзя ломать. Ты знаешь, что делать?

Сехун кивнул.

— Дед рассказывал.

ЯнЯн отпустил его, и они с Куном взялись за травы. Лэлэ, бледный, как тень, молча им помогал. Донхёк не отходил от Куньхана. Никто не произнес этого вслух, но все знали, что это его вина. Он потревожил мертвецов, и теперь они мстят всем без разбору.

— Это все равно случилось бы, — вдруг сказал Куньхан. В груди у него жутко заклокотало; в уголках рта запенилась алая слюна.

— Ты можешь хоть пару минут помолчать, а? — Донхёк с трудом проглотил застрявший в горле комок. — От твоей болтовни спасу нет.

Куньхан улыбнулся.

— Дай хоть языком почесать напоследок.

— А ты куда-то собрался?

Все замерли. У Донхёка по спине побежали мурашки. От слов Лэлэ веяло стужей, свирепой, безжалостной. Глаза его сделались прозрачными, как воды стылой реки.

Куньхан заговорил первым.

— Слушайте, рано или поздно, но это бы произошло. Хорошо? Я каждый день подтираю за больными кровь, блевотину и дерьмо. Удивительно, что я так долго продержался.

— Ну вот еще годок-другой продержишься, пока не найдем тебе работу поприличней.

— Лэлэ…

— Спорить со мной собрался? Не понял еще, что я всегда прав?

Куньхан покачал головой. Волосы его, взмокшие от пота, разметались по подушке.

— Приготовлю чай, — сказал Кун. — Он даже при чахотке спасает. Донхёк, поможешь мне?

Лэлэ бросил на Донхёка ревнивый взгляд, но ничего не сказал.

Они спустились на кухню, где было темно и сыро без зажженного очага. Донхёк первым делом выпустил из курятника Ночь, и тот взялся радостно носиться вокруг стола. Кун разжег огонь.

— У меня к тебе просьба, — сказал Кун.

Донхёк кивнул, показывая, что слушает.

— Мне нужно на службу, но Куньхана нельзя оставлять без присмотра. Если бы ты сбегал к острогу и предупредил, что я не приду…

— Конечно. Еще что-то?

— На обратном пути… ты же все равно мимо озера пойдешь? Погляди у воды, знаешь, у запруды, где мы рыбачим обычно? белые цветы. Такие меленькие, похожие на ирисы.

— Войера?

— Да, она самая. Она поздно зацветает и любит дождливую погоду, так что еще не увяла, поди. Бери все, что найдешь. Только осторожней — она довольно ядовитая, особенно стебли. Срывай лишь цветки.

Донхёк убежал одеваться.

Снег растаял, и утреннюю тишь нарушала мерная капель угасающего дождя. Ночь, повизгивая, носился по лужам и все норовил повалить в одну из них Донхёка. Донхёк шел быстро, временами переходил на бег, и пес скоро понял, что ему не до игр. У площади они повстречали Сехуна и больше никого: город еще спал. Только в отдалении слышался рокот состава, что вывозил из шахты уголь.

У тюремных ворот дежурил знакомый часовой. Его всего аж перекосило при виде Донхёка.

— Опять ты, — простонал он и преградил Донхёку путь. — Слушай, как хочешь, но внутрь не пущу. От тебя сплошные неприятности.

— Мне и не надо. Передай главному по кухне, что Цянь Кун прихворал.

Часовой в одночасье сдулся и утер со лба не то морось, не то холодный пот.

— Ладно, передам.

Донхёк развернулся, чтобы уйти, но мальчишка окликнул его, оглянулся по сторонам, будто бы желал убедиться, что никто их не услышит и сказал:

— Ты бы не шлялся по городу один. Юя вчера с позором выставили вон, он рвал и метал и грозился с тобой расправиться.

Донхёк поежился. Он уже и думать забыл о надсмотрщике: Джено и Куньхан занимали все его мысли, и даже рука, ноющая при каждом неловком движении, беспокоила его постольку-поскольку.

— Спасибо, — сказал он и поспешил к озеру. Ночь трусил за ним, но нет-нет и поглядывал с тоской на тюремные стены.

— Ничего, приятель, скоро мы его вытащим, — пообещал Донхёк и потрепал пса по ушастой голове.

Рыбачил Кун в двух местах: со стороны старого города, у заброшенного причала, и у вековой липы, что полоскала свои ветви в темных водах тихой заводи. Здесь Донхёк и взялся искать войеру. Невзрачные белые цветы обычно распускались на старых могилах, но и жирные озерные почвы им были по вкусу. Войера не любила тени, тянулась сквозь высокие сорняки к солнцу, которое редко озаряло Тихие холмы, и потому Донхёк, обойдя иву, нырнул в заросли пожухлой осоки. Здесь, под защитой могучего дерева, еще лежал снег, но войера не боялась заморозков, да и трава служила хорошим укрытием, так что Донхёк скоро обнаружил искомое. Управляться одной рукой он еще не научился и потому продвигался с мучительной медлительностью. Собственная неуклюжесть злила, но он ничего не мог поделать.

Шахтеры уже прошли на работу, потому, заслышав топот дюжины сапог и приглушенный звук разговора, Донхёк насторожился и шепотом подозвал к себе Ночь. Пес, охотившийся на лягушек, тут же оставил свое занятие и посеменил к нему. Донхёк подхватил корзину и отступил в тень ивы. Дерево заслоняло его лишь отчасти, а уж когда дорога поворачивала на Церковный тракт, — так и вовсе открывала любому пытливому взору.

Донхёк прижал корзину к животу и не сводил глаз с тумана. Вскоре он расступился, и на дороге показались люди. Старики, омеги и дюжина альф в поношенных куртках, гудя роем разъяренных пчел, шагали к переправе. Из соседней улочки высыпало еще два десятка человек и присоединилось к процессии. Идущий впереди дородный омега в офицерском сюртуке нес в руках крестное знамя.

Толпа миновала поворот и оказалась в десятке ярдов от Донхёка. Тот невольно отступил к воде, но его уже увидели. Какой-то альфа указал на него.

— Это все из-за них, — загорланил он, перекрикивая шум толпы. — Из-за дикарей наши старики и дети голодают и мрут от чумы.

— Это его семейка приютила плесняка, — завопил тощий омега с рябым, покрытым струпьями лицом.

— Из-за него меня лишили работы, а я всего лишь выполнял свой долг, — донеслось откуда-то из задних рядов, и Донхёк узнал голос Юя.

— Кто-нибудь хоть раз видел их семью на служении? Хоть раз они преступили порог церкви? — Омега с крестом оглянулся на толпу.

— Многобожники!

— Идолопоклонники!

— Бей дикаря!

Первый камень упал в траву, не долетев до Донхёка пары шагов. Второго Донхёк дожидаться не стал. Он бросился напрямик, через заросли рогозы, по топкой земле и скользкой траве к черной ленте дороги. Вслед ему летели тяжелые, грязные булыжники. Один ударил в спину, второй — угодил в висок. Донхёк вжал голову в плечи и вильнул в сторону. Нога соскользнула в воду, он потерял равновесие и упал. Корзина вылетела из рук и закачалась на волнах у самого берега. Донхёк дернулся следом и грудью повалился в воду. Боль в плече сделалась невыносимой. Еще один камень достиг цели, и Донхёк хлебнул воды с ряской. По лбу побежало горячее, залило глаз и щеку. Донхёк смахнул кровь ладонью и потянулся за корзиной, но от движений его по воде пошли волны, и корзина отплыла дальше от берега.

Рядом послышались шаги.

— Топи ублюдка! — закричал кто-то из беснующейся толпы.

Донхёк извернулся и всем телом ушел в воду.

Из тумана на него надвигался Юй. Разбитое его лицо пылало злобой. В руках он сжимал булыгу размером с хорошую тыкву.

— Прикончи его! — надрывалась толпа, и Юй поднял камень.

Донхёк прикрыл голову руками и зажмурился, ожидая неизбежного удара, но тот не последовал. Вместо него воздух всколыхнулся жутким воплем. Донхёк в ужасе распахнул глаза и уставился на Юя. Тот, выронив камень, корчился на земле, прижимая к груди руку. Из-под сомкнувшихся на предплечье пальцев струилась темная, горячая кровь. Ночь, приняв боевую стойку, люто рычал; из черной его пасти капала багряная слюна.

Донхёк схватил корзину и выбрался на берег. Колени подгибались, и всего его так трясло, что из корзины посыпались цветы. Донхёк, боясь растерять последнее, дрожащими руками скатал мешковину и сунул ее за пазуху.

Юй свернулся на траве клубком и лелеял растерзанную руку. Никто не спешил ему на помощь. Должно быть, люд решил, что кричал Донхёк. Смельчаков, готовых пособить Юю в убийстве, не нашлось.

Донхёк не стал дожидаться, когда Юй придет в себя, и помчался сквозь туман к дому. Ночь следовал за ним по пятам.

На площади Донхёка окликнули. Он выронил корзину, но шагу не сбавил. Он больше не бежал — в боку резало так, что он едва дышал, — но и останавливаться не намеревался.

— Донхёк, постой!

Голос показался знакомым, и Донхёк обернулся. К нему бежал господин Мин. На нем были домашние туфли, наспех наброшенная накидка сползла с плеч. Должно быть, он увидел Донхёка из окна и выскочил из дому в чем был.

— Боже мой, твое лицо… — Господин Мин захлопал по карманам, отыскал носовой платок и протянул его Донхёку. Донхёк приложил его к разбитому лбу. Тонкая льняная ткань мигом намокла.

Господин Мин поднял корзину.

— Ты встретил их, да? — проговорил он обреченно.

Донхёк кивнул. Дыхание его сбилось от долгого бега, и говорить он не мог.

— Дьякон решил, что это Жаворонок виноват в новой вспышке болезни, разослал по домам послухов, подбил народ идти к острогу и требовать, чтобы им выдали вабанаку. Они его линчуют, а после придут за вами. Вам есть где спрятаться?

Донхёк оцепенел так, что даже головой покачать не смог. Пялился на господина Мина, а сердце стыло в груди.

— Куньхан заболел, — наконец выдавил он. — Нам некуда идти.

Господин Мин стиснул губы в тонкую полоску.

— Иди домой. Я догоню. — Он заспешил обратно.

Донхёк вновь припустил бегом.

ЯнЯн как раз закончил вырезать из калиновой плашки оберег, когда Донхёк вбежал в дом и запер дверь на все замки. Вышедший навстречу Сехун побледнел.

— Донхёк-и… — только и смог произнести он.

Донхёк не нашел в себе сил объяснять и заспешил к Куньхану. Кун принял сверток с цветами без каких-либо расспросов и вернулся к своим плошкам. Донхёк скинул мокрую накидку и умылся над тазом с уже бурой водой: в ней ЯнЯн ополаскивал салфетку, которой протирал Куньхану лицо.

Лэлэ дал Донхёку напиться. Он не видел ран, но, забирая стакан, поморщился, будто ему сделалось больно. Сехун замер в дверях и боязно глядел на Донхёка. Тот отдышался и рассказал о случившемся.

Сехун с Куном переглянулись. Резец в руках ЯнЯна дрогнул, и он прижал к губам порезанный палец.

— Думаете, начальник тюрьмы отдаст им папу? — спросил ЯнЯн.

— Нет. Он этого не сделает.

В начальнике тюрьмы Донхёк не сомневался, а вот в его подчиненных — да. Если их жизнь окажется под угрозой, они выдадут Жаворонка толпе. Жаворонок им никто: он пришел из ниоткуда и в никуда уйдет, а с этими людьми им жить бок о бок долгие годы. Если повезет, конечно, и мгла не погубит их раньше.

В дверь постучали. Кун выронил пестик, которым разминал войеру в кашицу, а Сехун подпрыгнул на месте.

— Это господин Мин.

Донхёк не усомнился в этом ни на миг и оказался прав. Господин Мин явился с сыном и племянником. Оба работали на шахте и приятельствовали с Джено.

У порога стояла телега, запряженная хилой лошадкой. Та тревожно ржала, кося красивые, умные глаза на сарай, где Кун держал Ласкового.

— Мы поможем собраться, — сказал господин Мин. — Телега у нас, правда, маленькая, потому берите лишь самое необходимое.

— Разве это безопасно? — спросил Сехун. — Кто-нибудь из соседей, да доложит, что мы у вас и…

— Не доложит. Кто захочет портить отношения с начальником тюрьмы? — Чжеён, сын господина Мина, усмехнулся.

Вещей у них было не так уж много — все самое ценное они давно отнесли заимодавцу, — а вот устроить Куньхана на холодной, тряской телеге оказалось делом непростым.

— Давайте верхом? — предложил ЯнЯн. — Я хороший наездник, и Ласковый послушный конь.

Спорить не стали. ЯнЯн привел коня, сам надел на него сбрую и взобрался в седло, после чего Мины подсадили Куньхана. ЯнЯн привязал его к себе короткой веревкой и взялся за поводья. Остальные двинули за телегой.

У дома господина Мина их дожидалось трое омег. Двоих Донхёк часто видел в мастерской: младший сын начальника тюрьмы отличался веселым нравом и хорошенькими ямочками на круглых щеках, а супруг Чжеёна любил ботинки на высоких каблуках и яркие наряды. Третий омега мог похвастаться богатым жизненным опытом и дюжим терпением: сморщенное его лицо, обрамленное курчавыми седыми волосами, напоминало лик святых великомучеников, готовых вот-вот распрощаться с жизнью во спасение чьей-нибудь грешной души.

Омеги в шесть рук помогли перенести поклажу и захлопотали вокруг Куньхана. Его устроили в просторной кухне, на широкой лавке у запечка. Теплый, очищенный хвойным дымом воздух был целебен для больной груди.

Кун сразу же занял стол, и они с ЯнЯном вернулись к своим травяным заготовкам. Старик покрутился подле Куна да шепнул ему что-то украдкой. Кун благодарно кивнул и потянулся за лубяной коробочкой.

Двое молодых омег же подхватили под руки Донхёка и отвели в небольшую пристройку сразу за кухней. Та служила и ванной, и баней — смотря по обстоятельствам. Бочонки у печной стены были полны по самую кромку, так что Донхёка скоренько раздели и усадили в лохань с горячей, душистой водой.

Чонхва, сын господина Мина, осторожно промыл раны на Донхёковом лице и изукрашенную синяками спину.

— Мгла им, поди, последние мозги повыедала, — пробубнил он и взялся за волосы Донхёка. Те слиплись от крови и ряски.

— Если они вообще имелись. — Сынвон, супруженек Чжеёна, разводил в ведерке воду, чтобы не была такой горячей. — Ну ничего, батька их скоренько уму-разуму научит. Посидят у него в бараке пару деньков на голой юшке — мигом людей зауважают. А нет — так Чжеён с ребятами их по-своему обучат. Шахтеры и так злые, как черти — оклад урезали, а часов добавили. Со следующего месяца вообще платить, говорят, перестанут. Денюжки-то не бесконечные, а брать их сейчас неоткуда...

Донхёк ухватился за край лохани. Теперь он точно знал, что нужно делать.


========== Глава 7 ==========


Чжеён сдвинул косматые брови на переносице и поскреб поросшую колючей щетиной щеку.

— Ну может что и выгорит, — сказал он после долгого молчания. — Мужики и впрямь на начальника зуб точат — Чанхын-хан под Ыйрёна прогибается, хоть прав у него больше, — а уж про самого Ыйрёна и говорить нечего. Может, слышал, пару недель назад парня одного завалило, косточки ему хорошо покрошило. Остался без заработка. Супруг на сносях, старшие детишки голодные бегают, лягушек на озере собирают да похлебку варят. Пошел, значит, бригадир к Ыйрёну и говорит, мол, помоги человеку: ему до конца месяца всего неделю отработать осталось, уплати оклад целиком. Он не раз оставался во вторую, пахал на износ. И что думаешь? Ыйрён лишь плечами своими холеными пожал и говорит: "Я плачу за рабочие часы. А если он дурак чужую работу работать, так это не моя вина". То есть, понимаешь, он и не думает доплачивать нам за переработку. Мол, нас никто силой в забой не гонит. Но гонят же. Если половина вечернего или ночного звена не явится, приходится кому-то оставаться, иначе работа встанет. Первая смена почти ежедневно остается на вторую.

— Знаю. Джено редко когда раньше девяти возвращается. — Донхёк, вымытый и измазанный целебной мазью, сидел на кухне семьи Мин, а перед ним дымилась тарелка наваристой рисовой каши с кусками настоящей свинины.

— Джено всегда первым вызывается. Очень уж сердечный человек. Всех ему жалко, всем надо помочь, — сказал Уджин, брат Чжеёна.

— А теперь пришло время помочь ему.

Братья переглянулись.

Из дому Донхёка выпустили, только когда он согрелся и поел. Чжеён вручил ему свою робу, чтобы он не так выделялся среди работяг, и они направились сквозь сгущающийся сумрак раннего вечера к рыжей громаде террикона. У церкви им встретилась парочка крикунов из утренней толпы. Они уныло брели вдоль усыпанной пиритовой крошкой дороги и на Донхёка с братьями Мин не обратили внимания.

На острове у церкви толпился народ. Староста, взобравшись на паперть, размахивал руками и надрывно голосил, но слова его уносил горячий южный ветер. Приближалась кровавая буря.

На шахтное подворье они вошли в тот миг, когда ворота старого подъемника отворились, и из ржавых его глубин высыпала утренняя смена. Чжеён заторопился к ним, размахивая руками. Донхёк с Уджином старались не отставать.

Первым Донхёка приметил бригадир. Антрацитово-черный великан, он возвышался над толпой своих рабочих на целую голову и кротко, с неизменным радушием улыбался.

— Эй, да тут малыш Донхёк-и к нам пожаловал, — пробасил он на весь двор. — Неужто с Джено что приключилось? Если эти сволочи из арестантской хоть пальцем его тронули, Богом клянусь, всю душу из них вытрясу.

— Погодь немного, — вскинул руку Чжеён. — Еще кулаками намашешься. А пока послушайте Донхёка, ему есть что сказать.

Уджин подтолкнул Донхёка вперед, к толпе недоуменно переглядывающихся шахтеров. Самсон улыбнулся ему ободряюще. Донхёк набрал полную грудь воздуха и заговорил. Он рассказал им все: и о господине Ыйрёне, который заплатил Ынуну за лжесвидетельство, и о разговоре старейшины с наемниками, и о том, что убийство Ынуна пытались обставить как несчастный случай, дабы засудить Жаворонка; и о том, как Громила с братом грозились его изнасиловать, и как дьякон настроил против всей его семьи прихожан, а те забросали его камнями и пытались утопить в озере. Он говорил и говорил: о всех тех бедах, что свалились на город после того, как Ыйрён, гонимый жаждой нажиться, потревожил священные земли вабанаков, как превратил озеро в братскую могилу, и то теперь отравляло горожан, как он, боясь потерять страховку, с легкостью пожертвовал человеческой жизнью и вознамерился забрать еще несколько.

— Не вабанаки загоняют вас в подземелье и не желают за это платить. Не вабанаки отравляют воду, которую вы пьете и земли, на которых выращиваете свою еду. Не вабанаки настраивают брата против брата. Не вабанаки бросают вас и ваших родных в тюрьмы за то, что вы желаете добиться правды. Но вабанаки оставили свой дом, свою безопасную, устоявшуюся жизнь и прошли полстраны, чтобы вам помочь. Так почему же вабанака сидит за решеткой, а Ыйрён гуляет на свободе? Почему мой брат ожидает виселицы, а истинные убийцы набивают брюхо в таверне за углом? Почему такие, как я, не могут пройти по улице без того, чтобы в них не бросили камнем, а другие вешают на грудь распятие — и им все сходит с рук? И я, и вы — мы все в их глазах тупой рабочий скот, не люди. А вол, больше не способный тянуть за собой плуг, отправляется на убой. Вы все это знаете. И мой брат это знает. И потому он раз за разом поднимает ваш плуг и волочит за собой, чтобы никого из вас не отправили на убой. Выйдите вперед те, за кого Джено хотя бы раз отработал смену?

Из толпы вышло с дюжину человек.

— И что, теперь вы позволите отправить на убой его?

— Только через мой труп. — Самсон грохнул каской о землю. — За мной, ребята. Покажем Ыйрёну, кто истинные хозяева Тихих холмов.

И шахтеры нестройным, но уверенным шагом двинули со двора. У ворот они столкнулись с рабочими из второй смены, Самсон что-то сказал их бригадиру, и те присоединились к ним.

Донхёк, не веря, что все получилось, поглядел на оставшегося с ним Чжеёна. Тот усмехнулся.

— Ну что ж, ты только что устроил бунт.

Первым делом Самсон и ребята заглянули в таверну. Завсегдатаи, пополнив кошели Ынуновым золотишком, напивались кто чем горазд: хозяин только и успевал, что наполнять бокалы да тяжелые дубовые кружки. Громила с братцем, как Донхёк и предполагал, наливались дешевой кукурузной водкой в компании омеги, что утром размахивал распятием и обзывал Донхёка многобожником, и еще двух молодцев, Донхёку незнакомых.

— Ну ничего, — говорил один из них, — надо будет — подожжем чертову каталажку и выкурим дикаря. Он от нас не уйдет.

— Стены каменные, умник, — хохотнул омега. — Чой-ты там жечь будешь? По такому дождю, — он хлебнул пива, — даже солома гореть не станет.

— И все-то ты знаешь.

— Потому я и за главного. Учиним голодный бунт. У мэра под окнами. Как дохнуть начнем на глазах у его детяток — мигом нам дикаря выдаст.

— Да пока ты свои запасы израсходуешь, — Громила ущипнул омегу за упитанный бок, — дикарь от старости помрет.

Омега довольно заулыбался. Видать, в его ушах это звучало комплиментом.

Свияга отмалчивался. Его налитые кровью глаза безо всякого интереса блуждали по залу, пока не наткнулись на вставших в дверях шахтеров. Самсон поймал его взгляд и двинул к столу. Остальные, разделившись, обступили его кольцом. Четверо крепких ребят остались у двери.

Омега перестал улыбаться и заерзал на стуле. Громила, не отличавшийся сообразительностью, продолжал хлебать свое пойло и на Самсона не глядел. Молодцы нервно переглянулись.

— Привет, Самсон, какими судьбами? — Омега вновь натянул на лицо улыбочку, отчего стал походить на жабу.

— Да вот с ребятами гуляли, решили — а ну-ка заглянем к старине Сану, поглядим, как народ нынче развлекается. У нас в подземелье, знаешь ли, с весельем туго.

— Говорят, Свияга, вы с братцем пироманами заделались, — встрял Уджин.

Свияга зыркнул на него зло и наконец заметил Донхёка. Лицо его дрогнуло, а пальцы так крепко стиснули толстостенный стакан, что он выскользнул из его рук и, прокатившись по залитой пивом столешнице, со звоном рухнул на пол.

— Чего вам надо? Мы ничего не делали. Это все дикарь и его потаскуха. — Рот Громилы скривился в жутком, нечеловеческом оскале.

— Молчать! — рявкнул Свияга, да так, что его собутыльники подскочили на месте. — Чего ты хочешь, Самсон?

— Правды. И мы не уйдем, пока ее не получим.

— И что же ты сделаешь?

— Сначала, — Самсон загнул толстый черный палец, — мы пойдем к старейшине. За ним грешков поменьше водится, так что мы сумеем договориться. Затем, — он загнул второй палец, — мы наведаемся к вашему деду. И вряд ли ему понравится то, что он услышит. После, — пальцы сжались в кулак, — мы навестим старину Чанхына и поболтаем по душам.

Омега рассмеялся.

— Складно говоришь, да только с чего хану с вами панькаться? Он собственного сына на каторгу спровадил, а вы чем такие особенные?

— От его сына, видать, не зависела судьба всего города. Если завтра все рабочие не выйдут на службу, то к выходным шахту затопит. Десятки тонн оборудования и тысячи тонн угля окажутся под водой. А затем вода побежит по улицам города, зальет поля, сады и огороды. Вода будет всюду. И дюжина чумных обратится сотнями и тысячами. И неоткуда будет ждать спасения, ибо мгла никого не отпускает.

— Господь нам поможет, — пискнул один из молодцев.

— Ему нет до нас дела. Ваши церковники давно продались другому божеству. — Самсон ударил могучей ладонью по столу. Бутылка дешевого бурбона завалилась набок; янтарная жидкость выплеснулась Свияге на колени, но он не шелохнулся. Самсон поднял руку. На столе лежала затертая золотая монетка. — Вот единственный бог, в которого верят ваши попы.

— И чего ты хочешь от меня? — со слезами на глазах прошипел Свияга. — Чтобы я пошел к шерифу и настучал на Ыйрёна? Чтобы меня отправили на каторгу, а какой-то вшивый дикарь разгуливал на свободе? Тебе легко говорить, черномазый, ты чист как стеклышко.

— Это мой выбор. Ты свой сделал сам.

Свияга расхохотался.

— Выбор. Слышь, Громила, у нас с тобой, оказывается, был выбор. Горбатиться в шахте с утра до ночи за копейки или жить, припеваючи, на Ыйрёново золотишко. Ты это выбором называешь, Самсон? Выбор — это когда не знаешь, что взять к баранине: пива или крепленого красного. А это… это не выбор — это идиотизм.

— Мы зря тратим время. — Донхёк тронул широкую ладонь Самсона. — Идем к старейшине. Против церковника судья не попрет.

Громила загоготал.

— Гляди, эта жопа с глазами еще и разговаривает. А я все думал, на кой черт омегам две дырки.

Увесистый кулак Чжеёна впечатался Громиле в лицо. Брызнула кровь. Громила взмахнул руками, расплескивая повсюду пиво, и вместе со стулом рухнул на пол.

— Ну понеслась, — усмехнулся Уджин и бросился на схватившегося за нож Свиягу.

Свияга оказался поумнее, а вот Громилу вылавливали из озера. Свияга сцепил зубы и шмыгал разбитым носом; левый глаз заплыл, на щеке красовалась глубокая рана — это Чжеён, не отыскав ничего получше, вооружился осколком бутылки и ринулся выручать брата. Громила, нахлебавшись озерной водицы, во всем сознался. Самсон держал его за шкирку, как нашкодившего котенка, а Громила плакал и все лепетал, что Свияга его заставил. Донхёк ему не верил: таких типов, как Громила, уговаривать на жестокость не приходилось. Это было у них в крови.

У озера собралась едва ли не вся округа. Постояльцы таверны и местные жители, что высыпали на улицу, когда толпа с криками прокатилась по тракту, слушали рыдания Громилы с непроницаемыми лицами. Никто не удивился, когда он сознался и в убийстве Ынуна, и в том, что за это платил Ыйрён.

Омега и два его молодца попытались сбежать, но ребята Самсона не дремали.

— Собрались старейшину предупредить, а? — спросил Уджин, не сводя цепкого взгляда с раскрасневшегося лица омеги. Тот метал взглядом молнии, но молчал. Видать, Уджин был прав.

— Не боись, сами предупредим, — сказал Чжеён, и они всем скопом двинулись к переправе. Кое-кто из местных присоединился к ним. Среди них был и молодой еще омега в цветастом платке. Он решительно шагал подле Донхёка, и губы его, сухие, меловые, дрожали от гнева.

— Муж мой на шахте работал, пока беда не случилась. По договору шахта должна была возместить ущерб — рухнула подпора, и его придавило, спину сломало, — да Ыйрён не стал. Сказал лишь, что не он опоры ставил. Мол, сами виноваты, что так ненадежно закрепили. Ребята из его звена кто чем мог помогли, Самсон с супругом всегда с огородом подсобляют. Муж четвертый год лежит бревном, кормлю его, купаю, как дитя маленькое. А у нас их и без того трое. Амму мой совсем старый, ему сложно за детьми приглядывать, а работать-то кому-то надо…

Омега все говорил, выплескивал застарелые боль и обиду, а Донхёк слушал его молча, ибо что тут скажешь?

Старейшина, увидав на своем пороге суровую толпу шахтеров, да еще и в компании поколоченных наемников, мигом смекнул, что к чему и дал деру, но, как всякий смертный, по воде ходить еще не научился, так что выловили его у берега, с веслом в руках. Старейшина воззвал к Господу, да только молитвы его остались не услышаны.

— Здесь связь плохая, — усмехнулся Чжеён. — Сквозь такую толщу дерьма не пробивается.

На вопли старейшины сбежались послушники и служки, даже дьякон выполз из постели, но мигом туда вернулся, как скумекал, чем вмешательство чревато. Двое послухов, не долго думая, сдали старейшину с потрохами. Старейшина расплакался аки младенчик и заладил, мол, во благо общины старался, спасал город от безбожников.

— А как по мне, тебя лишь благо своего брюха заботит, — сказал омега в цветастом платке. — Трижды к тебе приходили, помочь просили, а ты что говорил? Нет у церкви средств, сами с хлеба на воду перебиваемся. Оно и видно: рожа небось от голода опухла. Раз Ыйрён тебе деньги на церковь давал, так куда ж ты их подевал?

— В сейфе у него целая гора золота лежит, — сказал служка и потупился под злобным взором старейшины.

— Грабить мы никого не будем, — заявил Самсон. Все согласно закивали. — Идем к хану, он со всеми, кому задолжал, и расплатится.

Чанхын ночному визиту обрадовался еще меньше, чем старейшина и пытался сбежать через черный ход, но Чжеён подобный поворот событий предвидел и выставил на заднем дворе троицу дюжих ребят. Супруг хана, омега до неприличия красивый и такой же умный, велел мужу заткнуться и переговоры вел сам. Говорили они с Самсоном целый час и пришли к удобной для обеих сторон сделке. Чанхын дал расписку, гарантирующую наискорейшее исполнение соглашения. В случае его нарушения семья хана оставалась без крыши над головой.

После шахтеры заглянули к судье, который лишь тяжко вздохнул и позволил делать с внуками все, что Самсон посчитает нужным. Нужным он посчитал отволочь их в арестантскую. Молоденький сержант, несший ночную вахту, решил обойтись без лишних вопросов и отправил дежурного мальчишку за шерифом. Шериф явился спустя четверть часа, в ночной сорочке, небрежно заправленной в штаны. Плащ и неизменная шляпа были при нем.

— А ты опасный тип, Ли, — покачал он головой, приметив подле Самсона и Донхёка.

— Вы тут, босс, этих голубчиков оформите, а нам еще в одно место заскочить надо, — сказал Самсон и сдал старейшину и наемников шерифу и его помощникам. Парочка человек из таверны и омега в цветастом платке остались, чтобы дать показания.

Однако Ыйрёна они уже не застали. Какая-то крыса успела его предупредить, так что когда толпа вошла на богатое подворье, то никого не нашла. Ворота конюшни стояли нараспашку, в сырой земле виднелись свежие следы копыт.

— Далеко не уйдет, — сказал Чжеён и похлопал Самсона по могучему плечу. — Мглу не подкупишь. Идем-ка ребята по домам. Мы сегодня славно потрудились.

Шахтеры еще раз обошли имение Ыйрёна, убедились, что он нигде не затаился, и разбрелись по домам.

Донхёк шел в компании Чжеёна и Уджина. Они молчали. Мгла скрадывала шаги, глушила вздохи. В тумане возникали и тут же исчезали абрисы неясных фигур, но никто их уже не боялся.

Дом спал, и лишь старик-омега устроился в просторной прихожей и шил в тусклом свете свечи.

— Явились, — только и сказал он, сложил шитье в корзину и поковылял, с трудом переставляя искривленные старостью ноги, на второй этаж. Лестница ни разу не скрипнула под его нетвердыми шагами.

ЯнЯн спал, уронив голову на бледную ладонь Куньхана. Тот приложил палец к губам и беззвучно проговорил: "Только уснул". Выглядел он лучше, даже щеки порозовели.

В вырезе его сорочки виднелся калиновый оберег на красном шерстяном шнурке. ЯнЯн придал плашке форму лошадиной головы. От оберега остро и крепко пахло журавельником и полынью. К их запахам примешивался сладковатый аромат войеры.

Донхёк напился воды из чайника, что стоял на еще горячем очаге, и побрел в комнатку, которую им выделил господин Мин. Сехун спал, а Кун с Лэлэ сидели на соломенном матраце, что лежал на полу — в комнате было всего две узкие кровати, — и о чем-то тихо переговаривались. Ладонь Лэлэ — призрачно-белая, но по-альфьи широкая, жилистая — лежала в ладонях Куна, и тот, шепча что-то, поигрывал с его пальцами.

На полу перед ними догорала лучина, воткнутая в болванец с кукурузным зерном. Неровный алый свет отражался в глазах Куна, ярким румянцем ложился на лицо, но Лэлэ будто обходил стороной. В его багряных зрачках все так же клубилась мгла.

Стоило Донхёку войти, как они замолчали. Сехун, встрепенувшись, оторвал голову от подушки и поглядел на него осоловело.

— Как вы тут? — спросил Донхёк.

— Живы — и то счастье. — Сехун сел на кровати и потер помятое лицо ладонями. — Куньхану полегче. Лэлэ говорит, папа приходил.

Лэлэ кивнул.

— Он все еще там, глядит за Ханом.

— Громила и старейшина во всем сознались. — Донхёк присел на краешек кровати. — Ыйрён сбежал, да далеко вряд ли уйдет. Пойду домой. Вдруг Джено отпустят, а там никого? Он же не знает, где мы.

— Донхёк, дом пустой. Не ходи…

— Я не боюсь мглы. Да и Ночь со мной будет.

— А если кто из прихожан ждать остался?

— Пускай пеняет на себя: Ночь лучше не злить. — Донхёк поежился, вспомнив истерзанную руку Юя.

— Сехун-и, когда ты уже поймешь: если дело касается Джено, спорить с ним бесполезно? — Лэлэ улыбался. Он все знал.

Сехун вздохнул и пошел посмотреть, как там Куньхан. Донхёк проверил, высохла ли его одежда, и переоделся.

Ночь в дом не пустили, и он спал на крыльце, под стареньким креслом-качалкой. Донхёк окликнул его, и они вместе зашагали в туман.

В доме царил погром, полки почистили, кое-что из посуды разбили, но в целом все осталось на своих местах. В углу прихожей чернело пятно, на поверку оказавшееся сажей. Кто-то безуспешно пытался поджечь дом, но мгла сделала стены и перекрытия настолько сырыми, что их не брало никакое пламя.

Донхёк запер дверь, обошел все комнаты, заглянул на чердак и в подполье. Убедился, что никто не затаился в темном углу, и вытащил из каморки, которую Сехун благоразумно запер, мешок с углем. Развел огонь в обоих очагах и большой спальне на втором этаже, чтобы прогреть дом, замесил тесто и поставил на печь чан с водой. Когда Джено вернется, ему захочется искупаться.

Пироги отправились в печь, и Донхёк взялся за уборку. Он долго оттирал гарь со стен и паркета — гордости амму Ли, — и под конец руку ломило так, что он не мог сказать, что болит больше: натруженные мышцы или ушиб.

Часы в гостиной показали пять минут пятого, когда прикорнувший у очага пес взвился на ноги и метнулся к двери. За нею оказался Джено, и Донхёк, позабыв обо всем на свете, бросился ему на шею. Ладони Джено легли ему на спину, и даже синяки и ссадины, оставленные камнями, не помешали насладиться их теплом и нежностью. Дыхание Джено щекотало ключицы, забиралось в ворот рубашки и ласкало грудь.

— Я дома, маленький, — прошептал Джено и носом ткнулся Донхёку за ухо. Губы его были так близко от кожи Донхёка, что его пробрало до мурашек.

Джено разомкнул объятия первым и заглянул Донхёку в лицо.

— Где это ты так? — Он нахмурился, приметив рану на лбу и расползающийся по виску синяк.

— Кое-кому не понравилось, что я Ли. Но это уже позади.

Джено отстранился и внимательно оглядел Донхёка.

— Что еще они сделали?

— Ничего непоправимого. Все кончилось, слышишь? Больше они нас не тронут. Давай в дом. Ты же, поди, устал и есть хочешь.

Джено еще миг смотрел на него хмурым, испытующим взором, а затем вошел в дом и запер дверь на оба засова. Ночь, покорно дожидавшийся своего череда, едва не захлебнулся радостью, когда Джено бросил ему улыбчивое: "Как жизнь, парень?". Пес яростно завилял обрубком хвоста, и Джено опустился перед ним на корточки и запустил пальцы в мягкие черные складки на шее. Ночь, почуяв вседозволенность, тщательнейшим образом вылизал Джено лицо.

Донхёк, пользуясь тем, что Джено на него не смотрит, оглядел его с особым тщанием. Синяков на лице не прибавилось, но под глазами залегли глубокие тени, а на шее красовалась царапина. Ее явно не обрабатывали, даже не промыли, так что кожу укрывала бурая пленка. Сорочка тоже была в крови.

— Откуда это? — спросил Донхёк, хоть и не хотел, и отвел ворот куртки в сторону, дабы убедиться, что царапина единственная.

— Сержант решил, что я буду сопротивляться. — Джено пожал плечами, почесал Ночь под квадратным подбородком и поднялся на ноги. — В глазах многих я выгляжу непредсказуемым и довольно опасным типом.

— Обо мне говорят то же самое. — Донхёк усмехнулся. — Я подбиваю людей нарушать закон.

Взгляд Джено на миг потемнел. Он оглядел Донхёка с головы до пят и кивнул.

— Что остальные? Все в порядке? А куда все вещи подевались? Что здесь вообще произошло? — Джено наконец заметил, что вешалка пустует, а в углу красуется треклятое пятно, которое, сколько бы Донхёк его не скоблил, так никуда и не подевалось.

Пришлось объяснять, хоть Донхёк предпочел бы этого не делать. По крайней мере, не в начале пятого утра.

— Все позади, говоришь? — сказал Джено, когда Донхёк закончил рассказ. Взор его давил могильной плитой, и Донхёк пошатнулся под его тяжестью. — Понимаешь, маленький, все не так просто. — Джено вздохнул и отвел прядку, что падала на ушибленный висок Донхёка, в сторону. — Оттого, что ты отправил за решетку парочку негодяев, любить и уважать тебя больше не станут. Люди, которые утром бросали в тебя камнями, к вечеру не перестанут видеть в тебе дикаря. Они и прежде тебя ненавидели, а дьякон своими речами лишь позволил им эту ненависть выплеснуть. Безнаказанно. Только страх перед людскими и божьими законами сдерживал их руку. И что от них осталось теперь?

Донхёк поежился. Джено заметил это, притянул его к себе, прижал к груди осторожно, дабы не побеспокоить плечо.

— Нельзя нам здесь оставаться, — сказал он и погладил Донхёка по затылку. — К утру или после обеда, шериф обмолвился, Жаворонка освободят: старейшина признался, что заплатил Ынуну за донос, так что задерживать его больше нет оснований. И если у него все получится… мы уйдем.

— Лэлэ не согласится. Он не бросит Куна.

— Оставь это мне.

— Его никто не переубедит.

— Даже Кун?

— Это жестоко. Лэлэ так к нему привязан…

— Говорю же: позволь мне разобраться. Хорошо? — Джено тронул кончик Донхёкова уха губами, и у Донхёка искорки по всему телу побежали. Он вздрогнул крупно и крепче прижался к Джено. Обнял его за пояс и закрыл глаза. Так они и стояли, пока Донхёк не вспомнил, что Джено нужно накормить и хорошенько выкупать. Ночь с радостью составил им компанию.

Пока Джено и пес уминали пирожки, Донхёк возился у печи, готовя воду для купания. Джено не выдержал и отобрал у него черпак.

— Неугомонный же. Ну сколько раз повторять: ты не обязан нас обслуживать. Дай-ка угадаю: ты сегодня спать совсем не ложился? Убирался, поди, пироги пек. Так? Знаю, что так. Поэтому… если хочешь меня порадовать — отправляйся в комнату и ложись спать.

— Но…

— Иди. Ты сделал больше, чем нужно. А теперь отдыхай.

— Не хочу. Я совсем не устал, так что мне не сложно помочь. — Донхёк упрямо поджал губы.

— До чего же ты невозможный…

— Ты хотел сказать — противный.

— Я знаю, что хотел сказать. — Джено бросил черпак в ведро и поволок его в уборную. Донхёк прихватил фонарь и поплелся следом.

Джено и не подумал его прогнать. Скинул одежду на пол и забрался в лохань. Вода расплескалась по широкой, бугрящейся литыми мышцами спине и крепкой груди. Джено тщательно умылся и смыл кровь с шеи, не боясь потревожить рану.

Донхёк вошел в комнату, оставил фонарь на краю умывальника и взял с сушилки жесткую пеньковую мочалку. Пальцы свербели от желания коснуться влажной, блестящей в неверном масляном свете кожи, повторить незамысловатый узор, оставленный на ней горячей водой, но он не решился. Сжал мочало покрепче и провел им по сильной шее. Джено бросил на Донхёка беглый взгляд, но ничего не сказал. Донхёк опустил руку ниже и будто бы случайно повторил контур острой лопатки кончиком пальца.

В Джено все было красивым настолько, что захватывало дух. И Донхёк не дышал, пока мочало в его руках блуждало по узким бокам, крепким бедрам и перетянутым твердыми мышцами ногам. Джено глядел на него поверх плеча, и от взгляда его в жилах закипала кровь. Донхёка бросало то в жар, то в холод, он дрожал и беспрестанно облизывал губы. Он готов был опуститься на колени и припасть к жесткому, будто высеченному в камне животу. Исцеловать его и тронуть — сначала дыханием, затем — ртом — большой, тяжелый член. От мысли этой запылало лицо, а в паху запульсировало жарко и сладко. Донхёк едва не уронил мочалку и потянулся за черпаком. Джено опередил его на секунду, и пальцы их одновременно сомкнулись на деревянном держаке. Донхёк отдернул руку. Джено заглянул ему в глаза, и Донхёк не выдержал его темного, полного вопросов взора и отвернулся.

Джено вымылся сам, выбрался из лохани и наскоро обтерся отрезом чистого полотна. Донхёк, боясь поднять глаза, пялился на трепещущий в стеклянной утробе фонаря огонек. Джено собрал с пола вещи, сложил их в корзину под умывальником и подошел к Донхёку. Взял его за подбородок пальцами, сжал легонько и заставил поднять голову. Донхёк ожидал очередного выговора или каверзного вопроса, на который он не сможет ответить, не сгорев от стыда, но Джено лишь склонился к нему и ртом прижался к его рту. У Донхёка поплыло перед глазами. Он зажмурился, прильнул к Джено, вытянулся дрожащей струной вдоль его горячего, влажного тела и сомкнул пальцы на сильном плече. Джено бережно обхватил его лицо ладонями и опалил губы жаром короткого, сладкого вздоха. Донхёк ответил.

Поцелуй сделался увереннее, глубже и крепче. Донхёк никого еще не целовал и понятия не имел, как правильно, потому делал то, что хотел и будь что будет. Ладони Джено опустились на его шею, огладили ласково и легли на плечи. Пальцы пробежались по вороту сорочки, тронули узелок завязки. Джено отстранился, поймал взгляд Донхёка и спросил:

— Можно?

Донхёк кивнул и, прикусив губу, затаил дыхание. Джено ловко справился со шнуровкой и спустил сорочку с плеч. Приголубил здоровое и тронул затвердевший сосок. Собственные действия завораживали Джено, он едва дышал и смотрел так, что у Донхёка неистово грохотало в висках. Сердце совсем не слушалось, а внизу живота будто жидкое пламя расплескалось. Донхёк поймал Джено за руку и повел его за собой в спальню.

Ставни на окнах не заперли, и комнату заливал тревожный багрянец уходящей ночи. Донхёк скинул сорочку, забрался на кровать и утянул за собой Джено. Стыдно больше не было. Было хорошо и желанно, и до ужаса правильно. Так, как и должно было быть.

Джено запустил ладони Донхёку под спину и придерживал больное плечо, пока устраивался между его ног. Донхёк предельно остро ощущал свою открытость, каким влажным и податливым сделался его вход. Из учебников и разговоров с братьями он знал, что в первый раз такое случается не всегда, что альфе нужно очень постараться, чтобы омеге было приятно, но Донхёк так сильно хотел Джено, что тело само обо всем позаботилось. Он еще шире раздвинул ноги и запустил руку меж их телами. Бесстыже огладил толстый, крепкий член и направил его в себя. Джено уронил голову и застонал. Мокрые его волосы щекотали Донхёку грудь.

Донхёк не дышал. У него в одночасье будто два пульса появилось. Один отзывался в кончиках пальцев, другой — заходился меж ягодиц.

Джено что-то прошептал, потерся губами о чувствительный сосок и подался вперед, покрыл Донхёка собой. Дыхание его опалило щеку. Жесткие бедра притерлись к промежности, и Донхёк содрогнулся всем телом, когда член вошел в него до основания. Джено поцеловал припухшую, саднящую скулу, выждал, когда Донхёк перестанет дрожать, и толкнулся. Получилось настолько мощно, что Донхёк вскрикнул и впился в плечо Джено ногтями. Воздух отказывался проникать в легкие, но Донхёку было плевать, если он умрет от удушья. Он вскинул бедра, напрашиваясь на продолжение, и Джено сделал то, чего от него хотели.

Все мысли и желания Донхёка сосредоточились на одной точке в глубине его живота. Она медленно разрасталась, обращая каждое движение, каждый вдох в удовольствие. Донхёк бездумно хватался за Джено, целовал невпопад соленую от пота шею и жесткий подбородок, стонал глухо, когда их губы встречались, и все сильнее сжимал его бока коленями. Время то ускорялось, то замедлялось, будто подчиняясь движениям Джено, и в какой-то миг Донхёк перестал ощущать что-либо, кроме соединявшей их тела плоти. Плакать хотелось оттого, как много ее было и какое наслаждение она дарила. И Донхёк бы задумался о порочности своих мыслей и чувств, если бы происходящее не виделось ему самым прекрасным, что могло случиться между двумя людьми. Он улыбнулся, и Джено тут же его улыбку сцеловал.

— Маленький мой, — прошептал он и прижал ладонь к раскрасневшейся щеке.

Донхёк приоткрыл глаза и сквозь дрожь ресниц поглядел на Джено. И Джено был таким красивым и желанным, что он не выдержал и позволил точке в его животе превратиться в волну и накрыть его с головой.

После Донхёк еще долго грелся поцелуями Джено. Он лежал на животе, подмяв под себя мягкую подушку, улыбался и украдкой поглядывал на Джено, а тот ласково выцеловывал его ушибленное плечо и синяки на спине. Пальцы следовали за губами, не причиняя ни малейшей боли, пока не добрались до ягодиц. Их Джено обласкал с особым тщанием, пробуждая в Донхёке уснувшее было желание. Он невольно заерзал и приподнял зад, подставляясь под большие, горячие ладони. Джено чуть стиснул ягодицы и осторожно провел между ними. Донхёк все еще был влажным и открытым, и прикосновение к воспаленным краям входа причинило тягучую, до умопомрачения приятную боль. Донхёк вздрогнул и прикрыл глаза, а когда волна жара спала — приподнялся на локте и поймал взгляд Джено.

— Нравится? — спросил тихо и затаил дыхание.

— Мне все в тебе нравится, — сказал Джено и крепко огладил бок Донхёка. Донхёк снова лег на живот, лбом уперся в подушку и вскинул бедра, показывая, чего хочет. Джено не заставил себя упрашивать.

Донхёк проснулся поздно, от гула голосов за стеной. Джено рядом не было. Вещи Донхёка аккуратно развесили на стуле, а самого укутали в покрывало. Донхёк оделся и выскользнул в коридор. Голоса доносились из гостиной; говорил Сехун. Донхёк украдкой заглянул в комнату.

Сехун расхаживал взад-вперед у окна и тревожно поглядывал на Жаворонка. Тот замер у очага и о чем-то глубоко задумался.

— Мы попробуем, — наконец сказал он. — Но если ничего не получится, придется просить его. ЯнЯн говорит, он видит их. Глаза Смерти — редкий дар.

— Но его не обучали. Может, все же я?

— У тебя есть знания, но ты никогда не просил о Силе.

— И Лэлэ — тоже.

— Она пришла к нему во время болезни. Такое случается. Сила сама выбирает человека. Ты можешь сколько угодно поститься и проводить обряды, но дух-покровитель не явится к тебе, если не захочет.

— А если я попрошу Лэлэ передать мне Силу? Это ведь возможно. Я знаю, дед говорил.

— Но чтобы вступить в Силу, понадобится время. Пройти ритуал, получить гейсы. А если Дух запретит тебе нечто, что будет необходимо для обряда? Нельзя так рисковать.

Сехун отвел взгляд за окно. За запотевшими стеклами валил снег.

— Не хочу, чтобы с ним что-то случилось, — сказал Сехун.

— Он сильный. Он справится. — Донхёк вошел в комнату. — Никогда в нем не сомневайтесь. Как Куньхан?

— Лучше. ЯнЯн остался с ним у господина Мина.

Донхёк обернулся к отцу.

— Обвинения сняли?

Отец кивнул. Сехун прошептал что-то об опаре и ускользнул на кухню.

Донхёк, не дожидаясь, когда отец скажет еще что-то, пересек комнату и нырнул ему в объятия. Лицом в грудь уткнулся и так замер, заново пропитываясь его запахом, таким родным и нужным, его теплом и лаской. Отец губами прижался к его макушке, и от этого касания у Донхёка в груди будто маковое поле в одночасье распустилось.

— Я скучал, пап…

— И я, родной мой, скучал. Так скучал... — Голос его дрогнул, он обнял Донхёка за голову и крепче прижал к своей груди. — Прости меня, слышишь? Если бы я только знал…

— Не нужно. — Донхёк поднял лицо, и отец спешно отвел взгляд. В глазах у него стояли слезы, и он не хотел, чтобы Донхёк их видел. — Я не злюсь, пап. Амму злился и не хотел тебя простить, но я никогда не… Не плачь, пап. Пожалуйста. — Донхёк и сам уже плакал, и отец взялся утирать его слезы ладонями. От них пахло сырой древесной корой и конским волосом, и они были такие горячие, что кожа под их касаниями невольно вспыхивала и горела, будто ее коснулось жаркое августовское солнышко.

— Такой красивый. — Отец так и не дал слезам пролиться. — Как я мог тебя не узнать? Вот же родиночки мои любимые, — он осторожно огладил родинки у Донхёка на щеке, — и шрамик над глазом… Ты только ходить научился и сразу же упал, разбил бровь о ножку стола. Такой непоседливый был…

— Я и сейчас. Сехун и ребята постоянно на меня ругаются. Не могу долго одним делом заниматься. Всюду нужно успеть.

— Весь в меня. — Отец намотал кудрявую прядь Донхёковых волос на палец. — Амму твой спокойным был, понимающим. Я и полюбил его за то, что он такой вот рассудительный и терпеливый. И улыбался так нежно, даже если ты что непотребное натворил. Никогда голоса не повышал и во всем старался видеть лучшее. Даже самому гнилому человеку находил оправдание. Я всегда знал, что не стою его. И так надеялся, что он нашел достойного альфу.

— Амму любил только тебя, ему никто не нужен был.

— А я не смог даже этого.

— Но тогда у нас бы не было ЯнЯна. Его жизнь того стоит.

— А вот это у тебя точно от амму.

— Унаследовал лучшее. — Донхёк улыбнулся, и отец улыбнулся в ответ. — Мы не можем изменить прошлое, так зачем за него цепляться? Разве оно сделает кого-то счастливее?

— О нем нужно помнить всегда, дабы не повторять ошибок. Люди часто об этом забывают. А потом случается это. — Отец поглядел за окно, и Донхёк повторил за ним.

А за ним все так же шел снег, и мгла спускалась с холмов, накрывая город безмолвным ужасом.


========== Глава 8 ==========


— Я согласен, — сказал Лэлэ, когда Жаворонок закончил говорить.

Они собрались на кухне, у накрытого стола, а за окнами уже клубилась тьма, густая, как застывшая кровь.

Куньхан почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой, и Сехун соорудил ему лежанку у печи. Куньхан жаловался на жару, но ЯнЯн журил его одним лишь взглядом, и он замолкал. После работы заглянул Кун и остался на ужин. Ему идея Жаворонка тоже не понравилась, но Лэлэ не желал никого слушать.

— Не пойму, вы хотите, чтобы мгла осталась? — спросил он.

— Никто не хочет. Но и без тебя мы жить тоже не хотим. — Сехун сложил руки на груди и недобро косился на Жаворонка.

— Все будет хорошо. Папа знает, что делает. — ЯнЯн сам приготовил Куньхану еду — жидкую овсянку на меду с сушеными ягодами — и теперь неотрывно следил, как он ест. Куньхан овсянки не любил и потому каждая ложка давалась ему с трудом. ЯнЯн это видел и обиженно дул губы.

Донхёк сидел подле отца и вплетал в его чисто вымытые волосы алые нитки и пестрые перышки, которые нашлись на дне Кунова короба. В общую беседу он не вмешивался. Джено, спозаранку отправившийся на шахту, еще не вернулся, и Донхёк переживал. Да, Ыйрён сбежал, а Громила с братом нескоро окажутся на свободе, но эти месяцы приучили его к постоянному беспокойству, и избавиться от этого никак не получалось. А стоило вспомнить, что таила в себе мгла, и делалось совсем тошно.

— Может, лучше дождаться новолуния? — выбросил последний козырь Сехун. — Ты ведь сам говорил, в это время Духи ослаблены и не представляют опасности. Две недели мы как-нибудь продержимся.

— Не забывай: через две недели они будут сильнее и злее, чем сейчас.

— А уж хворь точно ждать не станет, — напомнил Куньхан. — Что, если она доберется до Жаворонка? Кто тогда нам поможет?

— Парень дело говорит.

— Вы обещаете, что с Лэлэ ничего не случится? — спросил Кун.

— Обещаю. Я сделаю для него амулет. Хорошо бы заговорить его на крови, но не всякая сгодится. Нужна кровь главы рода, отданная по доброй воле, но и без нее амулет защитит.

— Моя подойдет? — послышалось из прихожей.

Входную дверь не заперли — у нее весь день дежурил Ночь, потому непрошеных гостей не опасались, — так что Джено вошел неслышно. Как долго он там стоял и как много слышал, сказать было сложно.

Отец окинул его беглым взглядом.

— Вполне. Только нужно понимать, что, в случае чего, первый удар придется на тебя. Глава рода — это щит, чье предназначение — защищать своих родных любой ценой.

Джено пожал плечами.

— Хорошо.

Сехун отвернулся к печи и загромыхал заслонками. Лицо его сделалось непроницаемым, и Донхёк знал, что за этой ледяной коркой скрывается глубокое, как бездна, отчаяние.

— Тогда сегодня же сделаю амулет, ЯнЯн приготовит остальное, и завтра на закате проведем обряд.

Донхёк вплел в косу последнее перо, и отец, погладив его по щеке благодарно, ушел в соседнюю комнату, дабы приняться за амулет. Джено занял его место, поймал ладонь Донхёка и нежно пожал пальцы. Должно быть, они слишком долго смотрели друг другу в глаза, потому что Кун странно закашлялся и, прижав ко рту кулак, покосился на Сехуна. Тот растерянно глядел то на него, то на Донхёка с Джено.

— А что, собственно, происходит? — спросил он осторожно.

— Да уж, поди, то, о чем я тебе говорил. — Кун улыбнулся, и на щеках его расцвели чудесные ямочки.

Лэлэ беззвучно присвистнул, а Куньхан поперхнулся кашей и выронил миску.

— Что такое? — ЯнЯн сцапал ее и отобрал у ошарашенного Куньхана ложку. — Вы будто призрака увидали. Неужели, правда? И где же он? — Он завертел головой, словно перепуганный воробушек. — Лэлэ, ты видишь его?

— Это хуже призрака, — прохрипел Куньхан. — Джено и Донхёк…

ЯнЯн посмотрел на них и нахмурился.

— Не понимаю.

— Но они же то самое!

— И? Разве они не… Ой, нет? Правда, что ли? Но я думал… Они же так друг на друга смотрят…

— Слышишь? — Кун снова обратился к Сехуну. — Со стороны сразу видно. И лишь они упорно этого не замечали.

— И Куньхан, — фыркнул Лэлэ, отправляя в рот кусок пирожка. — Это даже слепому видно.

— Но как это возможно? — Куньхан не обратил на его слова никакого внимания. — Они же… вы же братья!

— Названные, — напомнил Кун.

— И все равно. — Куньхан обиженно понурился. — Могли бы мне сказать. Джено, я же твой лучший друг. Как ты мог скрывать это от меня?

Джено виновато улыбнулся.

— Прости?

Донхёк не знал, куда себя деть. Он совсем не подумал о братьях, о том, как они примут их с Джено чувства. И если Лэлэ был человеком проницательным и видел больше остальных, то с Куньханом и Сехуном дело обстояло иначе. Донхёк украдкой поглядел на последнего, дабы понять, что он об этом думает, и наткнулся на его рассеянную улыбку.

— Хорошо. Но запомните, — вел дальше Куньхан, — я еще не готов стать дядей!

— А я вот не против. — Лэлэ довольно улыбнулся, прикончил пирожок и потянулся за другим. — Но не сейчас, это правда. Когда все устаканится. Люблю малышей… — На дне его прозрачных глаз заплескалась тоска. Донхёк знал, что он думает о малыше Ильхёне, и от этого надрывалось сердце.

— И я люблю. — ЯнЯн так и засиял, за что и схлопотал укоризненный взгляд Куньхана. В придачу к его обиженной мине и предательски заалевшим ушам. Куньхан бы явно не отказался от парочки карапузов, если бы их ему подарил ЯнЯн.

Джено тоже это приметил и заговорщицки подмигнул Донхёку. Донхёк взял его за руку и поцеловал покрытые ссадинами и синяками костяшки.

Чуть позже за Джено пришел отец и увел его на подворье. ЯнЯн присоединился к ним. Кун, пока все были заняты своими делами, поймал Донхёка в прихожей и уволок в самый дальний уголок, где и вручил небольшой пузырек темного стекла. От пробки пахло болотной мятой, кохошем и рутой.

— Если не хочешь ребеночка, — пояснил он шепотом и зарделся. Говорить о таких вещах ему было неловко. — По двадцать капель сразу после. И ничего не будет. Еще мой дед этим рецептом пользовался и амму. Ни разу не пришлось обратиться к знахарю, чтобы избавиться от нежеланного малыша.

Донхёк сжал пузырек в кулаке и одними губами проговорил: "Спасибо". Он ведь в самом деле не готов был обзавестись ребеночком, хоть и хотел маленького всегда. Им предстояла долгая и изнурительная дорога на запад, да и там придется налаживать жизнь сызнова. Малыш, пускай и желанный, станет обузой. У Донхёка и времени на него не будет. А он считал, что коль уж обзавелся малышом, то, будь добр, отдай ему всего себя. По крайней мере, до тех пор, пока он сам не сможет о себе позаботиться. Конечно, Донхёк мог избегать близости со своим альфой, как это делало большинство омег, не желавших обзаводиться еще одним ртом, но он не хотел лишать себя этого удовольствия. Да, Джено был осторожен и не допустил сцепки, и Донхёк знал, что может полностью ему довериться, а все же поостеречься не помешало бы.

Донхёк спрятал пузырек на дне бельевого комода, обработал ушиб и переоделся в ночную сорочку. Пришел Сехун и тоже стал готовиться ко сну. Донхёк выждал минутку и тихо спросил:

— Ты ведь не против, что мы с Джено…

— Ох, нет, конечно. — Сехун присел на край Донхёковой кровати и взял его ладони в свои. — Я всегда знал, что вы нечто большее, чем названные братья. Джено так на тебя смотрел… С самого первого дня. Как вы с амму поселились по-соседству, так его будто подменили. Всегда такой молчаливый, задумчивый, он вдруг начал без умолку расспрашивать о "соседском омеге". "Правда, он красивый?", — просил он как-то у амму, а тот лишь плечами пожал. Джено так на него обиделся! Он-то ведь считал тебя самым чудесным омегой в мире и мысли не допускал, что кто-то может думать иначе.

Донхёк улыбнулся, а у самого от смущения пылало лицо. Даже глаза заслезились, так ему стало неловко.

— Он так тебя любит… Порой страшно становится. Он же не умеет ничего в полсилы делать. Я все боялся, что Кай или кто из твоей родни явится да заберет тебя. Это бы разбило ему сердце. Он бы тебя отпустил, как же иначе, ведь так правильно, но мучился бы всю оставшуюся жизнь. Они с Лэлэ… слишком верные, слишком крепко привязываются.

— Ты тоже думал об этом, правда? Что нужно уходить отсюда? Искать новый дом? Боишься, Лэлэ не пойдет с нами? Из-за Куна?

Сехун кивнул.

— Джено считает, что сможет его убедить, — сказал Донхёк.

— Знаю я, что Джено удумал. Но так тоже нельзя. У Куна здесь есть какое-никакое, но будущее, а там…

— Думаешь, Джено попросит его пойти с нами?

— Конечно. Никто не отговорит Лэлэ остаться, даже Кун. Джено — тот бы ушел, если бы ты попросил, а Лэлэ… С ним непросто. Кун, можно сказать, научил его видеть этот мир, и оставить его для Лэлэ все равно, что снова окунуться во мрак. Мгла для него никогда не исчезнет.

— И все же, может, стоит попросить Куна? Пойти с нами. Тюрьма — не лучшее место для омеги, даже если он служит на кухне. Думаешь, на западе не найдется работенки для рукастого омеги?

— Посмотрим. Для начала нужно успокоить Духов. — Сехун погладил ладони Донхёка. — Завтра все решится. А теперь спи. День предстоит тяжелый.

Донхёк забрался под одеяло, Сехун погасил свет и тоже лег. Дыхание его долго не выравнивалось, да и Донхёк никак не мог уснуть. Он проворочался в постели не меньше часа, не выдержал и отправился на кухню, чтобы выпить теплой воды. Согревшись, он скорее расслаблялся и засыпал.

В гостиной еще горел свет. Отец с ЯнЯном о чем-то тихо переговаривались. Ночь спал, свернувшись клубком под лавкой.

Джено тоже не ложился. Донхёк услышал, как он ходит по комнате и, помедлив секунду, постучал в дверь. Джено, увидев его на пороге, улыбнулся.

— Не спишь, маленький?

— Не могу уснуть. — Донхёк обнял себя за плечи. — Все сделали?

Джено показал перевязанную руку и спросил:

— Войдешь?

Донхёк тут же нырнул в комнату.

Джено спать явно не собирался. И на полу, и на кровати Куньхана возвышались горы старых книг и альбомов, которые хранились в коробках на чердаке. Здесь были и потрепанные учебники, и тетради без переплета, исписанные спешным почерком Джено.

— Самсон попросил, — пояснил Джено. — Занятия в школе отменили, а он не хочет, чтобы его ребятня забросила учебу. А у меня много книг и учебников, которые никому уже не пригодятся.

— Помочь?

— Если хочешь.

Они уселись на полу и стали разгребать книжные завалы. Пока просматривали учебники и иллюстрированные пособия, Донхёк расспросил о сделке с Чанхыном.

— Согласился выплатить страховку всем, кто пострадал на шахте, сократил рабочий день до восьми часов и со следующего месяца будет доплачивать за переработку. Жить можно. Всяко лучше, чем раньше.

— Что Ыйрён? Не искали его?

— Люди шерифа прочесали холмы, но… мгла, сам знаешь. Никто не станет ради него жизнью рисковать.

— Думаешь, он сгинул?

— Вряд ли. Скорее всего, затаился в лесу. Он же не дурак. Знает, что мгла его не отпустит. Если бы ему хотелось умереть, он бы и из постели не стал выбираться.

— Значит, он вернется?

Джено покачал головой.

— Деньги он хранит в окружном банке. Все, что ему нужно — добраться до столицы, снять со счета все свои сбережения и рвануть за море. До островов рука правосудия не дотянется. А может, отправится в восточные или южные колонии, заделается плантатором или начнет торговать опиумом. В любом случае, не пропадет.

— А жаль.

— Жаль. Но ты сделал все, что мог. Возможно, в следующий раз он дважды подумает, прежде чем отказывать человеку в беде.

Дальше разговор зашел о детишках Самсона, и они проболтали, пересматривая книги, до самой полуночи. Спать все еще не хотелось, но Джено через пару часов нужно было идти на службу, потому Донхёк сгреб альбомы и учебники в кучу и погнал его в постель.

— Ложись со мной? — попросил Джено, поглаживая предплечье Донхёка. Кожа под подушечками его пальцев покрылась пупырышками. — Сехун-и уже спит. Нечего его беспокоить.

— Я на секундочку. — Донхёк оставил мимолетный поцелуй в уголке Дженова рта и выскользнул из комнаты. В уборной пробыл недолго, но когда возвращался, приметил, что отец еще не лег.

Газовый рожок погасили, но на столе, среди плошек и корзинок с шитьем, устроилась старенькая лампа. Ее ласковый золотистый свет игриво, будто непоседливый щенок, прыгал по стенам, распугивая дрожащие тени. У очага, где дотлевали последние уголки, замерли отец с Сехуном. Отец покачал головой.

— Ты не понимаешь, — сказал он мягко, как если бы обращался к ребенку, — это мое проклятие. За Силу нужно платить. С Лэлэ в уплату взяли способность видеть, у меня же отбирают любимых. Не хочу, слышишь, чтобы еще кто-то пострадал.

— Чепуха. Насу умер, потому что оказался не приспособлен к подобной жизни, а амму ЯнЯна забрала болезнь. Если бы Насу не упрямился, если бы внял советам моего отца и принял предложение господина Чо, то сейчас был бы жив. Чо — хороший альфа, и Насу ему в самом деле приглянулся. Он взял бы его даже с ребенком вабанаки. Но Насу предпочел заботиться о себе и сыне самостоятельно и заплатил за это высокую цену. Эгоистичный поступок обиженного на весь мир мальчишки. Он должен был подумать о Донхёке. А амму ЯнЯна… знахарь ведь сказал, что если он еще раз понесет, то роды убьют его. Он кого-то послушал? Нет. Ревность и страх потерять тебя привели его на смертное ложе.

— Вот видишь, — упрямился отец дальше, — ты сам только что подтвердил мои слова. Их смерть на моей совести.

— Они погибли из-за собственной глупости. Ни одного из них ты не принуждал делать то, что они сделали. Это был их выбор.

— Сехун. Прекрати, хорошо? Что бы ты ни говорил, мое решение не изменится.

Сехун медленно, как это бывало, когда он злился, выдохнул, шагнул к отцу и, бросив ладони ему на шею, припал к его рту губами. Отец отпрянул, будто Сехун был пламенем, которого он по неосторожности коснулся, но за миг уже сам к нему прильнул, прижался требовательно, запустил руки под сорочку и потянул ее вверх, обнажая красивые, крепкие бедра.

Донхёк на цыпочках помчался к лестнице. Щеки его горели, а в глаза будто перца огненного насыпали. Он потер лицо ладонями, но это не помогло.

Джено уже дремал, так что Донхёк успел погасить свечу прежде, чем он заметил его нездоровый румянец.

— Холодный, — только и сказал Джено, когда Донхёк забрался под одеяло и прильнул к нему всем телом. Донхёк ничего не ответил. Спрятал лицо на его груди, обнял за пояс и заставил сердечко не биться так быстро. Он не знал, что его так взволновало: слова Сехуна об амму, которого, оказывается, любил хороший человек — Донхёк знал господина Чо, который всегда привечал его улыбкой и угощал золотистой карамелью, что хранилась в кармане его форменного сюртука, аккуратно завернутая в тонкую промасленную бумагу, — или же пылкость, с которой отец ответил на поцелуй Сехуна. Да, отец был молодым мужчиной — ему и сорока еще не исполнилось, — и Донхёк знал, что у него есть определенные потребности, но одно дело понимать это умом, а другое — видеть собственными глазами.

— Ты чего там пыхтишь? — Джено сонно погладил его по спине.

— Греюсь, — буркнул Донхёк.

Джено тихонько рассмеялся и больше ни о чем не спрашивал.

На утро, когда все собрались на кухне, стало понятно, что этой ночью спал лишь Куньхан. Тот выбрался из постели и, покашливая, бродил от каморки к печи и обратно, соображая себе завтрак, который бы не состоял из овсянки и сушеной клюквы. ЯнЯн зевал во весь рот и на его самодеятельность обращал не больше внимания, чем на муху, что бездумно билась об оконное стекло, позабыв, что на дворе давно не лето.

Сехун вышел последним и взялся молча помогать Куньхану с готовкой. На отца, который о чем-то негромко переговаривался с Лэлэ, он едва взглянул, а вот отец проводил его по-настоящему голодным взором. Донхёк снова зарделся и постарался больше на него не смотреть.

После завтрака Донхёк с Сехуном отправились в мастерскую. ЯнЯн увязался было с ними, но Куньхан скоренько сообразил из себя умирающего, и он остался.

— А говорил, что он тебе не нравится, — уже от порога напомнил Донхёк, с удовольствием отметил, как вспыхивают стыдливым алым Куньхановы уши, и убежал догонять Сехуна.

В мастерской они первым делом растопили печь и навели порядок. Пока Донхёк мыл окна и запылившийся прилавок, заглянул Сынвон. Они поговорили о новом укладе на шахте, и Донхёк, не откладывая, починил расшатавшийся каблук его любимых сапог. Когда Сынвон ушел, в мастерскую нагрянул человек, которого Донхёк никак не ожидал увидеть.

Юй исхудал и осунулся; сквозь густую поросль на его лице просматривалась истончившаяся серая кожа. Глаза потускнели и запали. Он держал голову низко опущенной и нервно теребил поля своей потрепанной шляпы. Прокушенная Ночью рука покоилась на перевязи.

Донхёк замер у вешалки с готовыми костюмами и не знал, что ему делать. Броситься в подсобку, запереться там и ждать, когда Юй уйдет? Позвать на помощь? Но по соседству размещалась лишь лавка часовщика, а тот никогда не открывался в такую рань: в городе давно уже никому не было дела до точного времени.

— Чем могу помочь? — спросил Сехун и вышел вперед, прикрыв собой Донхёка.

Юй бросил на него затравленный взгляд, прочистил горло и сказал:

— Я хотел бы… Мне нужно… Я должен извиниться перед вашим братом.

— Извиниться? — холодно спросил Сехун. — За то, что избили его, или за то, что пытались убить?

— Я не хотел, чтобы так получилось.

— А мне кажется, что хотели.

Юй повесил голову. Зажмурился, будто слова Сехуна причинили ему физическую боль, и прошептал:

— Да, хотел, и за это тоже должен извиниться. На днях, когда на меня набросился ваш пес, я вдруг подумал: вот же собака, дурная скотина, а мозгов побольше нашего будет. Животине ведь все равно, вабанака ты или переселенец, омега или альфа. Он никого не выделяет и каждому воздает по заслугам. А мы, люди, наделены разумом, а все же глупее и злее дикого зверя будем. Так не должно быть. — Он поморщился, прижал раненую руку к груди и поднял на Сехуна глаза. — Мне в самом деле жаль…

Донхёку жаль не было — если бы Юй не напал на него, он бы никогда не сделал того, что сделал, — но вслух он этого не произнес.

— Хорошо, — сказал он, — надеюсь, впредь вы не повторите своих ошибок. А теперь, думаю, вам стоит вернуться домой и позаботиться о своей руке. Холод и сырость не лучшие лекари.

Юй кивнул, нацепил шляпу и, подволакивая ногу, вышел из мастерской.

— Думаю, урок он усвоил, — сказал Сехун.

Они вернулись к работе. Сехун снял с полок рулоны с тканью, и они стали отбирать те, что оставят себе, и те, что можно будет продать или раздать соседям.

— Все с собой не заберешь, да и не нужно нам столько, — сказал Сехун, когда они закончили сортировать шерсть и взялись за лен и ситец.

Донхёк приволок из подсобки самую большую корзину, которую только отыскал, и сложил туда то, что они решили взять с собой. Остальное вернули на полки.

— Тебе очень нравится папа, правда? — набравшись мужества, спросил Донхёк.

Сехун напрягся, а затем неловко пожал плечами.

— Думаю, это очевидно.

— И ты ему. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Наверное. Но все не так просто.

— Ты сможешь убедить его, что он ошибается.

— Ну, знаешь, не в обиду будет сказано, но такого упрямого осла еще поискать надо.

— А ты его переупрямь. У всех есть слабости, и у него тоже парочка найдется.

— Прикажешь сына ему родить? — Сехун нахмурился.

— А ты хочешь?

— Возможно.

— Знаешь, с детства я лишь и слышал, что участь у нас, омег, такая — молча терпеть все жизненные невзгоды и покоряться року, а недавно понял, что судьбу можно схватить за горло и хорошенько прижать к стенке. Да, порой случается, что выбора не остается — болезнь неизлечимая, бедствие какое природное, — но по большему счету мы сами решаем, как нам жить. Нужно просто набраться смелости. А многим ее как раз и не хватает. Но ты-то смелый. И если считаешь, что папа — тот человек, который тебе нужен, то борись за него. Докажи, что прав ты, а не он. Потому что даже мудрейшим из людей свойственно ошибаться.

— Ты что-то знаешь, да? — Сехун подозрительно прищурился. — Он тебе что-то говорил? Или ЯнЯн?

— Я просто… догадливый. — Донхёк улыбнулся от уха до уха. Он в жизни не признался бы, что стал свидетелем вчерашней сцены.

К вечеру поднялся ветер; стылый и хлесткий, он пробирался под накидки, кусал и царапал кожу. Донхёк с Сехуном нагрузили телегу и покатили ее к дому. На площади их встретил Джено, посланный навстречу отцом. Остальные дожидались их у крыльца.

Отец увел Ласкового в сарай, но конь чуял неладное и тревожно ржал. Ночь притих, и только хвост его приветливо подрагивал, когда на него обращали внимание. Кун угостил его лепешкой, но пес ел без аппетита.

Телегу закатили в дровяной сарай, и ЯнЯн вручил каждому холщовый мешочек, перевязанный тонкой пеньковой веревкой. В мешочках оказалось по пестрому кусочку кремня и веточке полыни.

— Не выпускайте из рук, что бы ни случилось, — сказал ЯнЯн. — Можете спрятать за пазухой, поближе к телу, но убедитесь, что он не выпадет.

Куньхан тут же сунул свой узелок за ворот рубахи и плотно запахнул края пальто. ЯнЯн нахмурился, заметив, как он весь поежился, сдернул с себя сударий и обмотал вокруг его шеи. Куньхан пролепетал какую-то белиберду и перестал подавать признаки разумности.

Закончив последние приготовления, отправились навстречу надвигающейся мгле. Небо над холмами порозовело, а затем на лысые их верхушки легла багряная тень. Донхёк накинул капюшон и отыскал руку Джено. Тепло его тела мигом согрело и успокоило.

Они миновали озеро и вступили в лес. Отец шел впереди, освещая путь фонарем, а Джено с Донхёком закрывали шествие. Джено тоже держал фонарь, но пламя в нем было не желтым, а зловеще-алым.

— Так надо, — сказал отец, когда Донхёк спросил об этом.

Шли недолго. Туча только добралась до озера, а деревья уже расступились, и они оказались на небольшой поляне, посреди которой громоздился поросший мхом камень — Накихона.

ЯнЯн показал, кому где встать.

— Помните: что бы ни произошло — не выходите за пределы этого круга. — ЯнЯн обошел каждого, оставляя в жухлой траве гладкие желтые камушки. Отец тем временем забрал у Куньхана оберег, сработанный ЯнЯном, и сообразил такой же круг вокруг Накихоны.

Донхёк крепче сжал кремниевый мешочек. Он не сводил глаз с Лэлэ. Тот держался на удивление спокойно. Казалось, происходящее нисколько его не беспокоит. Отец, впрочем, тоже не тревожился. Улыбнулся, когда поймал на себе взгляд Донхёка, и потрепал пробегавшего мимо ЯнЯна по волосам.

"Не бойся", — одними губами проговорил тот.

И Донхёк будто бы не боялся, но живот то и дело сводило, и холодные волны прокатывали вдоль позвоночника.

Когда все было готово, отец взял Лэлэ за руку и подвел к камню. ЯнЯн запалил три лучины, одну отдал отцу, вторую — Лэлэ, а третью оставил себе. В их синеватом-рыжем, смольном свете все сделалось иным, будто высеченным изо льда. Отец снял с шеи аммин оберег, положил его вместе с Куньхановым на вершину Накихоны, опустился на землю и прижал к камню раскрытую ладонь. Губы его дрогнули, он проронил какое-то слово, но Донхёк не разобрал. Должно быть, отец говорил на алгонкине. Лэлэ и ЯнЯн повторили за ним. Донхёк в очередной раз поразился, как точно Лэлэ угадывает действия других, но тут же вспомнил, что во мгле он начинает видеть.

Теплый, успокоенный приходом вирги воздух всколыхнулся; над головой закачали черными ветвями молодые клены и престарелые буки. Было тихо. Все звуки будто исчезли, и Донхёк даже собственного дыхания не различал. Он поглядел сначала на Джено, что стоял по левую руку от него, затем — на Куна, который замер справа.

Губы отца все шевелились, но Донхёк больше его не слышал. Налетел ветер, безмолвный и злой, толкнул в спину, сдернул с головы капюшон. Пламя лучин затрепетало, но не погасло. Оба фонаря, оставленные ЯнЯном на вершине камня, замерцали; свет их багрянцем расплескался по гранитным сколам.

Донхёк весь дрожал; по телу текли мурашки, морозные, колкие.

Где-то за спиной на озеро обрушился кровавый дождь, который ни разу еще не достиг его мертвых вод.

Отец продолжал распевать колыбельную Безмолвных Духов. Лэлэ и ЯнЯн подпевали.

И снова налетел ветер, затхлый, как воздух древнего кургана, хлестнул по лицу, высек из глаз слезы. Донхёк дрогнул, но на ногах устоял, а вот Джено накренился вперед, будто кто ударил его в живот, и рухнул на колено. Из носа закапала густая, темная кровь. Джено стиснул кулаки и, пошатываясь, поднялся на ноги. Теперь Донхёк глядел лишь на него. Что-то было не так.

"Щит для Лэлэ", — запоздало вспомнил он.

Духам не нравилось то, о чем пел им отец. Духи гневались. И гнев их обрушивался на самого слабого, самого уязвимого.

Мешочек в руках Донхёка нагрелся; запахло жженой полынью. Мешковина местами потемнела; из-под пальцев повалил густой дым. Донхёк вскрикнул, но крика своего не услышал, и едва не выронил мешочек. Над головой вспыхнула алая зарница; небо раскололось на части. Еще один порыв ветра поднял с земли мелки сор, закружил его по поляне. Сучки и камушки стегали по спине и плечам, летели в лицо. Донхёк запихнул мешочек за пазуху и прикрылся ладонями. Сквозь пальцы пробилось тусклое, шафраново-желтое свечение, словно кто-то расплескал у него под ногами пинту свежесваренного пива. Светились камушки ЯнЯна, вторя тихому и размеренному сиянию Накихоны.

А затем ветер угас, как это бывает за миг до июльской грозы, и Донхёк наконец-то услышал: в траве рядом с ним вдруг нежно запел сверчок, будто допевал за отцом остатнее.

— Кончено, — хрипло сказал Лэлэ и закашлялся.

Отец загасил чудом не потухшую лучину. ЯнЯн повторил за ним и поспешил к Лэлэ.

Донхёк бросился к Джено. Тот опустился на колени, и его вырвало. Донхёк рухнул рядом, обхватил его поперек груди, не дал упасть.

— Пап?! — позвал он в отчаянии.

Отец подошел к ним в два широких шага, ухватил Джено за подбородок и поднял его голову. Заглянул в глаза и удовлетворенно кивнул.

— Все будет хорошо.

Джено перевел дух. Донхёк дрожащими руками утер кровь с его губ и подбородка и помог встать.

— Дойдешь? — спросил отец.

Джено кивнул и двинул к Лэлэ. Лэлэ почуял Джено прежде, чем он его коснулся. Потянулся к нему и стиснул в ломких, болезненных объятиях.

— Спасибо, — сказал он и шмыгнул носом. Джено в ответ лишь обнял его покрепче.

Отец загасил фонари и закопал обереги под камнем. С ними в землю ушла последняя частичка амму, и как бы больно от этого ни было, Донхёк понимал, что так правильно. Амму заслужил покой.

Когда они шли домой, небо впервые за два месяца прояснилось. Синее, с нервной путаницей созвездий в вышине и лазурно-зеленое — у холмистой кромки горизонта, оно показалось Донхёку таким красивым, что он расплакался. Джено погладил его по голове и приобнял за плечи.

— Мгла ушла, — сказал Лэлэ, когда они спустились к озеру.

Купол церкви пламенел в последних отсвета зари. Золотистые блики прыгали по воде. В камышах переговаривались лягушки. То здесь, то там в домах отворялись двери и растерянные их обитатели высыпали на порог, чтобы поглядеть на усыпанное первыми звездами небо. Кое-кто примечал их нескладную процессию, узнавал и неуверенно вскидывал руку в приветственном жесте. Куньхан махал в ответ за всех.

Дома они тихо поужинали и сели у очага. Говорить ни о чем не хотелось.

Джено уснул у Донхёка на плече, а тот играл с его спутанными волосами и глядел в окно, на мерцающий сквозь толщу чистого синего воздуха месяц.

— Завтра отправлюсь к мэру, — сказал отец чуть погодя. — Нужно удостовериться, что земли на холме не тронут.

Все покивали, и вновь повисло молчание. Каждый думал, как скоро люди позабудут обо мгле и страшных хворях и снова потревожат мертвецов.

— Эй, разговор есть, — сказал Сехун и тронул отца за плечо.

Отец, ни о чем не спрашивая, последовал за ним. Лэлэ проводил их довольной улыбкой. Он все знал.

Куньхан вытаращил на него глаза.

— О, нет, и они тоже?!

Все рассмеялись, но быстро смолкли: боялись разбудить Джено. ЯнЯн погладил Куньхана по плечу и ободряюще улыбнулся.

— Обещаю, о нас ты узнаешь первым.


***


— А ты точно не албуз плоглотил? — спросил Джемин и в очередной раз ткнул Донхёков живот пальчиком.

— Точно. — Донхёк подхватил его под руки и усадил себе на колени.

— Точно-точно? Не так, как с дядей Ханом было?

— Не так.

— Значит, у меня сколо появится племянник? И я смогу с ним иглать в камушки?

— И не только в камушки. Во что угодно. Но сначала ему придется подрасти.

— А долго он будет ласти?

— Нет. Совсем недолго. Ты и не заметишь.

— И ему тоже подалят собаку?

— Обязательно. Ты ведь хочешь, чтобы у господина Пуфика появился друг?

— Но у него уже есть Ночь.

— Ночь совсем старенький и не может с ним играть.

Джемин снова потянулся к животу Донхёка и прижал к нему крохотную смуглявую ладонь.

— Ой! — Глаза его восторженно округлились. — Он шевелится. Похоже, ему там весело.

— Да, ему нравится у амму в животике. Там тепло и безопасно. Но здесь ему понравится больше. Потому что у него будет такой замечательный друг, как ты.

Джемин залился довольным румянцем и горделиво выпятил грудь. В свои шесть лет он перенял практически все отцовские повадки, чем немало досаждал амму и безмерно радовал папу.

— Ну как вы тут, еще не сварились? — спросил ЯнЯн, выходя на веранду. В руках он держал кувшин с лимонадом и три стакана.

Следом за ЯнЯном ковылял Ночь. Пуфик — комок рыжего меха с глазами — путался у него под ногами и норовил тяпнуть за ухо.

— Фу, Пуфик, оставь Ночь в покое. Иди лучше с Джемин-и поиграй.

Джемин сцапал стакан с лимонадом и нерадивого щенка и умчался в сад, откуда тут же донеслись вопли Куньхана и заливистый смех Лэлэ.

ЯнЯн налил лимонаду и Донхёку и в непотребной позе развалился на лавке.

— У меня все болит, а этому компоту все нет конца. Как Кун может целями днями торчать у плиты и не сойти с ума?

Донхёк пожал плечами.

— Ему это нравится?

— И почему персики не могут сами прыгать в корзину? — Куньхан заволок корзину, полную злосчастных персиков на крыльцо и утер потный лоб. — И чем это любовь всей моей жизни занимается?

— Умираю. — ЯнЯн приоткрыл один глаз и царским жестом указал на кувшин. — Я сделал лимонад. Нальешь себе сам.

— Еще раз напомните, кто из вас беременный?

— Донхёк, разрешаю его стукнуть.

— Мне нельзя переутомляться. — Донхёк подмигнул Куньхану.

— Мне кажется, или в нашей семье у альф нет никаких прав?

— У тебя есть право хранить молчание. Воспользуйся им.

Куньхан закатил глаза, плеснул себе лимонада и рухнул на скамейку рядом с ЯнЯном.

— Фу, ты весь потный, не прикасайся ко мне! — взвизгнул тот.

— Ночью, когда мы кое-что делаем, я тоже весь потный, но тебя это не смущает.

Донхёк покраснел за обоих, решил, что с него семейных свар предостаточно, и потащил свое не в меру округлившееся тело в сад. Там тоже была тень и никто не говорил о постельных утехах.

Навстречу ему выскочил неугомонный Джемин и с воплями: "Папа, папочка велнулся", — помчался к калитке.

Отец, пустив Ласкового своим ходом, подхватил Джемина на руки.

— Ты чего такой замурзанный, а? — спросил он и ткнул загорелым дочерна пальцем в испачканную землей щеку.

— Мы с Пуфиком иглали в клоликов. — Джемин покусал нижнюю губу на заячий лад, демонстрируя крупные, слегка выдающиеся вперед зубки. Один уже шатался, и Куньхан предлагал его вырвать, но Джемин в руки не давался и лезть себе в рот не позволял даже отцу.

— Они снова перерыли весь сад, и Лэлэ едва не сломал ногу, угодив в "норку". — Сехун принес еще одну корзину персиков и взял у отца Джемина. — Сколько раз я тебе говорил: нельзя копать ямы там, где ходят люди. Ты что, хочешь, чтобы Лэлэ упал и что-нибудь себе повредил?

Джемин виновато опустил голову.

— Я больше так не буду, обещаю-обещаю. Только не злись, холошо?

Сехуна хватило ровно на десять секунд.

— Амму никогда-никогда на тебя не злится, сыночек. Ты же знаешь.

Джемин улыбнулся самой красивой в мире улыбкой и осыпал Сехуна поцелуями. Целоваться этот маленький альфа любил еще больше, чем проказничать. Донхёк вполне обоснованно предполагал, что в будущем это выльется в проблемы определенного рода.

Донхёк уже добрался до садовой калитки, когда вдруг налетел ураган, завертел его и жарко поцеловал в губы.

— Ну и где шляпа? Я же просил не ходить на солнцепеке без головного убора. — Джено поставил его на землю и прикрыл макушку ладонями. Это вряд ли бы спасло Донхёка от солнечного удара, но все равно было приятно.

— У наших братьев очередные брачные игры. Я сбежал. Малышу, знаешь ли, лучше не знать, чем его дяди забавляются в постели.

— Ну он же еще не родился.

— Он все слышит! Вот сейчас услыхал твой голос и хорошенько меня пнул. И так каждый раз.

Это была чистейшая правда. Малыш практически все время спал и откликался, только когда кто-то притрагивался к животу Донхёка. Но стоило ему услышать голос Джено, и успокоить его уже не представлялось возможным. Куньхан, который последние два года посвятил акушерской практике, признался, что еще ни разу с подобным не сталкивался. Кун же был уверен, что все дело в связи, которая установилась у Джено с малышом с момента его зачатия.

— Большинство альф, — говорил Кун, — не особо интересуется ребенком, пока он находится в утробе амму. Им и после родов сложно к малышу привязаться. Нужно время — порой месяцы и даже годы, — чтобы альфа признал в ребенке свою плоть и кровь. А Джено сразу прилип к нему сердцем. Малыш это чувствует и радуется.

И Донхёк радовался вместе с ним, потому что ничего так не хотел, как любви — всепоглощающей и безграничной — отца к своему сыну.

— Хочешь персик? — Джено жестом фокусника выудил из-за спины розовощекий, бархатистый плод.

Донхёк поморщился.

— Меня от них уже тошнит. Они мне даже снятся. Лег сейчас подремать и приснилось, что я гусеница и живу внутри огромного персика.

— Напомнить, чья была идея развести персиковый сад?

— Куньхана?

— Уверен?

— Но я не виноват, что здесь ничего, кроме персиков, не растет.

— Груши, яблоки, виноград, клубника. Хочешь клубники? Если после набега Джемина, конечно, что-то осталось. Не перестанет столько лопать — невзлюбит ее до конца своих дней.

Донхёк покачал головой и оплел Джено руками.

— Просто посиди со мной где-нибудь в холодке.

— А кто персики убирать будет?

— Разве мы не важнее персиков?

Джено вмиг сделался серьезным.

— Ты же знаешь, маленький.

— Знаю.

На миг Донхёку почудилось, что они снова оказались в прихожей их старого дома. Под потолком горел газовый рожок, а за крепко запертой дверью клубилась мгла. И не было там места ни полуденному зною, ни аромату спелых персиков, и только Джено и его любовь к семье была той неизменной, нерушимой истиной, которая держала всех на плаву и не давала опустить руки. Донхёк верил в нее, как другие веруют в Господа, и ничто в этом мире не заставило бы его от этой веры отречься. Он спрятал лицо в изгибе горячей, пахнущей солнцем шеи и прошептал:

— Спасибо, что ты есть.

И малыш, вторя ему, шевельнулся легонько у него под сердцем, одним лишь своим существованием напоминая, что даже в кромешной мгле может зародиться настоящее чудо.


Март-Апрель, 2020
цитировать