РПС 15К+;количество слов: 61680
автор: Гражданин Мира
бета: kodomo_no_tsuki

Двойной узел

саммари: Донхёк был самым обычным человеком на земле, с самыми обычными, ничем не примечательными желаниями и мечтами. Но Судьба снова и снова выделяла его среди остальных людей, будто в нем и впрямь было нечто особенное. Но ведь не было, Донхёк знал это наверняка.
примечания: Да, это омегаверс. Нет, на нем не строится сюжет. Для меня омегаверс - инструмент, с помощью которого я создаю свои миры. Пожалуйста, дайте этому жанру шанс.
предупреждения: Омегаверс; Мужская беременность; Насилие.
========== Глава 1 ==========


Дождило с самого утра, и Донхёк вымок раньше, чем они добрались до грибного места. Край был хорошо изучен, потому Донён и предложил разделиться. Обычно омеги этого не делали: как бы часто они ни бывали в Лесу, а бродить по нему в одиночку старейшинами не поощрялось, — но дни стояли хмурые, короткие, а лукошки все еще пустовали.

Донён с Джисоном двинули на запад, а Донхёк с Юнцинем — на восток. Ветер дул в спину, накидка отяжелела и при каждом шаге лупила мокрым шерстяным краем по голеням. Высоких сапог у Донхёка не было, и он нацепил папины, которые тот после запрета на охоту ни разу не обувал.

Трава пожухла, припала обессиленно к жирной земле. От деревьев пахло остро, горько — мхом и аронником; от палой листвы — сладко и затхло, как из глубины древнего кургана. Сквозь эти запахи пробивался сырой и очень вкусный аромат поздних грибов.

Первым уловом Донхёка стало семейство опят. Они плотным рыжим кольцом обступили трухлявый пенек, и Донхёк, умостившись среди валежника и высокого, еще по-летнему зеленого папоротника, взялся аккуратно их срезать и укладывать в лукошко. Он не был опытным грибником, Донён ругался на него за вечно помятые или порченные червем грибы, но отличить съедобный опенок от ложного или лисичку от говорушки он умел, потому и ходил в Лес с бывалыми собирателями. После опят ему посчастливилось найти несколько крупных груздей и целый выводок маслят. Пока возился с ними, Юнцинь ушел далеко вперед и скрылся за пологим склоном оврага. По оврагам росли рыжики. Их сбор закончился еще в начале осени, но Юнцинь, поди, знался с лешими, потому всегда находил местечки, где лисички, укрытые травой и палой листвой, ждали, когда же он их сыщет.

Донхёк не боялся бродить по Лесу без присмотра старших омег — родительская хатка стояла у самой опушки, молодой березняк вечно забирался на их участок, и отцу то и дело приходилось отвоевывать у Леса свою землю. Соседи судачили, что и сам Донхёк — его дитя: ни на кого в роду не похожий, смуглявый и золотоволосый, с метками дьявольскими по всему лицу и телу. Старики чурались его, встречали заговором от нечистой силы и крестным знаменем, а лекарь обходил их усадьбу десятой стороной и не принимал приглашения старосты, если у того обедал отец Донхёка.

— Пригрели ведьмовское отродье, а все село страдает. Охотиться нельзя, за каждый грибочек и ягодку мзду взимают, будто мы пришлые какие, а не сами из этих лесов вышли, — бормотали древние, что те камни, старики-омеги и плевались: кто через плечо, а кто — и в лицо.

Папа Донхёка лишь вздыхал на это, а отец устанавливал новый, еще выше прежнего, тын. Донхёк же поджимал упрямо губы и ходил по селению так, словно это не ему в спину неслись проклятия, не о нем сплетничали кумушки и искали жениха из соседнего повета, чтобы сдыхаться поскорее. Совет старейшин даже приданое ему общими усилиями сообразил, лишь бы родня женишка взяла без вопросов. А те могли посыпаться, что тот горох из дырявого мешка: хватило бы одного взгляда на Донхёка.

— Чумазый чертенок, — улыбался папа и трепал его по волосам. — Мой и ничей больше.

— Как это — только твой? — возмущался отец, и начиналась свара — по-домашнему добрая, без обид и упреков.

— Я его выносил и родил, значит, мой, — доказывал папа, а отец щипал его за бока и спрашивал с коварной улыбкой, каким же это чудом Донхёк к нему в живот попал? Неужто и впрямь бесовской? Папа краснел густо и цыкал на отца раздраженно, мол, не при ребенке же, а Донхёк лишь качал головой и убегал в свою крохотную комнатенку, чтобы родители могли, не смущаясь его присутствия, помириться.

Так и получилось, что теперь, собирая гриб за грибом, Донхёк и дошел бесстрашно до оврага, где и заметил в сырой земле следы волчьих лап. Поначалу решил, что они старые: может, Юнцинь, проходя, разгреб листву в поисках гриба? — но отпечатков людских ног земля не сохранила. Пришлось поверить, что след свежий, и насторожиться.

Волки в их краях невидалью не были: за Бором, как говаривали старики, пролегала ничейная земля, а по обе стороны от нее охотились и враждовали две многочисленные стаи. Донхёк и сам не раз слышал, как катится с пологих лесных склонов заунывная волчья песнь, чуял, как рвется в душу далекий звериный вой, и как тяжко становится на сердце, когда лютой зимней ночью где-то на окраине Леса плачет отбившийся от стаи щенок. Ребенком Донхёк всегда спрашивал папу, нельзя ли забрать волчонка домой, но тот лишь вздыхал печально и говорил, что нет.

— Волк — не собака, приручить его невозможно. Сколько случаев бывало: возвращался охотник домой — на плече волчья шкура, а за пазухой — щенок голубоглазый, кроме молока родительского отродясь ничего не пробовавший. Знать не знает жизни в лесу. Но нет — оставь лазеечку, хоть самую крохотную, и он непременно ею воспользуется. Умыкнет в лес — и поминай, как звали.

— А почему так? — спрашивал Донхёк, стирая с круглых щек слезы. Папа усаживался перед ним на корточки, брал в свои широкие шершавые ладони его маленькие кулачки и пояснял:

— Волк, сына, свободу ценит превыше всего. Человек к неволе привыкнуть может, волк — нет. Даже самый сладкий плен для него — каторга.

— Отчего же?

— Оттого, что иначе быть не может. Все в этом мире должно иметь свою оборотную сторону, еже поддерживать равновесие. Человек — дитя солнца, волк — луны. Человек пожертвует свободой, лишь бы жить, волк жизнь отдаст ради свободы.

Донхёк запомнил эти слова так, будто их высекли меж его ребер зубилом, и порой, бродя по Лесу в поисках грибов и ягод, думал, что в следующей жизни непременно родится хвостатым.

Страха перед волками Донхёк не испытывал, но лишь потому — говорил с усмешкой папа, — что никогда с матерым не сталкивался. Вот и сейчас он пошерудил в листве палочкой, отыскал еще пару следов, что вели прочь от оврага, да пошел дальше, но краем уха нет-нет и прислушивался: не скрипнет ли поблизости сухая ветка, не заурчит ли утробно, предупреждающе за спиной? Но, кроме мерного стука дождя по бурому лиственному ковру да журчания ручейка в яру, ничего слышно не было.

Крутой склон густо порос кустарником, и Донхёк, погребшись там, чтобы совесть успокоить, нашел вдруг то, чего и не надеялся сыскать. Ягоды брусники переспели и сами сыпались в ладонь. Донхёк запихнул первую пригоршню в рот, поморщился, когда горько-кислый сок, пощипывая, растекся по языку, и взялся собирать ягоды в карманы накидки: дабы не смешивать с грибами.

— Донхёк-и, — послышалось в отдалении, и Донхёк, встрепенувшись, огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда идет звук. — Донхёк-и, где ты пропал? Иди к нам — мы тут столько грибов нашли!

Голос удалялся по мере того, как Донхёк пытался определить, откуда он доносится. Донён — а звал именно он — забрал севернее, обошел яр по дуге и скрылся в отдалении. Донхёк, путаясь в ветках лещины, вскарабкался на склон и бросился туда, куда, как ему казалось, утопал Донён. Он шел спешным шагом, будто кто в спину гнал, хоть это и ни к чему было. Все грибы без него не соберут, да и потеряться он не мог: каждое дерево было ему знакомо, каждое безошибочно указывало путь домой, — но то и дело срывался на бег, а сердце трепыхалось в груди пойманным в силки зайцем.

Как он свернул не туда, Донхёк так и сообразил. Осознал лишь, что движется в обратном направлении, когда ковер из пожухлых листьев под ногами обратился игольчатым настилом. Липы и ясени попадались все реже, их сменили вековые дубы и тонкоствольные сосны, такие высокие, что, казалось, верхушкой своей протыкают брюхатое небо. Меж деревьев лился тусклый свет угасающего дня, лился полноводной рекой, и Донхёк понял, что вышел к святилищу. Место это он знал — сельчане частенько хаживали сюда, дабы оставить гостинец (или мзду, как считали всем недовольные старики) Хозяевам Леса. Папа водил Донхёка к святилищу, когда охоту еще не запретили, и Донхёк бесстрашно взбирался на огромный, поросший лишайником камень, на вершине которого кем-то очень древним (папа называл их детьми Леса, чтил их и немного побаивался) была установлена чаша для подношений.

Чаша, мокрая от дождя, сверкала гранитными сколами. Снаружи ее не обтесали, а вот изнутри отполировали так, словно глядеться в нее собирались. Чаша, сколько Донхёк себя помнил, всегда пустовала. Кто и когда ее опустошал, он даже не догадывался, а папа знай твердил: "Значит, подарочек Хозяевам пришелся по душе". Донхёку всегда было интересно на них поглядеть, но папа говорил, что смертным на глаза дети Леса не показываются.

— Лишь первые люди, — поучал он, — знавали Хозяев Леса. Те научили их охотиться, собирать целебные травы и ягоды, подарили им огонь и железо. Люди же согласились выполнять любую их волю, ведь дети Леса были старше и мудрее человека и лучше знали, как ему жить в мире и достатке. Вот и живем до сих пор, как предписывали первые люди, и никто не жалуется.

"До недавних пор", — хотел сказать Донхёк, но молчал, чтобы не огорчать папу. Разговоры о его инаковости, о ненависти и презрении, которые обрушились на их семью после рождения Донхёка, порой ранили папу сильнее, чем он хотел показать. Ведь Донхёк был его кровинушкой, плодом их с отцом любви, а никаким не подкидышем, но люди оставались слепы и глухи к доводам рассудка, и это не могло не обижать.

Дождь усилился; на Лес опустились густо-синие сумерки раннего вечера, отчего Донхёк не сразу сообразил, что на поляне не один. Незнакомец стоял к нему спиной. Среднего роста, худощавый, в короткой охотничьей куртке на бобровом меху и штанах из мятой кожи. Темные волосы собраны в свободный хвост; мокрые его концы достигают середины широкой спины. Незнакомец обернулся, стоило Донхёку ступить на поляну, скользнул по нему ленивым взглядом. У него было красивое холодное лицо: большие черные глаза, острый нос, крупный рот и тяжелый, упрямый подбородок. От незнакомца крепко пахло альфой: мхом, дубленой кожей и гречаным медом.

Донхёк замер, не донеся ноги до земли, и слизнул с губ дождь. Незнакомец еще миг глядел на него, а затем опустил что-то в чашу и провел над нею рукой. В пальцах, упрятанных в тонкую кожу перчаток, блеснула черная сталь. Каттанийское стекло. Донхёк знал о нем от папы: охотничий его род брал свое начало в Каттани — далеком скалистом краю, где люд промышлял лишь охотой и добычей железной руды. У деда Донхёка были стрелы с наконечниками из каттанийского стекла; они никогда не тупились и не ломались, и пробивали даже камень, не то, что лосиную шкуру. Однажды, уже после запрета на охоту, дед ушел в Лес и не вернулся. Стрелы сгинули вместе с ним. Донхёк помнил лишь их необычное воронье оперение, а вот наконечники его, десятилетнего омегу, тогда еще мало интересовали. Сейчас он очень об этом жалел, но глядя на короткий, загнутый, словно звериный коготь, клинок в руках незнакомца, без сомнений узнал в нем диковинный металл.

Незнакомец еще миг стоял подле чаши, а затем неслышно, как только бывалые следопыты да охотники ходят, зашагал прочь. Донхёк дождался, когда черный его силуэт скроется в лесном сумраке, и подошел к алтарю. Чаша пустовала.

— Донхёк! — пронеслось над Лесом; Донхёк вздрогнул и бросился на голос Донёна. Лукошко с грибами он крепко прижал к груди; под солнышком медленно распутывал свои щупальца страх. Донхёк не знал, что его так испугало, страх был непостижимым, будто вмиг в нем пробудилась глубинная память, и из недр ее показалось нечто зловещее, как отражение в зеркале, стоящем посреди пустой темной комнаты, и он никак не мог его побороть.

— Где ты шляешься? — спросил сердито Юнцинь, когда Донхёк налетел на него у земляничной поляны. — Мы тебя уже обыскались.

Донён и побледневший Джисон выглядывали из-за его спины.

— Да я тут рядом был, у алтаря. Думал поглядеть вешенок: там поваленных деревьев полно, — не моргнув глазом, соврал Донхёк. О незнакомце он решил умолчать. Тот явно был из Бора — общины первых людей, — а о них в селении предпочитали без надобности не вспоминать. Говаривали, что не без их участия запретили охоту, но точно никто не знал, потому и злились еще больше: неведение порой сердило сильнее истины.

— И как? — Юнцинь насмешливо оглядел содержимое Донхёкового лукошка. — Что-то они у тебя все порыжели.

— Так я не успел. Донён позвал, я и примчался. Думал, что приключилось.

— Ты приключился на нашу голову. — Донён отвесил ему хорошенькую оплеуху. — Сколько раз сказать надо: не броди по Лесу один?

— Но я был в двух шагах от вас…

— Мы видели волчьи следы, — пробормотал Джисон и вздрогнул, когда рядом с ним с ветки дикой груши упал почерневший плод.

— Я их тоже видел. Должно быть, дозорный. Днем они ведь не охотятся, да и в Лес тыщу лет не хаживали.

— Что не мешает им грызть насмерть людей. — Донён стряхнул с капюшона дождь.

— Да они давно никого не грызли. Как охоту запретили, так и перестали.

— И со всем тебе нужно спорить. — Юнцинь покачал головой. — Думаю, пора возвращаться. Уже смеркается.

Донхёк не хотел уходить из Леса, ибо в селении его ждали сваты и будущий жених. Донхёк видел его лишь мельком, когда тот только прибыл, но мог сказать с уверенностью, что с таким типом он уж точно не сойдется. Отцу он тоже не понравился.

— Жадный он. И брюзгливый. Потребовал с извозчика сдачу, да еще и младшого старосты посрамил за то, что в испачканных ботинках был.

— Может, он бережливый, а мальчонке уже восьмой год, пора за собой следить: омега ведь. — Папа во всем пытался углядеть хорошее, но Донхёк доверял отцу: чутье того никогда не подводило, и если человек ему не нравился, значит, в самом деле гнилой был.

— Может, на старый луг заглянем? Там всегда моховиков да рядовок полно. Гляди, еще и панский гриб отыщем.

Юнцинь посмотрел на Донёна. Тот вздохнул, но кивнул согласно. Все дружно побрели на юг, к большому лугу, на котором в былые времена выпасали коров. Земля там плодючая, удобренная навозом, и гриб рос в изобилии. Правда, идти туда было далеко, но Донхёк не мог этому нарадоваться. Встреча с женихом откладывалась до самого вечера, а о большем он и мечтать не смел.

Чутье Донхёка не подвело. Под высокой, примятой дождем травой притаилось целое грибное войско. Лукошки наполнились до краев в считанные минуты, а после Донён отыскал еще немного брусники, и они утолили жажду сочной ягодой.

Волка первым заметил Джисон. Он весь подобрался; губы его побледнели, а глаза распахнулись широко-широко, словно он увидал призрака. Так оно отчасти и было. Донхёк проследил за его взглядом и похолодел. Волк, белый, как первый снег, замер в десятке шагов от них; прозрачные его глаза глядели на Джисона. На миг Донхёку показалось, это и не волк вовсе, а дух дождя, спустившийся с небес, дабы обойти свою земную вотчину.

Юнцинь и Донён тоже волка приметили и переглянулись.

— Молодняк, — сказал Донён спокойным, ровным голосом. — Уходи, волчик. Иди давай, куда шел, нечего тебе тут делать.

Волк покосился на него. Ничто в нем не выражало враждебности. Волк и впрямь был молодой, пожалуй, совсем недавно в щенках бегал, но уже перерос взрослого альфу.

У Донхёка отлегло от сердца. На сельчан обычно нападали звери старые или бешеные, молодняк людей боялся и встреч с ними избегал.

— Ну же, ступай отсюда. — Донён говорил громко и твердо, но не кричал. — Нечего щенкам по людским землям шляться. Поди прочь.

Взгляд волка остановился на Донхёке. Взгляд чистый, искренний, как только у зверя дикого бывает. В нем читались любопытство и затаенный, совсем щенячий восторг. Должно быть, волчик впервые встретился с человеком, и встреча эта его, как зверя молодого и неопытного, впечатлила достаточно, чтобы забыть об опасности.

— Уходи. Ну же. Пошел вон, — не унимался Донён.

Джисон крепко сжал ладонь Донхёка. Пальцы его, холодные, липкие от брусничного сока, привели в чувства, но отвести взгляд от волка Донхёк не посмел. Знал, что зверь может расценить это как слабость и напасть.

Совсем близко хрустнула, сломавшись, ветка. Волчик обернулся на звук. Меж деревьев мелькнула черная тень. Донхёк признал в ней человека с поляны.

Волк с тоской поглядел на Донхёка и засеменил прочь. Вскоре и он, и незнакомец скрылись из виду.

— Пойдемте домой, — взмолился Джисон.

Донхёк кивнул согласно.

Все похватали лукошки и заторопились восвояси.


========== Глава 2 ==========


В селение вошли, когда вечерний сумрак сменился ночной мглой. Дождь прекратился, но с деревьев и крыш капало. Под ногами хлюпали лужи. Донхёк отдал свое лукошко Донёну и умчался домой, чтобы умыться и одеться в праздничное и сухое. Наряжаться для жениха не хотелось — он бы предпочел вываляться в грязи, как свинюшка, дабы всякое желание свататься отпало, — да только воспитал его папа иначе.

Дома его дожидались лохань горячей, ароматной от трав воды и чистая сорочка. Папа вымыл ему волосы, попутно расспросив о грибной вылазке, надушил их шафрановой настойкой и аккуратно зачесал вьющиеся локоны за уши. Лицо тоже умыл пахучей водой, а тело смазал розмариновым маслом.

— Пап, я ведь не замуж выхожу. Зачем такие приготовления? — спросил Донхёк, оглядывая себя, полностью обнаженного и стараниями папы очень привлекательного, в старом напольном зеркале. Смуглая кожа мерцала в свете сального огарка, а дьявольские родинки, которых так чурались старики, пленили взор. Донхёк любил свое крепкое, молодое тело. В отличие от многих сверстников, которые стеснялись своей омежьей полноты, он гордился своими мягкими, здоровыми формами: длинными, крепкими ногами и округлыми бедрами, сладким животиком и красивыми руками. Нравилось ему и лицо — широкое и простое, — два шрамика-близнеца над левым и правым глазом, россыпь темных родинок и маленький, но пухлый рот с задорной, капризно изогнутой верхней губой. Смуглые щеки раскраснелись от горячей воды, отчего Донхёк казался себе еще милее. Посему делалось особенно грустно, что придется все эти прелести подарить какому-то великовозрастному брюзге, а не альфе, которого он выберет сам.

— Староста приказал. Твоя красота, — папа провел пальцами по шее Донхёка, отлепляя от кожи влажные, ароматные кудряшки, — слишком диковинна для здешних мест, сваты могут всякое подумать, но если ты жениху приглянешься, то их мнение учитываться не будет. Он взрослый альфа, знает, чего хочет.

Донхёк состроил кислую мину. Он тоже знал, чего хочет, хоть и прожил всего девятнадцать зим.

— Уж лучше замуж за волчика, что мы сегодня повстречали, выйти, чем за этого хмыря. Почему старейшины не могут оставить нас в покое? Я ведь на их сыновей не зарюсь.

— Но они могут позариться на тебя. Если ты не нравишься ополоумевшим старикам — это не значит, что ты не по нраву их сыновьям и внукам. Джемин вот глаз с тебя не сводит…

Донхёк поморщился сильнее. Джемин — старший сын старосты — был еще тем прохвостом и глядел на все, что раз в месяц текло, с неприкрытым восторгом. За это его как любили, так и люто ненавидели. Донхёк выбрал золотую середину и пытался с Джемином дружить, насколько это позволяли статус и отношение Джемина к его омежьим прелестям.

— Ты только Джисону не говори, — пробурчал он, — а то еще помрет от горя. И угораздило ж в такого влюбиться...

— Любовь, солнце мое, не выбирают. Ото бы я пошел за лесоруба, если бы мог сердцу приказать.

— И это хорошо. Я очень рад, что у тебя не было выбора.

Папа рассмеялся и вручил Донхёку надушенную сорочку.

— А ты не перестарался с запахами? От меня так благоухает, что впору нежить отгонять.

Папа прошептал лишь "надевай" и пристроился у печи с прихваткой и поварешкой в руках.

Отец вернулся к ужину, уставший и молчаливый. Окинул разряженного Донхёка хмурым взглядом и сел за стол. Донхёк побродил-побродил по кухне, не утерпел и присел на скамью подле отца, опустил голову ему на плечо, напросился на ласку.

— А может, ну его? — не выдержал отец. — Поедешь в город, учиться будешь. Есть у меня там знакомый дядька, возьмет тебя подмастерьем в свою пекарню.

Папа выразительно вздохнул от печи.

— А что? И так, и этак его у нас заберут.

— Кто знает? Может, и не приглянется он чужаку.

Отец сощурился подозрительно.

— Уже удумал что-то?

Папа ничего не ответил, и отец поглядел на Донхёка.

— Что он замыслил?

Донхёк изумленно уставился на отца.

— Без понятия.

Со двора залаял пес; послышались голоса.

— Ну вот, и поесть нормально не дадут. — Отец пошел встречать гостей.

Донхёк не утерпел и спросил папу вполголоса:

— О чем это отец толкует? Ты, правда, что-то задумал?

— Ничего я не задумал. Так, понадеялся вслух. — Папа на Донхёка не поглядел, и тот понял — врет. Значит, взаправду что-то на уме имеет, придумал, как отвадить жениха нежеланного, да так, чтобы староста и старики ни в чем его не заподозрили.

Допрашиваться Донхёк не стал: из сеней послышались голоса старейшин, и папа замахал на него полотенцем, чтобы шел встречать.

Задержались они ненадолго: убедились, что Донхёк готов, и едва ли не под конвоем повели их с отцом к Дому Собраний. Там их уже ждали.

Жених и его родичи едва не сожрали Донхёка взглядами. Он к подобному давно привык, но предпочел бы, чтобы на него не глазели столь уж откровенно.

Жених при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и отвратительным, но взгляд его, сальный и липкий, будто отпечатался у Донхёка на коже. Он потер щеки, и те запылали ярко, стыдливо, привлекая еще больше внимания.

Торжественная часть прошла как в тумане. Донхёка усадили подле супруга старосты; жених занял место рядом с Джемином. Тот подмигнул Донхёку заговорщицки, и Донхёк пожалел, что не родился мотыльком, дабы сгореть от стыда бесследно. Жених — звали его Ханылем, и этой осенью он справил тридцатые именины — не сводил с Донхёка глаз и заговорил с ним, когда того позволили правила приличия. Расспросил о семье, а после будто невзначай заметил, как странно, что столь красивый омега до сих пор ходит без пары. Донхёк сразу сообразил, куда он клонит. Пытается понять, отчего хорошенький мальчонка не приглянулся односельчанам. Такое в нынешние времена случалось редко: здоровые и пригожие омеги ценились на вес золота, и старейшины всеми правдами и неправдами удерживали их в родном селении, не давали хорошей крови утечь.

Донхёк оцепенел, придумывая правдоподобную ложь.

— Наш Донхёк знает себе цену, и она не по карману здешним альфам, — подал голос Джемин. Лицо его, красивое и наглое, озаряла улыбка, устоять перед которой было невозможно.

Ханыль поглядел на него с любопытством.

— За такого омегу и последнюю сорочку отдать не жалко.

— Лишь в том случае, если у вас под ней имеется что-нибудь интересное. Наш Донхёк довольно привередлив, уж поверьте. Я знаю, о чем говорю.

Господин На со свистом вдохнул; Донхёк оторопело уставился в соусницу, наполненную ароматной грибной подливой. Он и сам о себе такого не знал, ибо не часто видел альф, которым перевалило за десять, без исподней сорочки. Отец в счет не шел, не разглядывать же его как альфу? Джемину, конечно, мечталось и во сне, и наяву, чтобы омеги представляли его не только без сорочки, но Донхёк ни разу не давал повода приписывать себя к их числу. Он украдкой стрельнул в Джемина пылающим взглядом и вдруг сообразил, что именно происходит. Не зря ведь папа помянул его этим вечером. Должно быть, заранее сговорился с прохвостом, чтобы тот оклеветал Донхёка. Хуже от этого точно не станет — никто в его целомудренность в селении не верил, — а вот чужаку, который одним из условий ставил невинность омеги, могли подобные слухи по вкусу не прийтись.

Так и случилось. Ханыль посмотрел на Донхёка долгим, тяжелым взглядом и потянулся к чарке. Осушил ее тремя богатырскими глотками и со стуком опустил на стол. Служка мигом наполнил ее вином, крепким и сладким, пьянящим.

Донхёк заедал смущение пирожком.

Ханыль, опустошив с бочонок вина, вновь втянул в разговор Джемина, но трепался об альфьем, для Донхёка совершенно скучном. Торговля и политика его никогда не занимали, а такой холеный тип, как Ханыль, должно быть, ни разу не выезжал на охоту и ничего не смыслил в танцах и кулинарии: предметах, которые составляли главный интерес в жизни Донхёка.

Потому, когда и хозяева, и гости вконец охмелели и от светских разговоров перешли к панибратской болтовне, Донхёк тихонько улизнул из-за стола.

В жарко натопленной светлице было душно, воздух загустел от винных паров и ароматов жирной, сытной пищи, и Донхёк, обливаясь потом, вышел в сени. Накидка его осталась в печном углу, а возвращаться за ней не хотелось. Донхёк решил, что не околеет, и выскользнул на крыльцо. Ночь стояла тихая, безлунная. В воздухе пахло сосновыми поленьями и сырым колодезным камнем.

К вину Донхёк не притрагивался, но на компот из брусники налегал, потому, постояв на холодке, ощутил острую нужду. Новый Дом Собраний выстроили на отшибе, у лесопилки, где работал отец Донхёка, и Лес безмолвной стеной возвышался у северной оконечности площади. Донхёк ночного Леса не страшился — всю жизнь прожил у него под боком, — посему, не раздумывая, шмыгнул в молодую кленовую поросль, что полностью завладела подлеском.

С пожелтевшей листвы срывались припозднившиеся капли дождя, под ногами чавкало и хрустело, но это были знакомые, успокаивающие звуки. Донхёк скоренько управился и уже одергивал сорочку, когда совсем рядом послышались тяжелые, нетвердые шаги. Кто-то подбирался к нему крадучись, но делал это неумело, как только опьяневший, никогда не ходивший на дикого зверя человек может.

В любом другом положении Донхёк, пожалуй, испугался бы, но из окон Дома Собраний лился свет, доносились приглушенные голоса односельчан. Среди них был и отец, и Донхёк, расправив плечи, шагнул из кустов на освещенный пятачок земли. В двух аршинах от него, пошатнувшись, будто кто ударил в спину, остановился Ханыль. Мутный взгляд скользнул по лицу Донхёка, словно не узнавал, а затем в уголках маслянистого рта заплясала улыбка.

— Вот тебя я, голубчик, и разыскиваю, — пробулькал он пьяно и подошел ближе. Донхёк украдкой перевел дыхание: на миг ему подумалось, что это незнакомец, которого он встретил у святилища. — Поговорить хочу. Без лишних ушей.

Лица Донхёка коснулось горячее, сладковатое от вина и медовых пряников дыхание. Он поежился.

— Может, на крыльцо поднимемся? — предложил он, но Ханыль покачал головой. Улыбка будто приклеилась к его губам.

— Кто-нибудь выйдет да помешает нам.

Донхёка взглянул на резные перила крыльца и осторожно спросил:

— В чем?

— Ничего такого, что могло бы тебя смутить.

Донхёк нахмурился. Он начал понимать, куда клонит Ханыль.

— Если вы о том, что говорил Джемин, то… он шутил.

— Шутил? — Глаза Ханыля сузились. Он подошел к Донхёку вплотную, и тот отшатнулся. Ханыль поймал его за руку и притянул к себе. — А я все гадал, что ж от тебя несет так, словно папаша в чан с душистым мылом уронил. Думал, заглушишь вонь, оставленную альфами? Думал, умнее всех? — Недоверие во взгляде Ханыля сменилось злобой. — Надеялся меня облапошить? Но ты не первый омега, который принял меня за дурака. — Хватка на запястье усилилась. Донхёк дернул руку, попытался вырваться, но Ханыль не позволил. Тогда он закричал, но тут же подавился собственным криком. Свободной рукой Ханыль схватил его за горло и сжал с такой силой, что у Донхёка потемнело в глазах. Он вслепую ударил, но тем лишь больше разозлил Ханыля. Пальцы на его шее превратились в удавку. Перед глазами заплясали цветные пятна. Донхёк захрипел, но так слабо, что едва различил свой хрип за тяжелым дыханием Ханыля.

— Никто, слышишь, не смеет так меня оскорблять. Я преподам тебе урок хороших манер. — Ханыль дернул Донхёка вперед, тот не устоял на ногах, и Ханыль поволок его прочь от Дома Собраний, вглубь притихшего, будто затаившего дыхание Леса.

Донхёк в полуобмороке шарил рукой в шуршащей, лиственной темноте, цепляясь за все, чего мог достичь, но тех жалких крупиц воздуха, что с короткими вдохами попадали в грудь, едва хватало, дабы держать разум на плаву, и обессиленные пальцы все чаще и чаще смыкались на пустоте. Ханыль, подгоняемый яростью и желанием отомстить, с небывалой для охмелевшего человека прытью тащил Донхёка все дальше в Лес, и скоро последние отблески живого огня скрылись во тьме.

А затем что-то случилось. Должно быть, коряга или кочка встали на пути, Ханыль споткнулся, и хватка на шее Донхёка ослабла. Он из последних сил рванул вперед, высвободился из цепких рук и помчал, не разбирая дороги, прочь. Ханыль прорычал свирепо за спиной, и по треску ломающихся сучьев Донхёк понял, что его нагоняют. Он вильнул в сторону, налетел на дерево. Щеку обожгло, словно кто плеснул в лицо студеной водой, но Донхёк не остановился. Лес был его домом, он знал здесь каждый сучок и корешок и верил, что Лес не подведет его, не позволит чужаку причинить ему зло.

Глаза привыкли к темноте, и Донхёк стал различать очертания кустов, камней и деревьев. Склон полого убегал вниз, в отдалении журчал ручей. Значит, неподалеку святилище, нужно лишь добраться до речушки, а там повернуть на юг и хоженой тропой воротиться в селение.

Ханыль тяжело пыхтел и ругался где-то позади. Донхёк понимал, что он не остановится, поймает его, чего бы оно ему ни стоило, не даст добраться до селения первым и рассказать о случившемся старосте и отцу. Нападение на омегу сулит отлучением от рода, а то и вовсе Судом Девяти, если омега докажет, что его пытались изнасиловать. В том, что Ханыль замышлял именно это, Донхёк не сомневался. Не кукурузным же початком он ему в бедро тыкал, в конце концов.

Донхёк сбавил ход и огляделся по сторонам, выбирая самый короткий путь, после чего скользкой, едва приметной в сумраке тропкой заторопился вниз по склону. У речушки повернул на восток и уже подумал, что оторвался, когда совсем рядом затрещали ветки. Донхёк бесшумно перебрался на другой берег. Противоположный склон был круче, но спутанные коренья старых деревьев служили надежной опорой. Ребенком Донхёк частенько лазал по этим отвесным, на первый взгляд совершенно неприступным откосам, и сейчас взялся смело карабкаться вверх. Глаза с трудом различали корешки и выступы, но пальцы помнили каждый вершок вздымающейся к небу глиняной кручи. Донхёк медленно, но добрался до того места, где скат становился отлогим, и перевел дух. Внизу плескалась вода и яростно шумел ольшаник.

Донхёк грудью припал к влажной земле и минуту лежал, слушая и собираясь с силами. Ханыль, посуетившись, смачно выругался и затопал вниз по течению ручья. Донхёк перекатился на спину и заглянул в овраг. Ханыль отошел уже на десяток саженей, но вдруг остановился и будто к чему-то прислушался. Донхёк не издал ни звука, но Ханыль на него и не смотрел. Взгляд его устремился во мглу правее от Донхёка. Донхёк, не чуя ничего, кроме глухих ударов собственного сердца, посмотрел туда же.

Меж тонкоствольных осин, будто призрак из старинных легенд, замер белоснежный волк. Донхёк узнал его сразу.

— Волчик, — проговорил он одними губами, и тот услышал его, поглядел сквозь тьму прямо в душу своими прозрачными, тоскливыми глазами.

Глухой, словно из-под земли, рык прокатился над Лесом, всполошил сонную кедровку. Та, трепеща крыльями, унеслась на юг, к черной гряде одутловатых туч. Донхёк затаил дыхание. Ханыль не шелохнулся. Волчик шагнул вперед. Он больше не смотрел на Донхёка. Ханыль отступил назад, пошатнулся, споткнувшись, но не упал. В волчьей глотке предупреждающе заклокотало. Пальцы Донхёка впились в рыхлую землю. "Ну же, беги", — прокричало умоляюще в голове. Если Ханыль побежит, волк бросится за ним, и Донхёк спасется. Конечно, оставалась вероятность, что он наткнется на одного из них на обратном пути, но это было лучше, чем сидеть и ждать, пока оба накинутся на него.

Ханыль, который, поди, в жизни с диким зверем не сталкивался, как себя вести не знал, и сделал то, чего Донхёк от него хотел. Выхватил из воды камень, швырнул его в волка и помчался прочь. Волк, однако, с места не сдвинулся. Провел Ханыля взглядом и повернул косматую голову к Донхёку. У того похолодело нутро. Он лихорадочно вспоминал, что говорил волчику Донён, открыл рот, но вместо слов из горла вырвался лишь задушенный хрип. Ханыль так крепко сдавил ему глотку, что теперь Донхёк не мог проронить ни слова. Горло отекло, и он лишь сейчас осознал, как сильно оно болит. Он даже головой шевельнуть не мог, чтобы не перехватило дух.

Волк тем временем приблизился.

Донхёк глядел на него будто сквозь замутненную стекляшку и все глубже зарывался пальцами в землю. Сердце билось надрывно, с перебоями, меж ключиц, холод растекался по застывшему телу, и не было в нем сил, чтобы дать отпор зверю. Тот, однако, не спешил нападать. Подошел совсем близко и обнюхал Донхёка с головы до пят. Наморщил белый, с черным кожаным кончиком нос и громко чихнул. Сердце Донхёка подпрыгнуло и рухнуло в живот. Волк повернулся к Донхёку задом, качнул толстым, будто березовое полено, хвостом и поглядел на него исподлобья. Донхёк не шелохнулся. Тогда волк ухватил край его сорочки и несильно потянул. Донхёк понял: волчик хочет, чтобы он шел за ним. Но разве такое возможно? Тут вспомнился черный незнакомец. Вероятно, зверя обучали, вероятно, он знал путь если не в селение, то к общине первых людей точно. Торчать же посреди Леса было опасно: Ханыль мог вернуться в любой миг. Убежать от зверя возможным не представлялось: Донхёк сомневался, что тот не бросится на него. Он мог лишь гадать, да и то безуспешно, почему волчик отпустил Ханыля. Его же, судя по мертвой хватке на подоле сорочки, он отпускать не намеревался. Выбора у него не осталось.

Пошатываясь, Донхёк поднялся на ноги и последовал за волчиком.

Шли недолго, но чем дальше в Лес они заходили, тем сумрачнее становилось вокруг, тем ближе друг к дружке росли хрупкие клены и многоликие ясени. Высокий, в половину человеческого роста папоротник преграждал путь, и Донхёку приходилось продираться сквозь его заросли, моча руки и одежду скопившейся средь резных листьев дождевой водой. Но чем плотнее становился Лес, тем суше шуршала под ногами трава, тем теплее делался воздух. В нем пахло бирючиной и мхом, а чуть погодя — дымом, человеческим жильем.

Лес кончился. Вместо деревьев из земли, словно боровики и великанские приболотники, выросли домишки, окруженные невысоким плетеным тыном. Над покатыми крышами курился голубой дымок. В маленьких окнах с толстыми зеленоватыми стеклами то здесь, то там мерцал свет. Однако навстречу им никто не вышел.

Волчик, не замедляя шага, провел Донхёка узкими, вымощенными деревянными спилами улочками, и они оказались на залитой дымным светом масляных светильников площади. Посреди нее рос исполинский дуб. Меж толстых, узловатых его корней ютились хатки побольше, у каждой раскинулся палисадник с поздними осенними цветами. Волчик поволок Донхёка к одной из них. Взбежал на чистое крыльцо и поскреб лапой в дверь. Росшая под окном кудрявая яблоня бесшумно роняла рыжие листья в примятую траву. На черных ветках покачивались румяные, все в темных, прям как у Донхёка, родинках плоды.

Из сеней послышались шаги. Проскрипел, отодвигаясь, засов. На пороге возник омега, еще молодой, но статный, крепко сбитый. В заспанных глазах читалось недоумение, но стоило взгляду упасть на Донхёка, как сон мигом испарился, и место его заняла тревога. Омега махнул рукой, волчик юркнул во тьму сеней; Донхёк, помявшись, шагнул следом. Омега опустил засов и, ничего не говоря, провел Донхёка в жарко натопленную светлицу. В камельке едва тлело, разливая по чисто выметенному полу тревожный, алый свет, смолье, но хозяин дома поджег еловую лучину и вставил ее в светцы. По стенам огромными испуганными пауками разбежались тени. Омега указал на застланную покрывалом лавку, и Донхёк послушно сел. Волк, заглянув в каждый угол, вернулся к нему и улегся у ног.

— Кто это сделал? Видел его? — Омега подошел к Донхёку. В руках у него была миска с водой и старое, но чистое полотенце. Он смочил его хорошенько и взялся промывать Донхёку лицо. Щеку защипало. Донхёк и забыл уже, что свез ее, налетев на дерево.

Он открыл рот, но из горла вырвалось болезненное сипение, потому в ответ он лишь кивнул.

Омега удрученно покачал головой и оглядел шею Донхёка.

— Отек. Ничего, у меня есть хорошее средство: мигом все пройдет. — Он отжал полотенце и обмыл Донхёку руки. Только сейчас тот заметил, в каком плачевном состоянии они находятся. Черные от грязи и запекшейся крови; ногти изломаны, всюду раны и глубокие царапины. Донхёк поморщился, но не издал ни звука.

Когда омега принялся за ноги Донхёка, такие же грязные и израненные, волчик недовольно заворчал, но посторонился. Уши торчком, прозрачные глаза неотрывно следят за каждым движением омеги.

— Ты бы, прохвост, сбегал за Ютой: потолковать надо, — пробурчал омега и бросил полотенце в миску с уже мутной водой. Волчик раздосадовано понурил голову, но послушно посеменил к двери. Толкнул ее и скрылся в сенях.

Донхёк открыл было рот, чтобы спросить, а как животина отопрет засов, но тот уже загромыхал, отворяясь. Донхёк оторопело уставился на низкую дверь, что чуть криво висела на дубовой плахе. Омега и ухом не повел. Отволок миску в печной угол, пошурудел на высоких полках, снял пару глиняных горшков и сгрузил их на стол. Донхёк опасливо огляделся по сторонам.

Светлица как светлица: высокий бревенчатый потолок, черный от копоти, большая печь, лавки, крытые домоткаными коврами, лежанка, дубовый стол, кухонная утварь на полках. По потолочным крючьям развешаны полынь, зверобой и чабрец, стручки огненного перца, собранные в яркие алые венки, и связки чеснока. У печи — корзина с крышкой, чуть сдвинутой набок. В корзине что-то шевелится, издавая тихий шелест.

Донхёк обмер. Омега, будто почуял это и вскинул голову. Проследил за его взглядом и торопливо проговорил:

— Он не причинит вреда. Совсем не злобный.

В щель между краем корзины и ее крышкой показалась маленькая, притупленная голова изумительного кораллового цвета. Черные глаза-бусины неподвижно смотрели на Донхёка.

Змейка приподнялась, и Донхёк увидел, что спину ее укрывают темно-синие чешуйки, бока ярко-голубые, а брюхо — алое. Она поглядела-поглядела на него и вновь скрылась в глубине своей корзины.

— Он любит дождь и по такой погоде обычно охотится, но сегодня решил остаться дома, — пояснил омега, хоть Донхёк ни о чем его не спрашивал. — На-ка, выпей. — Он протянул ему чарку, полную золотисто-коричневого, пахнущего шиповником и анисом зелья. Донхёк боязливо ее принял, но пить сразу не стал.

— Он на меду, не бойся, — по-своему истолковал его нерешительность омега.

Донхёк сделал осторожный глоток, подержал отвар во рту. Тот был сладкий, с легким привкусом толокнянки и бузины. Донхёк отпил еще немного и закашлялся: горло болело так, что каждый глоток давался с трудом.

— Не торопись. Но выпить нужно все, чтобы отпустило. Не хочешь ведь остаток жизни проходить немым?

Донхёк слабо качнул головой и вновь припал к чарке.

Когда он закончил, в дверь поскреблись. Омега ушел открывать. За миг в светлицу вьюгой ворвался волчик, метнулся к Донхёку и с чувством выполненного долга развалился у его ног. За ним вошел тот самый незнакомец с алтарной поляны. Поглядел на корзину со змеей, затем на волчика и лишь после — на Донхёка. Красивые его глаза ничего не выражали.

Донхёк поежился. Он будто с мертвецом взглядом встретился.

Незнакомец прошел к столу, осмотрел расставленные на нем кувшины и склянки.

— Человек, который на тебя напал… Он ведь нездешний? — Незнакомец покосился на Донхёка. Тот кивнул. Голос еще не вернулся, хоть горло и перестало саднить.

— Он остановился в селении?

Донхёк снова кивнул.

— Он хотел тебя изнасиловать?

Донхёк ответил тем же.

— Его следы ведут на север. Он совсем не знает Леса. — Незнакомец мельком поглядел на вернувшегося в светлицу омегу. — Останешься здесь на ночь. Так будет надежней. В Бор он не сунется, если не совсем из ума выжил. Утром Джено проведет тебя домой. — Он кивнул на волка, что с неприкрытым интересом обнюхивал кончики Донхёковых ступней.

Даже если бы Донхёк хотел, то не посмел бы возразить этому холодному, властному тону.

— И на что этот смердяк рассчитывал? Что убьет мальчика, а староста, дурак, не догадается?

Омега, к которому на сей раз обратился незнакомец, развел руками.

— Сообщу Совету. — Незнакомец заспешил к выходу. — Джено, охранять, — уже от двери бросил он, поглядев на волка.

Волчик придвинулся ближе. У Донхёка по спине побежали мурашки. Зверь был горячий, как печка, и очень опасный. В нем таилась глубинная, животная ярость, первозданная мощь, и пускай вел он себя дружелюбно, страшиться его Донхёк не перестал.

Когда незнакомец ушел, омега снова засуетился. Перенес корзину со змеей в дальний угол светлицы, вынул из резного сундука пуховое одеяло и расшитую белой гладью наволочку и принялся стелить на полатях спать. Донхёк сжимал в руках опустелую чарку и не шелохнулся, пока омега его не окликнул.

— Ляжешь здесь, я рядом буду. Если что — буди.

Донхёк нетвердым шагом пересек комнату и забрался на полати. Омега отнял у него чарку.

— Меня Куном звать, — сказал он с виноватой улыбкой. — А ты?

Донхёк пошевелил языком. На этот раз из горла вырвался слабый звук его имени.

— Ложись спать, Донхёк. К утру станет легче. Сон и не такие недуги лечит.

Донхёк послушно нырнул под одеяло и опустил тяжелую, гудящую от множества мыслей голову на подушку. Кун задернул ситцевую занавеску, и сразу стало темно и тихо.

Донхёк думал, что не уснет в незнакомом месте, да еще и после таких страхов, но едва веки сомкнулись, как сон сморил его.


========== Глава 3 ==========


Проснулся Донхёк среди ночи и не сразу понял, где находится. Слабый свет камелька проникал под занавеску, растекался по складкам одеяла. Донхёк полежал неподвижно с минуту, пытаясь разобрать, что происходит за ситцевой завесой, но все было тихо, и только в печи трещали, догорая, дрова. Во рту пересохло, мучила жажда. Донхёк украдкой отодвинул край занавески, оглядел сумеречную светлицу. Куна видно не было. Тогда Донхёк спустился с полатей и протопал к столу, но в прикрытом полотенцем горшке томилась оставшаяся, должно быть, с ужина каша.

Дома папа всегда держал кадку со свежей колодезной водой у задней двери, но Кун, чья хатка была совсем крохотной, поди, оставил ее в сенях. Донхёк с опаской приоткрыл дубовую дверь и выглянул в сени. Те озарял слабый свет сальной свечи. Она стояла на узком подоконнике бокового окна, огонек ее трепетал, потревоженный сквозняком. Под свечой на лавке, занятый работой, сидел молоденький альфа. Он чинил сапоги.

Донхёк застыл на пороге. Альфа поднял голову. Их взгляды встретились. Глаза у альфы оказались черные, как вода в колодце, смутно, будто привиделись в давно забытом сне, знакомые. Светлые волосы взъерошены — так часто, должно быть, он запускал в них пальцы, — в лице — тревога.

— А… где Кун? — просипел Донхёк. Голос вернулся, но был совсем еще слаб. Горло не болело.

— Вышел. У соседа малыш захворал, поглядеть надо. — Альфа говорил тихо, будто за дверью, в которой стоял Донхёк, лежал тяжело больной.

Донхёк облизнул губы. Они пересохли.

— Мне бы воды… Я…

Альфа указал на бочонок в углу, под висевшим на стене корытом.

Донхёк, не чуя ног, прошел к бочонку. В нем темнела вода; черпак плавал на ее непроницаемой, холодной даже на вид поверхности. Донхёк напился и вновь поглядел на альфу. Тот вернулся к сапогам. Толстая игла резво мелькала в его красивых, сильных пальцах.

Альфа уловил на себе взгляд Донхёка и вновь вскинул голову.

— А ты… — Донхёк осекся. Хотел спросить, кто мальчик такой, но в памяти всплыла пустая светлица. Волчика нигде не было видать, хоть незнакомец — кажется, Кун назвал его Ютой — приказал ему стеречь Донхёка, а вместо него в сенях нашелся альфа с черными, будто глубокая вода, глазами и белоснежной шевелюрой. Совсем как волчья шерсть. — Джено?

В глазах мальчика мелькнул страх. Он сглотнул тяжело, отложил иглу в сторону и прошептал:

— Только не говори никому, хорошо? То есть, Кун-то знает, но больше никто. Пожалуйста...

Донхёк смотрел на него во все глаза. От папы он стократ слышал о перевертышах — несчастных, на которых шаманы насылали страшное проклятие, и они раз в месяц, на полную луну, обращались зверем. Перевертышей боялись и сторонились, считали порождением темных сил. Донхёк, которого с последними не единожды родычали, с малых лет завидовал оборотням, мечтал нарядиться в меховую шубку и свободно бегать по лесам и долам, но сейчас, глядя на испуганного Джено, в одночасье об этом желании позабыл.

— Я не должен был обращаться, но Куну некому помочь...

Донхёк стоял, как вкопанный, и не сразу сообразил, что нужно ответить, успокоить поднявшуюся в Джено тревогу.

— Я… да, конечно, никому ничего. Мне и не поверят, — сказал он. — У меня… слава дурная. Даже если водяного за хвост притащу, скажут — селедка.

Джено неуверенно улыбнулся.

Донхёк, переступив с ноги на ногу, подошел ближе.

— Ты меня спас, — сказал он. — Я у тебя в долгу.

Джено тут же помрачнел, схватил сапог и принялся яростно стегать просивший каши носок.

— Никто никому ничего не должен, — пробурчал он. — Я поступил так, как поступил бы каждый на моем месте.

— Это вряд ли. Не там, где я живу, уж точно. Старейшины, поди, огорчатся, узнав, что Ханыль мог… сделать то, что хотел, да не сумел. Так проще от меня сдыхаться.

Джено посмотрел на него страшным, по-звериному лютым взором, и Донхёк отшатнулся. Джено тут же смягчился, смутился совсем по-мальчишески.

— Прости, мне сложно так сразу, после обращения, мыслить по-людски. — Он тяжело вздохнул.

Донхёк кивнул, будто бы понимал, о чем речь, хоть внутри все дрожало и клокотало от смятения и страха. Одно дело — слушать папины сказки о всякой нежити, свернувшись под пуховым одеялом сонным калачиком, другое — в эту сказку попасть, глядеть в ее бездонные, с отблесками неровного пламени глаза, вдыхать запах, едва уловимый, яблочный, осенний, и не знать, куда себя, такого бесполезного, девать.

— Иди спать. Я скажу Куну, когда вернется, что ты о нем спрашивал.

Донхёк, поколебавшись секунду, убежал в хатку. Сердце билось так быстро, что он, взобравшись на полати, долго не мог его угомонить. Тело пробирал озноб, и Донхёк, укутавшись в одеяло по самые уши, прислонился к теплому боку печи, чтобы согреться. На голову будто чурбан свалился, мысли путались, сворачивались плотными клубками, не давались, когда Донхёк тянулся к ним, пытался распустить хоть один узелок. Произошедшее так походило на сон, что в какой-то миг он поверил, будто все это ему приснилось, сейчас он проснется, и утренний свет сотрет из его памяти малейшее воспоминание об увиденном.

Но сон не заканчивался, и Донхёк просидел, не сомкнув глаз, до самого возвращения Куна. Он слышал, как тот вошел в сени, как коротко переговорил с Джено и, стараясь не шуметь, пробрался в светлицу. Донхёк прикинулся спящим. Не его это, в общем-то, дело. Как только встанет солнце, он вернется домой и думать забудет о мальчике-перевертыше.

Успокоив себя этой мыслью, Донхёк улегся лицом к стене и закрыл глаза. Сон накатил удушливой волной, одурманил, погрузил стремительно, одним рывком в горячее, зыбкое, молчаливое.

Как долго он спал, Донхёк сказать не мог. Проснулся с тяжелой головой от веселого шкварчания лука на сковороде. Отодвинул занавеску и поглядел в залитое солнечным светом окно. Время было позднее, близился полдень. Кун сновал от стола к печи и обратно с деревянной, выщербленной по краям ложкой, а Джено, опять при ушах и хвосте, возлежал под лавкой и не сводил глаз со змейки, что кольцами свернулась на широком подоконнике и грелась на солнышке. Мелкие ее чешуйки мерцали и переливались, будто драгоценные корунды, и на миг Донхёку показалось, что тело ее объято волшебным пламенем. Он протер глаза, и видение исчезло.

— Проснулся, — улыбнулся Кун. — Как самочувствие?

— Голова болит, — признался Донхёк. Голос его звучал как прежде, но шея ныла и местами онемела, словно ее перехватили жесткими ремнями.

— Я заварил тебе травы: умойся, а я все приготовлю. — Кун показал на завешанный старым полотном уголок, и Донхёк не преминул им воспользоваться.

Когда вернулся к столу, его уже ждало блюдо, полное горячих пирожков, и кухоль дымящегося, ароматного чая.

Волчик выбрался из своего укрытия и посмотрел на Донхёка с таким искренним участием, что у него екнуло сердце. Он, не отдавая себе отчета, погладил волчика меж ушей. Волчик вскинул голову, ткнулся ему в ладонь мокрым носом. Кожу опалило горячим дыханием, по запястью прошелся мягкий, теплый язык. Сердце, совсем как ночью, забилось быстро-быстро, и Донхёк отнял руку. Это было неправильно: Джено ведь перевертыш, ласкать вот так бесцеремонно зверя — все равно, что голубить Джено в человеческом обличье. О чем он только думал?

Донхёк схватил кухоль и, обжигаясь, стал спешно глотать крепкий, чуть горький, но очень вкусный чай. Волчик, явно не поняв, что приключилось, опустил тяжелую косматую голову Донхёку на колени и блаженно зажмурился. Донхёку вспомнились слова Джено: "Мне сложно так сразу, после обращения, мыслить по-людски". Должно быть, становясь волком, он утрачивал часть своей человечности, вот и вел себя так, как пристало зверю, неравнодушному к ласке. Но Донхёк-то никем не обращался, а повел себя, будто Джено не волк даже — пес соседский, что украдкой пробирался в их палисадник, дабы с ним поиграть.

— Приглянулся ты ему, — подал голос Кун, и Донхёк поперхнулся чаем. — Он со своими-то осторожничает, в руки не дается, а тут гляди — едва ли не пузом кверху разлегся. Может, ты и жить к нему пойдешь, а, прохвост?

Волчик на это лишь рыкнул незлобно и поглядел на Донхёка из-под бровей-капелек. Донхёк, чувствуя себя круглым дураком, протянул ему пирожок.

Едва он закончил завтракать, как явился Юта. Оглядел его с ног до головы и подозвал к себе Джено. Тот нехотя побрел за ним в сени.

— Мазь. Перед сном нанеси на горло и укутай шерстяным платком, — сказал Кун, опуская на стол небольшую лубяную коробочку, перевязанную льняной салфеткой. Донхёк открыл уже рот, чтобы отказаться, но Кун, предвидя это, твердо добавил: — Ты меня обидишь, если не возьмешь.

Донхёк, пристыженный, сунул коробочку за пазуху.

День стоял солнечный, теплый, но северный ветер пробирал до костей, и Кун вручил Донхёку накидку.

— Как доберешься до дому — отдашь волчику: он вернет.

В этом Донхёк не сомневался.

Юта куда-то испарился, а Джено развалился на верхней ступени крыльца и следил за пятнистой курицей, что вальяжно расхаживала по площади. За ней, будто шарики ртути, катился, попискивая, выводок цыплят.

Джено поднялся, стоило Донхёку выйти на крыльцо. Теперь, когда волчик стоял рядом с ним в полный рост, Донхёк осознал, насколько он крупнее и крепче обычного волка. Высота в холке не меньше полутора аршин, а если встанет на задние лапы да обопрется на Донхёка, то точно повалит с ног. Не зря Ханыль дал деру: Джено одним своим весом, поди, мог его придушить. А уж если такая пасть на глотке сомкнется, то пиши пропало.

По площади, мимо кур и облезлых бродячих псов, что боязливо поджимали хвосты, стоило им завидеть Джено, сновали и люди. Одни, как и Юта, носили кожаные охотничьи куртки и мягкие сапоги, заглушавшие шаги, другие одевались на манер Куна: в поношенный жилет из шерстяной ткани, из-под которой хвостиком торчала нижняя сорочка. Омеги поглядывали на Донхёка хмуро, альфы — спешно отводили взгляд; никто не остановил его, не попытался с ним заговорить.

Когда община и ее обитатели остались позади, Донхёк вздохнул с облегчением. Деревья приветливо затрепетали пожелтевшей листвой, над головой, курлыча, пронесся клин диких уток, а в лицо подул наполненный ароматами осеннего полудня ветер. Донхёк прислушался к нему на мгновение: ветру всегда было что рассказать, — но, кроме привычных звуков Леса, ничего не услышал и со спокойной душой двинул за Джено. Тот повеселел и начал носиться меж деревьев за резво порхавшей лимонницей. Когда бабочка ему наскучила, он открыл охоту на Донхёка и хорошенько вывалял его в палой листве. И если поначалу Донхёку было неловко, то под конец он с визгом улепетывал от огромного пушистого непоседы и заливался радостным смехом, скатываясь, как частенько делал в детстве, по укрытому мягким золотистым ковром склону.

Немудрено, что добрались они к селению, когда солнце уже клонилось к закату.

Джено, весь в алых кленовых листьях, с тоской поглядел на протянутую ему накидку.

— Надо бежать, волчик, — повинился Донхёк. — Родители, поди, извелись уже.

Бегая с волком по Лесу, Донхёк успел позабыть обо всех своих тревогах, но сейчас, глядя на унылые улочки родного селения, вновь ощутил всю тяжесть произошедшего. Ханыль, вестимо, наплел старосте и родителям всякого, и если староста словам чужака еще поверить мог, то родители — никогда. Отец, наверное, с ног сбился, его разыскивая, а папа не поглядит на синяки и надает по жопе, чтобы впредь сразу бежал домой, а не резвился со всякими перевертышами, когда они места себе не находят.

Донхёку сделалось так совестно, что он, пробормотав скомканное: "Спасибо тебе за все", — помчался к окруженной высоким тыном родной хатке.

Папа, на котором лица не было, бросился навстречу, стоило Донхёку отпереть калитку.

— Деточка моя, сыночек, жив… — Он осыпал Донхёка поцелуями, а после обнял так крепко, что Донхёк крякнул. — Надо отца найти, он весь Лес вдоль и поперек обыскал, до Хозяев, поди, уже добрался, тебя разыскивая. Где же ты был, маленький? Что стряслось?.. — Папа заметил следы на шее, и Донхёк увел его в дом, подальше от любопытных ушей, где и поведал обо всем, что с ним приключилось.

Лицо папы окаменело, и когда Донхёк окончил рассказ, он так крепко стиснул кулаки, что костяшки его пальцев угрожающе затрещали.

— Ну только попадись мне эта гадина на глаза… — проговорил он побелевшими губами.

— А он-то что? Неужели никто не заметил, как долго его не было?

— Заметить-то заметили… Отец твой, как понял, что ты куда-то запропастился, сразу насторожился, старосте сказал. Староста рукой махнул: не до того ему было, так что отец сам пошел тебя искать. Не нашел. И хмыря этого тоже не видать. Отец сразу почуял неладное, домой побежал. Подумал, может, ты украдкой улизнул. Мы вернулись на площадь, все обыскали. Тут и Джемин подоспел. Мы разделились, прочесали окрестности. Тогда отец меня обратно послал, говорит, вдруг ты вернешься, а дома никого, а они с Джемином взяли светильники, и больше я их не видел. Поутру, когда и гад этот не вернулся, родичи его шум подняли, старосте пришлось собрать людей да на поиски отправить. Но никто еще не воротился. Ты никого не видел?

— Должно быть, ушли на север.

Папа покивал.

— Надеюсь, мразь эта все косточки себе в потемках переломала, а коль нет, так я сам…

— Не нужно. — Донхёк взял папу за руку. — Пойдем к старосте. Он следы увидит и прогонит чужаков прочь. Ему не выгодно, дабы в соседних поселениях пронюхали, что он едва не отдал омегу за насильника.

Папа с ним согласился. Донхёк переоделся в домашнее, теплое, и они направились в Дом Собраний. На площади толпилось не меньше дюжины омег. Они плотным кольцом обступили зевающего во весь рот Донёна. Тот, заметив Донхёка, яростно замахал руками. Омеги расступились. Послышалось ядовитое шушуканье.

Донхёк, привыкший к подобному, не обратил на них внимания и прямиком направился к Донёну. Донён поманил их в Дом Собраний. Внутри царила такая тишина, что слышно было, как на кухне капает с умывальника вода.

— Юнцинь прибегал. Отец его с другими альфами чужака искал. Говорит, беда приключилась. Что-то страшное. Он даже толком объяснить не смог, что. — Донён повернулся к Донхёку. — А ты где шлялся? Все с ног сбились, тебя разыскивая.

Донхёк в двух словах рассказал о нападении и ночи, проведенной в общине первых людей.

Донён от изумления рот открыл, но скоренько взял себя в руки. Щека его подергивалась, но во взгляде читалась решимость.

— Возвращайтесь домой. Сейчас сюда все село сбежится. Найду старосту и пошлю к вам.

Папа поблагодарил его и поволок Донхёка прочь.

Донён оказался прав. К площади, будто муравьи к муравейнику, стекались встревоженные быстро распространявшимися слухами сельчане. Старики, приметив их, кривили сморщенные лица и открывали беззубые рты, чтобы плюнуть в их сторону привычным прокленом. Донхёк, опустив голову, бежал за папой. Тот ругался глухо, но шагу не сбавлял.

Уже на подходе к дому Донхёк приметил две знакомые фигуры. Юнцинь мерил шагами расстояние от калитки до куста калины, а Джисон, сгорбившись, чтобы казаться меньше, чем был на самом деле, сидел на лавке, но мигом вскочил на ноги, завидев Донхёка.

— Ох, слава праотцам, ты нашелся. — Юнцинь метнулся к Донхёку, схватил его за руки. Осмотрел их бегло, будто следы какие искал, и заглянул в лицо.

У Донхёка свело живот.

— Что-то с отцом? — спросил он.

Юнцинь покачал головой.

— В дом. — Он кивнул на калитку, и все заторопились войти.

Юнцинь сам запер дверь на засов и, не обращая на встревоженные взгляды внимания, повел всех в комнатку, служившую Донхёку спальней.

— Что у вас там приключилось? Донён ужасы какие-то рассказывает, — набросился на Юнциня папа. Обычно спокойный, в обстоятельствах, подобных этому, он становился не в меру деятельным и слишком уж горячечным, и угомонить его мог лишь отец.

— Порожняк.

Повисла тишина; слышно стало, как тяжело дышит папа и гремит колодезная цепь на соседском дворе.

Порожняки, как и Хозяева с перевертышами, были частыми гостями папиных сказок. Люд верил, что Порожняками — горожане еще кликали их Прокаженными — становятся колдуны, против которых обращается их собственное проклятие. Донхёк уже и не помнил, чем именно так страшны Порожняки, но то, что они пугали людей до полусмерти, уяснил давно и основательно.

— Уверен? — Папа принял слова Юнциня с полной серьезностью, да и сам Донхёк после встречи с перевертышем стал относиться к папиным байкам настороженно.

Юнцинь кивнул.

— Отец описал все… очень обстоятельно. Они нашли тело чужака. Порожняк выпил его досуха.

Папа опустился на кровать Донхёка.

— А Ёнхо? Кто-нибудь видел его? Порожняк не мог уйти далеко, и если он все еще бродит по Лесу, то…

— Он со старостой. Они скоро будут на месте.

Папа вскочил на ноги.

— Ёнхо не вернется, если не узнает, что Донхёк нашелся. Я должен его предупредить. — Папа ринулся к двери. — Сидите здесь, никого не впускайте. — Из комнаты он стремглав помчался к каморке и откинул крышку старого запыленного сундука. Она с грохотом ударилась о стену. Папа порылся в ворохе охотничьей одежды, вынул арбалет, которого Донхёк не видал с тех пор, как ушел дед, и кожаную сумку с болтами.

— Это еще не все. — Юнцинь схватил папу за локоть, когда тот, закинув сумку на плечо, направился к двери. — Дядька чужака поднял вой, а хорёк Ухун взял и ляпнул, что это Донхёк прикончил его племянничка. Донхёк, говорит, ведьмовского рода, поди, и сам Порожняк. Дядька и поверил. И он ведь не один такой. Половина селян примет это за чистую монету. Ёнхо рассвирепел, сказал, прикончит любого, кто к Донхёку сунется, да разве его боятся? Знают ведь, что и мухи не обидит.

— Зато я обижу. — Папа решительно поднял засов. — Донхёк, в сундуке найдешь мой старый кинжал. Возьми его и из рук не выпускай. Если кто сунется, пока мы с отцом не вернемся, — долго не раздумывай. Понял?

Донхёк, оторопелый от ужаса, только и смог, что кивнуть. Папа довольствовался и этим.

Когда он ушел, Юнцинь поглядел на Джисона.

— Беги за дедом. Он лучше других знает, как с Порожняком быть.

Джисон умчался, только его и видели. Юнцинь с Донхёком остались одни.

Донхёк на негнущихся ногах доковылял до сундука, порылся в старом тряпье и нашел короткий кинжал, упрятанный в самодельный чехол.

Кинжал сидел туго, и Донхёк вынул его не без труда. В тусклом свете догорающего дня сверкнула черная сталь. Донхёк ахнул. Он помнил, что у папы был кинжал, но тот никогда его не показывал, и Донхёк считал, что он давно затупился или заржавел. Но над каттанийским стеклом время было не властно, и Донхёк вздрогнул, когда полупрозрачный кончик клинка проколол его палец до крови. Он сунул кинжал в чехол и вопросительно поглядел на Юнциня.

Юнцинь в оружии явно не разбирался, ибо на кинжал едва взглянул. Он подошел к узкому боковому окну и поглядел на двор.

— Вряд ли они так быстро вернутся, — проговорил Донхёк, успокаивая больше себя, нежели Юнциня.

Юнцинь нахмурился.

— А даже если и так. Я не Порожняк. Это ведь можно доказать?

Юнцинь пожал плечами.

— Может, они и спрашивать не станут. Обзаведешься пинком и галстуком быстрее, чем имя свое произнесешь.

Донхёк потянулся к многострадальному горлу.

— Но это, конечно, вряд ли. Староста самосуд на корне пресечет. У него ре-пу-та-ци-я. — Последнее слово Юнцинь произнес по слогам, как это делал староста. — Он из Джемина всю душу вытряс, когда тот без его позволения ринулся тебя искать. "Что люди скажут, что скажут", — вновь передразнил он старосту. — Джемин со своими выходками у него в печенках сидит. Гляди, сошлет в какую-нибудь глухомань, как тебя собирался. Чтобы "не позорил достославный род На".

Юнцинь так хорошо показывал старосту, что Донхёк невольно заулыбался. Юнцинь тоже усмехнулся и вернулся к созерцанию улицы.

— Джисон возвращается, — спустя какое-то время сказал он.

И правда: совсем скоро скрипнула калитка; зашуршали по неметеному двору колоши; в дверь коротко постучали.

— Отворяй, — продребезжал старческий голосок, — свои.

Юнцинь впустил Джисона и старика в хату.

Дед Джисона, омега преклонных лет, хромой и слепой на один глаз, слыл главным чудаком в селении. Жил испокон веков в крохотной хатке на заднем дворе усадьбы Пак и показывался на люди, только когда сельский лекарь опускал руки. Чудак чудаком, а мог излечить даже самую диковинную хворь. Повитуха из него тоже была отменная. Если роды сложные или есть угроза жизни малыша и роженика — сразу бежали к нему. Он и Донхёка принял: два дня папа мучился, а на третий отец послал за стариком. Тот сразу смекнул, в чем дело — лежал Донхёк неправильно, поперек папиного живота, — так что пришлось резать. Донхёк родился едва живой, но старик его выходил, и папа позвал его крестным. Старик согласился. А спустя две зимы у Паков родился первенец, Джисон, и маленького Донхёка стали отправлять к крестному в гости, где он с Джисоном и сдружился.

Дружить с ним, правда, было сложно. Странностями своими Джисон удался в деда, да к тому же пугливым и криворуким уродился. Все, к чему бы ни прикоснулся, мигом ломалось, отчего семейство Пак еще больше его недолюбливало. Донхёк всегда его жалел: мало того, что несчастье ходячее, никем, кроме деда полоумного, не любимый, да еще и омега, а ведь с первого взгляда и не скажешь: высокий, большеголовый, с вытянутой мышиной мордочкой и столь низким, глубоким голосом, что впору спутать с лешим. Соседские детишки как только его не дразнили, и он, зареванный, бежал к Донхёку: единственному в селении человеку, который разделял его горести.

— Эк у вас тут жарко. — Старик, только порог переступил, скинул свой извечный кожушок на овечьем меху и пошаркал на кухню. Донхёк с Джисоном последовали за ним; Юнцинь остался на своем посту у окна.

Старик по-свойски оглядел стол, нырнул в горшок, что томился на печи и стащил с полки сдобные сухари, которыми папа чай закусывал. Навалил себе плова и уселся за стол.

— Ну так чевой-то у вас приключилось? — прошамкал он с набитым ртом.

— Порожняк, дедушка, — сказал кротко Джисон. — Я ведь говорил.

— Ну и где он? — Дед оглядел кухню.

— В Лесу, дедушка. Нашли чужака, что к Донхёку сватался, мертвый совсем. Порожняк его порешил.

— И поделом. — Старик кивнул. — Нечего всяким пришлым навострять свои стручки на наших омег. Своих, что ли, мало?

Джисон покраснел до корней волос. Донхёк тоже зарделся.

— Так староста решил. — Джисон потер щеки и отвернулся к окну. — Ни один наш альфа Донхёка замуж не позовет.

— Ой, будто он за кого-то из этих лоботрясов пойдет, — фыркнул старик; рисовые крупинки разлетелись по всему столу.

— Но ведь не все такие. Есть и хорошие… — Джисон покраснел еще гуще. Видать, о Джемине вспомнил, а тот как раз лоботрясом и был.

— Чет слабо верится. — Старик прикончил плов и взялся за сухари. Ел, размачивая их в компоте, что нашелся на столе. — Так чево там с Порожняком? Он чужака этого загрыз иль как?

— Нет, дедушка. Жизнь из него выпил.

— А-а, это… Ну бывает. — Старик безмятежно посасывал сушку. Казалось, они не о смертоубийстве говорят, а о старостиной козе, что на днях окотилась.

На соседском подворье залаял пес. Все встрепенулись. Донхёк подбежал к окну, но то выходило на палисадник, и ничего, кроме старых груш, разглядеть не удалось.

— Чего это вы такие дерганные? — Старик допил компот и смачно рыгнул. — Вы хоть раз видали, чтобы Порожняк средь бела дня разгуливал по людским селениям и забирался, будто ворюга какая, в чужой дом? Вот и я нет. Так шо прекратите трепыхаться.

— Дедушка, ты не понимаешь. — Джисон едва не рыдал от отчаяния. — Они считают, что Порожняк — это Донхёк. Так олух Ухун сказал, а все поверили.

— Ну и дураки. Как Донхёк Порожняком-то может быть? У них что, глаза на причинном месте растут?

Донхёк, слушая их вполуха, носом прижался к стеклу и попытался заглянуть за угол дома. Во двор точно вошли люди, но кто они и чего хотят, он сказать не мог.

В прихожей завозился Юнцинь, отпер дверь и пустил кого-то в дом. Донхёк намертво прилип к подоконнику. В животе у него будто глыба льда размером с тыкву выросла. На кухню, едва дыша, вбежал папа. Лицо раскраснелось, на висках и под носом блестит пот.

— Джемина встретил, он разыщет Ёнхо. — Отдуваясь, он подошел к столу, поклонился старику. — Здравствуйте, дедушка. Обедали?

Старик кивнул.

— Что там за крик стоит? — спросил он.

Папа махнул рукой.

— Старейшины на углу собрались, орут как не в себе. Донён их пока сдерживает, да и боятся они, если честно.

— Я бы тоже боялся. Тебе под горячую руку лучше не попадаться.

— Они Донхёка испугались.

— Ему палец в рот не клади.

— Думают, он порешил этого гада. Но ничего, скоро староста придет, разберется. Он еще не ополоумел вконец.

Все уселись за стол и стали ждать. Папа бездеятельности не терпел и забегал по кухне. Набросал в топку побольше дров, поставил на плиту котел и взялся чистить овощи на суп. Донхёк ему помогал.

Спустя полчаса на кухню сунулся Юнцинь.

— Идут. Староста, а за ним чуть ли не полсела.

У калитки, правда, сельчане остановились, и на двор вошел лишь староста, а с ним — молодой учитель Чон. Сам городской, он преподавал науку в школе для альф и жил там же, в задних комнатах, возвращаясь домой лишь на выходные, ибо путь от города до селения неблизкий. Донхёк едва его знал, но у учителя Чона была голова на плечах, местным суевериям он не верил, и его присутствие несказанно радовало.

Юнцинь впустил их и провел в большую комнату, куда перебрались все, кроме Джисона, который остался следить за супом. Учитель Чон лишь мельком взглянул на Юнциня, но тот опустил голову и едва ли не бегом умчался из комнаты. Юнцинь никогда об этом не говорил, но папа с Донхёком догадывались, что он в учителя влюблен. Учитель же был помолвлен и ответить Юнциню взаимностью не мог, хоть о чувствах его явно знал.

— Ну что, выкладывай. — Староста грузно опустился на широкий, крытый вышитым покрывалом лежак и упер руки в колени. — Да поживее. Учитель вот послушает: мы порешили, что тут нужно непредвзятое, со стороны, так сказать, мнение.

Донхёк, запинаясь, в третий раз за день пересказал свою историю.

Когда он закончил, староста крякнул и протянул:

— Н-да… твоя версия звучит убедительней Ухуновой. Проблема в том, что она всех устраивает. Особенно, родичей покойника.

— Но это же бред. — Учитель Чон нахмурился. — Мальчик не может быть Прокаженным. Даже если предположить, что в нашем мире существует некто или нечто, способное выпить из человека жизнь посредством, — уголок его рта дернулся, — поцелуя, то очень легко доказать, что мальчик этого не делал. — Он в два шага оказался перед Донхёком и с тихим: "Прости, дружок" поцеловал его коротко, но крепко в губы. — Вот, я все еще жив, но, если верить молве, должен корчиться в предсмертных муках. Получается, мальчик не Прокаженный.

— Это если предположить, что покойничка, да простят меня праотцы, упокоил Порожняк. — Староста поглядел на папу. — Вы должны понимать, Тэиль, что Старейшины и родня убитого примут ту версию, которая им удобней.

— А тем временем Порожняк будет шляться по округе и выпивать невинные души. — Доселе молчавший старик подергал нитку, торчащую из рукава его свитерка, и скосил зрячий глаз на старосту. — Вместо того, чтобы думать, как отправить на виселицу малолетнего омегу, лучше бы подумал, где взять Проклятого. Без него от этой мерзости не избавишься. Конечно, можно и Хозяев попросить, но они хороши в заговорах и приворотах, а от Смерти держатся подальше. Очень уж спорным остается вопрос их бессмертия…

— И где я тебе этого Проклятого возьму? Из-под земли вырою? — Староста ударил кулаком по колену.

— Если бы глядел дальше собственного носа, то, поди, и не такое бы сыскал.

— Ты мне тут, старый леший, загадки не загадывай. Дело серьезное. Если и впрямь нечисть завелась, то лучше скажи, как с ней быть, прямо. Ты с нами в одной упряжке. Порожняк не поглядит, что дряхлый как пень: сожрет и не подавится.

Учитель Чон раздраженно вздохнул.

— Прокаженный, — проговорил он сквозь зубы, — всего лишь догадка полоумного выпивохи, а вот мальчику грозит реальная опасность. Он сам признался, что последним видел чужака живым, и городничий, если дело дойдет до Приказа, за это ухватится. Целовальники его не умнее Ухуна будут, на доследование к лекарю никто тело отправлять не станет. Увидят почерневшее лицо и решат, что мужика удавили.

Донхёк, оторопевший от поцелуя, слушал разговор вполуха, но одна фраза в его сознании зацепилась.

— Постойте, — сказал он и схватил папу за руку, — но не я последний видел Ханыля живым. Был человек, Юта, из общины первых людей. Он сказал, что Ханыль ушел на север, значит, видел его и может подтвердить мои слова.

Конечно, был еще и Джено, но Донхёк обещал, что никому его тайну не раскроет, потому рассчитывать на его свидетельства не мог.

— Отлично. — Учитель Чон был настроен решительно. — Отправимся в общину и приведем этого человека.

— Сейчас? — осторожно спросил папа. — Когда по Лесу рыщет Порожняк?

— Или не рыщет, ибо его не существует. Если вы боитесь, я пойду сам, правда, дороги не знаю. У вас есть карта или…

— Я проведу. — Донхёк поднялся на ноги, но папа дернул его за рукав, заставляя сесть обратно.

Старик выразительно закатил зрячий глаз.

— Порожняки охотятся ночью. Если и идти куда, то поутру, — проскрипел он таким тоном, словно со ступой, которая вдруг решила стать профессором счетных наук, говорил. — Ладно, горожане никогда умом не блистали, но о тебе, молодой человек, я был более высокого мнения. — Он укоризненно поглядел на Донхёка.

Учитель Чон стиснул кулаки, но ничего не сказал. Успел наслушаться о странностях старика Пака, потому, видимо, решил не принимать его слова близко к сердцу. Решение, на самом деле, мудрое, если учесть, как часто старик поносил всех, кто не входил в круг его любимых людей. А он, надо сказать, был весьма узок и включал в себя лишь Донхёка и его папу, Джисона и Юнциня. Даже собственный сын не вызывал у него теплых чувств. Скорее, острое сожаление, что они состоят в кровном родстве.

— Хорошо, с этим разобрались. Ты, — староста пальцем указал на Донхёка, — сидишь дома, ни во что не ввязываешься. Ты, — он обернулся к старику, — шуруешь со мной. Тело уже в Доме Собраний, лекарь его оглядывает. Нужно удостовериться, что это в самом деле Порожняк, а не другая какая напасть, а окромя тебя никто в этом не разбирается. Учитель Чон. Загляну к тебе попозжей. Возможно, придется с родичами убитого говорить. А насчет свидетеля… Утро вечера мудренее. Если полюбовно ничего не решится, пошлем за ним.

На этом распрощались.

Джисон отправился с дедом, дабы засим довести его до дому. По крайней мере, так он сказал, а на деле, должно быть, надеялся, что Джемин явится поглядеть, как вскрывают мертвяка. С него станется.

Донхёка от одной мысли об этом замутило, но папа решил, что живот у него свело от голода, и усадил за стол: есть суп.

Отец вернулся, когда на селение опустились густые и слизкие, как испорченная каша, сумерки. Не разувшись толком, бросился к Донхёку, сгреб в медвежьи объятия и не отпускал, пока последняя косточка в его теле угрожающе не затрещала. Папа силой уволок его обратно в сени, разул и раздел, отобрал арбалет и погнал мыть руки. Юнцинь ужинал с ними, но после сразу заторопился домой, к отцу, который страшился всякой нечисти.

— Вдруг что — посылайте за мной Джисона, — попросил он уже у калитки. На улице, в тени облетевших деревьев, притаилась пара зевак, которые, несмотря на слухи о бродившем в округе Порожняке, расходиться явно не спешили, но остановить Юнциня они не осмелились. Донхёк дождался, когда крохотная его фигурка скроется за поворотом, и вернулся в дом.


========== Глава 4 ==========


Спал Донхёк плохо, хоть никто устроить над ним кровавую расправу не спешил, просыпался от каждого шороха и, едва забрезжил свет, поднялся с постели и взялся мести полы. Скоро встал и папа. Развел огонь, наносил воды и, умывшись, поставил закваску на хлеб. Донхёку уборка быстро наскучила: в чистой хате и мести-то нечего, — и он решил помочь со стиркой, но все валилось из рук, так что папа отобрал у него мыло и ребрак и усадил чистить яйца на пирожки.

— Думаешь, меня оправдают? — спросил Донхёк, когда молчать стало невмоготу. Раньше они с папой, занимаясь домашними делами, болтали без умолку; непривычная для этих стен тишина угнетала.

— А как же? Ты же ничего не делал, и учитель Чон говорит правильно: будь ты Порожняком, тебя бы сразу раскусили. Не может Прокаженный коснуться человека и не оставить следов. А ты и меня с отцом касался, и Джисона, и еще кучи народу. К тому же, Порожняком родиться нельзя — только стать. А становятся ими исключительно Шепчущие. А уж чтобы этому обучиться, нужно не один десяток лет учеником проходить да добиться одобрения Конклава. Те людей, знающихся на проклятиях, не шибко жалуют. Опасно это. Конечно, как способ запугать хорошенько Шепчущий всегда пригодится, да совладать со столь сильным ведуном так же непросто, как и с Порожняком. На последнего хоть управу нашли — Проклятых. А что с человеком, который может наслать на тебя и весь твой род самые жуткие проклятия, поделаешь? Убьешь? Так это еще страшнее. Шепчущие обычно защищают свою жизнь кровными проклятиями. Убьет кого из их братии несведущий человек — и весь род страдать будет, пока не изведется. Так, говаривали, одна из княжеских ветвей и сгинула.

— Ты это Ухуну лучше расскажи. Вот же глупый боров. И кто его надоумил? Он же и двух слов связать не может.

— Вестимо кто — супруженек его паршивый. Я, ты знаешь, наговаривать на людей не люблю, но этого и язык не повернется человеком назвать. Он своих сынков-недоумков натаскал над Джисоном измываться, так они еще и слух пустили, что Юнцинь ночами к учителю Чону бегает. И как подобное в голову прийти могло? Учитель Чон даже в сторону Юнциня не смотрит, верность суженому хранит.

У Донхёка язык чесался ответить, что учитель, может, верность и хранит, а вот Юнцинь влюблен в него до безобразия, и если бы не отец, который помрет от стыда, если он что учудит, давно бы сотворил непоправимую глупость.

— Люди не волки: сегодня любят одного, завтра — другого, — вместо этого сказал Донхёк и выронил неочищенное яйцо, поняв, что брякнул. К щекам прилила кровь, а перед внутренним взором встали полные тоски волчьи глаза. Папа, к счастью, на него не смотрел и не заметил, как смутили его собственные слова.

— Тут ты прав, сынок. Но у человека есть выбор — быть верным или поступить бесчестно. Учитель Чон, сдается мне, на такую подлость не способен.

— Он меня вчера поцеловал.

— Чтобы доказать свою правоту. — Папа поглядел сурово. — И думать не смей в него влюбляться.

Донхёк замотал головой.

— И мысли такой не было. Он старый.

— Не больше четверти века прожил, самый раз. Но нет!

Донхёк рассмеялся.

— Успокойся. Не нравится он мне.

— Тебя послушать, так в селении одни уроды да калеки живут. Джемин не нравится, учитель Чон — не нравится. Кто ж тебе нравится?

— Никто. — А сам снова подумал о Джено, но уже в людском облике.

Джено был красивым. Наверное. Донхёк не мог сказать наверняка. По крайней мере, лицо его не вызывало отвращения, а в глазах было нечто, заставлявшее кожу на руках покрываться пупырышками. И пах он хорошо: спелыми яблоками, нагретыми на солнце. Очень уютно, по-домашнему.

Когда пирожки уже шипели на сковороде, в дверь постучали. Открыл отец, как бы невзначай прихватив с собой лопатку, которой папа выгребал из печи золу. Явился староста в компании учителя Чона, Донёна и одного из дядек Ханыля. Джемин отирался у палисадника: Донхёк приметил его, выглянув из задней двери. Джемин замахал руками. Донхёк показал, чтобы шел в сад. Джемин ловко перемахнул через тын и заспешил к нему.

— Ну что там, выяснили чего? — спросил Донхёк, опасливо оглядываясь по сторонам. Мимо пробежал на службу сосед да мелькнула растрепанная макушка Джисона, занятого дворовой работой.

— Как Ухун и думал — Порожняк. Лекарь, тупица, конечно, сомневается. Говорит, Порожняков в округе уже лет пятьдесят не видали, как в городе обосновался Конклав, так и перевелись, но старик уверен, что это нечисть. Говорит, ни зверь, ни человек на подобное не способен. Так это ты его прикончил? — Джемин поиграл бровями, и Донхёк крепко ударил его кулаком в плечо. Джемин обиженно насупился. — Чего сразу драться?

— Того. Чепуху городишь. Я что, на нечисть похож?

— Слева очень даже. Ай! — Джемин потер место нового ушиба. — Как-то ты сегодня не в духе.

— И чего бы вдруг? Меня лишь и хотят, что на виселицу отправить.

— С кем не бывает. — Джемин ловко увернулся от очередного тычка и уже серьезным тоном сказал: — Тебе лучше лишний раз из дому не высовываться. Батя говорит, против тебя нет никаких доказательств, а голословные обвинения он даже рассматривать не станет. Сейчас мы с Джэхёном сбегаем в общину, отыщем твоего свидетеля и помашем этим пришлым ручкой. Батя хоронить их мертвяка у себя отказался, говорит, у нас тут родовые захоронения, каждый участок земли занят на десять поколений вперед (на самом деле, ему не хочется закапывать у себя под боком Порожняковы объедки). Старик Пак вчера проговорился, что лет двести назад случилось — Порожняк сожрал целое селение, мертвяков под одним курганом схоронили, а через месяц все, как один, поднялись из могилы и напали на близлежащий повет. Ходили от хутора к хутору, жрали всех без разбору. Пришлось Верховному Конклаву за дело взяться, отыскать Проклятых, которых целовальники еще не затравили, и перебить упырей. Темное было время.

По саду пронесся порыв ветра, зашелестел пожелтевшими листьями, затрещал ветками старой яблони. На солнце набежала туча, сделалось серо, промозгло, будто кто в одночасье смыл с мира все краски.

Донхёк поежился.

— Откуда он вообще взялся, Порожняк этот? Чтобы до нас добраться, нужно не одно селение миновать. Кого-нибудь, да сожрал бы по пути, и новость мигом разлетелась по округе.

— Старик тоже так сказал. Его это очень насторожило. Говорит, надо к Хозяевам за советом обратиться. Намылился сам идти, но батя не пустил: старику хромому только по Лесу шляться. Юнцинь с Донёном пойдут. — Джемин подался вперед и зашептал вполголоса: — Юнциня, правда, от этой вести аж перекорежило, а батька его побелел, будто Порожняка на своем пороге увидал, но ничего не сказал. Старик Пак так на него зыркнул, у меня самого поджилки затряслись. Хотелось бы знать, что там у них происходит…

Донхёк пожевал губу. Юнцинь Лес и впрямь не жаловал, каждый раз, когда они отправлялись по грибы иль ягоду собирать, смурнел и держался от святилища подальше, хоть там всякого добра росло в изобилии. Донхёк как-то спросил папу, но тот ответил, что не его ума дело, и больше они об этом не говорили. Конечно, Хозяева страшили многих жителей селения, Донхёк и сам их побаивался, но алтаря с его стеклянной чашей и окруженной старыми деревьями поляны никогда не опасался. Они были лишь символом того, чего он постичь не мог, но сами по себе зла не несли.

— Так, возвращаются. Побежал я, а ты обещай, что будешь сидеть дома тихо, как мышка. — Джемин цапнул Донхёка за руку, ожидая его ответа. Донхёк нехотя кивнул, и Джемин умчался догонять своих.

— Ну и хмырь этот Ханыль, — покачал головой отец, когда Донхёк вернулся на кухню. — Сразу видно, ничуть дядька по нему не горюет, значит, негожий человек был.

— Тогда чего он ко мне прицепился? — Донхёк, не найдя себе места, вернулся к стирке.

— А того, что доброе имя. Не хотят род осквернять.

— Не пойму. — Донхёк нахмурился. — Как роду навредит смерть от Порожняка? От этого ведь не убережешься.

— Порожняк — полбеды. Они боятся, как бы ты не заявил во всеуслышание о нападении. Им выгодно, чтобы тебя осудили за убийство, ибо тогда они скажут, что нечисть оговорила Ханыля, дабы себя обелить.

— А это у меня откуда взялось? — Донхёк мыльными руками оттянул ворот сорочки, чтобы синяки виднелись лучше. Они потемнели и припухли, будто их огромная пиявка оставила, но не болели, спасибо мази Куна.

— Сам поставил или кого подговорил. Меня, к примеру, или папу.

— Но у меня есть… — Донхёк осекся. Только сейчас он понял, что Юта не видел, как Ханыль на него напал, лишь Джено, а Джено в волчьей шкуре никому ничего рассказать не мог. — Я не Порожняк, это легко доказать.

— Дядька дал понять, что если будем на это упирать, он заявит городничему, что ты с Порожняком сговорился.

Донхёк от изумления открыл рот.

— Да разве это возможно? Они в своем уме?

— Нет, сын, в том-то и суть, — подал голос папа. — Потому послушай-ка Джемина: сиди дома, никуда не суйся. Первые люди — народ неглупый, может, втолкуют этим дуралеям, что к чему.

Донхёку оставалось на это лишь надеяться. Юта выглядел человеком серьезным, слов на ветер не бросал. А еще у него был каттанийский клинок, и он точно знался на колдовстве, ибо Донхёк собственным глазами видел, как он опустил что-то в чащу, а после оно бесследно исчезло. И взгляд у него был такой, словно ведает больше, чем остальные. Кун тоже был непростым знахарем, и Донхёк ему явно понравился. Может, и он за него заступится?

А еще был Джено, и пускай он боялся, что кто-то проведает о его тайне, но, все же, оставался волком, благородным и честным. Он сам сказал, что на его месте любой бы спас Донхёка. Жизнь невинного человека, угодившего в беду, так же ему важна, как и своя собственная. Возможно, он передумает и расскажет городничему правду? В том, что за городничим пошлют, Донхёк уже не сомневался. Староста вряд ли уладит дело полюбовно, раз родичи Ханыля порешали во всем винить его. Донхёк, вестимо, мог с ними договориться, не заявлять о нападении, но вопрос, как Ханыль оказался посреди ночи в незнакомом Лесу, за версту от селения, оставался открытым. Так и этак поползут слухи, да и правду многие уже знают. С какой стороны не погляди, дело — дрянь.

Джемин с учителем Чоном задерживались. Солнце, скрытое молочной завесой облаков, стояло в зените, бледное и усталое, ветер путался в ветвях поникших деревьев, срывал с них пожухлые листья, а их все не было. Заглянул Джисон, рассказал о походе к лекарю.

— Дед заставил меня смотреть, представляешь? — посетовал он и позеленел. Бледные веснушки делали его похожим на серый мухомор. — Руки раздулись и покрылись гнойниками, а лицо… все черное, будто его головой в печь сунули. Рот раззявлен, язык разбух и вывалился наружу, жуть такая. — Джисона передернуло. — А потом лекарь расколупал волдыри, и полился гной. Вонь стояла отвратная, меня едва не стошнило, хорошо, что Джемин принес воды. — На этих словах щеки его порозовели, и он стал походить на мухомор красный. — Лекарь вскрыл мертвяка от ключиц до самого непотребства, оглядел нутро. Там все черное было, совсем-совсем. Никогда не забуду. Дедушка сказал, точно Порожняк поработал.

— А он откуда знает? Он их встречал?

— Дед все знает.

— А дальше что?

— Дальше староста пошел за дядьками мертвяка, а Джемин вывел меня на улицу, воздухом подышать. — Щеки Джисона пылали, будто головешки в жарко натопленной печи. — Мне, знаешь, так дурно стало. Никогда мертвяков не видел, особенно таких жутких. Из него же всю жизнь выпили. Кошмар. Никому бы подобной смерти не пожелал. Разве что Ухуновским придуркам. Но они заслужили. Вчера, когда мы с дедушкой возвращались домой, обозвали меня вейлой. Подсмотрели, как я танцевал во дворе за стиркой. Говорят, в жизнь такой уродливой нежити не видели…

— Поди, свое отражение в луже углядели. Нашел кого слушать. У них же один мозг на двоих. При рождении, папа сказывал, головами срослись, вот лекарь их и распилил, смотрит, а там в каждой черепушке по половинке мозга осталось. Вот и все.

Джисон улыбнулся, а потом заговорщицки шепнул:

— Можно рассказать тебе еще кое-что?

По тону его и мелькнувшей во взгляде тревоге, Донхёк понял, что это ему явно не понравится, но все равно кивнул утвердительно.

— Вчера, по дороге домой, встретили Юнциня с учителем. Они спорили о чем-то на школьном дворе. Мы не хотели, честно, подслушивать, но они говорили громко, и я услышал, как Юнцинь сказал: ‎"Ты не понимаешь: если они узнают правду, то сочтут меня чудовищем". Думаешь, мог Юнцинь…

— Нет. — Донхёк вскочил на ноги и сделал круг по своей крохотной комнатенке. — Ну подумай сам.

Джисон опустил голову. Он явно понимал, что городит чепуху, но ему хотелось как-то оправдать Донхёка, и винить его в этом было сложно, хоть он и поступал неправильно, наговаривая на другого человека.

— Они спорили о чем-то ином. И это нас не касается.

— Дедушка так же сказал. Но а вдруг… вдруг он знает, кто это сделал? Вдруг видел что-то? Он ведь был в Лесу, искал тебя со всеми.

— Вряд ли кто-то из селения обратился Порожняком, а за других Юнциню и переживать нечего. Их разговор явно случившегося в Лесу не касался, потому забудь.

— Но это все равно странно. У Юнциня вид был такой, словно это его к смерти приговорили.

— Людей пугают не только Порожняки.

На том и порешили. Дальше разговор зашел о пустяках, веселых, ничего не значащих глупостях, и закончился, когда явился с новостями староста.

— Одевайся, — скомандовал он, стоило Донхёку выйти в прихожую. — Юта этот твой оказался не из простых. Пока разыскали его, пока уговорили пойти с нами… Намаялись, словом. Хорошо хоть добрый человек помог. Иначе до сих пор торчали бы в Бору. Странное место. — Староста передернул плечами, будто за шиворот ему уронили слизняка.

Донхёк сделал, что сказали, и побрел в Дом Собраний. Отец пошел с ним. Прохожие косились на Донхёка неодобрительно, однако помалкивали. Отец хоть и был человеком добродушным и мягкосердечным, но за свое стоял горой, и годами натруженные на лесопилке руки в этом немало подсобляли. Отец одним ударом топора раскалывал полуторааршинные дубовые чурки, да и кулачищи у него были что те кувалды. Такой на голову опустится — раскроит маковку, словно гнилую тыкву.

У площади толпился народ, но подойти ближе никто не решался, и Донхёк скоро понял, почему. У Дома Собраний стоял крытый фургон, запряженный двумя гнедыми жеребцами, на козлах сидел человек в фуражке поверх сморщенной, словно переспевшая смоква, головы и крепко прижимал к груди вожжи. Кони ржали и нервно постукивали копытами по укатанной земле. В двух саженях от фургона, прямо под крыльцом, возлежал белоснежный волк и хмуро взирал на собравшихся неподалеку зевак.

При виде его у Донхёка так бешено забилось сердце, что он подавился воздухом и закашлялся. Волчик вскинул ушастую голову и посмотрел прямо на него. Донхёк спешно отвел взгляд в сторону. Сердце подскакивало в груди, живот скрутило, и он замедлил шаг, подождал отца, чтобы ухватиться за его большую, сильную руку ослабшими пальцами.

Волчик поднялся на лапы, взволновав лошадей и сельчан. Толпа загудела, староста взбледнул, но не остановился, хоть и заметно было по напрягшимся плечам, что этого ему ой как хотелось.

— Где это видано: держать волка в качестве домашней зверушки, — пробурчал он, но Донхёк притворился, что не слышит.

Отец тоже косился на волка, но скорее с любопытством, нежели со страхом.

— Это волчик Юты, — пояснил Донхёк. — Джено. Он очень… сообразительный. Это он спас меня от Ханыля.

— Волки — умные животные, но не ручные. Помнишь, что папа говорил?

— Наверное, Джено другой.

Волчик заслышал свое имя и радостно завилял хвостом-поленом. Когда Донхёк поравнялся с ним, он шагнул вперед и лизнул его пальцы.

Староста в ужасе попятился.

Джено зыркнул на него недовольно и носом ткнулся Донхёку в бедро. Донхёк пошатнулся, но на ногах устоял.

Взгляд Джено переместился на отца. В нем читалось недоверие.

— Мой отец, — шепнул Донхёк.

Волчик принюхался и вновь завилял хвостом.

— Идем скорее в Дом, — поторопил староста, которого близость зверя доводила до нервной трясучки. Он толкнул дверь и скрылся в зеленоватом сумраке сеней. Донхёк тронул мягкое волчье ухо и поторопился следом.

— Чудной зверь, — бросил отец, оглянувшись на волчика. — Будто и не зверь вовсе…

Донхёк ничего не ответил.

Юту он заметил, как только вошел в светлицу. Он стоял у окна, мрачный, словно зимние скалы, волосы собраны в небрежный низкий пучок, спина прямая, пальцы в черных перчатках сложены домиком. На вошедших он даже не посмотрел.

Джемин отирался поблизости и улыбнулся, приметив Донхёка. Учитель Чон неподвижным взглядом уперся в тонкую, укутанную в серую, из грубого домотканого полотна накидку фигурку, что притаилась в печном углу. Городничий о чем-то тихо беседовал с дядькой Ханыля. Донён и Юнцинь занимались угощением. Юнцинь выглядел бледнее обычного, и руки его, Донхёк это сразу заметил, мелко подрагивали, когда он тянулся за хлебом или двигал блюда по заставленному нехитрой снедью столу.

Дядька и городничий замолкли, как только староста прикрыл дверь.

— Начнем? — Староста подтянул штаны и уселся на лавку. — Ну-с, молодой человек, вот этого омегу вы видели прошлой ночью у Бора? — Он повернул голову к Юте, а рукой небрежно махнул на Донхёка.

Юта наградил его мимолетным взглядом и кивнул.

— Уверены? Может, посмотрите внимательней? — заискивающе пропищал городничий. Человек немалого роста, он казался на удивление щуплым и неказистым. Форменный сюртук делал его похожим на ряженое пугало.

— Уверен. Я прекрасно его разглядел прошлой ночью, — холодно ответил Юта.

— И вы уверены, что жертва была жива, когда этот омега, — последнее слово городничий произнес так, будто в рот ему сунули дохлую лягушку, — явился в общину?

— Я видел его следы, уходящие на север. Мертвяки, как мне известно, так резво бегать не умеют.

— То есть, его самого вы не видели? Лишь следы? Ночью? В глухом лесу? — На лице городничего мелькнула злорадная улыбка. Дядька Ханыля потер толстые, масляно блестящие ладони.

— Именно. — Юта не смутился. Тяжелый его взгляд намертво прирос к лицу городничего. — Я охотник и прекрасно читаю следы, кто бы и где их не оставил.

— Но, напомню, стояла ночь. И если вы не видели самого убитого, то как знаете, что это его следы?

— Мой волк прогнал этого человека, он запомнил его запах. Уж волчьему нюху, надеюсь, вы доверяете?

Городничий выглядел так, словно сейчас лопнет от смеха.

— То есть, вы не можете утверждать, что это следы убитого?

— Могу и утверждаю. Этот человек, — в голосе Юты звучало презрение, — преследовал мальчика и столкнулся с моим волком, который как раз охотился. Надеюсь, вы знаете, что волки охотятся ночью, у них отличное зрение и нюх, и уж если они взяли след, то точно его не потеряют? Когда мой волк привел мальчика в общину, Кун — наш лекарь — отправил его за мной. Я патрулировал окрестности Бора, и волк показал мне следы этого человека. Они вели на север. Мы не стали его преследовать, ибо это не наше дело. Я заглянул к лекарю, поговорил с мальчиком и вернулся к патрулированию.

— И сколько дозорных обычно выставляет община?

— Вас это не касается. — Юта ответил ледяным тоном, и Донхёк вздрогнул, будто ему за пазуху упал мокрый холодный камень. — Но будьте уверены, они прекрасно обучены. И у нас есть волк.

— Как понимаю, других свидетелей нет? Только этот человек и… волк. — Городничий обернулся к старосте; он уже открыто глумился.

Фигура у печи зашевелилась. Поднялась на ноги, опустила широкий капюшон и, сомкнув руки на животе, вышла вперед.

Донхёк глядел в открывшееся лицо, не мигая. Прозрачная кожа, драконьи глаза и бледный, будто недозревший плод кандильской яблони, рот выдавали в нем омегу, но омегу из иного мира. Солнечный свет, что проникал в светлицу через небольшие окна, казалось, пронизывал его насквозь. Волосы, ресницы, кончики сцепленных в замок пальцев источали особое, потустороннее сияние.

Городничий попятился; дядька Ханыля завертел недоуменно головой.

— Я свидетель, — низким, будто рокот горного ручья голосом проговорил омега и остановил взор на Донхёке. В серых его глазах он увидел поддержку и утешение. — Мальчик не убивал. Ему это не под силу.

Городничий с глухим охом опустился мимо лавки на пол. Дядька Ханыля вытаращил на него свои паучьи глазенки; он не понимал, что происходит.

Староста закивал болванчиком.

Дядька, надрываясь, заголосил:

— Объясните, немедленно, что это значит? Мой племянник мертв, его убийца стоит в шаге от меня, а вы говорите, он не причем. У вас есть доказательства? Почему же тогда настоящий убийца еще не пойман?

— Порожняк — чистейшее зло, а зло невозможно изловить людскими руками. Ни один смертный не прикоснется к нему, а если вдруг угораздит — будет проклят и умрет в страшных мучениях. Хотите попробовать? — усмехнулся Юта.

Донхёку показалось, что на этих словах омега закатил глаза. Он не мог сказать наверняка — косился на Юту, — но омегу услышанное явно позабавило.

— Черный прав, — сказал он. — Обычный смертный не способен ни выследить, ни тем более убить Порожняка. Потому-то в былые времена Конклав и обращался за помощью к Проклятым.

— Это все дедовские байки, — пролаял дядька. — Я говорил с людьми. Они уверены, что это паршивый мальчонка погубил моего Ханыля. Заманил в лес и порешил, ибо не хотел идти за него замуж.

Юта коротко хохотнул и отвернулся к окну.

— Не вижу ничего смешного! Человек мертв! Жестоко и коварно убит тем, с кем намеревался связать свою жизнь.

— Интересные у него способы связывать свою жизнь с невинными омегами, — подал голос учитель Чон.

Отец тоже порывался ответить, но Донхёк вовремя стиснул его ладонь, показывая, чтобы не ввязывался. Слово родного отца как свидетельство в его пользу точно не засчитают, а вот дело усугубить может, ибо отец, когда сердился, выражений не подбирал.

— Это на что вы намекаете? — Дядька весь аж побагровел.

— Я не намекаю, а говорю прямо: ваш племянник пытался мальчика изнасиловать и поплатился за это жизнью.

— Ханыль никогда бы…

— Не врите. Думаю, вы прекрасно знали, на что способен ваш племянник, потому и искали ему жениха в глухой деревеньке за сотню верст от родных земель. Ибо, сдается мне, в ближайших поселениях ни один отец не согласился отдать за него своего сына.

Дядька раздулся, словно шар, и стал еще больше походить на нелепого паука в коротком бархатном дублете.

— Да как вы… да что вы… да я вас…

— Это уже балаган какой-то. — Староста вынул из-за пазухи огромный, весь в желтых пятнах платок и утер потное лицо. — Прекратите немедленно. Господин Наджу, не желаете чаю? Хорошо для нервов… — Староста помог городничему подняться и усадил его за стол. Донён тут же придвинул к нему кружку, до краев наполненную чаем. — А вы, господин Кёха? Чарочка ароматного домашнего чая еще никому не повредила.

— Не заговаривайте мне зубы, — прорычал дядька Ханыля. — Этот юнец заявил, что мой племянник — насильник и заслужил смерти. Может, это он его прикончил? Сговорился с поганым мальчишкой… небось, водят шашни у честных людей за спиной. С них станется.

На пол упало блюдце и с печальным звоном разлетелось на куски. Юнцинь заметался по комнате в поисках метлы. Челюсти его были крепко сжаты, а глаза яростно блестели.

— Мальчик невинный, разве вы не чуете его запаха? — спросил с упреком омега.

Учитель Чон открыл уже рот, чтобы ответить очередной, по всему судя, грубостью, но проходящий мимо Юнцинь будто невзначай задел его колено держаком метлы, и он промолчал.

— Вы, дорогуша, гляжу, тоже в сговоре с паршивцем. Мне откелича знать, что вы ему не родня? А? — напирал Кёха.

— Не родня, — со стуком опустив кружку на стол, прохрипел городничий; пальцы его заметно дрожали. — Вы так и не поняли, кто это?

— Отчего же, прекрасно понял. Это негодяй, который хочет осквернить честное имя моего племянника!

Городничий был серее неба за окном.

— Вы в самом деле ничего не поняли… Идемте, у меня много дел. Нужно составить протокол, отчитаться перед Конклавом. — Городничий поднялся из-за стола, одернул сюртук и направился к двери. На омегу, что пристально следил за ним, он даже не взглянул.

— Эй, постойте-ка! Куда это вы собрались? Какой протокол? Вы должны немедленно задержать мальчишку. — Кёха ринулся за ним, схватил паучьей своей лапкой безвольно повисшую руку. Городничий остановился и поглядел на него с усталостью.

— Дело закрыто. Мальчик никого не убивал. Это все Порожняк. Откуда он взялся и куда подевался, выяснять Конклаву. Чем раньше я об этом доложу, тем скорее этим займутся. А пока настоятельно рекомендую не покидать границ селения и с наступлением темноты запирать все окна и двери.

— А мне что прикажете делать? — Кёха едва дышал от ярости. — Как я погляжу в глаза отцу Ханыля? Он доверил мне своего единственного наследника, а я…

— Это уже ваша забота. Мне пора: хочу добраться до города прежде, чем сядет солнце. И вам советую поторопиться. Думаю, господин На окажет милость и предоставит вам транспорт.

Староста покраснел от возмущения, но спорить не стал. Как ни крути, а дело уладилось в его пользу, и он мог оказать городничему последнюю услугу и выдворить все семейство Ханыля из селения прежде, чем в их пустые головы придет еще какое-нибудь сумасбродство.

— Джемин, сынок, сбегай к старику Мунхэ, пускай приготовит повозку. Господин Кёха, я бы на вашем месте внял совету господина Наджу и немедля отправился в путь.

Кёха, раздувшись до невероятных размеров, сморщил сально блестящее лицо и, грозно топоча, последовал за Джемином.

Староста со стоном выдохнул и жестом подозвал к себе Донёна.

— Беги к лекарю. Пускай этого… племянничка упакует. Ну и денек выдался, и в страшном сне не привидится. — Староста схватил пузатый чайник и без обиняков припал к его носику.

— Так нам… того… можно идти? — спросил отец и притянул к себе Донхёка за плечи.

Староста, не отрываясь от чайника, махнул рукой на дверь.

— Идем, сынок. — Отец поволок Донхёка прочь. Он в последний раз оглянулся на омегу, но тот уже стоял у окна и о чем-то переговаривался с Ютой. На их уход они не обратили ни малейшего внимания.

Джено щенком, который давно не видел хозяина, ринулся к Донхёку.

— Все хорошо, волчик, — сказал Донхёк. — Меня оправдали.

Джено опустил виновато голову, боднул пушистым лбом в живот. Ему явно было совестно, что не помог, ведь он видел больше Юты, но винить его Донхёк не смел. Перевертыши считались такой же нечистью, как и Порожняки, и многие согласились бы, что верить ему нельзя.

— Мне пора. Может, еще свидимся. — Горло будто расперло изнутри, и синяки здесь были ни при чем.

Донхёк обминул Джено и бегом скатился с крыльца, к отцу, который дожидался его поодаль, не доверяя зверю.

— С чего он к тебе так привязался? — спросил он, когда они миновали площадь и вышли на опустелую улочку: зеваки разбежались по домам, стоило городничему покинуть Дом Собраний в одиночестве.

— Не представляю, — честно ответил Донхёк. Он и сам не ведал, отчего Джено так к нему прикипел. Они говорили лишь раз и знать друг друга не знали, но Джено вел себя так, словно они старые знакомцы, и это смущало, но вместе с тем рождало в груди теплое, с трудом облекаемое в слова чувство, которое Донхёку очень нравилось. Приятно было осознавать, что он может вот так сходу кому-то приглянуться. И этот кто-то столь же легко западет в душу ему.

Отец не допытывался, и какое-то время они шли молча, а затем Донхёк спросил:

— Ты ведь понял, кто был тот омега?

Отец покраснел.

— Наверное, — сказал он. — Мне кажется, да, но я их никогда не видел. Твой папка разбирается в этом лучше. Я же человек темный, что я знать могу, кроме своих чурок?

— Неправда. Вечно ты на себя наговариваешь.

— Наговаривают те, кто сейчас на нас сквозь занавешенные окна глазеют да всякие гадости выдумывают, а я говорю, как есть. Я неуч, даже школы не закончил, в двенадцать годков уже с батькой топором на дядьку городского махал, а вот папка твой ученый, все обо всем знает. Он, бывало, книжки умные читал вслух, пока я обедал да по дому чем занимался, но мне утомлять его лишний раз не хотелось: ты как маленьким был — хворал часто, вот мы это дело и забросили. А ты весь в папу удался…

С этим Донхёк бы поспорил. Уж он книжным червем точно не был. Да, стряпать и охотиться папа его научил прежде, чем на горшок ходить, а вот наукам премудрым, сколько ни бился, так обучить и не смог. Донён, к которому Донхёк бегал грамотой да шитьем заниматься, посоветовал махнуть на это рукой. Мол, коль задатков нет, то нечего и голову морочить: толку все равно не будет, лишь время зря потратят.

— А как думаешь, чего городничий испугался? — спросил Донхёк.

— Так Хозяина и испугался. Не каждый день, сынок, встретишь того, о ком только в дедовских байках слыхал. Сколько мы тут живем, а Хозяев никогда не видали. Даже папа твой, который гостинцы им бесконечно оставлял у алтаря, их не встречал. Они простым людям на глаза не показываются, лишь с общинниками, говорят, дело имеют.

Это Донхёк знал от папы, но все равно кивнул и продолжил:

— А с Ютой он говорил, будто со старым знакомцем.

— Так Юта этот из Бора, поди, крупная рыба. Видал, какой? Взглянешь — и жуть берет. Опасный человек.

Донхёк видал, даже больше, чем отец — о встрече у святилища он так никому и не рассказал, — и потому полностью с ним согласился.


========== Глава 5 ==========


Дождь шел неслышно, темнело быстро, и к шести часам за окнами встала, будто черный дозор, ночь.

Донхёк помогал папе убраться после вечери и заговорил о Юте. Из головы не шла встреча с Хозяином, да и клинок из каттанийского стекла, так похожий на тот, что Донхёк получил от папы, тревожил пуще прежнего.

— Как, говоришь, его имя? — спросил папа, когда Донхёк рассказал ему о кинжале.

— Юта. По крайней мере, так его называл Кун.

— Юта, Юта… — будто пробуя имя на вкус, проговорил папа и воздел очи к бревенчатому потолку, явно что-то припоминая. — В наших землях людей с таким именем не сыщешь, а вот на островах…

— Островах? — В землеведении Донхёк был не силен, и что находится за пределами родного повета, не ведал, а папа — единственный источник подобных знаний — никогда об островах не упоминал.

— Железные острова лежат в Ледяном море, на западе от Каттанийского хребта. Три дня пути до побережья, еще два — торговым судном. Островитяне — народ скрытный, на большой земле их редко встретишь. Разве что в рыбацкой деревушке какой во время осенней ярмарки, да и то если ищешь нечто особенное: китовый ус, моржовый клык, акулье мясо. Или каттанийское стекло. На островах есть своя жила, но не столь богатая, как в Каттани. Островитяне считают, что это кровь морского дракона, застывшая в камне, и изготавливают из него лишь ритуальное оружие и обереги. Кинжал, о котором ты говорил, точно не работа каттанийских мастеров. Это ва-мин, артефакт, и получить такой можно лишь двумя способами: от учителя-шамана в ходе инициации или же в бою, когда владелец ва-мин обменивает его на свою жизнь. Найти, купить или украсть ва-мин невозможно, он заговорен от краж и потерь.

— Но ты сказал, островитяне торгуют каттанийским стеклом, — напомнил Донхёк. Рассказ папы так его увлек, что он совсем позабыл о горе немытой посуды, дожидавшейся своего часа в чане на печи.

— Торгуют. Всякими безделушками: кулонами от головной боли, перстнями на удачу, иголками, что не теряются и не ржавеют. У меня где-то была: найду — покажу. Но оружие они никогда не продают и не делают на заказ. Дед мой рассказывал, как глава тогдашний Конклава самолично приезжал к владыкам островов на поклон и предлагал кучу злата и самоцветов в обмен на партию ва-мин, но те отказали ему. Говаривают, — папа склонился к Донхёку и заговорил полушепотом, — что каждый ва-мин заключает в себе фамильяра, низшего духа, потому-то владельца его практически невозможно победить в честном бою. Да и против грязных приемов ва-мин сработает неплохо.

— Думаешь, Юта — ученик шамана?

— Раз ты говоришь, что он использовал кинжал в ритуале, значит, так и есть. Вряд ли человек, заполучивший ва-мин в бою, знает, как с ним обращаться, кроме как по прямому назначению. К тому же, у Юты есть волк, судя по словам твоего отца, — совсем ручной. Обычный человек, сын, волка никогда не приручит.

— Помню. Ты все детство мне об этом твердил.

— Ибо правда. Дух, заключенный в ва-мин, видать, укрощает зверя, вот он и служит господину.

— Джено скорее друг, нежели слуга.

— Подружиться со зверем еще сложнее, чем его поработить.

У Донхёка язык чесался спросить, а что, если зверь не простой, а перевертыш, но нарушить данное Джено слово не посмел, хоть и знал, что папа никогда не выдаст его тайну.

Ночью поднялся ветер, и к утру воздух звенел первым крепким заморозком.

Донхёк заспался, так что разбудил его торопливый стук в дверь. Он, зевая и кутаясь в шерстяную свитку, вышел в прихожую. Папа уже впустил раскрасневшегося от бега Джисона.

— Сбор… общий, — едва дыша, отчеканил он. — Еще одно нападение.

Собирались молча, впопыхах. Донхёк, не причесавшись толком, натянул первое, что попало под руку, и побежал на площадь. Со всех концов селения медленно стекался люд. Гудели голоса, блестели встревоженно глаза; старики шаркали галошами, скрипели на все лады, молодчики шушукались, собираясь небольшими кучками и склоняя друг к другу крытые цветастыми платками головы.

Донхёк держался папы, Джисон бежал впереди и поторапливал их.

Старик Пак восседал на лавке у Дома Собраний. У крыльца, уперев руки в крутые бока, расхаживал злой как десятеро леших староста. Джемин что-то говорил учителю Чону. Рядом переминалось с ноги на ногу еще несколько бородатых мужиков с лесопилки. Отец тоже был тут, потемневший от нерадостных вестей, неуклюже-огромный в своем коротком кожушке.

Папа с Донхёком протиснулись к нему.

— Что там? — спросил папа.

— Городничий. Вон, извозчик его сидит, сейчас все расскажет, если вспомнит, как говорить. — Отец кивнул на притаившегося в глубине крыльца мужика с головой-смоквой. Он все так же прижимал к груди руки, хоть вожжей в них уже не было. Лицо посерело, уголки прикрытого усами рта заметно подрагивали; на виске пульсировала жилка.

Староста поднял руку, и толпа замолкла. Он прокашлялся и заговорил.

Донхёк стоял далеко, в ушах шумело от быстрой ходьбы, и он с трудом понимал, что староста лепечет. Тот и не пытался докричаться до всех.

— …беда. Порожняк… на охоту. Сегодня ночью… городничего и его… древним стариком… удалось спастись. Сейчас сам… расскажет.

Извозчик, нетвердо ступая, подошел к краю крыльца, воззрился на толпу затравленным взглядом и еще сильнее прижал к запавшей груди кулаки. Усы его задрожали, и он расплакался. Донён, вынырнувший будто из-под земли, протянул ему ковшик воды. Извозчик хлебнул немного, икнул раскатисто, так что сидевшие на рябине воробьи взмыли в небо, и нетвердым голосом заговорил:

— Мы, значится, уже выкатили из Лесу, когда глядим — у верстового столба старичок мнется. Котомка через плечо, накидка латаная-перелатаная, лапти каши просят. Я притормозил, говорю, эй, дедушка, куды путь держишь, а он отвечает, мол, не беспокойся, милок, езжай своей дорогой, я подожду почтовую. Я ему: если до города, так нам по пути, места в фургоне хватит, залезай. Начальник мой высунулся, старика оглядел, махнул рукой. Он совсем немощный был, видно сразу — не евши нормально с сотворения мира. Ну что такого опасаться? Стукнешь разок, он и ноги протянет.

Старик в повозку ель вполз, подсобить пришлось. Говорит, у сына младшого первенец родился, на крестины собрался. Полдня топал проселочной — ни единой повозки не встретил. Еще и поясняет: "Небось, из-за Порожняка этого окаянного никто из дому носа не кажет, а мне, старику древнему, чего терять?" И так правдиво излагает: заслушаешься.

Ну мы и покатили дальше, а время-то позднее: шлях дождем развезло, по версте в час волочимся. Я, по правде сказать, чутка вздремнул, а чего нет, лошади дорогу знают, не заплутают: все прямо и прямо, до самой переправы, а там у моста застава — растуркают. Ну а потом… начальник мой… он… как завопит. Я с перепугу в лужу свалился, а лошади дальше понесли, но скоро остановились. Я едва на ноги поднялся, как вижу, из фургона вываливается оно… Я в жизни своей такой жути не видывал, вот и… короче, деру дал. А оно… за мной понеслось. Я оглянулся, а чудище скользит над землей, будто той мерзко носить на себе такое зло. — Извозчик побелел весь, глаза расширились, взгляд замер в одной точке. — Думал, мне конец. Он нагонял меня, а потом… потом… потом появились они. Целая стая. Волки… — Он пошатнулся, и Донён подхватил его под локоть. — Встали между мной и этим, и оно застопорилось. Я оглянулся еще разок, а потом бежал, не переводя духу, покуда не добрался до селения. Волки, понимаете? Не меньше сотни. Отродясь подобного не видывал… — Голос его сел, и он грузно опустился на крыльцо.

Староста вновь поднял руку, и все открывшие было рты с дружным недовольством их захлопнули.

— Совет Старейшин порешил, что с сей минуты и до тех пор, пока Порожняка не изловят и не уничтожат, объявляется комендантский час. С наступлением сумерек и до восхода солнца всем, повторяю, всем жителям селения запрещается покидать свои дома. Нарушителей строго покараю, а если до них доберется Порожняк, то сами виноваты, я предупредил.

— И как вы собираетесь его изловить, если все по домам сидеть будут? — крикнул кто-то из толпы.

— Об этом позаботится Конклав. Мой сын и господин Чон вызвались ехать в город и заявить о случившемся в Круглый Дом. Там лучше знают, как с нежитью поступать.

Толпа заволновалась. Джисон, отиравшийся поблизости, побледнел и во все глаза уставился на Джемина. У Донхёка самого душа ушла в пятки. Если Порожняк обосновался у тракта, то Джемин с учителем в опасности. Пускай они и не станут подбирать незнакомцев, но как знать, что Порожняк не доберется до них иным путем? Если верить извозчику, он передвигается отнюдь не людским способом. Дорога в трех местах пролегает через лес, отец рассказывал, да один, на подъезде к реке, такой густой и одичалый, что порой двум повозкам не разминуться. Там-то нежить и устроит засаду, коль ум в голове имеется. А он точно имеется, раз додумался безобидным дедуганом прикинуться.

— Все, собрание окончено. Расходимся по домам. У вас есть время до заката, чтобы управиться со всеми делами, так что лучше поторопитесь. — Староста замахал на всех руками и тяжелой ходой двинул к Джемину и учителю Чону.

— Идем, сынок. — Папа взял Донхёка за руку.

— Я на секундочку, — пропищал Джисон, пошарил за пазухой и, стянув что-то с шеи, метнулся к Джемину. Учитель Чон приметил его первым и толкнул Джемина в бок. Пожалуй, в селении не осталось ни одного человека, который бы не ведал о чувствах Джисона. Тот покраснел — даже издали было видно, как отчаянно заалели его уши, — но смело шагнул к Джемину и вложил ему в руку то, что снял с шеи. Джемин поглядел на свою ладонь. Он не улыбнулся, как у него водилось, и взглянул на Джисона так, словно видел его впервые. Джисон опустил голову и отступил на шаг. Джемин поймал его за локоть и миг — долгий, пронзительно-тихий в этой человеческой, крикливой кутерьме, — смотрел ему в глаза, а после мягко, с благодарностью поцеловал в щеку.

Джисон, закрыв пылающее лицо руками, бросился прочь. Донхёк с трудом его нагнал.

— Что ты ему такое дал? — спросил он.

— Свой оберег. Мне дедушка их на каждые именины дарит. На удачу и от дурного глаза. Подумал, Джемину он сейчас нужнее.

— Хорошо подумал. — Донхёк потрепал его за ухо. — Надо было и учителю Чону подарить что-нибудь.

Джисон покраснел еще гуще и выпалил:

— Ему Юнцинь подарит, уж не беспокойся.

Донхёк застонал.

— И ты туда же?

Джисон пристыжено потупился.

— Конечно, нет! Но это не значит, что Юнцинь… Он часто хаживает к дедушке, говорит о всяких травках-муравках, амулетах и прочем… ну ты знаешь, ведовском. Он уж точно и за порог учителя Чона не пустит, не защитив его от всякого лиха. Учитель, может, и другому принадлежит, а вот Юнцинь его любит и не позволит Порожняку до него добраться.

Донхёк улыбнулся, а у самого защемило в груди. Он никогда не влюблялся, даже понарошку, как это случалось у детворы, что лишь начинала понимать разницу между альфой и омегой, и, глядя на Джисона и Юнциня, ему делалось так тоскливо, что впору утопиться. Вдруг он никогда никого не полюбит? Вдруг не умеет любить вовсе? Такое ведь случается с людьми. Родился, уже полный до краев, на других местечка совсем не осталось. "Ну нет, глупости", — тут же отдернул он себя. Родителей же он любит, значит, не совсем пропащий. Любовь, по сути, вся едина, вот как страх, к примеру. Страх — он один, а предметов и обстоятельств, что его вызывают, много. Донхёк всегда боялся мотыльков, чем немало потешал папу, который не мог уразуметь, как можно пугаться чего-то, столь прекрасного? А потом, едва не утонув на озере, начал бояться воды. И страх его перед глубиной ничем не отличался от страха перед бабочками, хоть и вызваны они были различными обстоятельствами. И любовь, он верил, работала по тому же принципу. Коль полюбил раз, то полюбишь и дважды. Возможно, он просто не встретил человека, которого хотелось бы полюбить. Человека, кому, не колеблясь, отдашь защитный оберег, ведь его жизнь важнее собственной.

За спиной взвыла собака, и на миг Донхёку почудилось, что это воет волк. Сердце радостно затрепетало и тут же притихло, осознав свою ошибку. Донхёк прижал ладонь к груди и поглядел на багряно-зеленую, взбухавшую над селением, словно болезненный чирей, громаду Леса.

— Ты чего? — спросил Джисон; теперь и он испуганно пялился на Лес.

— Да так, послышалось. Не бери в голову. — А сам только и думал, сколь чудно все получилось.

Даже дома, взявшись за грязные горшки, корил себя и свое глупое сердечко, что так не к месту обрадовалось лже-волчьему вою. Уж в кого-кого, а в перевертыша он точно не влюбился. Он и видел его всего раз в человеческой шкурке, а волчиком Джено лишь и мог, что умилять да чуточку пугать, о страстных чувствах и речи не шло.

В таких думах и пролетел день. Небо у лесистой кромки горизонта позеленело, как брюшко кузнечика, а в синей вышине рассыпались мелкие звезды. В приоткрытую форточку пахло дымом — где-то по соседству догорала стерня, — и яблочным повидлом. Донхёк стелил постель и мельком взглянул в окно, в потемневший, безлиственный уже сад, на проглядывавшийся сквозь исхудалые, по-стариковски скрюченные его ветви огород. Вдоль межи спешно крался человек, и Донхёк узнал в нем Юнциня. Он мигом позабыл о наволочках и одеялах и метнулся к окну, прижался носом к холодному стеклу и не отрывал от Юнциня глаз, покуда тот не скрылся из виду.

Усадьба их была крайней, подлесок то и дело забирался на огород, и Донхёк с папой давно проложили тропку, что вела от дома к роднику, а оттуда — к святилищу и грибному месту. В селении все об этом знали, но никто не совался, предпочитал ходить главной тропой, которая проглядывалась на добрую версту даже в самую плохую погоду. Иль сквозь вечерний сумрак. Юнциня это точно не устраивало, ведь он нарушил старостин запрет.

Донхёк, не зная, что и думать, побежал к папе и все ему рассказал. Папа отложил шитье и заспешил на задний двор, но направился не к Лесу, как подумал Донхёк, а к усадьбе Паков. Донхёк стал ждать его на порожке, в компании промозглого ночного ветра и соседского пса, что вновь пробрался к ним на подворье, мечтая об угощении и ласке.

— И не сидится вам на месте. — Отец подошел неслышно, прикурил самокрутку и уселся на порожек рядом с Донхёком. Потрепал пса по гладкой, складчатой холке и выпустил колечко душистого травяного дыма в синий воздух.

Месяц стоял высоко, сиял холодно. На ветках ближайших деревьев, будто драгоценные камни, поблескивали капли дождя.

— Все так пугающе и странно, — поделился своими переживаниями Донхёк. Прильнул к отцу, опустил голову ему на плечо. — Я не привык к такому. Папа, конечно, всегда рассказывал о всякой невидали, о Хозяевах и перевертышах, Порожняках и Проклятых, но все это казалось делом давно минувших дней, древней стариной, которой в нашем мире не осталось места. А тут в одночасье грянуло: и Порожняк, и Хозяева, и… первые люди. Они не такие, как мы. Много ведают, чего нам и не снилось. У Куна в корзинке у печи спит змея. Огненно-красная голова, синий хвост. Я ни разу похожих не встречал, а мы с папой каких только змей не повидали…

Отец слушал его, нахмурившись.

— Красная голова, синий хвост… — пробормотал он, не отнимая папироски ото рта. — Красная голова… И кончик хвоста тоже красный? — Отец поглядел на Донхёка.

Тот напряг память.

— Может быть, я не присматривался.

— Это коралловая змея, убийца убийц. Славится тем, что охотится на ядовитых сородичей.

— Но Кун сказал, она безобидная.

— Так и есть. Она редко нападает на людей.

— Откуда знаешь?

— Помнишь, я рассказывал, как работал с отцом на одного горожанина? Его семье принадлежал огромный участок леса у Янтарного побережья. Деревья там особой породы, белый палисандр. При срезе дает удивительный мраморный узор. Мы работали там два сезона. Старик-лесничий частенько притаскивал всякую диковинную дичь, хвастался, какая красота у них водится. Однажды притащил вот такого змееныша. Дохлого, конечно — нашел на тропке у родника. Коралловые змеи охотятся в дождливую погоду, держатся водоемов. Средь бела дня на такую редко наткнешься, разве что случайно потревожишь гнездо. Вот старик этот и рассказал нам об убийце убийц. Местные врачеватели высоко их ценят, ибо яд коралловой змеи в малых дозах чрезвычайно целебен, но добыча его — дело опасное. Гадов они никогда не убивают — заставляют прокусить специальный кожаный мешочек и впрыснуть туда немного яда. Часто случается, змея кусает змеелова, а противоядия нет. Змееловы в тех краях — люди почитаемые, в их честь даже праздник справляют.

Донхёк вспомнил чудодейственную мазь, которой его снабдил Кун, и подумал, а не использовал ли и он змеиный яд? Отек и синяки сошли за пару дней, будто и не было их никогда, и боль она снимала за мгновение. Стоило бы расспросить Куна о составе, да разве это его волновало?

У изгороди показался папа, и за миг он уже брел через палисадник, шурша тихо листвой. Скрипнула калиточка. Папа поглядел хмуро на приткнувшихся у порога мужа и сына. Пес улизнул восвояси: папа вечно гнал его со двора метлой, ибо псина охотилась на цыплят.

— Чего это мы тут прохлаждаемся? А ну брысь в дом, пока вездесущий Ухун не увидал, что вы запрет нарушаете, да не доложил обо всем старосте. Только виры мне не хватало за вас уплатить.

Отец с Донхёком переглянулись, мол, и кто из нас тут запреты нарушает, да вслух ничего не сказали: дороже будет.

— Так что с Юнцинем? — спросил Донхёк, когда папа пришел к нему в комнату погасить свечу.

— Старик говорит, так надо. — Папа тяжело вздохнул. Донхёк видел — неспокойно ему, да что он мог поделать? — Есть у меня одна догадка. Поглядим до утра. Думается, к рассвету все решится.

— Что решится? — У Донхёка по телу побежали мурашки. — Не пугай меня так.

Папа на это лишь головой покачал.

— Не нашего ума дела.

— Пап…

— Спи, маленький. — Папа поцеловал его в лоб и, погасив свечу, вышел из комнаты.

Донхёк долго лежал, вглядываясь в живую, дышащую лунными тенями тьму, и думал о словах папы, но ничего толкового в голову не приходило. Видать, и впрямь не его ума дело. Не мог ведь Юнцинь Порожняком быть, как Джисон навоображал? Будь это так, он бы давно всех порешил. Успокоив себя этой мыслью, Донхёк уснул.

И приснился ему сон. Комната его исчезла, вокруг вздымались безликие деревья, посеребренные звездным светом. Донхёк стоял посреди поляны: незнакомой, темной, влажной. В высокой, прибитой заморозком траве чернели ягоды рябины. Ветер скрипел исхудалыми кронами, раскачивал их полого над головой. Донхёк, однако, не чуял его дыхания. Он огляделся по сторонам и понял, что на поляне он не один. У северной ее оконечности собрались люди, и Донхёк их сразу признал. Юнцинь сжимал в руках пучок каких-то трав; они густо и ржаво чадили. Донхёк присмотрелся, распознал полынь и лесную жимолость, сквозь потемневшие ветки которой проглядывались алые плоды волчьего лыка. Напротив Юнциня, держа в руках такой же букет, замер Хозяин. Джено огромным призрачным псом возвышался над распростертым на земле телом. Подле него, опустившись на одно колено, стоял Юта. В поднятой руке блестел коготь из каттанийского стекла. Тело шевельнулось, издало клокочущий, будто вытекающая из порванного бурдюка вода, звук. Юнцинь и Хозяин монотонно, нараспев заговорили на незнакомом Донхёку наречии. Джено неподвижно глядел на кинжал в руках Юты. Тот опустился на высоко вздымающуюся грудь человека. Человек вскрикнул, а затем разразился каркающим смехом. Из горла его, будто минуя рот, потекли слова:

— Пускай. Придут другие. Полчища таких, как я, и очистят землю от гнилого семени. Тебе же подобных больше не осталось. Никто вам не поможет.

Джено вскинул морду к звездному небу и громко взвыл. На вой его, заглушая булькающий хохот, откликнулись десятки, сотни волчьих голосов.

Юта недрогнувшей рукой всадил кинжал в раззявленный в бездушном смехе рот. Крови не было. Из распоротого рта потекли струйки темного дыма, потянулись к Юте, будто плети вьюнка. Волчий вой сделался невыносимым. Юта склонился над уже мертвым телом. Черный дым потек ему в рот.

Донхёк зажмурился и проснулся. Вой не смолкал.

Донхёк сел в постели. Сердце его бешено колотилось, по груди и шее катился холодный пот. Донхёк встал и на ватных ногах доковылял до окна. Волки выли за Бором, там, где пролегали ничейные земли. Там, где прошлой ночью их встретил извозчик городничего.

Донхёк закрыл глаза, попытался во всех деталях припомнить сон. Образы размывались, запах жимолости таял в свежем ночном воздухе, а голос страшного человека гинул в заунывной волчьей песне. Нужно было что-то сделать, не дать забвению полностью поглотить сон. Привидевшееся казалось Донхёку безумно важным, и он, не в силах даже себе объяснить, почему, заметался по комнате, нашел старую, пожелтевшую от времени открытку и огрызок карандаша, послюнил его хорошенько и, приткнувшись на залитом лунным светом подоконнике, торопливо записал все, что помнил. Перечитал, дополнил всплывшей в памяти подробностью и с полегчавшим сердцем забрался в постель.

Волчий хор вытянул особо тоскливую ноту и смолк, только эхо их голосов еще некоторое время катилось над Лесом, но вскоре стихло и оно.

Донхёк полежал, вслушиваясь в звуки за окном, но все было тихо, до тревожности обыденно, и он, сунув руку под подушку, где теперь на пару с кинжалом покоилась и карточка с записанным на ней сном, незаметно для себя уснул.

А утром ничего не случилось. Донхёк рассказал папе о сне и волчьем вое, и тот посоветовал не брать дурного в голову.

— В такие времена, — сказал он, — чего только не привидится. Мне вот всю ночь дед покойный снился, просил новые сапоги. Говорит, ноги мерзнут. А весь синий сидит, совсем мертвяк. И вроде бы никого больше дома нету, и мне страшно жуть как, но новых сапог, знаю, точно не сыщется, а свои отдавать нельзя: дурная примета. Вот и маялся, пока отец твой на рассвете меня не разбудил.

— Да уж, чего только не приснится, — протянул Донхёк и бросил взгляд за кухонное окно. К ним, кутаясь от сильного ветра в свитку, спешил Джисон.

— Волков слыхали? — спросил он, всучив папе узелок с десятком утиных яиц. — Кумушки только об этом и твердят. В лавке толпа: не протолкнешься. Говорят, давно стая так близко к селению не подходила. Когда охоту запретили, они по округе шляться перестали, а вчера точно у старого моста были.

— Разве не за Бором? Мне показалось, на ничейной земле. — Донхёк перевернул картофельную оладку.

Джисон замотал нечесаной головой. Соломенные его волосы в беспорядке упали на лицо: сколько бы он их не прилизывал, они так и торчали во все стороны вороньим гнездом.

— Ближе. Следы видели. Староста, только рассвело, отправил Мунхэ с сыном в Лес, поглядеть, что да как. Говорит, волков изголодавшихся ему для полного счастья не хватало. Следы нашли на том берегу речушки, много следов, но самих волков не видать. Поди, вернулись восвояси. Но что-то ж их сюда привело? Как пить дать — Порожняк. Может, кого из общинников сожрал? У них там дозорные ходят, гляди, схрумал под шумок одного, а волки нежить на дух не выносят, вот и подняли хай.

Папа медленно покачал головой.

— Бор — место древней Силы. В центре общины растет страж-древо, тысячелетний дуб. Ходит молва, что выросло оно из костей первозверя, Великого Змия, и корни его глубоко под землей сплетаются в огненное кольцо. Ни одна нечисть не пройдет через столь мощный защитный круг.

— Я видел это древо, — сказал Донхёк. — Оно такое большое, что под ним уместилась целая улица с домами и палисадниками.

Папа кивнул.

— Ясным зимним днем его могучую крону видать даже с нашего подворья. Первые люди надежно защищены.

— Жаль, у нас нет ничего подобного. — Джисон раздосадовано поморщил свой мышиный нос. — И почему старейшины не попросили у первых людей хотя бы парочку желудей с этого дерева? Можно было бы вырастить свое…

Папа широко улыбнулся.

— В кои-то веки дело говоришь.

Джисон захлопал изумленно глазами, папа рассмеялся и продолжил:

— Это и впрямь толковая мысль. Я даже старосте разок намекнул, но тот скорее свои колоши съест, чем попросит первых людей об одолжении. Он ведь тоже считает, что это они повинны в запрете на охоту, и очень злится. Попервой без дичи пришлось туго, люди недоедали. Потом уже из города свиней да мясных коров выписали, а до того приходилось одной куриной юшкой харчеваться. Но я так скажу: первые люди здесь ни при чем. Ты что сказал давече? Как охоту прикрыли, так волки в Лес соваться перестали, а почему? Да потому, что дичи стало вдоволь, вот им больше и не приходилось в людские селения забредать в поисках пропитания. Хозяева пошли на это, чтоб людей уберечь, а они еще и недовольны остались.

— Люди всегда чем-то недовольны. Природа у них такая. — Донхёк шлепнул последнюю оладью на тарелку. — Пойду-ка капусты срежу: давно уже пора квасить, а мы все не пойми чем занимаемся. Джисон, разговор есть.

— Неужто решили за моей спиной альф пообсуждать? — Папа аж в ладони всплеснул. — Уж не думал, что доживу до этого дня.

Донхёк поджал губы и наградил папу обиженным взглядом. Тот знал, как он относится к подобной болтовне, но все равно подшучивал над ним, ибо где это видано — дорос до девятнадцати зим и ни разу не пошушукался с другом о каком-нибудь симпатичном соседе.

Погода стояла ветреная, студеная, по прозрачному небу неслись стадами кучевые облака, на крепких капустных кочанах то здесь, то там искрилась на солнце изморозь. Донхёк, рассказывая Джисону о Юнцине, срезал две крупные головки и уже повернул к дому, когда заметил на взрыхленной земле следы. Поначалу показалось — тень от небольших комков так набежала, но, приглядевшись, понял, что это отпечатки звериных лап.

— Гляди-ка, — он указал на них ножом, и Джисон подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть, — не волчьи ли?

— Похоже на то. И тут еще. След тянется к Лесу. А тут… точно человек прошел.

— Поди, Юнцинь.

Джисон опустился на корточки, приложил к волчьему следу ладонь. Ладони у него были огромные, совсем как у взрослого альфы, но и их не хватило, чтобы накрыть отпечаток полностью.

— Здоровенная животина.

— Надо поговорить с Юнцинем. Если соседи приметят на нашем огороде волчьи следы, опять меня во всяком обвинят. Пускай занимается своими делишками подальше от нашей усадьбы. — Донхёк рассердился не на шутку, но не оттого, что Юнцинь шлялся по их огороду, как так и надо, а потому, что с ним явно был Джено, а это его отчего-то очень задело.

Оттарабанив капусту на кухню, Донхёк сказал папе, что немного с Джисоном погуляет, и прямым ходом направился к Юнциню. Отец его работал на мельнице и в такой час уже должен был уйти из дому, так что встретиться с ним Донхёк не опасался. Переговорить с Юнцинем следовало наедине. Как бы Донхёк не серчал, а подставлять его не хотелось. Юнцинь всегда был к нему добр, и Донхёк не мог отплатить ему черной неблагодарностью.

Джисону его затея явно не понравилась, и он мышкой семенил следом, так сильно вжав голову в плечи, что казалось, она растет прямо из груди.

— Не трясись. — Донхёк поглядел на него неодобрительно. — Я только попрошу его делать то, что он делал, подальше от моего дома, и все.

По двору Юнциня расхаживали полинявшие на зиму несушки; подросшие цыплята копошились в навозной куче у сарая. Белая, опрятная козочка вяло жевала местами еще зеленую траву. Было тихо, будто дома никого нет, но занавески уже отдернули, а дверь в сени стояла открытой.

Донхёк постучал в боковое окно и вошел внутрь. В нос ударил тяжелый, дымный запах. Донхёк поморщился и огляделся в поисках его источника. На глаза тут же попались брошенные под лавкой сапоги. Грязь на них слегка подсохла, к ней налипла бурая листва и нечто алое, блестящее. Донхёк подошел ближе и понял, что это плоды волчеягодника. Из груди мигом улетучился весь воздух, кровь ударила в голову, загудела трубно в ушах. Донхёк попятился, налетел на Джисона. Обернулся к нему, открыл уже рот, чтобы поторопить его, убраться отсюда как можно скорее, но было поздно. Дубовая дверь, ведущая в светлицу, отворилась, на пороге возник бледный, как тень огня, Юнцинь.

— Ах, вы, ребятушки, — сказал он; в голосе его слышалось облегчение. — Случилось что?

Джисон покосился на Донхёка, а тот — на валявшиеся под лавкой сапоги.

— Можно и так сказать, — проговорил он. — Хотим кой о чем спросить.

Юнцинь кивнул растерянно и жестом показал, чтобы входили.

Печь еще не топили, и в светлице было прохладно, так что раздеваться не стали. Уселись за стол, Юнцинь выставил нехитрое угощение: медовые коржики и брусничное варенье. Джисон взял один и принялся прытко, по-хомячьи, его обкусывать. Донхёк же, стиснув дрожащие ладони коленями, поглядел Юнциню в глаза и прямо сказал:

— Я видел, как ты крался через наш огород к Лесу. А потом мы с Джисоном отыскали волчьи следы. И мы слышали, как ночью выли волки.

Юнцинь опустил глаза в пиалу с вареньем. Огладил ее ободок кончиком пальца.

— И что, старосте доложите? — спросил он тихо, с какой-то внеземной тоской.

— Нет.

— Нет?

Донхёк покачал головой.

— Я знаю, зачем ты уходил.

Юнцинь невесело усмехнулся.

— Да уж вряд ли.

— Вы убили Порожняка. Ты, Хозяин, Юта и его волк.

Улыбка сползла с лица Юнциня. Глаза остекленели, а рот невольно приоткрылся.

Джисон выронил коржик и тоже уставился на Донхёка.

Губы Юнциня шевельнулись, но он не проронил ни слова.

Донхёк, не понимая, откуда в нем взялось столько уверенности, продолжил:

— Перед смертью Порожняк сказал, что будут другие, они очистят землю от гнилого семени, и вы им не помешаете, ибо таких, как Юта, больше не осталось. Он ведь Проклятый, да?

Рот Юнциня широко открылся, взгляд метался по лицу Донхёка.

— Откуда ты знаешь? — спросил Юнцинь, едва шевеля языком.

Донхёк колебался миг, а потом ответил правду.

— Тебе привиделось это во сне? — Голос Юнциня сел до хрипоты. — Да ни один шаман не может столь ясно сновидеть реальность. Что же ты такое, Донхёк?.. — Он подался вперед, грудью навалившись на стол, и взглядом едва ли не под кожу Донхёку забрался.

— Хочу спросить о том же, — ответил Донхёк, дрожа, как на ледяном ветру.

Юнцинь выпрямился. Поглядел на скомочившегося Джисона, вздохнул и ответил:

— Я полукровка. Мой отец — человек, вы все его знаете, а папа — один из Хозяев Леса. Среди Хозяев мало альф, и те, как правило, уродливы, беспомощны и едва способны зачать ребенка. У каждого из них по дюжине супругов, и только один может принести здоровое дитя. Потому Хозяева с давних пор повадились зачаровывать человеческих альф и рожать детей от них. Мой папа — один из таких. Он околдовал отца, зачал ребенка, а когда я родился — бросил меня на пороге отцовского дома. Отец не знает, отчего он так поступил. Обычно Хозяева оставляют детей себе, ведь ради этого они наших альф и очаровывают. Но, может, папа увидал во мне нечто... нехорошее, потому и подбросил отцу. Я никогда его не знал, да и отец видел лишь раз, и выведать, что да почему, было не у кого. Дед твой, Джисон, тоже из Хозяев будет, но он полюбил смертного и потому остался с ним, прожил жизнь, как человек. В тебе течет его кровь, вот люди и чураются тебя, чуют неладное. В отце твоем и братьях этого нет, потому дед любит тебя больше, чем их.

Джисон прижал ладони к щекам и повернулся к Донхёку, будто спрашивал, что ему с этим делать? Донхёк, по правде говоря, не знал.

— И? — спросил он, обращаясь к Юнциню. — Твой папа был прав? В тебе есть нечто нехорошее?

Юнцинь пожал плечами.

— Время покажет.

— Но у тебя есть… дар? — прошептал Джисон. — Ну как у других детей Леса?

Юнцинь кивнул.

— Это сложно описать словами, но порой ты чувствуешь и понимаешь то, чего другие не чувствуют и не понимают. Это в воде, в земле, в воздухе. Я знаю, как работают травы, из чего лучше сделать оберег, как призвать дождь или… — Юнцинь опустил голову, — или очаровать кого-то, заставить меня… полюбить. Оно возникает будто по наитию, ты просто заглядываешь в себя, и оно там есть, но… я никогда этого не делал. Хотел, но не сделал. Вы ведь верите мне? — Он смотрел то на одного, то на другого, и в глазах его блестели слезы.

Донхёк сразу понял, о чем он говорит. Люд вечно судачил у него за спиной, придумывал всякое о нем и учителе Чоне, но Донхёк знал, что ничего между ними не было, и теперь понимал почему. Юнцинь так боялся походить на папу, что предпочел страдать от безраздельной любви, нежели обрести счастье нечестным путем.

— Ты ведь признался ему? Рассказал о себе правду? Джисон случайно услышал ваш разговор днем раньше.

По щекам Юнциня разлился нежный румянец.

— Мне пришлось. Он ведь не верил в Порожняка и вел себя беспечно. Я должен был убедить его, что нечисть существует, что люди — не единственное зло в мире.

— Он хотел, чтобы ты открылся?

— Да. Твердил, что нужно идти к старосте и во всем сознаться. Чтобы помочь тебе и изловить Порожняка, но, слава хранителям рода, явился ВинВин и согласился выступить в твою защиту. Хозяева тоже почувствовали Порожняка, но они живут в ином мире, отделенном от нашего прочной завесой. Порожняку до них не добраться.

— Тогда почему Хозяин пошел на это? Раз им ничего не угрожает…

— Потому что люди им не безразличны. Я ведь сказал, без простых смертных род их прервется.

— А что за порченое семя, о котором говорил Порожняк?

— Такие, как мы с Джисоном. Полукровки.

— Но разве большинство Хозяев — не полукровки?

— Не совсем. Точнее, так-то да, но они живут в ином мире, и там все пронизано Силой, они питаются ею, как младенцы — молоком своих пап, и Сила постепенно вытесняет из них все человеческое. Первые Хозяева были порождением этой извечной Силы. Она существовала всегда и будет существовать, даже когда нашему миру придет конец, частичкой живой энергии где-нибудь на окраине первичной пустоты. Такие, как мы, можем лишь пригубить ее. Сила в своем чистейшем виде нас погубит. И многие староверы, принадлежащие к четырем главным ветвям человечества, считают, что грязнокровки оскверняют источники Силы, растрачивают ее мощь на мелочные, никчемные людские потребности, тогда как она нужна Хозяевам и их помощникам, первозверям, для поддержания жизни в нашем мире. Хозяева… они ведь словно ткачи, что бесконечно ткут полотно реальности из тончайших нитей Силы.

— Но отчего мы — грязнокровки, плохое семя, а первые люди — нет? Разве они не такие же, как мы? — Джисон аж побагровел от возмущения. Веснушки его вызывающе рыжели.

— Первые люди — прямые потомки первозверей. Часть их в какой-то миг просто перестала ползать, летать, плавать или бегать на четырех лапах. А от их союза с Хозяевами произошли мы. Но в ту пору Хозяева еще были молоды, их род процветал, и они оставляли полукровок в нашем мире, те постепенно отделились от первых людей и расселились по всей земле. Первые же люди отгородились от них, не позволяли своим детям вступать в браки с простыми смертными, заботились о чистоте крови. Каттани — одно из самых многочисленных племен первых людей, уцелевших до наших дней. И Донхёк, по сути, тоже полукровка.

— Но папа… он никогда не говорил. — Донхёк не находил слов. — Он всегда повторял, что каттани — рудокопы и охотники, и по легенде племя произошло от праволка, но… — Он осекся. Горло сдавило непрошеными слезами.

— В здешних краях первых людей не жалуют. Он заботился о твоем будущем.

— Но папа никогда не скрывал, что родом из Каттани. Если бы они в самом деле были первыми людьми…

— Каттани — глухой горный край. Каттанийский хребет тянется от побережья Ледяного моря до хребтов Безумия; людей, которые там бывали, и знакомы с местными племенами, в наших краях ты вряд ли встретишь. Да и каттани, по правде сказать, предпочитают величать себя рудокопами и не трепаться на каждом углу, что из первых людей. Ведь они живут торговлей, а если люди прознают правду, начнут относиться к ним с опаской. Потому-то твой папа и не скрывал, где его родина, а вот о своем происхождении предпочитал говорить, как о сказке.

Донхёк уставился в стену перед собой. Многое теперь стало понятным и объяснимым. Его способности к охоте, любовь к Лесу, свободолюбие и непреодолимая тяга к волчьему племени. Еще будучи ребенком он чутко откликался на волчью песнь и плакал ночами в подушку, когда папа в очередной раз не позволял приютить отбившегося от стаи волчонка. Донхёк знал, что щенок погибнет, и горевал о нем, как о родном брате. А тут еще и Джено. В поведении его наконец-то появился смысл. Джено не мог не почуять в нем пускай и жидкую, но волчью кровь.

Донхёк встрепенулся, будто кто влепил хорошую оплеуху, и, толком не соображая, что говорит, прошептал:

— А перевертыши? Они откуда взялись?

Юнцинь поймал его взгляд.

— Что ты знаешь о перевертышах?

— Ничего.

Юнцинь сощурился. Понял, что Донхёк врет.

— Перевертыши разные бывают. Одни — порождение темной Силы, люди, проклятием злым обреченные извечно обращаться чудищем по воле Луны, а другие… других осталось очень мало. Четверо первых зверей: Владыка Юга, Великий Огненный Змей; Владыка Ветров, Всевидящий Ворон; Владыка Западных морей, Царь-Рыба и Владыка Севера, Первый из Четырех, Праволк, — были созданы Хозяевами, еже помогать в их деяниях на земле. Они умели обращаться людьми, но со временем часть их потеряла эту способность: одни навсегда превратились в зверя, другие — стали первыми людьми. Но некоторые еще помнят, как быть и тем, и другим, их мы и называем первозверями. Но встретить их в наших краях вряд ли возможно. — По тому, как Юнцинь произнес последние слова, Донхёк смекнул, что лучше ему и впредь о Джено помалкивать. — Первозверь — источник чистой Силы. Если о нем проведают плохие люди и… нелюди — быть беде. Не знаю, слышали вы или нет, но Конклав с момента своего основания ведет на них охоту. Наличие парочки первозверей, подчиненных их воле, укрепит их положение и наделит неоспоримой властью. Понимаете?

Донхёк и Джисон, обменявшись взглядами, неуверенно кивнули.

— А теперь, ребятки, бегите домой. Подумайте хорошенько о моих словах и никому ни чичирк о случившемся в Лесу. А еще лучше — забудьте об этом разговоре вообще. — Юнцинь поднялся из-за стола.

Донхёк и Джисон последовали за ним.

Уже у калитки Донхёк, будто спохватившись о чем-то, бегом вернулся в дом.

Юнцинь лишь глаза закатил.

— Что еще?

— ВинВин… Хозяева… Они ведь не ради трех грязнокровок вмешались? Поняв, что Порожняк никуда не ушел, они расправились с ним с помощью Юты, дабы люди из Конклава ничего не нашли и убрались восвояси, пока… не проведали о Джено. Я прав?

Юнцинь смотрел на него странным, нечитаемым взглядом.

— Меня больше интересует, — молвил он, наконец, — откуда о нем узнал ты?

— Он сам сказал.

— Сам?! — Юнциня будто обухом по голове ударили. — Он при тебе обращался и говорил о себе?

— Ну… не совсем. Он уже… Ночью, у Куна, я проснулся, пить захотел, но в светлице ничего не нашлось, я вышел в сени, а Джено был там. Я сам догадался, что он перевертыш, и он попросил никому о нем не говорить.

— Догадался? Сам?

Донхёк опасливо кивнул.

— Ах, ну да, — Юнцинь прикрыл глаза ладонью, — после твоего сна меня это не должно удивлять вообще. И? Ты кому-нибудь о нем рассказал?

— Нет. Джено сказал, в общине не любят перевертышей, и если кто-то прознает, то…

— Ну да, эту басню скормил ему Кун, когда Юта приволок его в общину. Ни слова, понял? Никому. Ни Джисону, ни папе. Ни-ко-му. А теперь проваливай. У меня из-за вас голова разболелась.

Донхёк спорить не стал и ушел, хоть и понимал, что Юнцинь пытается от него избавиться, дабы рвануть к Хозяевам и все им рассказать. Чем это чревато, Донхёк не догадывался, но надеялся, что его не заставят умолкнуть самым решительным способом.


========== Глава 6 ==========


Когда Донхёк вошел на кухню, папа уже нарезал тонкой соломкой морковь. Посеченная капуста белоснежной горой возвышалась посреди стола.

— Ну как погуляли? — не отрываясь от работы, спросил папа.

Донхёк скинул накидку и опустился на скамью рядом с ним.

— Мы у Юнциня были, и он кой-что нам рассказал.

Папа кивнул, мол, продолжай. Нож в его руках двигался споро, стук его не смолкал ни на миг.

— Почему ты не сказал, что из первых людей? Почему вы с дедом ушли из общины? И откуда во мне все это? Мне сон приснился, который оказался явью. Юнцинь говорит, такое не под силу даже провидцам.

Нож замер лишь на миг.

— Юнцинь много говорит. — Голос папы звучал устало, но не зло. Признание Юнциня скорее раздосадовало его, нежели разозлило. — Добром это не кончится.

— Я его вынудил. Так ты ответишь?

— А у меня есть выбор?

Оба помолчали. Затем папа продолжил:

— На первый вопрос ты и сам ответ знаешь. Люди не жалуют тех, кто не похож на них. Твой дед решил, что ни моему будущему мужу, ни детям лучше не ведать, кто я такой. Особых способностей у меня нет — лишь знания, которые сейчас многими позабыты. Мне семь было, когда мы ушли из Каттани, но обучение в наших школах начиналось с четырех лет. За три года я многому научился, да и после твой дед не оставлял наших занятий. Почему ушли, спросишь? Да потому, что и среди первых людей встречается гниль. Дядя моего папы был одним из таких людей. Он ненавидел твоего деда, ибо мечтал выдать племянника за своего сына. Папа же был человеком впечатлительным и ранимым, и не верил, что кто-то из родни может причинить ему боль. Однажды, мне как раз исполнилось шесть, дядя оклеветал твоего деда. Внушил папе, что отец ему не верен. Для папы это был страшный удар. Он слег. Отец заботился о нем, всячески доказывал свою верность, но сердце папы было разбито. Он никому уже не верил, и спустя полгода, когда отец ушел на охоту, а я отправился на занятия, папа… — Он осекся. Донхёк накрыл его ладонь своей и крепко сжал.

— Не продолжай. — Он и так все понял и не хотел, чтобы папа снова это переживал.

— Мы с отцом не могли больше там оставаться и ушли. Долго искали свой уголок, и однажды Соколиный шлях привел нас к Лесу, и мы поняли, что сможем здесь жить. Тогда еще в селении было мирно, первые люди не покидали Бора, и местные охотились, где хотели. Меня определили в школу для омег, и пускай наукам там обучали совсем иным, я быстро привык, приспособился. А вот твоему деду было туго. Он так до конца и не свыкся с новой жизнью, а когда запретили охоту, и вовсе пал духом.

— Ты сердишься на него за то, что ушел?

— Нет. На самом деле… я уверен, что он еще жив. Таких, как он, трудно сломить. Нашел себе укромное местечко, вдали от людских глаз. Живет охотой и собирательством, зимует в покинутой медвежьей берлоге. У него все хорошо.

— А отец… ты ему так и не рассказал?

Папа фыркнул.

— Если бы. Однажды, сын, ты встретишь человека, которому захочешь рассказать о себе все самое потаенное, ибо будешь уверен: он никогда тебя не предаст.

Донхёк улыбнулся, и папа — тоже.

— Я очень хочу, сынок, чтобы ты повстречал такого человека. Это — большое счастье.

"Или не человека", — подумалось Донхёку. Что, если они с Джено в самом деле как-то связаны? Что, если им суждено было встретиться? Во времена, подобные этим, верить в совпадения становилось сложно.

— А мой дар? Ты сказал, у тебя нет особых способностей, тогда откуда оно во мне?

Папа нахмурился.

— Есть у меня одна догадка. Дед Джисона, твой крестный отец, не совсем обычный человек.

— Знаю, Юнцинь рассказал.

— О, тогда еще лучше. Понимаешь, сыночек, в чем дело… Дети Леса не приспособлены к жизни в нашем мире, он для них слишком суров. Потому-то они и создали первозверей, а сами укрылись в своей реальности, отделенной от нашей завесой Силы. Если же им по какой-то причине приходится покинуть ее, наш мир начинает их менять. Их бесконечно долгая жизнь укорачивается, приближается к людскому сроку, они стареют и умирают, как и все мы. Дед Джисона покинул свой мир по доброй воле. Полюбил смертного, вышел замуж, родил детей. Правда, двое старших умерли в младенчестве, а младший — отец Джисона — ничего от него не унаследовал. Сила покидала его так же стремительно, как угасала его жизнь, и тут родился ты. Ты был совсем слабеньким, хворал много, но старик взялся тебя выхаживать. Я молод был и неопытен, считал его простым целителем и позволял о тебе заботиться. Маленький ребенок, который вечно болеет, — тяжкое бремя, не вини меня за то, что принял его помощь. Я лишь сейчас в полной мере осознал его мотивы. Он почуял в тебе силу каттанийской крови, понял, каким прекрасным сосудом ты станешь, и решил спасти. И… я не могу его осуждать. Скажи он тогда: "Я исцелю его, но он получит часть моей Силы, и люди будут чураться его и ненавидеть", я бы согласился, не раздумывая. Ведь мы так тебя хотели, так о тебе мечтали. Я долго не мог зачать, а когда это случилось, твой отец так обрадовался… Да и после… Старик сразу сказал, что детей у меня больше не будет. Так что ты был нашим единственным ребеночком, мы не могли тебя потерять.

Донхёк едва сдерживал слезы. Папа никогда не рассказывал ему об этом. Донхёк помнил, как много хворал, будучи крохой, а на все вопросы о братике отец отвечал, что папе нездоровится и спрашивать его об этом нельзя. Должно быть, папа винил себя за то, что не может иметь детей, а отец слишком его любил, потому не позволял Донхёку бередить эту рану. А потом появился Джисон, и спрашивать о братике Донхёк перестал.

Донхёк сопливо втянул воздух и крепко-крепко прижал к себе папу. Он твердо решил, что обязательно найдет человека, которому захочет рассказать о себе все самое плохое, родит кучу детишек, папа поведает им все сказки о Хозяевах и первозверях, а отец наделает для них деревянных игрушек, и детишки будут забираться ему на руки, сворачиваться маленькими славными клубочками на притрушенных опилками коленях и блаженно засыпать, ибо нет места на земле надежней и теплее, чем объятия Со Ёнхо…


***


После полудня накрапывал дождь, но скоро кончился. Выглянуло солнце, умытое, посвежевшее, по-весеннему радостное.

Донхёк с папой вычистили старенький ковер и уже развешивали его на тыну, когда приметили Джемина, ловко перепрыгивавшего через синие лужи. Он явно направлялся к ним, и Донхёк поспешил навстречу. Сердце тревожно сжалось. Только сейчас он в полной мере осознал, что вернуться Джемин мог с кем-то из Конклава, и если они выведают про Джено… Но нет, — Донхёк тут же себя отдернул, — если бы в селение прибыл кто-то из Конклава, уже все кумушки стояли бы на ушах. Да и Джено, покуда он на святой земле, ничего не грозит. Вряд ли следовательная комиссия отправится к первым людям, чтобы искать среди них Порожняка. Они точно знают, что Бор надежно защищен, и нечистым путь туда заказан. С этой мыслью Донхёк перевел дух и улыбнулся в ответ на приветливую улыбку Джемина.

— Скучал? — в наглющей своей манере поинтересовался тот.

— По правде говоря, надеялся, что тебя Порожняк сожрет, подавится да издохнет, — сказал Донхёк.

— Уж лучше бы Порожняк сожрал. — Веселость тут же исчезла из голоса Джемина. Взгляд его стал злым. — Этот Конклав — настоящее болото, и обитают там сплошные кикиморы. Всю душу вынули, прежде чем мы добились встречи с секретарем комиссара. С секретарем, понимаешь? Комиссар, видите ли, занят особо важными делами, а Порожняк, который жрет народ направо и налево — оказывается, мелочи жизни. Говорю, он городничего сожрал, а эта мымра в замшевом костюмчике отвечает: "Работа у него такая". Представляешь? Потом дал нам пачку бумажек, перо самопишущее и отправил составлять заявление. В четырех экземплярах. После чего мы заверяли их в полудюжине кабинетов, выстояв очереди, как у ярмарочного балагана. Под конец Джэхён не выдержал, взял это чертово заявление — и прямиком к комиссару. Тот оказался не таким хмырем, хотя бы охрану кликать не стал, а то секретаришка грозился. Прочитал заявление, сказал, что пока врачебная комиссия не исследует тело городничего и не сделает заключение, он ничего предпринять не сможет. Ибо "достоверного" свидетельства, что это нежить, у нас нет, а доверять словам школьного учителя, который нечисти в глаза не видел, он не может. Меня он в расчет даже не брал, ибо я, поди, глупая деревенщина, пня от лешего не отличу.

— И что? На этом все? Присылать людей для разбирательства они не будут? — Донхёк не мог поверить своему счастью, но сообразил встревоженную мину, ибо Джемин мигом заподозрит неладное.

— Пришлют, куда денутся. От городничего лишь ссохшаяся кочерыжка осталась, струпьями укрытая. Ни одна хворь и ни один зверь такое с человеком сотворить не может. Только вот когда они это сделают? К тому времени Порожняк полповета сожрет, спасать некого будет. Ладно, — Джемин провел по лицу ладонью, словно пот невидимый утирал, — идем со мной к Пакам: отдам Джисону оберег.

Донхёк бросил папе, что сейчас вернется, и вслед за Джемином зашагал к большому подворью Паков.

— Так это еще ж не все, — вновь начал Джемин, когда они подошли к калитке, и Донхёк попросил одного из младших ребятишек, что гонялись по двору за чумазым поросенком, сбегать за Джисоном. — Значит, вышли мы из Круглого Дома, и Джэхён говорит: "Отец моего Ильхёна служит в земстве. У него есть знакомства. Поговорю с ним, может, дело быстрее обсвятится".

Земская управа совсем неподалеку размещается, так что мы скоренько добрались до нужного места, как раз к обеду подоспели и поймали этого Ока на выходе. Он нам нисколько не обрадовался, но выслушать — выслушал. Посмеялся и сказал: "Так вот ты чем в своей школе занимаешься. Мы думали, ты темный люд грамоте обучаешь, а ты за нежитью охотиться повадился". Ты бы видел лицо Джэхёна. Отвечать он не стал, поклонился и скоро распрощался. Его аж трясло. Я думал, он кого-нибудь прикончит, так что предложил вернуться на постоялый двор, дождаться наших мужиков — они с самого утра на рынок отправились с поручениями от супруженек, — да прямым ходом чесать домой. Так мы и сделали, но когда уже коней запрягали, явился весь в мыле женишок Джэхёна. Столько высокомерия я даже у старейшин не припомню. Закатил Джэхёну скандал, мол, он выставил его отца посмешищем. Видите ли, кто-то из сослуживцев услыхал наш разговор и пустил слушок, что Ок Чоныль отдает единственного сына за умалишенного учителишку. Он, говорят, в этой своей глухомани совсем одичал, суевериям всяким да сказкам верит, за нежитью гоняется.

Джэхён его выслушал и сказал: "Уходи, пока я не наговорил лишнего". Женишок аж позеленел. Он-то, видать, думал, Джэхён на брюхе поползет к его отцу вымаливать прощения. Но, благо, ума хватило рот закрыть и убраться подобру-поздорову. Джэхён всю дорогу домой сам не свой был, а потом поглядел на нашу деревушку с бугра и сказал: "Давно пора понять, что породистой кобыле в одном стойле с мулом не стоять". А вот и Джисон-и. Как поживает мой спаситель?

Джисон, только вышедший из-за дома, встал на месте как вкопанный. Руки по локоть в земле, лицо тоже все испачканное: видать, сажал под зиму чеснок, — а уши уже пылают ярче закатного солнышка. Малой, проказник, поди, не сказал, что Донхёк не сам явился, иначе Джисон хотя бы умылся.

Донхёк покачал головой и вошел во двор. Мимо с визгом пронеслась хрюшка.

Джемин ловко его обогнул и почесал прямехонько к застывшему соляным столпом Джисону.

— Вот, возвращаю. — Джемин снял с шеи подвеску-оберег и с широкой улыбкой протянул ее Джисону. Джисон отупело поглядел на амулет и ничего не ответил. — Эй, ты чего такой перепуганный?

— Я? — Джисон вздрогнул, будто перед носом его пролетела оса.

— Ты-ты. Ох, у тебя руки запачканы. Давай помогу. — И с этими словами Джемин надел ему на шею оберег. — Ты тут… — Он потер щеку Джисона костяшкой пальца, и Донхёк покраснел от неловкости вместе с Джисоном. Отвернулся спешно к каменной дорожке, что вела к хатке старика, и едва не выругался вслух, когда на пороге приметил ее хозяина в компании человека, которого ожидал увидеть меньше всего.

Кун, укутавшись в накидку, внимательно слушал старика и кивал, а тот размахивал потемневшими от тяжелой работы руками и все указывал на восток.

— Что он тут делает? — Донхёк бесцеремонно схватил Джисона за локоть, обращая на себя внимание. Джемин недовольно насупился, но взглянул на старика и его собеседника.

— Это человек из общины. Он наведывается к дедушке раз или два в месяц, приносит травы, камни всякие и порошки.

— Я знаю, кто это. Я провел ночь в его доме, но понятия не имел, что он приятельствует с твоим дедом.

— Ну вот теперь знаешь. Явился, наверное, чтобы поговорить о Порожняке. Может, посоветует, как защититься от них впредь. — Джисон неловко пожал плечами и смешно наморщил нос. Джемин все еще стоял очень близко, и Джисона это явно волновало больше, чем присутствие на его дворе первых людей.

— Мне бы с ним поговорить… — Донхёк шагнул было на дорожку, но Джисон поймал его за рукав накидки, останавливая.

— Мы уже сегодня наговорились. Не хочу больше ничего знать.

— Ты можешь оставаться здесь, а я…

— Нет! Хватит. Не нужно нам это. Ни тебе, ни мне. Давай жить, как жили. Зачем все усложнять?

Джемин озадаченно поглядывал то на одного, то на другого, но с расспросами благоразумно не лез.

Пока они препирались, Кун и старик двинули к калитке. Кун приметил Донхёка и приветливо ему улыбнулся.

— Как поживаешь, Донхёк? — спросил он. — Как здоровье? Горло больше не беспокоит?

— Нет, спасибо: мазь помогла, — выдавил он. Джисон крепче вцепился в его рукав и так зло сверкнул глазами, что Донхёк прикусил кончик языка. Как бы ему ни хотелось расспросить Куна о Джено, сделать это при свидетелях он не мог. Пришлось пойти на поводу у Джисона и отпустить Куна без лишних вопросов.

Когда он вышел за калитку, старик повернул к ним лысеющую голову и погрозил кулаком. От его зрячего ока точно ничего не скрылось.

— Уж слишком часто вы трое попадаетесь мне на глаза, — прошамкал он, хромая мимо них к большому дому. — Нет бы делом заняться, пока еще есть возможность. — И, поднявшись на крыльцо, скрылся в глубине светлой веранды.

Джисон от неожиданности отпустил Донхёков рукав.

— Он сам… никогда на моей памяти… в дом… сам… — Джисон опрометью бросился за дедом.

Донхёком с Джемином переглянулись и убрались со двора, пока не стали свидетелями семейной свары.


========== Глава 7 ==========


Роскошное блистание зари приковало Донхёка к окну. Небо, в вышине уже холодное, молчаливое, как утро средь погребальных курганов, у самой земли еще горело пурпуром и алым златом. Буревестные облака пронзали его черными стрелами, а на востоке, пустынном и неподвижном, медленно вставал дымно-рыжий месяц.

— К непогоде, — сказал папа, тоже привлеченный необычайно ярким закатом.

Донхёк кивнул и потянулся было к занавеске, когда приметил его. Старик торопливо вышагивал, опираясь на палицу, и зло озирался по сторонам.

— Куда это он на ночь глядя собрался? — спросил Донхёк.

— Поди, к нам.

Старик остановился у их калитки и пару раз стукнул в нее палицей, заставляя соседскую собаку зайтись лаем. Отец был на дворе, колол дрова, так что открыл старику и проводил в дом.

— Ох и намаялся я бегать по всему селу. Не молодчик, поди, уже. — Он грузно опустился на лавку, вытянул со скрипом больную ногу. — Вести у меня плохие.

Папа расставлял на столе угощение, а Донхёк поднес старику воды. Отец поглядел на папу, мол, мне уйти иль остаться, и тот жестом показал, что справится сам. Отец ушел обратно на подворье. За миг послышался тяжелый удар топора.

— В общем, дело — дрянь. — Старик утолил жажду и, запихнув за щеку кусочек тыквы, повел дальше: — Порожняк, как вам уже известно, — он скосил зрячий глаз на Донхёка, — издох, да перед смертушкой проболтался, что будут еще. Как скоро — время покажет, но… Мы как думаем. Помните, лет двести назад случай был — порешили Порожняки с мертвяками чуть ли не целый повет? Конклаву тогда пришлось скоренько всех Проклятых собрать да на нежить натравить. Так вот… поговорили мы об этом со знающим человеком…

— Куном? — не удержался Донхёк.

Старик раздраженно пожевал тыкву.

— И все-то ты знаешь. Ну да, с Куном. Он оллам, ученый человек. Средь первых людей они что-то вроде наших старейшин, хранители древних знаний. Кун многое о тех временах ведает, прапрадед его их застал. Так вот, ходил тогда слух, что Порожняки не с бухты-барахты напали на повет, их кто-то туда направил. Да и помозгуйте сами: откуда в одном месте столько нежити взяться могло? Порожняки из земли не растут. Порожняк — это могущественный колдун, способный насылать сильнейшие проклятия. Порой случается, оно обращается против самого колдуна, и он становится Порожняком, ибо все из него это проклятие выжигает. Пустой совсем внутри, ни граммулечки души не осталось. Вот и бродит по земле и чужие души выпивает. Потому и кликают его в народе Порожняком.

Но чего-то я отвлекся. Прадед Куна — он тоже из олламов был — считал, да и многие с ним соглашались, что все это происки Союза Трех Племен. О Союзе том молва ходит не одну сотню лет. Если верить слухам, состоял он из трех кланов самых первых людей: Клана Бескрылой Вороны, Клана Великой Реки и Клана Змееустов. Они и каттани пытались склонить на свою сторону, но волчье племя осталось верно Хозяевам и ушло в горы, подальше от Триединого союза. Вороны, Змеи и Речные люди считали простых смертных — они кликали их смердяками — и грязнокровок отребьем, сором, что загрязняет мир, который Хозяева создали для них. Но со временем люди стали приносить пользу, да и к Силе не прикасались, а вот полукровки, гнилое семя, Силой пользовались, что еще больше настраивало против них Триединый союз. А уж когда первый Порожняк появился, они окончательно уверились, что правда за ними, и землю нужно очистить от этих никчемных и опасных существ. И не нашли ничего умнее, чем сделать это руками самих грязнокровок. Но чего они тогда не знали — да и никто не знал, окромя самых темных, диких племен, — что в мире людей тоже рождаются особые дети. Их прозвали Проклятыми, ибо на род и племя, где они появляются, выпадало слишком много несчастий. Эти дети целованы самой Смертью. Приходят в наш мир мертвецами, а после пробуждаются, дабы нести смерть за собой. И от смерти спасать. Даже Хозяева не знают, откуда они взялись, ибо Смерть им не подвластна. Смерть — одна из сторон Силы, а Сила существовала раньше Хозяев. Без смерти нет и жизни. И Проклятые знают это лучше других.

Люди же Смерти боятся, и потому таких детей поначалу убивали. Но племя, что подняло руку на проклятое дитя, вскоре и само погибало. Случалось, выживал мальчик-омега, обычно рожденный в один день с Проклятым. Он нес знание о случившемся другим племенам, дабы те не повторяли чужих ошибок. И со временем возник обычай: отнимать проклятому дитя большие пальцы на руках и пришивать обратно, поменяв их местами да повернув ногтем внутрь. Так Проклятого можно отличить от обычного человека, да и отнять себе пальцы снова мало кто решится, ибо без них сложнее управляться с оружием, а это умение — одно из главных в жизни Проклятого, ибо в девять лет — столько, по преданию, было омеге, что принес весть о проклятом дитя, — его изгоняют из племени, снарядив всем необходимым для выживания: теплой одеждой, удобной обувью и оружием.

Донхёк слушал старика и кивал, а сам мысленно представлял Юту. Каждый раз, когда он его видел, на нем были охотничьи перчатки. Даже входя в помещение, он их не снимал. И теперь Донхёк понимал, почему: не хотел, чтобы кто-то увидел его пальцы. "Интересно, — подумалось ему, — совпадение ли то, что именно Юта — особенный ребенок — стал хозяином Джено, особенного волка? Или же та Сила, что создала их обоих, намеренно связала их вместе?"

Донхёк никогда прежде не задумывался о Судьбе, о том, как и что происходит в этом мире, но сейчас, слушая легенды своего детства, которые вдруг стали явью, начинал по-другому воспринимать творящееся вокруг. Он видел все больше знаков, четко выверенного расчета, и все меньше — случайностей. Кто-то незримый и более могущественный, чем Хозяева, колдуны и шаманы первых людей, вместе взятые, связал их, жителей этого крохотного лесного селения, крепким узлом, и разорвать его им явно было не под силу.

— Порожняк наш оказался из болтливых, — вел дальше старик, — и перед тем, как подохнуть, наговорил всякого. Видать, испугать хотел, да только помог нам своей говорливостью. Вырвалось у него, что Проклятых не осталось больше, значит, Триединый расправился с ними прежде, чем напустить на люд Порожняков. Конклав ведет учет Проклятых, да разве уследишь за всеми? Проклятые на месте не сидят, избегают больших городов и селений, прячутся по горным деревушкам, диким лесным общинам, людей, чтобы каждый их шаг отмечать, не хватает, так что исподволь, по одному, Союз до них добрался. А те, до кого не сумели, ушли далеко на север, за Снежную пустошь или по островам скитаются. Покуда Конклав их разыщет — поздно будет.

— Но разве в наших краях больше нет полукровок? Почему мы ничего не слышали о других нападениях? — спросил доселе молчавший папа.

— Да потому как мы первыми на их пути оказались. Кун считает — да и я тоже, — что у Триединого не одно тайное логово. В каждом повете, поди, имеются места, где они держат нежить. Вот потому Порожняк и не успел наследить.

— А почему он напал на Ханыля? Он тоже полукровка? — спросил Донхёк.

Старик хохотнул, отчего тыквенная жижа разлетелась по всему столу.

— Смердяк как есть. Порожняк на тебя зарился, голубчик, да волчик из Бора помешал. Все общинники находятся под защитой страж-древа, да и земля по ту сторону ручья священна. Как ты его пересек, так стал для нежити недосягаем. А Порожняк голодный был, изможденный ожиданием, вот и не удержался, сожрал смердяка. А как понял, что его раскрыли — деру дал, да волки повернули назад. Нам повезло, что большая стая харчуется в наших местах. Кун отправил вестовых по всему повету, дабы народ предупредить, да вряд ли это сильно поможет. Так или иначе, а жертвы будут. Конклав, конечно, в ближайшее время засуетится, да толку? Проклятых нет, а без них они безоружны.

— А Шепчущие? Разве нет против Порожняка какого заклятия?

— Нетути. Они ж пустые. Нечего проклинать. Душа сгинула, а без нее проклятие не прицепится. Только целованный Смертью может убить то, что уже мертво. Забрать это зло.

Донхёк поежился. Он помнил, как нечто черное, мерзостное, перетекало из Порожняка в Юту, и не мог побороть отвращение.

— А Хозяева? — Донхёк ухватился за последнюю лазеечку. Юнцинь и ВинВин были на той поляне, жгли травы и шептали заклинания на незнакомом ему наречии.

— Нет у них такой Силы. Они могут лишь сплести ловушку, загнать Порожняка в нее и какое-то время удерживать, но Смерть им не подвластна. Они никогда не убивают. Это противоречит их природе. Хозяева — творцы, не разрушители.

— Значит, надежды нет?

— Надежда есть всегда, — мягко укорил папа. — Так что нам делать? Как уберечься? — Он обратился к старику.

— Общинники предлагают всем, в ком течет "грязная" кровь, укрыться на время в Бору. Завтра на рассвете их провожатый будет ждать тех, кто пожелает уйти, на перекрестке у Старой дороги. Возьмите с собой самое необходимое: одежду, одеяла, провизию. Как вы понимаете, в Бору охота запрещена, а земли совсем мало, так что они будут признательны, если вы сами себя накормите. Жильем и всякой утварью вас обеспечат. Мы с Джисоном уходим. Юнцинь — тоже. Остальные думают.

— В поселении есть еще полукровки? — Донхёк изумленно уставился на старика.

— А то ты один такой особенный.

— Может, и один. — Папа глядел с вызовом.

Старик крякнул и с невеселым смешком сказал:

— Догадались, значит? Эх, а я надеялся, вы все на волчью кровь спишете.

— Мы вас не виним, — заверил папа, хоть Донхёк был иного мнения. Уж у него к старику имелось несколько претензий, но папа ущипнул его под столом за ногу, и он промолчал. — Только Донхёк не знает, как ему со всем этим быть.

— По правде говоря, я тоже. — Старик в одночасье состарился на десяток лет, осел, как неожиданно оказавшаяся на холоде опара; взгляд его одинокого глаза поблек. — Юнцинь рассказал про видение. Я догадываюсь, что произошло, но понятия не имею, почему. Донхёк не просто увидел это во сне, его дух отделился от тела и перенесся на поляну. ВинВин слыхал лишь об одном подобном случае. Существует старинное предание о том, как Сила, создавая первую живую душу, ненароком разделила ее надвое, а назад соединить уже не смогла и поместила в разные тела. Так появились первые альфа и омега. Но связь между ними оказалась настолько прочной, что души эти неумолимо тянулись друг к другу и рано или поздно, но обречены были встретиться. В этом же предании говорится, что влюбленных Судьба соединяет незримым узелком Силы. Он очень хрупкий, его легко разорвать. Но родственные души приходят в этот мир уже связанными, и когда встречаются, судьбы их сплетаются двойным узлом, и разрушить такой союз невозможно. ВинВин считает, что Сила в тебе пробудилась именно сейчас, ибо ты повстречал родную душу, и дух твой тянется к ней неукротимо.

Донхёк, не мигая, глядел в столешницу перед собой. В день, когда на него напал Ханыль и он впервые прикоснулся к Силе, он повстречал Юту и Джено. Во сне, оказавшимся не сном, он тоже видел Юту и Джено. Так к кому же из них потянулась его душа? В ком признала свое, родное?

"Джено", — ответил он себе, не колеблясь. Это мог быть только Джено.

Донхёк улыбнулся. Джено ведь тоже это почувствовал, иначе почему открылся ему, чужому человеку, при первой же встрече? "Однажды, сын, — прозвучал в голове голос папы, — ты встретишь человека, которому захочешь рассказать о себе все самое потаенное, ибо будешь уверен: он никогда тебя не предаст". Он, Донхёк, был для Джено таким человеком, ибо по-другому и быть не могло.

— Подумайте о предложении общинников хорошо, а мне пора. В дорогу надо собираться.

Папа пошел старика провожать, а Донхёк убрал со стола и оглядел свою крохотную, закопченную кухоньку так, словно видел ее впервые. Все, сказанное за этим крепким дубовым столом, с трудом умещалось в голове. Казалось, он просидел за ним не полчаса, а целую жизнь, и теперь оглядывается назад и пытается рассмотреть тот далекий поворотный момент, когда все изменилось навсегда.

Вернулся папа, за ним шел отец. Рукава его рубахи были высоко закатаны, на натруженных руках вздувались вены. Отец выглядел большим и грозным в этот миг, но стоило ему увидеть Донхёка, как он улыбнулся, и глаза его превратились в два лучезарных, полных добра и ласки полумесяца. Донхёк обогнул стол, нырнул в отцовские, всегда открытые для него объятия.

Папа бегло передал слова старика.

Отец почесал лоб.

— Ну если другого выхода нет, то идите. Я и сам с хозяйством управлюсь, да и до Бора рукой подать: навещать вас буду хоть каждый день.

— А если Порожняк не один? Если целое полчище набежит?

— Не переживайте. Я за себя постоять могу — и не такое видывал на Янтарном берегу. В тех лесах чего только не водилось, а мы с батькой дневали там и ночевали. Так что Порожняка я не боюсь.

— И все же, — папа взял его за руку и заглянул в глаза; он был на добрую голову ниже отца, но в такие мгновения казался внушительно огромным, — если вдруг станет совсем худо, бросай все и беги к первым людям. Мне плевать, что о тебе подумают наши безмозглые соседи. Поклянись, что в случае опасности мигом отправишься в Бор.

Отец рассмеялся и потрепал его по волосам.

— Ну я ж не совсем дурак, чтобы сидеть и дожидаться, пока меня сожрут, — сказал он.

— Ёнхо, я серьезно…

— И я. Серьезней не бывает. Просто, когда ты хмуришься, так и хочется тебя заласкать.

— Пойду-ка собирать вещи. — Донхёк выбрался из отцовских объятий и, пока вконец не отвалились пылающие от неловкости уши, убежал в свою комнатку. Отыскал в сундуке дорожную котомку и уложил в нее чистые сорочки и белье. Затем вынес из каморки полупустой мешок с мукой и пересыпал из ведра в корзину черные бобы. Пришел отец, помог перетащить все в сени и подкатил к крыльцу тележку. Сбегал на огород, нарезал капусты. Папа принес из погреба картошки, а Донхёк натаскал красных тыкв.

— На первое время хватит, — сказал отец, оглядев поклажу. — Если вдруг чего понадобится, я всегда могу донести. Не будут же они брать нас осадой вечно. Рано или поздно Конклав обо всем узнает и доберется до зачинщиков.

Папа устало опустился на нижнюю ступень крыльца. На осунувшемся лице догорали последние отблески зари. Месяц уже стоял высоко: большой и мутный, будто око больного великана.

— Почему бы им просто не оставить нас в покое? Сила безгранична, ее хватит на всех…

— Потому что жизнь несправедлива. Особенно к тем, кто этого меньше всего заслуживает. — Отец присел рядом с папой, обнял его за плечи.

— Думаешь, Хозяева жалеют, что сотворили нас?

— А ты жалеешь, что мы сотворили Донхёка? Порой он ведет себя невыносимо. Да, сынок?

Донхёк с улыбкой кивнул и уселся по другую сторону от отца. Уж кто-кто, а он доставлял родителям немало хлопот.

Папа вздохнул.

— Конечно, нет.

— Вот и ответ. Ты можешь вырастить ребенка по всем правилам, а после он нарушит все до единого. Потому что это его выбор. Мы не в силах решать за него вечно. Не имеем права. Так и Хозяева. Они создали этот мир, а потом просто позволили ему… быть.

— Знаю, но легче все равно не становится. Когда я был маленьким, оллам часто повторял, что Сила безлика, она не добрая и не злая, и только человек решает, использовать ее на худо иль во благо, и все равно, когда мы сталкивались с какой-нибудь нежитью, неизменно говорили: "Им управляет злая Сила". Я сколько угодно могу повторять, что в происходящем нет ничьей вины, но порой думаю: вот если бы Хозяева не создали людей, то…

— Первые нашли бы способ наворотить дел. Не Порожняки, так иная напасть приключилась бы, и все пришло к тому, к чему пришло.

— Отец прав. Ничто не происходит просто так. И то, что случилось — случилось. Чего уже об этом беспокоиться? Прошлое назад не воротишь. Лучше думать, как быть дальше.

— И в кого вы такие разумники удались? — Папа недовольно поморщился. Очень уж он не любил, когда его учат уму-разуму.

— В тебя, в кого ж еще? — Отец поцеловал его в висок. — Время позднее, идем-ка ужинать.

Они поднялись со ступеней и дружно вошли в дом.


========== Глава 8 ==========


Сон начался неожиданно, как и тот, что привиделся прошлой ночью. Миг назад голова Донхёка касалась подушки, а теперь он стоял посреди ночного Леса, и тьма обнимала его за плечи. На нем была лишь исподняя сорочка, босые ноги утопали во влажной листве. Северный ветер шептался с деревьями, те скрипели насмешливо, поглядывая на Донхёка со своей исполинской высоты, и острые синие их тени бесстыдно пронзали его полунагое тело.

Донхёк огляделся по сторонам. Впереди по незримой дорожке шли двое. На одном была короткая охотничья куртка с широким капюшоном, сейчас опущенным, кожаные штаны, что плотно облегали сильные ноги, и высокие сапоги. Второй небрежно накинул на плечи дорожный плащ; рыжая его голова была непокрыта. Рыжий говорил:

— …не было выбора. Если бы он сказал правду, ты бы вел себя иначе и как-нибудь себя раскрыл.

— Тогда почему ты все это мне рассказал? Разве ты не обязан делать, что говорит Кун? — ответил второй.

Сердце Донхёка сжалось в груди, заныло сладко, безошибочно узнавая этот голос. Он, стараясь не шуметь, бросился следом за говорившими. Ноги легко касались земли, он чувствовал ее сырость и прохладу, но звуки шагов будто глохли, поглощенные наплывавшим из-за деревьев туманом.

— Именно поэтому я все тебе рассказал. Кун просил уничтожить следы полукровок, но стереть след Силы не так-то просто даже для существ, подобных мне. Я, может, и из Высших, но не всесильный. Один-два следа еще куда не шло, но утром здесь пройдет, по меньшей мере, с полдюжины носителей Силы, и скрыть это будет не легче, чем стереть высеченные в камне письмена носовым платком. Поэтому мне нужен дополнительный источник Силы, который ты. Мы делаем это одинаково, ведь по сути мы — братья. Ты из первозверей, и я им был, покуда не умер.

— Но ты из Огненных Змей, а я — Волк. Разве наши Силы не разнятся? Ведь в этом была задумка Хозяев, не так ли?

— Не придирайся. Наши Силы взаимосвязаны, одна без другой не существует. Просто расслабься и позволь мне сделать свою работу. Я возьму немного, ты ничего не почувствуешь. В тебе за двадцать лет столько ее накопилось, что и Хозяевам не снилось.

— Но разве это не опасно? Если я прикоснусь к Силе, это почувствуют. Ты сам сказал, что все спят и видят, как бы до меня добраться.

— Святые праотцы, дайте мне терпения. Тебе никто не говорил, что ты зануда?

— Чэнлэ…

Рыжий остановился. Туман поглощал лунный свет, и Лес, и две фигуры, застывшие посреди него, окутывало призрачное, замогильное свечение.

Донхёк тоже замер и затаил дыхание, прислушиваясь.

— Хорошо. Возможно, ты прав, и тебя раскроют, но разве у нас есть выбор? К тому же, не твоя ли это была затея? Кажись, это ты два дня кряду нудил, чтобы Кун обратился к Совету и помог людишкам. Какое тебе вообще до них дело? А может, всему виной тот миловидный омега, которого ты не так давно притащил ко мне домой?

Донхёк не видел лица Джено — его скрывал капюшон, — но заметил, как напряглось его крепкое, жилистое тело. Он будто вмиг окаменел, превратившись в темного идола.

— А разве не Кун учил нас, — голос Джено звучал тихо и ровно, — помогать всякому, кто нуждается в помощи?

— Тогда чего нудишь?

— Того. Ты представляешь, что будет, если обо мне прознают? Мы и глазом моргнуть не успеем, как к Бору сбежится войско Порожняков с Триединым союзом во главе и половина — если не весь — Конклава.

— Ты преувеличиваешь.

— Я повторяю твои слова, или ты забыл, что говорил десять минут назад?

Рыжий — Чэнлэ, если Донхёк правильно расслышал его имя — застонал.

— И что ты предлагаешь?

— Обойтись без этого? Просто… — Джено перешел на шепот. — Я не хочу навредить еще больше. Смысл от этой затеи, если мы сейчас раскроемся? Мы должны помочь селянам, а после, возможно, и другим людям. Но если в Триедином союзе узнают про нас с тобой и тем более — Юту, то ничего не выйдет.

— Ты такой хороший, что аж тошно. Ладно, ты прав, а я просто не хочу вечность торчать в змеиной шкурке. Но придется, ибо после чистки я буду восстанавливаться дольше, чем Хозяева создавали мир. Идем. ВинВин, поди, уже заждался.

— Пожалуйста, не называй его по имени, это неуважительно.

— Ради праотцов, помолчи...

Они вновь зашагали вперед, а Донхёк остался стоять на месте. Туман обступил его плотным кольцом, и он, вдруг испугавшись, крикнул им вдогонку короткое, слабое: "Джено". Джено обернулся. Донхёк все еще не видел его лица, но почувствовал его взгляд.

— Что? Что такое? Что ты там углядел? — встревожился Чэнлэ. Донхёка он явно не видел.

Джено, не обронив ни слова, направился к Донхёку. Тот даже дышать перестал. Если это сон, то ничего не случится, а если нет, значит, ВинВин был прав. Значит, они с Джено…

Джено протянул к нему руку. Он был совсем близко, Донхёк видел его красивое, мужественное лицо и глаза, все такие же прозрачные и глубокие, как колодезная вода. Джено смотрел изумленно и вместе с тем — с надеждой. Пальцы его коснулись рукава Донхёковой сорочки. Донхёк вздрогнул — так отчетливо он ощутил это прикосновение — и проснулся.

Сквозь занавески муторно сияла луна, дальше садовой ограды ничего не видать из-за тумана. Донхёк поднялся с кровати и прошелся по комнате. Сердце выскакивало из груди, по телу бежали мурашки. Кожа в том месте, где ее коснулся Джено, пылала. Донхёк все еще ощущал его прикосновение, хоть больше ничего не указывало на реальность произошедшего. Ступни были сухими, ни следа грязи, ни одной травинки, прилипшей к стопе.

Завтра, — решил Донхёк, — как только выпадет возможность, он непременно разыщет Джено и поговорит с ним. Он должен убедиться, что это не сон, что они в самом деле связаны. Да и о Чэнлэ стоило бы спросить. Странный тип. Говорил о доме Куна так, словно это его дом, но Донхёк мог поклясться, что Кун живет один.

Он обернулся к окну, мазнул взглядом по подоконнику и едва не вскрикнул от неожиданной догадки. Убийца убийц. Чэнлэ ведь сказал, что не хочет провести вечность в змеиной шкурке, но придется. Еще один перевертыш? Первозверь?

"Ты из первозверей, и я им был, покуда не умер", — словно наяву услышал Донхёк слова Чэнлэ. Он мертв? Неужели Джено общается с мертвецами? Но тогда почему Чэнлэ не заметил Донхёка? Они ведь оба духи. Но ведь была еще и змея. Вполне живая. И Кун точно знал, что она такое.

Донхёк мотнул головой. Чем больше он об этом думал, тем сильнее запутывался. Проще было обо всем расспросить Джено. Конечно, тот мог ничего ему не сказать, но это всяко лучше, чем гадать о том, чего не знаешь.

Донхёк повалился обратно на кровать, но уснуть так и не сумел. Промаялся до самой зорьки и побрел умываться. Отец уже не спал: топил печь. Папа тоже скоро подтянулся, замесил тесто и напек оладий. Они поели молча и, одевшись, побрели на выход. У Донхёка все внутри сжалось, когда он переступил порог родного дома. Он оглянулся на его темные, спокойные в этот ранний час комнаты и сглотнул подступившие к горлу слезы.

А за порогом царила зима. Земля превратилась в железо, а воздух — в лед. Туман инеем осел на цветах хризантемы, черных ветвях яблони и прутьях тына. Трава, синяя в рассветном полумраке, хрустела под подошвами ботинок. Изо рта вырывались облачка пара. Донхёк набросил на голову обитый лисьим мехом капюшон и плотнее закутался в накидку. Отец натянул рабочие рукавицы и покатил тележку к калитке. Донхёк с папой молча шагали позади.

Поселение в столь ранний час еще спало, лишь где-нигде над крышами хат курился голубой дымок да мелькал в окнах свет лучины. Дорога за ночь так промерзла, что слышен был каждый шаг, каждый удар деревянного колеса. Шли быстро, не оглядываясь по сторонам, и вскоре нагнали Джисона с дедом. Джисон сгорбился под тяжестью огромного цветастого узла, а старик вызывающе стучал палицей по укрытой тонкой коркой льда грязи. Отец отобрал у Джисона поклажу, водрузил ее поверх своих мешков да узелков. Джисон благодарно улыбнулся и смахнул со лба пот. Старик недовольно нахмурился и пробурчал что-то вроде: "Ну и глиста ж бесхребетная выросла".

У Старой дороги их уже ждали. Староста уселся на межевом камне и курил трубку, а супруг его, опустившись на корточки, повязывал на голове младшенького сына, Чонина, шерстяной платок. Чонин зевал во весь рот и осоловело глядел на Джемина своими красивым лисьими глазами. Джемин, помятый и непривычно угрюмый, пинал камушек, но завидев Донхёка с Джисоном, мигом преобразился. Улыбка его сияла ярче зари.

Чуть поодаль, у подлеска, их дожидались Кун и Джено в своем привычном, снежно-пушистом облике. Староста косился на него недовольно, но помалкивал. Волки все еще не внушали ему доверия.

— Решился-таки, а? — сказал старик, когда они поравнялись с семейством На. — А как же твой драгоценный Конклав? Чевой-то его не дождался?

Староста выдохнул крепко пахнущий дым.

— Чай, всю ночь не спал, придумывал, как бы мне съязвить?

— Ото больше делать нечего, как о твоей поганой роже думать. — Старик обернулся к господину На. — Долго брыкался?

— Да, поди, до самого рассвета. Я ему сразу сказал: мне дети дороже твоего поста, а он все зудел, что "его пост" нас кормит. Пришлось сговориться. Он скажет, что я с детьми к брату в город на праздник урожая укатил и там загостился. А то долг у него, видите ли. Говорит, кто мне доверять будет, если правду узнает?

— Потом меня пообсуждаете. — Староста выбил из трубки пепел и спрятал ее в карман куртки. — Идем уже, а то наши провожатые совсем околеют. Ну и утречко выдалось. Вода в ведрах позамерзала — кулаком не разобьешь…

Староста заложил руки за спину и прошествовал к Куну. Джемин подхватил под узды старенького ослика, который все это время мирно пощипывал мерзлую траву. Туго набитые тюки заботили его меньше, чем подножный корм. Чонин ухватил господина На за руку и боязно последовал за отцом. Все его внимание занимал волк.

Донхёк тоже не спускал с Джено глаз. Тот обежал Куна полукругом, разминая лапы, и повернул к Лесу, всем своим видом показывая, что они и так задержались. Кун кивнул в знак приветствия и попросил всех поторопиться.

— Погода нам благоволит, — сказал он, когда они вошли в подлесок. — Чем меньше следов мы оставим, тем лучше.

— Он очень молод для оллама, — прошептал папа, склонившись к Донхёку. — Должно быть, сильный ведун, раз его так рано приняли в Совет.

Донхёк кивнул, а потом спросил как бы невзначай:

— А ты не знаешь, кого первые люди называют Высшими?

Папа свел брови вместе.

— Я-то знаю, а вот ты откуда про них слышал?

— Может быть, мне это приснилось.

— Опять?

— После расскажу. Так кто это?

— Фамильяр. Дух-помощник. Я тебе уже о них говорил, когда про ва-мин рассказывал. У духов, как и у шаманов, есть своя иерархия, в зависимости от их силы и способностей. Низшие духи самые слабые, их легко призвать и заставить служить хозяину. Обычно их заключают в обереги или ритуальные предметы. Как ва-мин, к примеру. Абсолютные духи — самый распространенный их вид. Они довольно сильны и способны, принимают телесный облик — обычно, домашнего животного, чтобы не привлекать к себе внимания, — и призвать их под силу уже не всякому. Высшие же духи — самые могущественные из всех. Подчинить такого способен лишь очень сильный заклинатель. Высшие обращаются как зверем, так и человеком. Управлять ими сложно, они легко выходят из-под контроля и могут навредить хозяину или даже поработить его.

— Думаешь, первозверь может стать таким духом?

— Вполне. Ведь их создавали помогать и оберегать, это заложено в самой их природе. Думаю, очень могущественные олламы и шаманы могли призывать таких духов. Если тебе так это интересно — расспроси Куна. Он-то уж точно ведает больше моего и если посчитает нужным — расскажет.

Позади них послышались торопливые шаги. Донхёк обернулся и увидел Юнциня. Лицо его разрумянилось от быстрой ходьбы; за спиной покачивалась большая тростниковая корзина. Донхёк пригляделся: у поворота на Старую дорогу стоял человек в знакомом, по городской моде скроенном плаще. Вскоре он скрылся из виду. Донхёк опустил голову, дабы никто не заметил его улыбки, и замедлил шаг, позволяя Юнциню его нагнать.

У речки они сошли со Старой дороги и двинули вверх по течению, пока не вышли к узкому бревенчатому мосту. Ослик заупрямился, заплакал жалобно, и Джемин с Куном потратили четверть часа, чтобы успокоить его и заманить сладкой морковкой, что нашлась в корзине Юнциня, на мосток. С телегой тоже возникли трудности, но отец управился сам. Донхёк с папой перебрались последними.

В общей суете Донхёк не заметил, что Джено уже не бежит во главе колонны, и только когда нечто огромное и пушистое притерлось к ноге, понял, почему. Джено обнюхал его пальцы, сунул нос в рукав накидки и жарко пофыркал, будто желал убедиться, что Донхёк не стал пахнуть иначе за то время, что они не виделись.

— Ну здравствуй, волчик, — шепнул Донхёк и огладил волчий нос ладонью. Ему так много хотелось Джено сказать, но он не проронил ни слова. Шел рядом, изредка прикасался к жесткому волчьему меху, согревался теплом большого, сильного тела.

Юнцинь глядел на них с тревогой. Наверное, тоже слышал от ВинВина о родственных душах, но коль Сила не могла ничего с этим поделать, то что мог он?

Жители Бора уже проснулись и сонными мухами сновали по выложенным деревянными срезами улочкам. Кун свернул на одну из них, вихлявую и неровную из-за бороздящих ее внушительных корней. Тень от исполинского дуба лежала на крышах грибовидных домишек; Джисон и маленький Чонин с открытыми ртами глазели на величественное страж-древо. Папа тоже взирал на него с детским восторгом.

Шли недолго и остановились у серой хатки с заросшим высоким сорняком палисадом перед ней. Дорожку расчистили, на веревках развесили для просушки пуховые перины. На ограде маленькой веранды висел, проветриваясь, полосатый половик. Хатка хоть и выглядела неказисто, но оказалась светлой и просторной. В ней-то и поселили Донхёка с папой, Джисона, старика и Юнциня. Семейство На повели своего испуганного ослика на соседнее подворье. Там ютилась хатка поменьше.

— Располагайтесь, — сказал Кун напоследок, — если что понадобится — вы знаете, где меня найти. Я забегу после полудня. Ёнхо, я проведу тебя: нельзя задерживаться.

Отец поцеловал папу и Донхёка, заверил, что вернется так скоро, что они даже не заметят его отсутствия, и, пожелав всем доброго здравия, побрел за Куном. Донхёк сквозь мутное окно увидел, как они вошли на соседний двор, но вскоре покинули его вместе со старостой. Джено бежал следом за ними и с тоской заглядывал по окнам. Донхёк помахал ему рукой. Джено вздернул хвост и уже веселее потрусил за удаляющимися людьми.

Донхёк взялся наводить порядок. Весь день ушел на то, чтобы привести хатку в жилой вид: почистить печь, вымести полы, натаскать из колодца, что стоял на меже, воды и перемыть все окна и нехитрую кухонную утварь. Дров в сарайчике за домом не нашлось, а где взять, они не знали, так что, дожидаясь Куна, занялись стиркой. Сняли все занавески и скатерки, выгребли из пропахших сыростью сундуков старые покрывала и наволочки. Господин На тоже без дела не сидел, и Джемин одно носился к колодцу, не забывая на ходу окликнуть Джисона и смутить его чарующей улыбкой. Джисон в конце концов не выдержал, убежал в дом, и выманить его оттуда не удалось никакими посулами и угрозами.

Кун явился, как и обещал, после обеда, и повел Донхёка с Джемином по дрова.

— У нас в общине принято друг другу помогать. Бывает, остается калека иль старик немощный один-одинешенек, некому ему пособить, мы и устраиваем для них общественный склад. Все лишнее: дрова, мука, овощ какой иль соленье, — все туда сносится. Многие старики — особенно альфы — открыто принимать помощь не желают, а так могут прийти сюда, пока никто не видит, и взять себе все необходимое. Так что и вы берите, не стесняйтесь.

Они вошли на заброшенное подворье в самом конце улочки. По левую руку размещался дровяной сарай, по правую — что-то вроде амбара и погребок, чьи крутые, затертые временем ступени убегали в темную глубь земли. За амбаром начинался Лес.

Донхёк с Джемином, помявшись, побрели к сараю. Дверь его стояла открытой, внутри кто-то громко сопел и бросал, казалось, в огромный чугунный котел двухпудовые поленья.

Джемин вошел в сарай первым. За миг послышался его участливый голос.

— Дедушка, вам помочь? — спросил он.

В ответ раздалось старческое бормотание.

— Да я и сам управлюсь, милок.

В недрах сарая ухнуло, стукнуло, заскрипело, а затем в дверях показался древний старик в рубахе нараспашку и латаном-перелатаном кожушке. В руках у него были поводья от санок. Сами санки волочились следом. На них, прихваченный веревкой, дабы никуда не свалился, и впрямь возвышался почерневший от сажи котел. Из него торчали березовые поленья.

Донхёк улыбнулся, пускай и не хотел этого. Взгляд сам собой упал на раскрасневшееся от напряжения лицо старика, и он тут же его узнал. Близко посаженные глаза, высокие круглые скулы, аккуратный прямой нос с широкими резными крыльями и тяжелый подбородок. Папа так был на него похож, что Донхёк попросту не мог ни с кем его спутать.

— Деда? — позвал он, но старик его не услышал. Зато Кун — да. Схватил Донхёка за руку и оттащил к погребку прежде, чем он успел произнести еще хоть слово.

— Ты знаешь его? — спросил он, заглядывая Донхёку в лицо.

— Да. Это мой дед. Он… мы думали, он умер. — Донхёк не сводил глаз со старика, что упрямо волочил свои тяжелые сани к калитке и не обращал внимания на Джемина, который порывался ему помочь. — Когда охоту отменили, он ушел в Лес и сгинул. Папа запретил его искать. Сказал, если бы он хотел, чтобы его нашли, то не уходил бы вовсе. Как же так… Он все это время был здесь?

Кун кивнул.

— Послушай меня. Дело очень серьезное. Ты никому не должен говорить, что его видел, понятно?

Донхёк застонал. Это уже было чересчур. Сначала Юнцинь с его наказом и слова не молвить о Джено, теперь это. И как он может промолчать, не рассказать о дедушке папе? Кун требовал от него невозможного.

— Джемин идет сюда. Слышишь, никому ни слова. Это касается Джено.

Донхёк оторопело уставился на Куна. Тот жестом показал молчать и схватил его за руку, будто что-то на ней рассматривал.

— Вот так не болит? — спросил он участливо и повернул кисть Донхёка ладонью кверху.

— Что случилось? — Джемин, поравнявшись с ними, нахмурился. — Ну и чудной старичок. Видали: возит дрова в котле. Говорит, чтобы лементы не прицепились. Что такое лементы?

— Донхёк неудачно взял полено и, кажись, потянул руку. Я помогу ему донести дрова. Идем внутрь. А старик… чудной он. Пару зим назад упал и повредился умом. Всюду ему нечисть мерещится, да такая, что мы отродясь о ней не слыхивали. — Кун торопливо затолкал Джемина в сарай, а Донхёк отупело уставился на свою руку.

Как дед был связан с Джено? Почему не признал его: Донхёк ведь не так разительно изменился за эти восемь лет. Неужели Судьба в очередной раз сыграла с ним злую шутку?

Донхёк так крепко стиснул свое запястье, что сделалось больно. Еще немного, всего полсловечка — и он сойдет с ума. Дети Леса и Триединый союз, Порожняки и Проклятые, первозвери и родственные души, и он, Донхёк, бывший самым обычным человеком на земле, с самыми обычными, ничем не примечательными желаниями и мечтами. За что ему это? Он всего-то и хотел, что прожить тихую, скромную жизнь в родительском доме, может, замуж выйти за хорошего человека и родить пару ребятишек. Внимание безумных стариков и злословящих кумушек так ему опостылело, что он и думать не желал о каких-то выдающихся подвигах и небывалых достижениях. Он был сыт славой по горло. Но Судьбе, видать, нравилось его мучить, и она снова и снова выделяла его среди остальных людей, будто в нем и впрямь было нечто особенное. Но ведь не было, Донхёк знал это наверняка. Сила его не была его Силой, а связь с Джено пускай и являлась редкостью, но ничего в этом мире не меняла.

Когда Джемин с Куном вышли из сарая, Кун пропустил Джемина вперед, убедился, что тот отошел достаточно далеко, дабы не расслышать его торопливого шепота, и сказал:

— Забеги ко мне вечером: поговорим.

Донхёк ни с кем, на самом деле, не желал говорить. Разве что с Джено, да и в этом уже сомневался. Однако отказать Куну не посмел: тот дважды помог ему в сложную минуту, а быть неблагодарным хотелось меньше всего.

Когда Кун, уложив связку поленьев у крыльца, ушел, Донхёк окликнул Джемина, который взялся колоть дрова на щепки для растопки. Одна мысль беспокоила его с самого утра, и пускай больше всего на свете ему хотелось убежать в дом и забиться в угол самой темной каморки, он, все же, решил поговорить с Джемином.

— Я так и не спросил, — сказал он, — почему вы здесь оказались?

Джемин ловко расколол полено на восемь частей и взялся вручную разделять их на тонкие лучины.

— Мы никогда об этом не говорим, но папка мой из первых людей будет. Не из этой общины, а той, что к востоку от города. Те своих детей отправляют в городскую школу учиться, а батя мой заканчивал там институт. Вот и встретились. Батя, конечно, никому не признался, что папа из общинников, всем говорил — городской, да и папа помалкивал. В школе он знался с простым людом, к Силе не прикасался. Ничего необычного за ним не водилось, так что пока старик не явился, мы и не вспоминали об этом. Правда, Чонин… он у нас чудненький. Донён постоянно на него жалуется. Говорит, всякое ему мерещится. Мы и сами замечали, да Чонин все в себе держит. Лишь раз, помню, на праздник середины зимы — ему тогда годков пять было — попросился лечь со мной спать. Говорит, у него под кроватью Богун затаился. Я пошел, поглядел. Ничего не увидел, но, знаешь… будто что-то почувствовал. Не по себе стало, хоть я пугалок всяких отродясь не боялся. Папке рассказал, а он говорит: "У Чонина бурное воображение. Не стоит верить каждому его слову". А мне после этого почему-то захотелось. И сейчас гляжу, что творится, и думаю: если мы с папкой обычными получились, то это не значит, что и Чонин такой же. Джисон вон говорит, его отец и братья совсем-совсем нормальные, а он — с причудой. Тут не угадаешь, куда молния ударит.

— Это уж точно… — Донхёк поглядел в высокое синее небо. Вдалеке, над Лесом, вилась стая ворон, но ветер доносил лишь обрывки их похоронного крика. Донхёк обнял себя за плечи и побрел в дом.


***


Папе Донхёк сказал, что хочет поговорить с Куном о фамильярах, и тот не допытывался. Когда Донхёк вышел из дому, уже порядком стемнело, по углам улиц зажигали светильники. Тусклый оранжевый свет с трудом пробивался сквозь толстый слой масла и копоти, но и его хватало, чтобы разогнать тьму и указать путнику верную дорогу.

На площади светильников было больше, так что Донхёк скоро отыскал нужную хатку. В груди его теплилась надежда увидать у крыльца белоснежного волка, но ей не суждено было сбыться. У Джено, видать, нашлись дела поважнее, чем выискивать с ним встречи. От мысли этой кольнуло под сердцем, но Донхёк быстро прогнал ее прочь.

Кун гребся в палисаднике, и Донхёку пришлось подождать, пока он кончит.

— Проходи в дом, там не заперто, — сказал Кун, сваливая на отрез старого рядна алые, будто кусочки закатного неба, вишневые листья, — нечего себя морозить.

Донхёк сделал, как велели.

В хатке было натоплено, в печи томился поздний обед. Корзина пустовала. Донхёк огляделся в поисках змееныша. Тот свернулся клубком на лавке у стола, но поднял голову, как только Донхёк на него взглянул. Изо рта показался кончик раздвоенного языка, попробовал воздух и тут же скрылся в глубине темной пасти. Донхёк крепко сжал кулаки и зашагал к змеенышу.

— Ты, — прошипел он и даже пальцем на змея показал. — Я все о тебе знаю. И кто ты такой, и чем промышляешь. Ты нам, конечно, помог, и я очень за это благодарен, но Джено не трогай. Я по себе знаю, каково это — быть не как все. Если люди прознают о нем, то причинят ему много зла. Ты и сам должен это понимать. Ты ведь таким же был, покуда не умер. Я видел тебя, видел, каким ты отправился к праотцам. Поди, и двадцати зим не было. Вряд ли своей смертью помер. Так что пожалей его.

Змееныш приподнялся выше и с любопытством заглядывал Донхёку в лицо. Должно быть, его так и распирало от желания обратиться и засыпать Донхёка вопросами, да утреннее приключение выпило из него все соки.

— Что, Джено ничего тебе не сказал? Ну и хорошо. Это только нас с ним касается.

Взгляд змееныша застыл. Алые чешуйки будто пылали изнутри, отчего казалось, что на голове сверкает огненная корона. Зрелище это завораживало и пугало одновременно, но сбить Донхёка с толку все же не смогло.

— Нечего на мне свои чары применять. — Донхёк круто развернулся и утопал в печной угол.

Алая голова показалась над столешницей. Донхёк состроил страшную рожу, и змееныш нырнул обратно под стол.

Кун освободился минут через пять и с порога спросил, будет ли Донхёк пить чай. Донхёк не отказался: когда он уходил, папа с Юнцинем только взялись варганить ужин, так что кроме оладий он за сегодня ничего и не ел.

Когда угощение оказалось на столе, и Донхёк присел на краешек скамьи, подальше от змееныша, Кун заговорил по делу.

— Надеюсь, ты никому не сказал о сегодняшней встрече? — спросил он и подвинул к Донхёку блюдце с грушевым повидлом.

— Нет. Что с дедом? Почему он меня не признал? Как он связан с Джено?

— Случилось несчастье. По крайней мере, я так считаю. Единственный, кто знает точно, — Джено, но он ничего не помнит.

— Не помнит что?

— Давай по порядку?

Донхёк кивнул, хоть на языке вертелось не меньше дюжины вопросов, и Кун продолжил:

— Когда охоту запретили, дед твой явился в общину, ибо, как и большинство, считал виновными нас. Думал, жителям Бора охотиться дозволено, а когда узнал, что это не так, совсем пал духом. Мы были его последней надеждой. Он не говорил, отчего ему так это важно, но мы рассудили, что охота у него в крови, ведь люди Каттани произошли от волков, жить иначе они не умеют. Потому Совет попросил Хозяев дозволить ему охотиться. Хозяева уступили. Дед твой поселился в общине и изредка ходил на лису или диких селезней.

Юта тоже с малых лет промышлял охотой и уже тогда слыл опытным следопытом, потому они быстро с твоим дедом сдружились. Юта охотиться не мог, но никто не запрещал ему всюду за стариком таскаться и мотать на ус. Так и получилось, что шесть зим назад отправились они в ничейные земли, к Большому озеру. Слухи ходили, что явились туда стада краснорогих оленей. У волков начался гон, им было не до охоты, вот твой дед и решил, что худа не будет, если он постреляет дичь у пограничья.

В ту зиму выпало много снега, крупные животные вроде оленей мигрировали с места на место в поисках пропитания. Под крепким настом сложно найти траву, но у озер, особенно тех, что даже зимой полностью не замерзают, отыскать ее проще. Никто не мог подумать, что случится сразу две беды. Погода стояла тихая, безветренная, лучше для охоты и не придумаешь: ничто не мешает обзору, да и стрелу порывом ветра не собьет. Но к вечеру вдруг небо заволокло, подул северный ветер, и пришла настоящая снежная буря.

Твой дед с Ютой уже добрались до озера и решили переждать непогоду там. К утру ветер унялся, но снег все шел. Твой дед ушел на охоту. Юта ждал у схоронки: с тяжелыми заплечными мешками по заметам не побегаешь, а оставлять без присмотра чревато. Лисы пронырливые, роют ходы под снегом и чуют съестное за версту.

В общем, разделились они. Твой дед двинул вдоль берега озера. С нашей стороны он скалистый, крутой, но чем дальше идешь на восток, тем более пологим он становится. Добраться туда он не успел. Вновь поднялся ветер, завьюжило; он повернул обратно и тогда, наверное, их и встретил. Мы не знаем, что там случилось в самом деле, но по увиденному Ютой рассудили, что дед твой в завирюхе обознался и принял волчонка за нечто иное. Он убил его одним выстрелом, а омега шел следом и напал, защищая второго щенка. Его-то в снежной кутерьме углядеть было сложно: белый ведь от холки до хвоста. Судя по всему, Джено пытался помочь, но сорвался со скалы на лед.

И для омеги, и для твоего деда схватка закончилась печально. Дед твой готовился ко второму выстрелу и держал стрелу наготове, потому, когда волк прыгнул, она оказалась в руке. Стрела пронзила волку глотку; оба упали со скалы.

Юта отыскал их лишь к вечеру. И щенок, и омега уже окоченели, а твой дед оказался под волчьей тушей, это и не дало ему замерзнуть насмерть. Он был в сознании, но ум его повредился. Он все плакал и просил отыскать стрелы. Больше его ничто не волновало. Стрелы разлетелись по льду, и, собирая их, Юта наткнулся на Джено. Он едва дышал, но у Юты рука не поднялась его добить. Видать, Смерть решила, что еще не время. Сила хотела, чтобы Джено жил.

Я тогда еще в учениках ходил, и дедом твоим занялся наставник, а мне поручили волчонка. И я рад, что так получилось. Обратился он на третью ночь, и совсем ничего не помнил, будто заново родился. Мы с Ютой сказали ему, что он заблудился в лесу, а Юта его нашел. Его дар объяснили тем, что он нежить, перевертыш. Он не знал, что перевертыши меняют форму на полную луну, а я строго-настрого запретил ему с кем-либо, кроме меня и Юты, об этом говорить. Да и вообще обращаться человеком при посторонних. Джено нам поверил: он такой честный и искренний мальчик, не мог даже представить, что кто-то способен ему солгать.

— А дед? Он так и не поправился?

— Нет. Наставник, поняв, что ум его не восстановится, предложил рассказать ему все как есть, но я убедил его этого не делать. Если дед твой узнает, что убил омегу со щенком, то умрет от горя. Он ведь каттани, понимаешь? Для каттани поднять руку на хвостатого — все равно, что собственного отца покалечить.

— И он совсем-совсем ничего не помнит? Как Джено?

— Нет, отдельные воспоминания сохранились, но так спутались, что уже не поймешь, где там что. Помнит он, к примеру, что был у него супруг, но зовет его Тэилем, а ведь это имя твоего папы? Или стрелы. Он в них души не чает, заботится, будто это живой человек, а об охоте ничего в памяти не осталось. Зато много нового, отродясь там не водившегося, в ней появилось. Все эти лементы и клепейники, живоушки и срамники. Мир его полон всевозможных существ, и всех их сотворил его разум. Мы поначалу решили, может, он и впрямь что-то такое видит, попросили ВинВина поглядеть, но нет, нигде, окромя его воображения, живоушки не водятся.

— Зато срамники очень даже существуют. Вон, один притаился. — Донхёк обернулся к змеенышу. Узнав правду о Джено, он почувствовал себя безумно перед ним виноватым и тут же разозлился, ведь не он убил его родных. Чувства эти, схлестнувшись в его груди, устремились к горлу, обожгли язык, и Донхёк, желая хоть отчасти от них избавиться, набросился на Чэнлэ. — Он не сказал, что все Джено разболтал? И про то, что первозверь, и про охоту за его головой, и про то, что вы с Ютой полжизни ему врали.

Хлопок — и из облачка сапфирового дыма показался оскорбленный и возмущенный до глубины души Чэнлэ в своей людской личине.

— Да я тебя сейчас, маленький… — Из уст его посыпались витиеватые ругательства, а сам он метнулся к Донхёку с явным намерением прикончить его собственными руками.

Кун, хоть и ошарашенный происходящим, не плошал. Миг — и он оказался по ту сторону стола и, перехватив Чэнлэ поперек пояса, оттащил его подальше от Донхёка.

— Пусти. — Чэнлэ не сдавался. — Ну он же заслужил! Я всего разочек, он ничего не почувствует…

— Нет. Я не позволял. — Кун произнес это тихим, укоризненным голосом, и Чэнлэ мгновенно обмяк в его руках.

— Я ради них старался, выпил из Леса все тепло, выжег каждый, даже самый смутный отпечаток их Силы. Ты знаешь, как сложно мне, огненному духу, жечь льдом вместо пламени? Да это все равно, что курице нести драконьи яйца. Я как-то раз видал. Поверь, зрелище не из приятных. Ее разорвало. А дракончик получился пернатым. Такая умора. Первые люди нарекли его танува, а смердюшки — птицей-гром. Его потомки, кажись, до сих пор гнездятся на Железных островах. Но это неточно. Может, они давно перевелись. Потому что люди любят убивать.

Донхёк схватил со стола плюшку и запустил ее прямехонько Чэнлэ в лоб. Чему-чему, а меткости его обучили сызмальства.

Кун сурово поджал губы.

Из Донхёка будто весь воздух разом выпустили. Он повалился на лавку, уронил голову на грудь и расплакался. Слезы текли из него нескончаемыми потоками, капали на колени, тяжелые, мутные, мочили сорочку.

— Почему все это случилось со мной? — всхлипнул он, когда Кун присел рядом. — Почему из всех существ в мире мой дед должен был убить тех, кого… любил Джено?

— Не знаю. — Кун обнял его за голову, уложил ее себе на плечо. — Но ведь Джено ничего об этом не знает. Нет? — Он обернулся к притихшему Чэнлэ.

— Нет, — ответил тот бесцветным голосом.

— Но зато я знаю. Как мне в глаза ему смотреть после этого?

— Святые праотцы, тебя никто не заставляет смотреть ему в глаза.

— Чэнлэ.

— ВинВин ведь говорил вам, да? Про нас с Джено. Говорил?

— Сказал только, что это может объяснить твой необычный дар. Он не утверждал, что вы в самом деле родные души. О них рассказывает лишь одна старинная легенда, случаи подобных союзов в летописях не отмечены. Если такие души и встречали одна другую, то или не осознавали этого, или скрывали.

Донхёку сделалось так плохо, что он снова заплакал. А если он ошибся? Вдруг Джено увидел его в Лесу не потому, что они связаны, а потому, что так проявляется его дар? Может, только волки его видят? Да и в первый раз, там, на поляне, Джено на него даже не взглянул. Так отчего же Донхёк ухватился за эту мысль, будто не было иного объяснения происходящему? Неужели он так хотел отыскать своего особенного человека, что уцепился за первого попавшегося?

Донхёк громко икнул. Ему было так себя жалко, что он плакал и плакал, покуда слезы не иссякли, а тяжелая голова не опустилась на стол, и даже веки восковые разлепить сил не осталось.

— На-ка, выпей. — Кун сунул под нос кружку с горячим, душистым чаем. — Полегчает. Уж в этом-то я уверен точно.

Донхёк нехотя пригубил напиток. После пары глотков и впрямь стало легче дышать, а еще через пару — прояснилось в голове. Жалеть себя, конечно, не расхотелось, но плакать уже не тянуло.

— А теперь поешь пирожков: зря, что ли, пек?

— Я, значит, уже не в счет? Ради меня можно и не стараться? — Чэнлэ уселся против Донхёка и сложил руки на груди. В миловидном его, но холодном лице затаилась обида.

— Пожалуйста, Лэлэ, не сейчас, — укорил его Кун.

Чэнлэ уставился на шесток, по которому плясали яркие отблески пламени. Взгляд его сделался по-настоящему змеиным.

Донхёк сжевал пару ватрушек. В животе стало тепло и безмятежно, и он успокоился. Кун подлил ему чаю и, нахмурившись, потрогал лоб ладонью.

— Да у тебя, поди, жар начинается, — сказал он.

Донхёк замер, прислушиваясь к себе. Кун, похоже, был прав, да и срок уже подошел, а он за всеми этими Порожняками напрочь об этом позабыл. Жар у него проходил спокойно, разве что есть хотелось больше обычного да забиться кому-нибудь теплому и сильному под бок и там уснуть.

— Держи-ка. — Кун побегал вокруг полок и вернулся с крохотным темным пузырьком в руках, который и протянул Донхёку. Таких пузырьков, заметил тот, было не меньше дюжины в потрескавшейся лубяной коробке. — Три раза в день по десять капель на кружку воды. Симптомы снимет, да и от беременности нежелательной убережет.

Донхёк осторожно взял пузырек, покрутил в руках. Коричневое стекло не пропускало свет, и разглядеть, как много внутри содержимого, было невозможно. От деревянной пробки пахло смолянисто, пряно, но с легкой, медово-яблочной сладостью. От запаха этого в животе у Донхёка все зашевелилось, и он спрятал пузырек в кармане. Тихо поблагодарил Куна, хоть и знал, что чудо-зелье ему вряд ли пригодится.

Кун собрал в лукошко пирожков да повидла — угостить остальных — и провел Донхёка до дому.

Папа сразу смекнул, что к чему, выкупал его в прохладной воде, дабы сбить жар, и отправил в постель.


========== Глава 9 ==========


Донхёк промаялся два дня. Первый его жар случился, когда ему едва исполнилось двенадцать. "Ранний он у нас, — сказал тогда папа, — и это к лучшему: меньше хворать будет". Так и получилось. Джисон, который созрел лишь к пятнадцати годам, мучился страшно, а Донхёк уже на третий день бегал, как ни в чем не бывало, и едва ли замечал происходящие с его телом перемены. Но на этот раз прихватило знатно, и если б не чудодейственные капли Куна, то помер бы, поди, от доселе незнакомых, пугающих его желаний.

Еще и сны добавляли, вязкие, муторные, жаркие, где Донхёку мерещилось всякое непристойное и очень волнительное. Каждый раз это был Джено, и он касался его там, где никто никогда не касался, и Донхёку делалось так хорошо, что он просыпался и долго лежал, вглядываясь в бревенчатый потолок, и весь дрожал. Он был мокрый с головы до пят, но особенно там, внизу. Промежность горела огнем, и Донхёк боялся шевельнуться, ибо каждое движение пробуждало в нем желание вновь погрузиться в сон и ощутить на себе прикосновения Джено.

На третью ночь ему полегчало, и он впервые уснул, укутавшись в одеяло по самые уши. И вновь сон начался неожиданно, будто невидимая рука вбросила его в гущу событий.

Он оказался в Куновой светлице. Лучина догорала в светцах, в горниле трещали сосновые поленья; пахло ржаной закваской и печеным картофелем. За столом собрались знакомые лица. Кун занимался шитьем, а Чэнлэ в людском облике разлегся на лавке, умостив голову у него на коленях, и изрядно мешал. Юта медленно жевал картошку; ВинВин, сложив руки на столе, глядел на него, не сводя глаз. Джено — тоже в человеческой личине — примостился на колченогом табурете у печи и, привалившись к горячему ее боку плечом, крепко спал.

Донхёк слов таких не знал, чтобы описать те чувства, что свалились на него при виде Джено. Он на цыпочках, хоть никто не слышал его и не видел, перебежал комнату и опустился на пол у ног Джено. Руки свербели, так хотелось к нему прикоснуться, но он не смел. Смотрел лишь в осунувшееся, чем-то встревоженное даже во сне лицо, и сминал в кулаках подол сорочки.

— Ты не можешь молчать вечно, — сказал за его спиной ВинВин.

Донхёк обернулся. ВинВин все так же смотрел на Юту. Тот отложил ложку и поднял на него усталый взор.

— Мне нужно хорошенько все обдумать, — сказал Юта.

— У нас нет на это времени. Волки приносят дурные вести. Джено с ног уж сбился по ничейным землям носиться, да и раскрыть его, не ровен час, могут.

— Это ничего не изменит. Откуда уверенность такая, что это возможно? Да и к тому времени, как он родится…

— Если не попробуем, не будем знать наверняка.

— А почему бы, — Юта уперся ладонями в стол, — вам не подсобить? Давно пора пересмотреть вашу политику невмешательства.

Губы ВинВина дрогнули, но какие бы чувства в этот миг его ни переполняли, он умело их поборол.

— Если мы выберем одну сторону, то нарушим равновесие, и полотно этого мира начнет рваться.

— Но ты ведь выбрал.

— И дороги назад для меня нет.

Юта усмехнулся.

— Не говори так, словно ты этого не хотел.

— Да, мною руководили и собственные мотивы, но я хочу помочь. Нам неведомо, как и почему появляются проклятые дети, но мы можем узнать, передается ли дар Смерти от отца к сыну.

— Дар? Как по мне, это мука, а не дар. — Юта вновь взялся за ложку. Только сейчас Донхёк заметил, что на руках его нет перчаток. Большой палец и впрямь выделялся, но рассмотреть его хорошенько не удавалось. Да и какой толк: Донхёк и так знал, что Юта Проклятый.

— Это дар, — подал голос Кун. — Страшный, приносящий его обладателю немало страданий, но спасающий множество жизней дар. Сила безлика, ты помнишь. Лишь тебе решать, как ею распорядиться. И если твой ребенок унаследует этот дар, ты сможешь научить его управляться с ним. Ни у одного Проклятого не было такой возможности. Им приходилось всему учиться в одиночку, все познавать на страшном опыте. Но твои дети будут на шаг впереди. Вы сможете вырастить новое поколение, лишенное древних предрассудков. Волки приносят вести, подтверждающие слова Порожняка. Ты один из немногих уцелевших Проклятых, и мы не знаем, когда и где появятся новые. И позволят ли им вообще жить. Ты можешь это изменить.

Юта поджал губы. Долго молчал, после чего негромко произнес:

— Вы, по всей видимости, не понимаете, но одно лишь мое существование сеет смерть. Почему у Проклятых нет детей? Да потому, что ни один отец не пожелает такого своему сыну. Легко ли, по-вашему, жить с мыслью, что вы уничтожаете все, что вам дорого? Мой папа умер, произведя меня на свет, брат стал калекой, а отец едва не сошел с ума. А они ведь люди Железных островов. Дух их выкован из стали, но я его сломил. Неужели вы думаете, я позволю человеку, обреченному на вечные страдания, появиться на свет? — Он поднялся на ноги и оглядел примолкших омег тяжелым, испытующим взглядом.

— Он будет не таким. — ВинВин скользнул к Юте. Прозрачные его руки взметнулись вверх, узкие ладони обхватили лицо Юты. Юта подался вперед, лбом ко лбу ВинВина прислонился и закрыл глаза.

— Не хочу, чтобы твой сын был чудовищем, — прошептал он.

— Чудовища — это те, кто творят зло намеренно. Ты никому не причинил вреда по своей воле. И наши дети будут такими же, ибо их воспитаешь ты. Посмотри на Джено. Ты вырастил его. Разве он не лучший из людей, которых ты знал?

— Джено таким уродился.

— Возможно. Но как много он помнит о прежней жизни? Попади он в руки Триединого союза, и из него бы сотворили настоящего монстра.

Донхёк вновь поглядел на Джено. Тот все так же спал, утомленный свалившимися на его плечи заботами, и ведать не ведал, какой участи избежал. Если бы не Юта, Джено и вовсе здесь не было. Юта спас ему жизнь, вырастил хорошим человеком, верным, бесстрашным другом, и Донхёку так сильно захотелось поблагодарить Юту за это, что он дал себе зарок непременно это сделать.

Он придвинулся ближе и осторожно опустил голову к коленям Джено. Он бы обнял его, крепко-крепко, но боялся, что Джено ощутит его призрачное присутствие даже во сне. Будить его не хотелось. Он совсем умаялся, от тела его пахло усталостью. Донхёк хорошо знал этот запах: так пах отец, когда возвращался домой после долгого рабочего дня на лесопилке. Папа растирал ему плечи и спину крепкой настойкой ноготков и жгучего перца, а Донхёк забивался ему под бок, ибо отец всегда говорил, что его тепло исцеляет. Папа заканчивал все свои дела и укладывался рядом, и они засыпали, обнявшись, и это были самые счастливые мгновения в жизни Донхёка. И сейчас, глядя на Джено, он так отчаянно желал разделить их с ним, что не утерпел, прижался щекой к его бедру и мысленно прошептал, обращаясь к праотцам: "Пожалуйста, возьмите мою Силу и отдайте ему". И праотцы, должно быть, услышали его, ибо в груди вдруг вспыхнуло жарко и солнечно, и потекло по незримым жилам, и расплескалось вокруг теплом и негой. Донхёк открыл глаза, но светлицу заливал такой яркий белый свет, что первые мгновения он ничего не мог разглядеть. Свет исходил от него и равномерно, будто дыхание спящего ребенка, перетекал в Джено, и Донхёк понял, что вот так, должно быть, выглядит истинная любовь.

Джено приоткрыл глаза, моргнул лениво. Свет путался в длинных ресницах, яркими бликами отражался в огромных зрачках. Ладонь, тяжелая, пахнущая осенним садом, легла Донхёку на затылок; пальцы мягко зарылись в волосы. Джено, видимо, думал, что спит, и неторопливо ласкал Донхёка, а тому было так хорошо, спокойно и радостно, что не хотелось, дабы это заканчивалось. Сияние медленно угасло, комнату вновь наполнил желтый свет лучины и тихие голоса.

Джено вздрогнул и сел прямо. Взгляд его сделался осознанным, ясным, но ладонь все так же лежала у Донхёка на шее, и он не спешил ее убирать. Донхёк вскинул голову, заглянул Джено в лицо. Пальцы его сжались, и это тоже было приятно. Губы Донхёка заныли — так страстно ему захотелось, чтобы Джено его поцеловал.

Донхёк встал на колени и теперь мог, если бы пожелал, коснуться губ Джено своими. Джено будто почуял это, тронул уголок рта кончиком языка. Донхёка обдало жаром. Он приподнялся выше, уперся ладонями Джено в колени, потянулся к нему и…

— Ах, Джено, ты проснулся? Мы тебя разбудили? — послышался голос Куна, Донхёк зажмурился и вернулся в свое тело. Открыл глаза и разочарованно уставился в темный потолок. Под одеялом было парко, он весь взмок. Сорочка сбилась под поясницей, обнаженные ягодицы прилипли к простыне. Донхёк чувствовал себя настолько открытым и так сильно хотел всего, чего может хотеть омега в поре, что тихонько заскулил и, перекатившись набок, покрепче стиснул бедра.

Остаток ночи он провел в полубреду, а к утру жар спал окончательно. К обеду он даже вышел из дому и помог Джисону собрать листья. Забежал Джемин и повел себя на удивление пристойно, хоть не мог не учуять пускай и слабый, но все еще запах течной омеги.

— Завтра праздник урожая, — сказал он, помогая им перенести узлы с листьями за дом, где они ссыпали их на огромную кучу перегноя. — Кун говорил, будут всякие увеселения. Было бы здорово пойти. Как думаешь, Джисон-и?

Джисон выпустил из рук край покрывала, и прелая листва посыпалась ему на ноги.

— А? — только и вымолвил он.

— Говорю, пойдешь со мной на праздник?

— Я?

— Ох, святые праотцы, Донхёк, переведи ему.

— Джемин зовет тебя на свидание, — сказал Донхёк, сгребая рассыпавшиеся листья в охапку.

— Меня?!

Джемин воздел очи горе, что-то прошептал и, бросив узел, крепко Джисона поцеловал. Джисон на удивление пылко ответил, и Донхёку пришлось волочить узел к куче одному. Там он повозился маленько, чтобы эти двое нацеловались вдоволь, но, видать, Джемин так изголодался, что даже спустя четверть часа не отлип от Джисона. Тот явно был не против.

Донхёк, в глубине души немного им завидуя, побрел на подворье, но горевать долго не пришлось: стоило ему повернуть за угол, как он увидал подошедшего к калитке отца. Донхёк побросал тряпки и побежал к нему. Отец поймал его в объятия. Лишь наобнимавшись вдоволь, Донхёк приметил замершего позади отца учителя Чона. Он улыбнулся приветливо, и Донхёк зарделся.

— Вы это, проходите в дом. Папа с Юнцинем как раз обед варят.

Папа перекладывал заправку со сковороды в чугунок с томящейся капустой, а Юнцинь подшивал занавески, которые отыскались в старом сундуке, когда они вошли в светлицу. Папа обронил ложку, и та утонула в супе, а Юнцинь так и застыл с иголкой в руках. Отец с учителем Чоном поздоровались, папа заохал и забегал вокруг печи в поисках еще одной ложки — чтобы спасти утопленницу, а Юнцинь поднялся на ноги, так и не выпустив из рук шитья, и все смотрел на учителя Чона, будто призрака увидал. Учитель Чон подошел к нему и протянул конверт из дешевой почтовой бумаги. Юнцинь бросил беглый взгляд на подпись и вынул из конверта письмо. Пальцы дрожали, когда он его разворачивал.

Донхёк прикрыл тихонько дверь, скользнул на свою половинку светлицы и там притаился.

Юнцинь дочитал письмо, вновь поглядел на адрес, будто хотел убедиться, что послание адресовано кому нужно, и глухо спросил:

— Что это значит?

— Что я теперь свободен. — Учитель Чон отнял письмо и сжал дрожащие пальцы Юнциня.

— И ты здесь, чтобы…

— Да. — Учитель Чон заглянул ему в глаза. — Я уже был у твоего отца, и он дал свое благословение.

Юнцинь прерывисто выдохнул; занавески с шелестом опустились на пол. Звонко ударилась о половицу игла и затихла под кружевными складками.

— Пойдешь за меня? — Учитель Чон прижал его руки к своей груди. Юнцинь кивнул и заплакал.

Еще одной любовной сцены Донхёк не вынес и убежал на двор, где его дожидались грабли и кричащее в вышине воронье.


***


Кун заглянул ближе к вечеру, чтобы разузнать о делах в селении да пригласить всех к себе на праздник урожая.

— Гостей очень люблю, — признался он, смущенно улыбаясь, отчего на щеках его появлялись чудесные ямочки. — Да и по обычаю народ собирается на площади, чтобы проводить старый год и принести дары духам природы, дабы и следующий год подарил хороший урожай.

Никто не посмел отказаться от приглашения, да и сидеть в четырех стенах и слушать, как гудит в печи ветер, было занятием не самым веселым. Донхёк, пожалуй, единственный не разделял всеобщей радости. Он предпочел бы остаться дома, с родителями, но папа горел желанием поглядеть, как справляют новый год первые люди Бора, и потому промолчал. К тому же его не оставляла надежда увидеть на празднике Джено. Конечно, он явится в волчьей шкурке, но и этого будет достаточно. Донхёк уж как-нибудь, да исхитрится шепнуть ему пару слов, уговориться о встрече.

Пока он мечтал о разговоре с Джено, беседа за столом зашла о делах в селении.

— На днях явился комиссар, — говорил отец, не забывая закусывать свой рассказ краюхой свежего хлеба. — Притащил с собой пару следователей, опросил всех, до кого сумел добраться. Ухун нагородил ему с три короба, староста чуть со стыда не помер. После показали им место, где Порожняк расправился с чужаком. Они побродили там, пошерудели в листочках своими чудны́ми палочками да вернулись обратно в селение. Один из следователей оказался парнем говорливым. Мы его в кабак затащили под предлогом сверхсекретной беседы, напоили хорошенько — он и не сопротивлялся, — да разузнали, что в Конклав поступило еще несколько сообщений о Порожняках. Правда, там дело скоренько свернули: мертвяков закопали раньше, чем до них добралась комиссия. Начались проволочки с местными властями да родней, те наотрез оказались дать добро на вскрытие могил. Побоялись, что потревоженные мертвяки явятся по их души. Поселений первых людей поблизости нет, крупных волчьих стай — тоже. Говорят, раньше в округе одна промышляла, да ушла за Большое озеро и слилась с нашей. Святилище имеется, да люд давно его забросил, Хозяев не признает, а те в их дела не вмешиваются. В общем, верхние чины заволновались, послали весточки своим соглядатаям, дабы разыскали Проклятых, но от тех пока ни слуху, ни духу. Повального переполоха нет, Порожняки или затаились, или в наших краях не так много полукровок, чтобы их гибель привлекла всеобщее внимание.

— А комиссар что? — спросил Кун будто между прочим, но Донхёк видел, как он весь напрягся, ожидая ответа. У него самого недобро свело живот, стоило подумать, что в Конклаве проведают о Джено. — Уже уехал?

— Пока сидит, бумажки строчит, показания собирает да подписи. Ему опосля еще к родичам нашего женишка катить, а он явно желанием не горит. Глушь у них там совсем непроходимая, поди, даже Порожняки туда не суются.

— К нам они, не знаешь, не нагрянут? Мне бы Совет предупредить…

— Второй следователь — еще тот проныра — все порывался сбегать на Бор посмотреть. Мол, отродясь не видал первых людей, а староста ему и говорит: "Так на меня погляди. Один в один — первый человек. Разве что покрасивше". Мы посмеялись, заверили, что смотреть у вас нечего, он вроде и успокоился. Но вы лишний раз к поселению не шляйтесь, особенно волчик этот ваш — вижу его чаще, чем соседей. Выйду вечером кур загонять, а он сидит на опушке, у огорода, и глазеет на меня. Белый же, как снег, приметный, и огромный, что тот вол. Такого ни с кем не спутаешь.

Донхёк замер, не донеся ложку с капустняком до рта. Сердце затрепетало испуганной горлицей, расправило крылья и взмыло под самое горло.

Джено, его милый, добрый волчик, каждый день наведывался к отцу, дабы убедиться, что все с ним в порядке, а Донхёк и не догадывался даже. Он выронил ложку, и та плюхнулась в миску с супом. Донхёк извинился, вытер густые брызги со стола кусочком хлеба и едва дождался компота, чтобы после с чистой совестью убежать на двор и там тихонечко поплакать. Он за всю свою жизнь столько слез не пролил, как за последние недели. И всему виной был Джено. И ладно бы он поступил плохо, но нет же: Донхёк ревел, ибо Джено был замечательным, а они всей семьей умудрились его обидеть, да так, что прощения им не было. А Джено ведь об этом даже не догадывался и продолжал им помогать и заботиться о них.

Донхёк, наплакавшись вдоволь, утерся рукавом и собрался уже подыскать себе какое-нибудь занятие, когда раздался страшный грохот, плеск воды и тихий вскрик. Он бросился на звук и успел к развязке бедствия. Чонин, мокрый с головы до ног, замер подле колодца и испуганно глядел на раскачивающееся туда-сюда ведро.

Донхёк со вздохом перебрался через ограду и помог Чонину набрать воды.

— И куда твой братец подевался? — спросил он.

— По дрова пошел.

— А папа? Он не мог тебе помочь? Маленьким омегам, знаешь, нельзя поднимать такие тяжести. — Донхёк подхватил ведро и понес его к домику На.

— Папа хворает. Хотел вот вскипятить ему воды, но прилетели Слухачи, и я…

— Слухачи?

Чонин поглядел в небо. Донхёк повторил за ним. Над Бором кружили вороны. Картина привычная: осенью птица перебиралась поближе к людским селеньям в поисках пропитания.

— Так это же вороны, их не нужно бояться.

Чонин покачал головой.

— Это Слухачи. Они слушают людские разговоры и пересказывают их хозяевам. От них ничего не утаить.

— А кто их хозяева? — У малыша, как Джемин и говорил, и впрямь было богатое воображение, но Донхёку не хотелось возвращаться в дом: лицо его опухло от слез, и папа бы это приметил и засыпал вопросами, ответить на которые он не мог, — и потому умостился на крылечке и приготовился слушать Чонина.

— Люди, что живут на плавучих островах. Там, на Большом озере. Но они лишь зовутся плавучими, а так парят над водой и всегда скрываются в тумане, чтобы их никто не обнаружил.

— А что это за люди?

— Плохие очень, злые.

— И почему же Слухачи им служат, раз они плохие?

— Потому что боятся. Слухачи хотели бы быть как волки — свободными и бесстрашными, — но хозяева не отпускают их, заставляют служить лиху.

— А почему ты считаешь, что эти люди плохие?

— У них нет души. Они как Порожняки, только хуже. Порожняки ведь становятся такими не по своей воле, а эти люди выбрали быть плохими. Они хотят править миром, хотят стать новыми Хозяевами, они отдали свои души, чтобы получить больше Силы.

— И откуда ты про них знаешь?

Чонин покраснел.

— Знаю и все. Я все обо всех знаю. Посмотрю на человека, животинку или пень какой — и знаю. — Он вновь поглядел в небо, убедился, что вороны далеко, и заговорил прерывистым шепотом: — Вот у тебя, например, всего половинка души, целитель, что постоянно к вам в гости приходит, носит на груди чужое сердце, а волчик, который живет у Проклятого, совсем не волчик.

Донхёк, слушавший рассказ Чонина с улыбкой, улыбаться перестал. Схватил его за руки и крепко стиснул маленькие ладони в своих.

— Ты кому-нибудь об этом говорил? — спросил он требовательно.

Чонин покачал головой.

— Мне никто не верит. Только Джемин, но ему не до этого. Он влюбился в вашего Джисона и ни о чем ином думать не хочет.

— А с Юнцинем ты не говорил? Надо все ему рассказать. Он поверит. Сейчас приведу его, никуда не уходи. — Донхёк стремглав бросился к дому. Влетел, не разуваясь, в светлицу и прямиком направился к Юнциню.

— Можно с тобой на секундочку переговорить?

Юнцинь нахмурился, но поднялся из-за стола. Донхёк поймал на себя встревоженный взгляд папы, угрюмый — старика Пака и озадаченные — отца и Джисона. Кун тоже встал, поблагодарил хозяев за угощение и, еще раз напомнив о своем приглашении, вышел из хаты вслед за Донхёком и Юнцинем.

— Что случилось? — Он догнал их у колодца.

— Братишка Джемина… Вы должны его послушать.

Чонин стоял на том же месте, где Донхёк его и оставил. Только они перебрались через межу, как на двор вошел Джемин, нагруженный по самую маковку поленьями. Он удивленно оглядел маленькое собрание у своего крыльца, но ничего не сказал. Должно быть, присутствие Куна остановило.

Донхёк тем временем попросил Чонина пересказать Юнциню с Куном их беседу. Чонин, с мольбой поглядывая на брата, сделал, что сказали.

— Но если бы на озере что-то было, волки бы об этом доложили, — выслушав его, возразил Юнцинь.

— В эту пору года над озером всегда стоит туман. Даже в солнечную погоду он не тает полностью. С какой стороны ни подойди — середина озера скрыта в тумане, — пояснил Кун.

— Думаешь, там пристанище Союза?

Чонин шикнул и указал на воронье, вившееся над деревьями.

Кун улыбнулся.

— Страж-древо охраняет нас. Они не могут подслушать наш разговор.

Чонин перевел дух и покраснел еще гуще.

Кун обернулся к Юнциню.

— Озеро — удобное место. Да и понятно теперь, отчего о Порожняке никто не слыхивал. Мы оказались первыми на его пути.

— Но почему он в город отправился? — спросил Донхёк.

— Иного пути нет. Он не мог пройти ничейными землями из-за волков. А от города к озеру ведет прямая дорога, и волки по ту сторону не охотятся.

— А вороны? Если они в самом деле разведчики, то в Союзе уже знают про нас и… Джено.

Кун покачал головой.

— Покуда Джено под защитой страж-древа, он для них недосягаем.

— Но он ведь к волкам бегает на ничейные земли и с Чэнлэ к святилищу хаживал. — Донхёк бросил взгляд на Джемина, но тот, сложив дрова в поленницу, ушел на задний двор. Подслушивать чужие разговоры было не в его характере. — В людском облике.

— Но одетый как Юта. Птицы лишь и видели, что двух первых людей, отправившихся к алтарю побеседовать с Хозяином. Вороны служат Клану Бескрылых, но они слабо чувствуют Силу и не разбираются, кто перед ними: Проклятый, перевертыш иль простой дух-лесовик. А вот о тебе я этого сказать не могу. — Кун вновь обратился к Чонину. — Ты ведь тоже из Ворон будешь?

Чонин закивал, да так, что голова едва не отвалилась.

— Мой папа из Клана Трехокой Вороны.

— Это многое объясняет. — Кун тронул его лоб кончиком пальца. Чонин вздрогнул, и Кун отдернул руку. — Третье око. Удивительный дар, древний, как сам мир. Нужно показать тебя ВинВину. Ты ведь не против, если я приведу Хозяина?

— Настоящего? — Чонин аж запрыгал от восторга.

— Самого настоящего.

— Не такого, как старик Пак?

— Нет. — Кун рассмеялся. — Пойдем-ка к твоему папе, спросим у него позволения.

Они вошли в дом.

Юнцинь смотрел на черное облако, висящее над южной оконечностью Леса. Воронье вилось над селением.

— Надо бы предупредить волков. Идем, поищем Джено.

Небо на западе потяжелело, свинец облаков смешивался с рыжими всполохами заката и разливался над Лесом болезненным зеленым свечением. Шли быстро, чтобы успеть до дождя. Донхёк никогда не бывал у Юты и удивился, увидев ухоженный садик и свежевыбеленные стены хатки.

— Джено любит порядок, — ответил на его немой вопрос Юнцинь.

Донхёку мигом вспомнилась ночь, когда они впервые встретились. Джено чинил сапоги. Тогда Донхёк едва ли придал этому значение, а сейчас задумался и понял, что Джено и впрямь очень хозяйственный.

— Тяжело ему, наверное, приходится — держать все в чистоте. Он ведь не может обращаться на людях.

— Днем — нет, а ночью — сколько угодно. Зрение у него волчье, в темноте прекрасно видит, да и светильники в глухие ночи зажигают. Вырядится Ютой и в сад бежит. Праволки из земли вышли и к земле тянутся, Силу из нее черпают.

— Ты так много о них знаешь, — с завистью проговорил Донхёк.

— Когда отец рассказал мне о папе, я стал хаживать в Лес, искать ответы на свои вопросы, но к алтарю боялся ходить, а вот к Бору — отчего-то нет. Однажды добрел до самого пограничья, дозорный меня приметил и отвел к олламу. Им оказался Кун. Мы сдружились. — Они поднялись на крыльцо, постучали в окошко.

Донхёк спросил:

— А как ты про Джено узнал?

— Случайно. Первое время он плохо справлялся со своим волком, а уж когда гон начинался, так вообще беда была. Кун его у себя держал, чтобы Чэнлэ за ним приглядывал да обучал, как управлять зверем: он ведь сам перевертыш, знает, что к чему. В один из таких дней я и нагрянул. Дверь заперта оказалась, что на Куна не похоже. Он оставляет ее открытой, даже когда отлучается. Я постоял немного во дворе, подождал, а когда уходить собрался — услышал голоса. Они из дома доносились. Ну я и… заглянул в окно. Кун их редко занавешивал, а тут гляжу — наглухо задернуты. Покрутился-покрутился, отыскал щелку да увидал, что внутри творится. Так и узнал. Перевертыши ведь на полную луну обращаются, а этот посреди бела дня да на молодик. Такое лишь первозвери умели. Да куда ж это он подевался? Вроде бы сегодня не он в дозор идет…

— Не меня, случаем, ищете? — послышалось за спиной.

Юнцинь с Донхёком дружно подпрыгнули и обернулись.

Через двор шел Юта. За ним трусил Джено. Он весь изгваздался в грязи да так сильно пропах лягушками, что Донхёк поморщился от отвращения. Его обострившийся во время жара нюх не выносил подобных запахов, а Джено, как на грех, тут же бросился к нему, дабы хорошенько вылизать руки и выделать с ног до головы вонючим илом.

— Да нет, Триединый союз. Говорят, он у тебя в каморке схоронился. Где вас леший носил? Это что, утка? Разве охоту не запретили? — Юнцинь кивком указал на перекинутую через плечо Юты охотничью сумку, из которой торчала пара черных утиных лап.

— Это к завтрашнему празднику. Куну зачем-то понадобились дикие селезни. Пришлось лезть в болото. Так чего приключилось-то? — Юта бросил сумку на чисто выметенный порожек.

— Идем в дом: дождь, кажись, начинается.

Они вошли в хатку. Внутри было так же аккуратно прибрано, как и в саду. Донхёку стало за себя стыдно: он, омега, и тот не держал свой дом в такой чистоте. Должно быть, когда их с Джено душу разделили, вся хозяйственность досталась ему одному.

Юта распотрошил сумку и выложил уток на стол. Юнцинь коротко рассказал о Чонине и их догадке о Триедином союзе. Джено, все это время крутившийся рядом с Донхёком и выпрашивавший ласку, приуныл, когда сообразил, что ему вновь чесать к волкам.

— Только, ради праотцов, сам к озеру не суйся, понял? — наставил его Юта уже у порога.

Джено повилял вяленько хвостом, мол, ничего обещать не могу, и во все глаза уставился на Донхёка. Тот опустился перед ним на корточки и крепко обнял за шею.

— Береги себя, волчик, — шепнул он.

Джено выбрался из его объятий, лизнул мягко щеку и умчался прочь. Путь его лежал на восток.


========== Глава 10 ==========


Чем закончилась вылазка Джено, Донхёк не знал. Ни Куна, ни Юту он не видел до праздничного вечера, а Юнцинь был слишком занят учителем Чоном и свалившимся на него счастьем, так что соваться к нему со своими тревогами он не посмел. Папа поначалу распереживался: боялся пускать отца домой, когда за каждым их шагом наблюдает вороньё Союза, но отец уверил, что опасность ему не грозит, и папа немного успокоился. Старик Пак ругался, не прекращая, и больше всего доставалось Джисону. Тот ходил как в воду опущенный, не понимая, отчего дед так на него взъелся, но у Донхёка была на этот счет одна догадка.

— Он, поди, испугался, — сказал он, когда они с Джисоном загородились в его уголке покрывалами и начали наряжаться к празднику. Донхёк оборвал растущий под окнами куст хризантемы и теперь аккуратно вплетал желтые солнышки ее цветов в непослушные волосы Джисона. — Боится, что ты его бросишь, когда Джемин позовет тебя замуж.

— Если позовет. Это ведь Джемин. Сколько у него уже омег было? Он с половиной села переженихался. — Джисон потер веснушчатый нос.

— И ни с одним на праздник урожая не ходил, да и вообще, большая часть того, что о нем говорят — враки. Ты ведь знаешь наших кумушек. Им дай повод человека оговорить. Нас с тобой как только не честерили, и много правды в этом было? Вот-вот, так что меньше слушай завистливых стариков, но и сам не плошай. Джемин еще та заноза. С ним нужно держать ухо востро. Не позволяй ему ничего такого, понял? Даже если замуж позовет. Сначала пускай подвенечный венок на тебя наденет, а потом уже штаны снимает. Заделать ребеночка много ума не надо.

— Ты прям как мой папаша. — Джисон фыркнул и потер покрасневшие уши. — А вот дедушка сказал, что лучше попробовать прежде, чем замуж выходить. Вдруг не понравится?

Донхёк рассмеялся. Уж от старика Пака такого можно было ожидать.

— Ему, поди, виднее. Он долгую жизнь прожил.

— А ты? Пробовал уже?

Донхёк выронил цветы, и те рассыпались по покрывалу пестрым солнечным узором.

— Нет, конечно. С чего ты взял?

— Все говорят, что вы с Джемином…

— Я тебя сейчас ударю. Джемин — последний альфа, с которым я соглашусь это делать. После Ухуна, конечно, и всей его родни. Джемин мне практически как брат.

— Зато он считает иначе. — Джисон понурился.

— Ты глупый. Чонин сказал, Джемин совсем голову потерял, домашних вконец извел разговорами о тебе.

— Правда?

— Можешь сам у него спросить.

Джисон приободрился и позволил Донхёку закончить его прическу.

Сам Донхёк обошелся без цветов. Лишь надушил волосы папиной шафрановой водой и надел лучшую свою сорочку.

Папа с Юнцинем приготовили гостинцы для Куна и подарочки духам земли, которые по здешнему обычаю оставляли на священном дереве в новогоднюю ночь. Из кусочков красной бархатной ткани, расшитой золотой нитью, сделали маленьких куколок, набили их зерном и обвязали пестрой лентой, за которую их подвешивали к дереву. К своей куколке Донхёк тайком пришил крохотный мешочек с волчьей шерстью — выдернул мягкого меха немного, пока обнимал Джено на пороге Ютиного дома — и заговорил на здоровье и удачу, как учил папа. Впервые в жизни Донхёк просил за кого-то, кто не был его семьей, и от этого делалось по-особенному волнительно.

К Куну пожаловали, когда солнце уже скрылось за Лесом. Кун накрыл богатый стол, но от гостинцев не отказался и выставил приготовленные папой и Юнцинем кушанья в самом его центре.

Донхёк сразу приметил, что корзину со змеенышем убрали на полоти, дабы не смущать гостей. О том, что Чэнлэ не простая змейка, ведали лишь Донхёк с Юнцинем, да старик, небось, догадывался. Остальным знать об этом не стоило.

Ели и пили под шумный разговор и тревожных вестей не касались. Вечер был праздничный, все плохое могло подождать до утра. Но Донхёк нет-нет и поглядывал за окно. Где там сейчас Джено? Все ли с ним в порядке?

Юнцинь, сидящий по левую руку от него, должно быть, разгадал его мысли и украдкой поглаживал по колену, успокаивал.

— Он вернулся еще ночью, — шепнул он, потянувшись за яблочным пирогом. — Поди, отсыпается.

У Донхёка не было причин сомневаться в словах Юнциня, но тревожиться он все равно не перестал. Рано или поздно, но Триединый союз догадается, куда они подевались и кто стоит за волками. Ничейные земли делило несколько стай, и объединить их мог лишь вожак вожаков, праволк. Главы кланов точно об этом ведают. А Джено был волком приметным, такого ни с кем не спутаешь. В скором времени Союз поймет, что он не просто так шныряет по ничейным землям, и откроет на него охоту.

Когда время приблизилось к полуночи, на площадь начал стекаться народ, и Кун предложил выйти на двор и поглядеть, как на страж-древе зажигают праздничные огни.

Ночь стояла студеная, меж ветвей дуба мерцали холодные синие звезды. Месяц шел на убыль, сияние его меркло в свете праздничных костров.

Когда пришло время, исполинское дерево будто в одночасье вспыхнуло. Донхёк догадался, что яркие янтарные огоньки зажгли какой-то древней магией, да и самих фонарей видно не было.

Народ зашевелился, Кун подтолкнул Донхёка к дереву.

— Время оставлять дары, — сказал он.

Донхёк вместе со всеми двинул к дереву, огляделся в поисках ветки пониже. Таких поблизости не нашлось, и Донхёк вслед за Джисоном и Джемином засеменил вокруг дуба в надежде отыскать хоть одну. В какой-то миг толпа разделила их, и Донхёка, подхваченного течением, принесло к большой, увешанной еще неосыпавшимися желудями, ветке. Она простиралась прямо у него над головой, но, чтобы дотянуться до сучка покрепче да повесить куколку, пришлось стать на цыпочки. Ленточка соскользнула с пальца, куколка завертелась огненной юлой, но не упала, зато Донхёк пошатнулся, не устояв на ногах, и рухнул бы, если бы его не подхватили. Сильная рука легла на живот, пальцы так знакомо сжались на боку, а в нос ударил медовый запах осенних яблок. Донхёк вскинул голову и поймал на себе взгляд прозрачных черных глаз, тонущих в тени широкого капюшона.

— Не смотри так, — шепнул Джено, — кто-нибудь заметит.

Донхёк сипло выдохнул и отвел взгляд. Джено ослабил хватку, но не отступил.

— Скажи папе, что устал и хочешь домой. Я буду ждать на углу вашей улицы.

Миг — и Джено смешался с толпой. Еще секунду Донхёк видел его высокую темную фигуру, а затем она исчезла, потонув в пестром блеске празднества. Он не без труда отыскал папу и сказал, как просил Джено. Папа вызвался его провести, но Донхёк заверил, что с ним все будет в порядке.

— На улицах полно народу, да и светильники горят чуть ли не на каждом шагу. Побудьте с отцом вдвоем, когда еще выпадет такая возможность?

Папа улыбнулся благодарно, пожелал ему сладких снов и вместе с отцом отправился к большому костру, полыхавшему на том конце площади. Отец крикнул вдогонку, что принесет жареных каштанов, Донхёк помахал ему рукой и устремился прочь от веселящейся толпы.

До оговоренного места он добрался едва ли не бегом. Улицы искрились праздничными огнями, на деревьях мерцали таинственные голубые и зеленые фонарики, у калиток стояли корзины с угощением для детворы. Воздух наполнился запахами медовых пряников, печеных яблок и баранины.

Джено дожидался его в тени межевого столба, и Донхёк никогда бы его не приметил, если бы так отчаянно не искал взором.

— Ты быстро. Бежал, что ли? — Джено шагнул навстречу. Он все еще скрывал лицо под капюшоном, и это было правильно: светловолосый незнакомый юноша привлек бы к себе всеобщее внимание.

Донхёк запыхался и ответить не мог, отчего лишь улыбался глупой, счастливой улыбкой, ведь Джено был в порядке, и они наконец-то могли поговорить обо всем, что так его волновало.

— Идем, а то в угловом доме живет один чудной старичок. Еще решит, что мы нежить какая, и поднимет крик. — Джено взял Донхёка за руку и повел прочь. Донхёк на ходу оглянулся на два светящихся в золотистой тьме оконца, увидал у крыльца сани с привязанным к ним чугунным котлом, и сердце у него болезненно сжалось.

Они скоро добрались до дому, но внутрь не вошли, а направились на задний двор, под сень старой, уже не плодоносящей яблони. Здесь было тихо, свет праздничных фонарей с трудом разгонял плотную ледяную тьму.

— Мы услышим, если твои родные вернутся. Не хочу, чтобы они беспокоились.

Донхёку захотелось закричать. Выругать Джено от души, дабы перестал так хорошо относиться к людям, которых едва знает. Это было нечестно, это заставляло Донхёка чувствовать себя плохим и бесконечно перед Джено виноватым.

— Хорошо, — вместо этого сказал он и поглядел вниз, на свою ладонь, что так правильно, так славно лежала в широкой, красивой ладони Джено. Джено легонько пожал его пальцы. Донхёк облизнул пересохшие губы. — Джено…

— Я спрошу кое о чем, и, возможно, ты посчитаешь меня безумным, но мне нужно знать…

— Я тоже спрошу: ты же видел меня там, в Лесу? И у Куна дома? Видел? Мне ведь не приснилось?

Джено кивнул.

— И это значит?..

И вновь Джено кивнул, крепче сжимая пальцы Донхёка. Ладонь у него была горячей, и у продрогшего Донхёка от его касаний бежали по телу мурашки.

— Ты веришь?

— Конечно. Это все-все объясняет. — Джено бережно погладил ладони Донхёка. — Я полжизни понять пытаюсь, что со мною творится, и не нахожу ответов. Куна спрашивал и Юту, но они не смогли помочь. С первого дня здесь я невзлюбил Лес, чую каждой жилкой, как он выпивает из земли все соки, истощает ее, убивает, но порой меня будто за руку кто туда тянет и шепчет властно: "Ищи". И я ищу и ищу, будто сердце свое там оставил, и никак не найду. И худо так, что хоть вой. И все кажется, нет у этого пути конца, и впереди меня ждет тоскливая вечность полного одиночества, но вдруг... Нельзя мне уходить далеко от святилища, Юта разгневался очень, но все тот же голос звал меня вперед и стих, когда я увидал тебя. И все встало на свои места.

Донхёк слушал Джено и каждое его словечко понимал, будто сам все это пережил. И правда ведь. Стоило ему заслышать волчью песнь иль отправиться с папой на охоту, забрести в глухой уголок Леса в поисках гриба или поклониться каменному алтарю, как все в нем преображалось. Он чуял Джено, душа его рвалась к нему истово, но не понимала этого, ибо, как и Джено, была лишь кусочком, потерянной половинкой целого. Но теперь, когда они нашли друг друга, все вдруг сделалось понятным и правильным, обрело смысл и великую ценность.

— Я всю жизнь тебя ждал. — Джено прижал ладони Донхёка к своему лицу, потерся о них совсем по-песьи. — Не бойся меня, хорошо? Юта говорит, нельзя огорошивать омегу подобными признаниями, коль вы только повстречались, но мне так хотелось, чтобы ты знал о моих чувствах. Просто… ты такой… у меня от тебя все внутри путается.

Донхёк улыбнулся, стащил с Джено капюшон и прижался губами к его рту. Искренность Джено, его прямодушие и простота, несвойственные Донхёку, пробуждали в нем столь сильные, глубоко-омежьи чувства, что он не мог им противиться. И не будь Джено его родной душой, Донхёк все равно влюбился бы в него без оглядки. И Джено, он верил, полюбил бы его несмотря ни на что. И ничто в этом или любом другом мире не смогло бы им помешать.

Ладони Джено легли ему на шею, губы разомкнулись, и Донхёк задрожал от жаркого вздоха рот в рот.

Целовать Джено оказалось испытанием. Движения его губ, касания языка, вдохи и выдохи, томные, жаркие, прерывистые, отправляли Донхёка в самые темные глубины его естества, столько нового, неизведанного, манящего в нем открывали. Донхёк не думал даже, не представлял, сколь многое может изменить один поцелуй, и теперь с испугом и волнением постигал эту истину.

И Джено открылся ему с иной стороны. Желания его были честными, действия — откровенными. Он без утайки демонстрировал их Донхёку, но вместе с тем не позволял себе ничего, что могло бы смутить его, обидеть, испугать. Он первым разорвал поцелуй, но Донхёк еще долго чувствовал его неровное дыхание на своих губах и жар ладоней у себя на пояснице. Донхёк млел в его объятиях и отдал бы многое, чтобы уснуть, прижавшись к его сильному, горячему телу.

— Ты совсем уже продрог. — Джено виновато улыбнулся.

— Мне не холодно, — соврал Донхёк. Ночь стояла ясная, земля под ногами была твердая, как стекло, а опавшая листва чуть похрустывала, тронутая изморозью. Донхёк в его тонкой осенней накидке зяб даже рядом с безумно теплым Джено.

— Ты весь дрожишь.

— Это из-за тебя.

— И нос как ледышка.

— Хочешь от меня отвязаться?

— Не хочу, чтобы ты захворал.

— Я могу целый день прошляться под дождем, вымокнуть до нитки и даже насморка не подхватить. Я же из каттани. Волчий народ крепкий, что ему та простуда?

Джено погладил Донхёка по голове. В темных его глазах будто искорки зажглись; глядеть в них было и пугающе, и волнительно.

— Мы отправили к каттани вестовых, через два дня, если погода не изменится, будут на месте, — сказал Джено. — Если кто сейчас и может помочь людям, то только волчье племя. Кун хочет отправить гонцов и к островитянам — никто лучше них не знается на оружии против нечисти, — но надежды, что они откликнутся, мало. Юта считает, они слишком нелюдимы и пекутся лишь о собственном благополучии.

— Но он ведь тоже с Железных островов, правда? У него есть ва-мин, я видел, он убил им Порожняка, и… Он же не остался в стороне. Он заботится не только о себе. Не верю, что он один такой на весь островной народ.

— Кун говорит то же самое. Нельзя оставлять все, как есть. Вашим селением дело не закончится. Нежить пойдет по всем землям, доберется до всех уголков нашего мира, уничтожит тысячи невинных людей. Нам выпала участь узнать об этом первыми. Вероятно, есть и другие, но мы не можем надеяться на них. Знать и что-то делать — не одно и то же. У нас есть Юта. Нужно отыскать других Проклятых. Кун уверен, мы разыщем их на Железных островах. Порожняки еще не скоро туда доберутся. Это дикий, суровый край, там мало людей, и им нет дела до того, что творится на большой земле. Но нам есть, и мы будем просить о помощи.

— А озеро? Что говорят волки?

— Лазутчики отправились на восточное побережье, к тракту. Если кто и покинет озеро, то лишь этим путем. Но ждать, возможно, придется долго.

Донхёк прильнул к Джено всем телом, спрятал лицо на его груди.

— Не боишься, что они прознают о тебе?

— Это не так просто. Волки всегда в движении, стая не остается на одном месте надолго. Они кочуют по ничейным землям в поисках пищи, разбиваются на охотничьи группы. Мои передвижения вполне естественны, да и стараюсь держаться Леса, а на равнину спускаюсь ночью, когда воронье бесполезно.

— И все же, будь осторожен. Мне так страшно: и за отца, и за тебя. Знаю, ты глядишь за ним, и это опасно. Кун говорит, магия страж-древа хранит тебя, покуда ты не пересечешь реку…

— Не только она. Идем, покажу кое-что. — Джено увлек Донхёка к палисаднику. Там тоже было сумрачно, но сквозь жидкие ветви плодовых деревьев лился волшебный свет фонарей.

Джено убедился, что улица пустует, расстегнул куртку и расшнуровал ворот рубашки. На груди его, повыше сердца, темнели странные рубцы, и лишь приглядевшись внимательней, Донхёк понял, что они складываются в знакомые символы: ворона, несущего в клюве стрелу, волчью морду на четырехступенчатом основании, рыбу, выпрыгивающую из морских волн, и змею в центре пламенного круга.

— Это уже было, когда меня нашли. Кун думает, я получил их после обряда становления. В некоторых северных племенах альфы получают свой первый ва-мин по истечению двенадцати весен. У одних это ритуальное оружие, у других — амулет или родовое клеймо, как у меня. После испытания старейшине рода является дух-покровитель и назначает ва-мин. Только вот Кун не ведает, отчего у меня их четыре вместо одного. Если бы я знал, откуда родом, то мог бы отыскать родных и все у них расспросить… — Джено запахнул рубашку и скользнул взглядом поверх головы Донхёка. У того заболела душа. Он вновь прижался к Джено, поцеловал его жарко в шею.

— Ты обязательно их отыщешь, — прошептал он. — Когда все это кончится, мы отправимся на север и найдем твоих родных.

Джено обнял его за плечи.

— Кун считает, моя семья покинула племя и отправилась на юг, а я отбился. Но я ведь был достаточно взрослым волком. Как я мог потеряться? Уверен, что-то случилось. Что-то плохое. Я чувствую это, оно снится мне ночами, но я не могу вспомнить. Только снег и стрелу с вороньим оперением…

Донхёк зажмурился до ломоты в висках. Он готов был во всем сознаться, но не посмел, не смог причинить Джено боль. Пока он не ведал правды, он мог надеяться. Отобрать у него надежду Донхёку не хватило духу.

— Я тебя расстроил, да? Не нужно было этого говорить. — Джено носом уткнулся Донхёку в висок, поцеловал его так нежно, что Донхёк ощутил это сердцем, не кожей.

— Нет, ты должен все-все мне рассказывать. Хочу знать обо всем, что тебя волнует.

— Хорошо, но только обещай никогда из-за меня не плакать.

— Постараюсь.

Какое-то время они стояли молча. Джено щекой прижимался к виску Донхёка и гладил его по волосам, а Донхёк пытался впрок надышаться по-осеннему чистым, яблочно-сидровым запахом его кожи.

— Тебе и правда пора в постель, — наконец сказал Джено.

— Нет. Не хочу, чтобы ты уходил. Когда еще я смогу увидеть тебя, поговорить с тобой?

Джено облизнул задумчиво губы.

— Каждые три дня Юта уходит в дозор, и я обычно иду с ним, но если есть другие дела — остаюсь. Дом пустует с заката до рассвета, правда, сейчас там часто бывает ВинВин, но если Юты нет, то и он долго не задерживается. Я дам знать, когда останусь. Ты сможешь отлучиться на час или два на закате? Тебе ведь не запрещено гулять по общине.

— Нет, но… посыплются вопросы. И если папа поверить может, что я просто гуляю, то уж старик с Юнцинем с меня не слезут.

— А им какое дело? Да и разве это преступление? Ты молодой омега, чего тебе целыми днями дома сидеть?

— Один раз я уже женихался. Ты знаешь, чем это кончилось.

— Но я не он, да и в Бору нет таких людей.

— Они есть везде. Ты не можешь говорить за всех.

— Я давно здесь живу, знаю местные обычаи. Альфа змеиного племени никогда не поднимет руку на омегу, не притронется к нему даже кончиком пальца, если омега не даст понять, что хочет этого. Весь Совет состоит из омег, да и старейшинами рода становятся только омеги. Лишь самый пропащий альфа способен причинить омеге вред: словом иль делом.

Донхёк этого не знал. Так вот почему альфы, завидев его в первый раз на улицах Бора, отводили взгляд. Не оттого, что он был пришлым, а оттого, что глазеть на омегу считалось неприличным. И Кун помог ему без раздумий, ибо омега, подвергшийся насилию, был для общинников чем-то непостижимым и ужасным, нуждался в заботе и внимании. И слова Джено: "Любой на моем месте поступил бы так же", — обрели новый смысл. И той ночью, ведя Донхёка через Лес к Бору, он ухватил его за сорочку, не посмел прикоснуться без позволения, и только позже, поняв, что Донхёк не против, проявил звериную, столь чуждую для здешних мест, ласку.

— Хорошо, уговорил. Но перед стариком с Юнцинем будешь сам отчитываться.

Джено рассмеялся, и Донхёк, не утерпев, увлек его в тень дома, чтобы с улицы уж точно никто не увидал, как они целуются.

И целовались бы они, пожалуй, вечность, но Джено оказался очень уж упрямым и, решив, что Донхёку пора на боковую, не отстал, пока не добился своего. И как бы Донхёку ни хотелось задержать Джено еще хоть на минутку, пришло время прощаться. Шум голосов нарастал — народ расходился по домам, — и Джено, тронув ладони Донхёка последним поцелуем, тенью скользнул за калитку. Донхёк вбежал в дом, наскоро разделся и забрался под свое жесткое шерстяное одеяло, чтобы к тому времени, как вернутся родители, спать крепким, лишенным видений сном.


========== Глава 11 ==========


Свадьбу решили сыграть в начале зимы. Юнцинь долго сомневался, хорошая ли это идея — справлять свадьбу в общине первых людей, но Джэхён настоял. Родня его, конечно, удивилась такому выбору сына, ведь у него был дом в городе, да и все семейство Чон проживало в пределах городских стен и об общинниках знало не больше, чем о погоде на следующий год, но спорить не стала.

Джэхён несказанно их огорошил, расторгнув помолвку с министерским сыном, а весть о скорой женитьбе на сельском простачке поначалу восприняли как шутку. Только когда Джэхён нагрянул в город в компании отца Юнциня, дабы сделать ему подарок в качестве выкупа, семейство смекнуло — дело серьезное. Поднялся шум, ибо где это видано, чтоб без родительского благословения брать супругом не пойми кого, но Джэхён и ухом не повел. Как бы папа ни причитал, сколько бы ни лил слезы, Джэхён оставался непреклонен, и они отступились.

— Ну хоть не калека юродивый, — говорил дед Джэхёна после короткого визита в селение. — Рассказывают о нем, конечно, всякое — и что колдун, и что с нечистью знается, и Джэхёна нашего приворожил, но этих селян послушать, так у них все — колдуны да лешие. Небось, и меня за какое-нибудь мракобесие приняли. Ничего, зато крепкий и выносливый: нарожает Джэхёну здоровых деток, не то, что наши задохлики городские.

На этом все и закончилось, однако совесть Юнциня мучить не переставала.

— Ой, да сдались они тебе, — закатывал глаз старик Пак. — Будто ты за них замуж собрался.

— Но все же родня. Может, стоило бы таки в городе… — понуро бормотал Юнцинь, расшивая подвенечный покров купленным Джэхёном речным жемчугом. Донхёк, завороженный перламутровым блеском диковинных камней, стащил, пока никто не видел, парочку и любовался ими при свете догорающего дня, представляя, как когда-нибудь и он вышьет подвенечный свой наряд, и старший оллам обвенчает их с Джено под сенью величественного страж-древа.

С Джено они свиделись еще раз, да и то на секундочку. Джено поделился новостями от волков: туман над озером сгущался, на берег никто не сходил, на тракте никого, кроме рыбаков из города, не видали, воронье то слеталось к озеру, то кружило над Лесом, о Порожняках ни слуху, ни духу.

ВинВин тоже ничего толкового рассказать не мог. Хозяева других мест хранили молчание, дети же Леса и дальше придерживались политики невмешательства. Озеро находилось на ничейной земле, и как бы ВинВин ни пытался разглядеть в полотне бытия нити Силы, из которых оно было соткано, ничего не получалось.

— Будто на глухую стену натыкаюсь, — пояснял он, подавленный собственным бессилием. — Вижу, как Сила плетет узор, а дальше — словно наваждение какое: не могу его разгадать, и все тут.

Они сидели вокруг стола в жарко натопленной хатке Куна. Юнцинь не оставлял шитья ни на миг — старался закончить все в срок; Донхёк и Джисон помогали, чем могли, но Юнцинь не доверял им сложной работы, а с простой — подшить да наметать — они давно справились. Папа и Кун заготавливали последние в этом сезоне травы, Юта неподвижно замер у окна, а Джено волком веселил маленького Чонина. Джемина тоже пришлось посвятить в происходящее, ибо он наотрез отказался отпускать с ними брата без объяснений. Старик Пак, дожевывая мясной пирог, глазел на него хмуро. Он все еще не простил Джемину, что "украл его Джисончика". Змееныш выполз из корзинки и теперь алчно подбирался к столу, явно желая закусить недоеденным цыпленком. Донхёка так и подмывало уронить на него короб с булавками, но по комнате радостно носился, улепетывая от Джено, Чонин, а покалечить мальчонку не хотелось.

— Но разве может в этом мире быть нечто, Хозяевам неподвластное? Вы ж его создали, — сказал Джисон и, ойкнув, сунул проколотый палец в рот. Джемин проводил его жадным взглядом и так выразительно сглотнул, что старик подавился от возмущения пирогом.

— Создать-то создали, но Сила довольно капризна и непредсказуема. Она многое меняет под себя, и мы ничего не можем поделать. К примеру, мы — практически бессмертны. Век наш настолько долог, что его можно сравнить с вечностью, и когда нам наскучивает жизнь, мы просто уходим, вновь сливаемся с Силой, но Ей вздумалось придумать Смерть, и Она это сделала. И все наши создания, включая сам мир, конечны, и нам только и остается, что поддерживать равновесие и отсрочивать неминуемое.

— А родственные души? — будто невзначай спросил Донхёк.

Джено, ухвативший было Чонина за край рубашонки, выпустил ее из пасти, позволяя маленькой жертве улизнуть, и недовольно покосился на Донхёка.

— И это тоже. В наши планы разделять души да расселять их по разным телам не входило.

— Значит, ты и прочие Хозяева не могут заглянуть за границы отведенного вам… как вы это называете? горизонта? А еще в мире существуют ничейные земли, куда Хозяевам путь заказан вообще? А если ткань бытия порвется именно там? Кто ее восстановит? — спросил Джемин и, пока старик отвоевывал у змееныша цыпленка, придвинулся поближе к Джисону.

— Судя по всему, там есть свои Хозяева. Особенные, не такие, как мы. — ВинВин поморщился. Мысль о том, что Сила могла так подло с ними обойтись и создать других — "особенных" — Хозяев его явно обижала больше, чем хотелось бы.

— И ты думаешь, им чхать, что на их землях орудуют безумцы, решившие уничтожить половину носителей Силы?

— А если они этого хотят? Вдруг это какие-то темные Хозяева, созданные Силой для равновесия, — вдруг осенило Донхёка. — Коль есть Хозяева, сотворившие жизнь, то должны быть и те, кто жизнь эту стремится уничтожить. Ты все твердишь, что без равновесия мир развалится на куски. Может, темные Хозяева и рвут ткань бытия, дабы его поддерживать?

В комнате повисла тишина, и только тихий смех Чонина, уткнувшегося в пушистый бок Джено лицом, звенел под потолком.

— Неужели никто не думал об этом раньше? — первым нарушил молчание Донхёк.

ВинВин глупо хлопал своими красивыми драконьими глазами. Юта расхохотался.

— А мальчишка нас всех уделал, — отсмеявшись, сказал он. — Премудрые старейшины, Хозяева мира и толпа всезнающей нечисти месяц бились над разгадкой происходящего, а потом явился омега, который и задницы-то еще толком не отрастил, и заткнул всех за пояс. И почему, действительно, никто не подумал об этом раньше?

— Потому что… — ВинВин с трудом проглотил слюну. — Мы… это ведь… наш мир. Мы его создали. Откуда нам знать о других Хозяевах? Мы всегда считали, что были первыми, а все остальное произошло от нас.

— Должно быть, они обретаются на других горизонтах, закрытых от вас, — предположил Юнцинь.

— Сила, — подал голос старик Пак и, обсосав тоненькую цыплячью косточку, бросил ее Джено, — чай, решила, что кое-кто зажрался. Хозяева настрогали полей, лесов и океанов и сдернули в свой идеальный потусторонний мирок, налепили на скорую руку первозверей и заставили их выполнять всю грязную работенку, а сами от скуки начали чудить. Наделали людей, настроили святилищ и заставили себе поклоняться. Вот на кой ляд оно нам сдалось? Все эти жертвы и дары. Они у нас там тухнут на изнанке мира, никому не нужные. Сила поглядела на все это и решила, что мы, засранцы неблагодарные, совсем охамели, и сотворили еще больших засранцев, чтоб неповадно было. Равновесие, понимаешь ли.

— Как-то ты… перегибаешь. — ВинВин с мольбой воззрился на Куна. В этот миг он выглядел настолько человеком, что Донхёку сделалось его жалко.

— Ну мож, и утрирую чутка, для пущего эффекта. Но мысль вы уловили.

— Но если темные Хозяева и существуют, то творить зло без границ они тоже не посмеют, дабы не нарушить равновесия, — сказал папа.

Кун кивнул.

— Скорее всего, они просто закрывают глаза на все то ужасное, что происходит на их землях, а бездействие порой страшнее злодеяний будет.

— Согласен. — Никто и не заметил, когда вместо змееныша, ловко заброшенного стариком в горшок с киселем, у стола возник, отряхиваясь от того самого киселя, рыжеволосый юнец.

— Чэнлэ! Я не позволял. — Кун задохнулся от возмущения и легкого ужаса, что так явственно читались в его глазах.

— Он пытался утопить меня в киселе. По-твоему, я должен это терпеть? — Чэнлэ яростно тряхнул головой. Кусочки вишни разлетелись по всей светлице. Юнцинь с воплем вскочил на ноги, спасая от нее свое белоснежное шитье.

— Хранители Рода, ты же дух, ты не мог утонуть.

— У меня есть гордость!

— Они идут.

Донхёк, позабыв о препирающихся Куне и Чэнлэ, уставился на Чонина. Юта тоже подобрался, устремив на Воронёнка свой холодный, черный взгляд. Чонин беззаботно забавлялся с хвостом застывшего истуканом Джено.

— Кто идет? — вкрадчиво спросил Юта и подался вперед.

— Люди с севера. Они услышали ваш зов и явились на помощь.

— Каттани, — выдохнул Донхёк.

Чэнлэ и Кун разом притихли. Все обернулись к Донхёку.

— Каттани откликнулись на зов своего вожака, — чуть громче сказал он и поглядел на Джено.

И в этот миг за Лесом взвыл волк.


***


Джено умчался на восток, а Кун отправил всех по домам со строгим наказом ждать дальнейших распоряжений. Чэнлэ вновь свернулся сапфировым змеенышем на подоконнике и глядел им вслед долгим, пробирающим насквозь взором. ВинВин остался с Куном, а вот Юта засиживаться не стал и ушел вместе со всеми. Чонин увязался за ним хвостиком. Юта оглядывался на него через плечо и хмурил широкие брови.

— Чего тебе, мелкий? — спросил он наконец.

Джемин бросил на него недовольный взгляд.

— Скажи им про рыбку, — беззаботно улыбнулся Чонин и прильнул к Джемину. — Джемин-а, покатай.

Джемин, все еще недобро поглядывая на Юту, взял брата на закорки и галопом помчался вниз по улице. Радостный визг Чонина катился следом.

Юта с каменным лицом глядел перед собой.

Донхёк посмотрел на Юнциня, но тот в ответ лишь плечами пожал, дескать, ведать не ведаю, о чем речь. Тогда Донхёк, набравшись смелости, подошел к Юте.

— О чем это Воронёнок твердит? — спросил он.

— Слышал, у тебя есть родовой кинжал из каттанийского стекла. Покажешь? — Юта замедлил шаг, и Донхёк повторил за ним. Он всегда носил кинжал с собой, хоть проку от него в общине не было никакого, но с оружием под рукой всяко спокойней.

Донхёк отстегнул чехол от пояса и протянул его Юте. Юта вынул кинжал, взвесил на ладони и оглядел со всех сторон, особое внимание уделив рукояти.

— Видишь? — Он протянул Донхёку кинжал рукоятью вперед. Донхёк взял его несмело и, не зная, куда глядеть, уставился на незамысловатый торец.

— На щит посмотри.

Донхёк взглядом поискал затертое временем и частыми касаниями место, где мастер выгравировал знак его рода. С него глядела уже знакомая, примитивно изображенная волчья морда на четырехступенчатом основании. Донхёк изумленно охнул. Он столько раз держал кинжал в руках и никогда не замечал, что на нем изображено.

— Знак праволка. Каттанийское клеймо. Твой род, должно быть, очень древний.

Юта выхватил из-за пояса свой "коготь" и показал Донхёку черную рукоять. На щите красовалась рыба, выпрыгивающая из морских волн.

— Такое клеймо можно встретить лишь в двух местах: на побережье Янтарного моря и на Железных островах.

— Царь-Рыба? Но разве ты не из людей?

— Из людей. — Юта кивнул и спрятал кинжал. — Но смердяки произошли от первых людей, а те — от первозверя. Капля древней крови течет в каждом из нас. Шаман, у которого я обучался, когда меня изгнали из юрта, считал, что то ли Проклятье пробудило голос крови, то ли Смерть избрала меня, ибо во мне много от морского народа. Потому и не удивился, когда после испытания ему явился дух рыбы, и в качестве ва-мин я получил этот кинжал.

— Значит, мой кинжал — тоже ва-мин? И в нем заключен дух-помощник?

— Уже нет. Он там был, но то ли один из твоих предков его освободил, то ли сам ушел, когда хозяин умер.

Донхёк помедлил, но все же сказал:

— Я уже видел эти символы.

Юта со вздохом усмехнулся.

— Он тебе показал?

— Да. Вы в самом деле не знаете, что это значит?

— Честно?

— Вы не хотите, чтобы он знал?

— У нас есть лишь предположение. Такое же хрупкое и ничем не проверенное, как и ваша с ним связь. Небылица, старая, как мир, сказка. Если бы только мы могли найти еще два ва-мин… Тогда можно было бы проверить.

— Змея и Ворон?

— Откуда ты такой смекалистый взялся? А так и не скажешь, что в голове что-то есть.

— Отец считает, от папы, но это неточно.

Юта коротко хохотнул.

— Ты мне нравишься. — На миг его взгляд будто оттаял, и Донхёк увидел в нем того доброго, полного сострадания мальчишку, который не смог добить полумертвого волчонка. — Я рад, что он выбрал тебя.

— А я рад, что у него есть такой брат, как ты.

Юта растерянно моргнул и спешно отвернулся.

Они дошли до перекрестка; Донхёку следовало повернуть направо, а Юте — продолжить путь прямо. Донхёк собрался уже распрощаться, но Юта поймал его за рукав накидки и увлек за собой.

— Явление Каттани не останется незамеченным. Слышишь, как вороны кричат?

Донхёк поглядел на стремительно темнеющий восток; птичий крик разносился над ничейными землями, ветер гнал его к югу.

— У нас, может статься, совсем мало времени. А ты — часть него, тебе положено знать.

Они скоро добрались до домика Юты, вошли в темные сени.

— Я не мастак басни баять, потому не обессудь. В общем, ходит средь островитян легенда, что первозвери, смекнув, что род их угасает, решили спасти тех, кто еще уцелел, и отправились в земли вечной зимы, за Снежную пустошь, подальше от людей. Поселились у Ледяного моря, промышляли рыбной ловлей, охотой на китов да тюленей. Как-то да выживали. Но нет-нет, и уходил кто-нибудь из рода, выбирал удел первых людей, отказавшись от животной своей сути, иль наоборот — навек обращался зверем. Становилось их все меньше и меньше, и в какой-то миг стало так мало, что пришлось им, дабы совсем не сгинуть, заняться кровосмесительством. Поначалу Змеи и Морской народ зачали общих детей, и так, говорят, появились ледяные драконы, а после — волки да вороны. У тех дела обстояли хуже, детеныши рождались мертвыми иль уродцами, но некоторые все же выжили. Небесными волками их кликали, вестниками стужи, детьми зимы. Ну а потом драконы и дети зимы нарожали своих детенышей. Древние прозвали их Стражами, ибо вобрав в себя все сущности первозверей, стали они хранителями всех сторон света, им была подвластна любая магия, все стихии подчинялись им. Но дети эти оставались огромной редкостью и часто погибали, не дожив до обряда становления, ибо Сила в них была так велика, что хрупкие людские тела не выдерживали ее. Те же, кто выживал, после испытаний выбирали себе одну сущность, своего родового зверя, остальные же становились его ва-мин, духами-хранителями, которых Страж мог при желании иль острой нужде пробудить. Так как места эти суровые, Стражи выбирали суть волка или рыбы, реже — ворона, и совсем никогда — змея. Говаривали, некоторые Стражи в своем стремлении помогать страждущим уходили к первым людям и обучали их всякому полезному. Научили и тому, как призвать Стража в случае беды. Для этого необходимо собрать в одном месте четыре родовых ва-мин суть четыре зверя, амулет какой или вещицу, на которой осталась частичка Стража: кинжал с каплей его крови, оберег из перьев, во́лос, слюна, семя — все подойдет, и прочесть древнее заклятие призыва, одно из тех, что использовали первозвери, дабы призывать Хозяев. Только вот сколько в этом выдумки, а сколько — правды, нам не ведомо. Да и нет у нас всех ва-мин, а как самому пробудить Стража, Джено — если предположить, что это все же правда — точно не вспомнит. Но, если честно, мне легче считать его северянином, чье племя еще помнит и почитает древние обычаи. Будь он из Стражей, вряд ли бы его отпустили из рода, даже если бы папа захотел уйти. Северян уже больше шести сотен лет не видели за пределами Каттанийского хребта. Торговлю ведут лишь с островитянами и каттани, Конклав да наместник им не указ. Что они забыли так далеко на юге? От чего бежали? Я задаюсь этими вопросами каждый день и все еще не могу найти ответ.

Донхёк понимал Юту. Он спас Джено, растил как родного брата, маялся, не в силах понять, что его сюда привело, что обрекло его семью на гибель. Ответить на эти вопросы мог лишь Джено — мертвые ведь не говорят? Или все же?..

— А ты не пробовал, — прошептал Донхёк и испугался собственных мыслей, запнулся на полуслове, поежился под своей накидкой, будто кто дохнул ему в затылок ледяным дыханием, — нет, забудь. Глупости в голову приходят всякие…

— Твои глупости порой бывают несказанно полезными. Но я догадываюсь, о чем ты. И да, пробовал. Убедившись, что Джено и наставнику ничего не угрожает, я отправился обратно к озеру, дабы похоронить омегу и волчонка. Но было поздно. Я заглянул в их память, но увидел лишь последние мгновения их жизни. Пытался и духа призывать, а когда у Куна появился Чэнлэ — просил его разузнать о них в стороне мертвых, но он так и не сумел их отыскать. Если уж это оказалось не под силу Высшему, то что говорить обо мне?

— Как думаешь, почему они не откликнулись?

Юта пожал плечами.

— Может, по той же причине, по которой ушли из племени? В любом случае, что уж теперь об этом говорить? Что сделано, то сделано. Назад их не воротишь. — Юта поглядел в оконце, затянутое вечерней мглой. — Беги домой. Скоро здесь будут каттани. Лучше им до поры до времени о вас не знать. Мало ли, что у них на уме. А вы отщепенцы. Волчье племя сам знаешь, как относится к тем, кто ушел из рода.

Донхёк не стал спорить и отправился домой, где его уже и так заждались.

Папа, как и Юта, был встревожен появлением каттани, но старательно делал вид, что это не так. Однако Донхёк слишком хорошо его знал и потому, когда папа взялся проверять спусковой механизм арбалета, прямо спросил, что его беспокоит.

— Помнишь, я рассказывал, почему мы с отцом ушли из племени? — сказал он сосредоточенно-глухим голосом. — Так вот, кой о чем я умолчал. Догадываешься, о чем?

Донхёк облизнул пересохшие губы. Ему очень хотелось придумать какое-нибудь убедительное, безобидное объяснение, но он слишком хорошо знал волчью натуру, помнил о праве кровной мести и потому обессиленно кивнул и, прикрыв глаза ладонью, опустился на лавку рядом с папой.

— Он имел и не имел на это права. С одной стороны, его оклеветали, с другой — не дядя отнял у папы жизнь. Дело оказалось спорным, но совет вождей и старший оллам решили, что отец должен понести наказание. За убийство каттани карают двумя способами: смертью или изгнанием. Так как у отца был я, его изгнали. Вместе со мной. Но отец и не хотел оставаться в общине, ибо все ему напоминало о папе, так что изгнание для него оказалось избавлением. Он бы и на смерть согласился, если бы у него была родня, способная меня приютить.

— Думаешь, каттани помнят об этом случае? Тридцать лет прошло.

— Кровная месть, маленький. — Папа поднял на него усталые глаза. — У нее нет срока давности. У дяди был сын, помнишь? Если он или кто-то из его детей находится в составе посланцев и признает меня, то может потребовать расплаты. Конечно, он не станет бить в спину, но вызов бросит. И хорошо, если мне.

— А если мы его не примем?

— Тогда уж ударит в спину. Так или иначе, но кровь прольется. Таков закон каттани.

— Почему они столь жестокие?

— А почему Триединый союз уничтожает полукровок? Почему Порожняки пожирают души? Почему люди убивают людей? Потому что мир жесток, сынок.

"Люди любят убивать", — вспомнились слова Чэнлэ. И на сей раз Донхёку нечего было ему возразить.


***


Донхёк спал плохо, раз за разом проваливаясь в трясину полусна-полуяви, где Джено призраком скользил меж молчаливых дубов, и во тьме вслед за ним шагали суровые люди в тяжелых накидках на каланьем меху, но лица их вдруг покрывались струпьями, кожа бледнела и обвисала слизкими лохмотьями, и ледяной ветер срывал ее, обнажая желтые кости и полусгнившую плоть. А вслед за мертвецами приходили волк и волчонок, серый, словно дым, с красивыми прозрачными глазами, совсем как у Джено, и оба молча глядели на Донхёка, будто ждали от него чего-то. И Донхёк плакал, ибо понимал, что пришли они забрать Джено. И потому под утро, когда рассветный холодок проник под одеяло, Донхёк к превеликому своему облегчению проснулся и больше не смыкал глаз.

Когда все встали и принялись хлопотать по дому, Донхёк забился в запечек с дырявым чулком в руках и делал вид, что штопает, а сам едва не ревел от отчаяния. Думалось, с появлением подмоги полегчает, но на деле только хуже стало. Папа держался молодцом, споро хлопотал у печи и над стиркой и ничем не выдавал своего беспокойства, будто и не было вчерашнего разговора, а вот Донхёк замирал от каждого шороха за окном и дергался, когда слышал чей-нибудь голос у калитки.

К обеду он не выдержал и убежал на задний двор, чтобы потренироваться с кинжалом. Лет в пять папа научил его обращаться с холодным оружием, к девяти годам Донхёк бросал ножи без промаха с двадцати саженей, а с десяти попадал в цель с закрытыми глазами. Но когда охоту запретили, он забросил это занятие, переключившись на танцы и стряпню — предметы, более подходящие омеге, по мнению Донёна и престарелого селянского общества.

Однако и здесь его ждало разочарование. Под старой яблоней нашлись Джемин с Чонином, занятые поединком на деревянных палицах. Джисон, которого еще полчаса назад послали по дрова, умостился меж толстых корней яблони и следил за ходом битвы. Кто побеждал, сказать было сложно, но по обилию грязи на вещах и лице Джемина, он явно находился не в лучшем положении.

Донхёк, хмурясь, по дуге обошел дерущихся и пристроился подле Джисона.

— Каков счет? — спросил он.

— Джемин потерпел уже два сокрушительных поражения, — покачал головой Джисон. — Но одно я не засчитал, ибо Чонин воспользовался запрещенным приемом. — Джисон поморщился и потер кончик носа.

— Ох… Поди, больно было.

— Судя по лицу Джемина — да.

Они помолчали. Тяжелый, седой полдень наполняли стук палиц и неровное дыхание двух обветренных ртов.

— И с чего они вдруг это затеяли? — сказал Донхёк.

— Чонин попросил Джемина научить его драться. Говорит, люди, которые знают слишком много, долго не живут, поэтому лучше начать тренироваться уже сейчас.

— Разумное решение. У Донёна о таком бесполезно просить. Правда, и от Джемина толку не то чтобы много…

Джисон поглядел на него оскорбленно.

— Джемин очень даже хорош в этом деле. На празднике семи костров он стал лучшим среди альф в рукопашном бою.

— Надо же… — Донхёк не знал. Видать, потому что не бывал на сельских празднествах и достижениями Джемина особо не интересовался. Тот обычно бахвалился всем сам, но об этом отчего-то умолчал. Поди, невелика победа — махать кулаками лучше остальных.

— А еще он ловко управляется с мечом и самострелами. Он всему сам научился, говорит, альфа должен знать, с какой стороны подойти к оружию.

— Мы точно об одном и том же Джемине толкуем?

— Не любит он этого дела. Говорит, мол, что хорошего — уметь убивать?

У Донхёка внутри все похолодело. И вновь он услышал слова Чэнлэ и подумал о деде. Потянулся к поясу, вынул кинжал. Оглядел его и горько проговорил:

— В моем роду быть воином и охотником — почетно. Нас учат этому с самого детства. Не значит ли это, что мы плохие люди?

Джисон спешно покачал головой.

— Нет. Вы же не бродите по лесам и трактам, словно разбойники какие-то, не убиваете невинных забавы иль наживы ради. Джемин ведь тоже считает, что человек — альфа это или омега — должен владеть оружием и уметь охотиться, иначе ему не выжить. Нет, конечно, сейчас это не так и важно, но в былые времена… Хотя… — Джисон уставился перед собой; кончики его ушей казались непозволительно-алыми на фоне мутного неба. — Ну ты понял.

Донхёк-то понял, но легче ему от этого не стало. Все, что он узнал о своей семье за последние дни, оставило в его душе неизгладимый отпечаток. Он больше не мог относиться к тому, что считал естественным, правильным для себя, как прежде. Его всюду преследовал запах крови: едва уловимый, стальной отпечаток горечи, — и выворачивающее внутренностями наружу чувство вины.

Мимо пронесся огненно-лиственный вихрь, и за миг Джемин лежал на лопатках, а Чонин возвышался над ним с победоносной занесенной палицей.

— Сдаюсь! — Джемин выронил "меч" и раскинул руки в стороны, тяжело дыша и улыбаясь от уха до уха. Чонин тоже бросил палицу и повалился на землю рядом с Джемином.

Донхёк поднялся на ноги, подбросил кинжал в руках, примерился и, поймав его за острие, метнул в стену покосившегося хлева. Лезвие вошло аккурат в щель узкой осиновой доски, которую Донхёк приметил за миг до броска.

— Я тоже так хочу, — вскричал восторженно Чонин, но Джемин был непреклонен.

— Нож в руки я тебе не дам, — сказал он. Явно представил, что этим ножом братец может ненароком отхватить, и поморщился. — На днях смастерю лук: потренируешься, а пока давай домой — папка задаст нам трепку, если не поможем с обедом.

Чонин, повозившись в сырой листве, угрюмо побрел к дому. Джемин задержался, чтобы отвесить Джисону парочку крепких, жарких поцелуев.

— Я и тебя научу, — пообещал он, на что Джисон испуганно округлил глаза.

— С моей удачей, — буркнул он и запылал веснушчатыми скулами, — я кого-нибудь с первой же попытки прикончу. И это вряд ли будет намеренно.

— Ничего, если такая немощь, как Донхёк, научился с ножом управляться, то и ты сможешь. Ай! — Джемин схватился за ушибленную голень, покосился на Донхёка с праведным негодованием, мол, ты чего дерешься, я ж правду сказал? и похромал за братом.

Донхёк выдернул нож из стены хлева и, оглядевшись по сторонам, уже приметил новую цель, когда из-за хаты показался Юнцинь и поманил их с Джисоном к себе.

— Кун забегал. Старший оллам хочет, чтобы мы явились на совет. Будут говорить с каттани. Оденьтесь во что-нибудь неприметное, особенно ты, — он бросил на Донхёка беглый взгляд. — И молчите, пока не спросят. Понятно?

Когда они вышли на двор, Джемин уже яростно умывал чумазого Чонина прямо из колодезного ведра, а господин На, заламывая руки, о чем-то негромко говорил с Куном.

Папа уже собрался, а вот старик бродил из угла в угол, явно никуда не торопясь.

— Надень мою старую свиту, — сказал папа, — и голову покрой. Смотри в пол, не дай им увидеть твое лицо. В тебе слишком много каттанийской крови.

— Да шо ты дергаешься раньше времени? — бросил старик. — Зуб даю — а у меня их всего три осталось, — что им нет до вас никакого дела. Ну порешил твой батька одного старого пердуна, так это ж сто лет назад было. Его покарали? Покарали. Все. Не пугай ребенка, он и так не в себе: гляди, какой бледный. — Старик скосил глаз на Донхёка.

Донхёк и впрямь чувствовал себя дурно, но отмахнулся, когда папа предложил ему воды, вымыл руки и шею, оделся, как было велено, и побрел вслед за остальными на площадь. Где размещался общинный дом, он не знал, потому и удивился, когда Кун провел их вокруг древа, на противоположную сторону площади. Жилых домов стало меньше, а общинный и вовсе разместился на втором ярусе, меж могучих ветвей дуба. К полукруглой террасе вела узкая дощатая лестница, сам же дом терялся в хитросплетении величественной кроны. Весной и летом, когда дерево полностью наряжалось в листву, разглядеть его с земли было невозможно.

— Кто у них в предводителях? — спросил папа у Куна, когда они поднялись на террасу.

— Кай из Каменный Ножей.

— Надо полагать, старший сын Ёнина. Он был военным вождем, когда мы покинули Каттани. Кто еще?

— Чондэ, оллам из Зеленых Холмов, Сехун, советник и супруг Кая, и две дюжины воинов. Они шли десять дней и ночей, сделав остановку лишь под Северным Валом, так что по прибытии Кай попросил дозволения на отдых, но теперь они готовы говорить. У них плохие вести.

В круглом, озаренном лишь светом каменного очага, что размещался по центру, помещении было дымно и душно. Олламы, все омеги, как Джено и говорил, неторопливо рассаживались по низким лавкам, расставленным вдоль стен двумя рядами. У очага разложили циновки, но они пустовали. Их, по всему судя, приготовили для гостей. Каттани еще не явились.

Кун указал на свободную лавку недалеко от входа, прямо у стены. Место сумрачное, отчасти прикрытое очагом. Лучше и не придумаешь, если хочешь, чтобы тебя не заметили.

Стоило им рассесться, как в помещение вошло несколько альф из местных. По охотничьим курткам и легким сапогам Донхёк признал в них дозорных. Среди них был и Юта. За ним, укрывшись от любопытных взглядов глубоким капюшоном, шагал ВинВин. Его тонкая, эфемерная фигура слишком разительно отличалась от крепких, коренастых фигур первых людей. Джено тоже был здесь. Белоснежный хвост мелькнул средь лавок, и за миг Донхёку на колени опустилась мохнатая голова. Донхёк склонился к ней, зарылся носом в мягкий мех меж ушами.

— А теперь беги отсюда, а то выдашь нас случайно, — шепнул он, наградив волчика поцелуем. Как бы ему ни хотелось, чтобы Джено остался рядом, разумней было держаться от него подальше. Джено послушно вернулся к Юте.

Каттани явились спустя пару минут в сопровождении старшего оллама. По крайней мере, так решил Донхёк: на пожилом, но статном мужчине был короткий плащ из змеиной кожи, в руках он держал посох, увенчанный змеиным черепом. Выглядел оллам так, словно ему в исподнее угодила оса. Близость каттани страшила его не меньше, чем Донхёка. И его можно было понять. Донхёк лишь мельком взглянул на Кая из Каменных Ножей, и тело его будто в омут с ледяной водой окунули. Вождь смотрел сычом, от цепких его глаз ничего не ускользало. Взор его коснулся и лица Донхёка, и тот сложился вдвое, сделав вид, что перевязывает шнурки. Кожа на его лбу горела огнем.

Остальных каттани он разглядел — краешком глаза, — когда те расселись вокруг очага. Чондэ из Зеленых Холмов был совсем молод и явно лишь недавно вступил в Совет; он беспокойно ерзал на своей циновке и то и дело поправлял накидку. Сехун, супруг Кая, омега высокий и широкоплечий, отстраненно глядел на огонь, но кончиками пальцев нет-нет и касался колена мужа. По правую руку от Сехуна сидел — а скорее, возвышался над остальными — молодой воин. Глядя на него, Донхёк понимал, отчего папа так беспокоился. Медовая кожа и русые волосы воина очень уж напоминали его собственные. Кай тоже уродился смуглолицым, а вот волосы были темные, гладкие, как куний мех, собранные на затылке в короткий хвост.

Воины, которым не достало мест у очага, встали в дверях. Ту не заперли, и в помещение врывался влажный, с горчинкой предвечерний ветерок.

Старший оллам попросил тишины и обратился к Каттани.

— Говорите, — сказал он. — С какими бы вестями вы ни явились, мы готовы слушать и внимать.

Кай поднялся с циновки. В общей комнате вмиг сделалось так тихо, что слышно стало, как рассыпаются золой березовые поленья в очаге.

— Мы вышли из Каттани треть луны назад, как только получили известие от вашего вестового. Путь наш лежал через столичный повет и Северный Вал. Встретили нас там плохими вестями. В столице творится неладное. Уже вторую неделю оттуда не поступает никаких сообщений, на тракте не видать ни подводы, ни всадника, а сами столичные стены окружены кольцом плотного тумана, который не тает ни днем, ни ночью. Все, кто пересекают его границы, больше не возвращаются. Из Северного Вала в столицу послали двух комиссаров и одного Шепчущего. Они сгинули бесследно. Зверью и птицам хода назад тоже нет. Мы отправили туда вашего вестового, и он не вернулся, хоть мы прождали его больше суток. В повете неспокойно. Ходят слухи о Порожняках, но нападают они редко и будто избирательно. Люди в замешательстве. Северный Вал готовится к худшему, запасается провизией и топливом, но даже в Конклаве не ведают, что творится и кто за этим стоит. Поэтому мы отказали их просьбе остаться и защитить город — последний рубеж между столицей и Каттанийским хребтом. Ибо вы, кажется, единственные понимаете, что происходит. И мы хотим знать, как и откуда.

Ответ держал Кун. Он коротко рассказал о Порожняке, которого им удалось изловить и уничтожить, его признании и словах следователя из Конклава, что его подтверждали.

— Вы сказали, что убили Порожняка, — подал голос Сехун. — Как вы это сделали без Проклятого?

— У нас есть Проклятый, но мы не трезвоним об этом на каждом углу.

— Но разве Конклав не ведет учет? — спросил рокочущим басом смуглявый воин. В больших серых глазах читалось неприкрытое, в чем-то детское любопытство. — Как они его не вычислили?

— Страж-древо, дурья твоя башка, Юкхэй, — незло посрамил его Чондэ. — Святая земля.

— О! — многозначительно ответил воин.

— Чем еще удивите? — Кай взирал на Куна с неприкрытым интересом.

— Мы знаем, что Большое озеро — оплот Триединого союза. Озеро окружено кольцом тумана, он не тает ни днем, ни ночью. Вести с земли получают через ворон.

— Разве Союз не сгинул лет двести назад? — спросил Чондэ.

— Вероятно, затаился. В прошлый раз они не подумали о Проклятых, да и действовали грубо. Теперь осторожничают. Настроили схоронок по всем поветам, обзавелись союзниками средь зверья. В Круглом Доме, уверен, у них тоже есть свои люди.

— И все же вы об этом проведали? — Кай смотрел на Куна, но Донхёк знал, что от взора его ничто не ускользает. И потому не удивился, когда он обернулся и поглядел на бесшумно поднявшегося ВинВин.

— На столичном тракте, в двух часах езды от Северного Вала, есть старое святилище. Кто-нибудь обращался к Хозяевам? — сказал он. Лица он так и не открыл.

Кай сощурил хищные глаза.

— Алтарь разрушен.

По общей комнате прокатился встревоженный ропот. Донхёк обернулся к Юнциню; тот испуганно глядел на ВинВина.

— Но кто мог разрушить алтарь? — спросил кто-то из олламов вполголоса.

— Сила, — ответил ВинВин. — Очень большой источник Силы.

— Но разве есть в нашем мире Сила, способная уничтожить творение Хозяев?

— Есть. Мороки, Стражи, темные Хозяева.

— Темные Хозяева? — Чондэ так сильно дернул край накидки, что тот затрещал по шву.

— До недавних пор мы считали, что у ничейных земель нет Хозяев, но, вероятней всего, ошибались. И творящееся в столице еще больше убеждает меня в этом. Восточная городская стена проходит по границе ничейных земель. Оттуда туман и пришел, я уверен. Алтарь разрушен, связь со здешним миром утеряна. Пока Хозяева не создадут новый портал, они не смогут помочь.

— Но… как? Почему темные Хозяева вообще существуют? Зачем Силе их создавать? — Чондэ дорвал подол и взялся за голенище сапога.

— Равновесие, — сказал Юта. Он стоял в заднем ряду, вместе с другими дозорными. Рука в черной перчатке лежала на рукояти "когтя". — Есть ли вести от островитян? Мы послали к ним волка, но он еще не вернулся. Зеленые Холмы торгуют с прибрежными племенами, вы должны были что-то слышать.

— Черный. Разве ты не сгинул лет десять назад у Желтоводной? — с усмешкой сказал Кай. — Это ваш Проклятый? А мы все гадали, что с мальчишкой не так. Молоко на губах не просохло, а уже такой страх на наемников из Атахейской пади нагонял, что те чуть ли не всем кланом в монахи подались. Нет вестей, Черный. Последний раз их корабли подходили к побережью в начале осени, даже на торг в праздник урожая не явились, хоть их и ждали.

— А северяне что?

— Как всегда.

— От кого еще можно ждать помощи?

Кай призадумался. Меж широких бровей пролегла глубокая морщина.

— Южане всегда были против грязнокровок, так что от них помощи ждать не придется, кланы Желтоводной ненадежные, Янтарное побережье под вопросом, а вот Воронья Лощина, гляди, и откликнется. Это у них Порожняки двести лет назад на славу попировали. А что можете предложить вы? Не в обиду Змеям, но за пределами святого круга от вас мало толку. В заговорах и целительстве вы, конечно, на высоте, но как воины — так себе. Черный не в счет. Но ты ведь не из Змей будешь?

— Я с Железных островов.

— Мог бы и догадаться. Но, по правде говоря, считал, что ты выменял свой ва-мин у какого-нибудь нерадивого торгаша. В обмен на его жизнь, вестимо.

— Ты всегда был тугодумом.

— Каков ваш план, Черный? — сменил тему Кай.

— Об этом я предпочту поговорить с глазу на глаз. Как ты верно заметил, совет у нас не военный.

Старший оллам поглядел на Юту зло, но промолчал. Кун незаметно подал тому знак. Что он обозначал, Донхёк не догадывался, но вздохнул с облегчением, когда каттани поднялись со своих мест, поклонились Совету и вслед за Ютой и дозорными вышли из общинного дома.

Совет зароптал, засуетился. Юнцинь торопился к Куну. Донхёк не отставал.

— Что вы уже удумали? — набросился он на Куна. — О чем Юта будет говорить с каттани? Чего мы не знаем?

Кун жестом заставил его замолчать.

— Потом. В одночасье все равно ничего не решится.

Юнцинь тоже открыл рот, но Кун смерил его таким взглядом, что он предпочел промолчать и направился к ВинВину. Донхёк обиженно поджал губы, но Кун мягким "иди же" подтолкнул его к выходу.

А на площади их встретили отец и учитель Чон.

— Я был в городе, — сказал учитель, — там только и разговоров, что о каттани. Кто-то видел их на Соколином шляху и разнес новость по всей округе. Это правда?

Юнцинь кивнул.

— Староста рвет и мечет. Если в селении прознают о каттани, начнется переполох. — Отец встревоженно поглядел на папу. — Как вы? Они вас видели?

Папа покачал головой.

— Им сейчас не до нас. Идем: по дороге все расскажу.

Они поспешили домой.


========== Глава 12 ==========


Донхёк не находил себе места весь вечер. Слонялся по светлице бесцельно, путался у папы под ногами, выслушивал недовольное ворчание старика и терпел приставания Джисона, который никак не мог угомониться и крушил все, к чему бы ни прикоснулся. После ужина, умаявшись вконец, повалился на лежанку, натянул на голову одеяло и попросил праотцов послать ему сон, но праотцы этой ночью явно занимались делами поважнее, и сон не шел. Донхёк покрутился-покрутился, не выдержал и как был — в кошуле на голое тело — выскочил из дома.

Ночь стояла неприветная, небо бугрилось зеленоватыми, болезненными тучами, над головой скрипела старенькая кровля да скреблась о стену сучковатой веткой груша. Донхёк обнял себя за плечи, постучал пятками о дощатый пол крыльца. В голове немного прояснилось, но беспокойство то и дело подкатывало к горлу удушающими волнами. Донхёк присел на ступеньку и тут заметил его. Мелькнула за забором призрачная тень, а затем над калиткой показались два белых уха. Миг — и волк перемахнул через ограду и посеменил к Донхёку. Первым делом обнюхал его хорошенько и пофыркал недовольно на босые ступни. Донхёк поджал окоченевшие пальцы, виновато улыбнулся и с тихим "погоди секундочку" умчался в сени, сунул ноги в первые попавшиеся колоши и поспешил обратно. Джено оглядел его неодобрительно — даже волк понимал, что от сорочки льняной в стылую ночь проку мало, — цапнул за подол и поволок к калитке. Донхёк послушно семенил за ним.

До дома Юты добрались скоро, и Донхёк, пробежавшись, даже немного согрелся. В сенях стояла темень — хоть глаз выколи, — но Донхёк сразу понял, когда волк обратился человеком. На околевшие плечи легла тяжелая куртка, окутала теплом и запахом яблок.

— Чего это ты удумал расхаживать по двору голяка? Чай, не травень за окном. — Джено был так близко, что Донхёк, не утерпев, потянулся к нему за поцелуем, но Джено не дался, и Донхёк угодил губами в жесткий подбородок. Так тоже было хорошо. Он приоткрыл рот и опустился ниже, поцеловал влажно крепкую, горячую шею. Ладони его сами нашли путь к груди Джено, наткнулись на обнаженную кожу, скользнули вниз, к вмиг напрягшемуся животу.

— Донхёк, — строго сказал Джено.

Донхёк не мог его видеть, но всем своим существом ощущал его твердое, сильное тело и куда-то плыл, провалился в жаркое и влажное и не находил в себе сил этому противиться. Он прильнул к Джено, вжался в него так крепко, как только мог в надежде, что случится чудо, и они вновь станут единым целым, но этого не произошло. Джено мягко его отстранил, шепнул: "Решил вконец себя заморозить?" и увел в комнату. Здесь было жарко; свет из камелька делал воздух густым, тревожно-алым, как закат, что предвещает кровавую сечу, и Донхёк наконец-то разглядел Джено: нагого и безумно красивого. Тело его было стройным, гибким, но вместе с тем чувствовалась в нем звериная, неукротимая мощь. Крупные мышцы, перетянутые стальными жилами, бугрящаяся венами кожа, бледная и в то же время по-альфьи грубая, словно плохо выделанное полотно, — все завораживало, забирало дух и манило. Донхёку вновь, с небывалой силой, захотелось ко всему этому великолепию прикоснуться, но он лишь бессильно сжал кулаки, глядя, как Джено берет с разворошенной лежанки короткую, без рукав рубаху и штаны и одевается.

— Почему мне нельзя к тебе прикасаться? — с обидой спросил Донхёк.

Джено облизнул губы.

— Я ведь уже говорил. Помнишь? Когда я обращаюсь, мне сложно собой управлять. Не хочу сделать что-нибудь… плохое.

— И долго ли?

— Дай мне еще минуту. Очень сложно мыслить разумно, когда ты такой красивый.

Донхёку жаром плеснуло в лицо, а в животе, в самой его глубине, будто кто узелок, горячий, пульсирующий, затянул, и так сладко и стыдно от этого сделалось, что он спешно отвернулся, спрятал пылающее лицо и блестящие глаза.

— Юта в дозоре? — спросил он, чтобы как-то отвлечься.

— Да.

— Почему ты не с ним? Я думал, теперь, когда явились каттани, Союз зашевелится…

— После полуночи отправляюсь в ничейные земли, к волкам. Собираем добровольцев. Каттани хотят сделать вылазку к озеру, без волчьего пособничества не обойтись. Юта оставил меня дома, чтобы немного поспал, но я не мог уснуть, решил проветриться и увидал тебя, стучащего зубами. Чего тебя на двор понесло в такое время?

— Тоже не спалось. От нас все умалчивают, а я чую, что-то затевается. Мне страшно.

Джено обнял его со спины, носом зарылся в волосы.

— Вдруг у Союза есть воронята вроде нашего? Вдруг они знают обо всех ваших планах? Что, если это ловушка? — Донхёк погладил лежащие поперек его живота руки. Кожа Джено под подушечками его пальцев покрылась мурашками.

— А у нас есть выбор? Зло обретается у нашего порога. Как мы можем спать спокойно, зная, что они в любой миг могут прийти за нами? — Джено осыпал его шею невесомыми поцелуями, потерся о плечо щекой и продолжил, прижавшись к нему губами: — Сехун говорит, по столичному тракту бродят не только Порожняки. Нечто гнилью расползается по округе, и нет от него спасения. И коль это случилось там, то и здесь случится. Оно как-то связано с туманом…

— И ты собрался идти туда в одиночку?

— Я не боюсь. Там ведь волки. Случись что, меня бы уже известили.

— Ты так им доверяешь?

— Нет в нашем мире существа более верного, чем волк. Стая никогда меня не предаст.

— Потому что ты их вожак?

— Потому что друг.

Донхёк повернул к Джено голову, и тот наконец-то поцеловал его в губы. И так хорошо и спокойно сделалось от этого поцелуя, так славно, что все тревоги куда-то улетучились, и место их заняла тихая, бесхитростная радость. Ладони Джено приятной тяжестью лежали на животе, из-под них по телу разливалось тепло, нежное и ласковое, весеннее. И кожа Донхёка, и все, что под ней, напивалось им, согревалось и будто бы звенело, как звенят жаворонки над низинными полями поутру.

Донхёк извернулся в руках Джено, опалил его губы коротким, жгучим поцелуем и отошел на середину комнаты.

— Хочу, чтобы ты на меня посмотрел, — сказал он, распустил ворот кошули и сбросил ее на пол.

Грудь Джено замерла на вдохе, и даже на расстоянии сажени было видно, как потемнели его глаза. Сердце Донхёка билось быстро-быстро, и весь он полыхал под взглядом Джено. Из живота поднялся необъяснимый страх: а вдруг не понравится? — но Донхёк тут же его отбросил. Джено смотрел на него волком: изголодавшимся, жаждущим тепла и ласки, и он хотел все это ему дать. Он не ведал, как далеко готов зайти, но знал, что умрет, если не ощутит на себе прикосновений Джено.

— Иди сюда, — попросил Донхёк.

Джено послушно, будто щенок ручной, подошел. Пальцы его сжались, до терпкой, нестерпимо-сладкой боли, на боках Донхёка, дыхание опалило шею.

— Так бы всего и зацеловал, — шепнул Джено, уже осыпая поцелуями его плечи. Донхёк дрожал и млел от удовольствия, и чего страшился больше: что Джено остановится или продолжит его изводить, — не знал.

Ладони Джено легли на его бедра, смяли их упругую, крепкую плоть, и Донхёк лишь и успел, что обхватить Джено ногами, когда тот вдруг дернул его вверх. Ткань рубахи затрещала в кулаках Донхёка, а взгляд встретился с диким, полным неприкрытого обожания взглядом. Мгновение, короткий вздох — и Донхёк распластался на разворошенном лежаке и прогибался под восхитительной тяжестью Джено.

— Сними это, — прошептал он сквозь поцелуи и потянул край рубахи вверх. — Хочу, чтоб кожа к коже.

Джено скинул одежду, и Донхёк наконец ощутил его всего. Это было упоительное, невыразимое чувство, когда каждая частичка тебя вдруг становится его, а все, что есть в нем — врастает в тебя, да так крепко, что не выдернуть, не выкорчевать, лишь сжечь дотла как есть.

— Я боюсь, — признался Донхёк, когда поцелуи и ласки сделались невыносимыми, и спасение виделось лишь в одном. Он боялся не самой близости с Джено, не возможной беременности, а того, что ребеночек их родится в мире, где таким, как он, грязнокровкам, уготовлена одна участь — смерть.

Джено кивнул и успокоил его поцелуем. Он не тронул его, но сделал хорошо так, как делал это в тех тягучих, влажных снах, когда Донхёк изнемогал от жара, искал и не находил избавления от терзавших его желаний, пока не чувствовал на себе рук Джено.

— Мне это уже снилось, — сказал он, когда все закончилось.

— Тебе снятся обо мне такие сны? — Джено глядел на него с рассеянной улыбкой и кончиками пальцев рисовал вокруг пупка затейливые узоры. Ва-мин на его груди будто оживал под глубокими, мерными вдохами.

— Снятся. — Донхёк разомлел и больше всего на свете хотел уснуть под боком у Джено, но нужно было идти. — Пора. Если кто-нибудь проснется и не найдет меня, поднимется такой крик, что все Порожняки мира сбегутся. — Он соскользнул с лежака, поднял с пола сорочку и быстро оделся.

Джено повторил за ним.

А после они целовались в изменчивом свете камелька, и Джено укутывал Донхёка в куртку, чтобы уж точно не околел на обратном пути. Он шел с ним: черная тень в ночи, едва различимая для людского глаза, и если бы не пальцы, сжимавшие пальцы Донхёка, тот бы точно его потерял.

У калитки они распрощались. Джено в последний раз поцеловал его припухшие от прошлых поцелуев губы, попросил беречь себя и скрылся во мраке. Донхёк, оставшись без тепла его рук и тяжелой куртки, заторопился к дому, но замер в шаге от двери, застигнутый врасплох тихим: "Ты хоть понимаешь, что творишь, сыночек?"

Папа притаился в углу крыльца, и Донхёк бы никогда его не заметил, если бы он себя не раскрыл.

— Идем в сени, а то простынешь. — Папа увлек его внутрь. Укутал в отцовскую свитку и только тогда потребовал: — А теперь говори. И чтобы правду. Проклятый, Донхёк? Ты в своем уме?

Донхёк недоуменно хлопал глазами. Света от крохотной свечурки, горевшей на окне, едва хватало, чтобы разогнать по углам пыльную тьму, но лицо папы, бледное, испуганное и злое, он видел отчетливо.

— Ты о чем сейчас? — спросил он и тут все понял. Джено ведь носил одежду Юты, роста и телосложения они были похожего, во мраке ночном и не разглядишь, особенно, если не знать, на что глядеть. — Ох, нет, это не Юта. Ты что. У него ведь есть ВинВин.

Брови папы поползли вверх.

— Тогда с кем ты там любился?

Донхёк поджал губы. Вдохнул глубоко и не смог пошевелить языком. Он хотел — больше всего на свете — рассказать папе о Джено, о том, как сильно его любит, каким счастливым он его делает, но клятва, данная Джено, оставалась в силе, и нарушить ее Донхёк не смел.

— Не могу сказать, папочка. — Донхёк едва не плакал. — Очень-очень хочу, но нельзя.

Папа медленно вздохнул, заглянул Донхёку в глаза и тихо, будто говорил с больным ребенком, спросил:

— Это волчик Юты? Он же из праволков, да? Понимаю, отчего ты не можешь говорить. Я давно догадывался, кто он. Еще и рядом с тобой вечно ошивается, прохвост, а я и не туда…

— Пожалуйста, не говори никому. Даже отцу. Обещай. — Донхёк схватил его за руку. — Ради меня.

— Конечно, не скажу. Отец же из него всю душу вытрясет, и я никогда не увижу внучат.

— Пап!

— Шучу, маленький. — Папа обнял его. — Я все понимаю. Такие, как он, редкость великая для нашего мира. Многие захотят заполучить его в свои руки. Больше Силы — больше власти.

— Джено такой хороший. Он приглядывал за отцом, пока тот был в селении, и полукровкам всячески помогает. Это он волков рассылает с вестями, на озеро ходит постоянно…

— Хороший-то, может, и хороший, но ты ведь помнишь, что нужно делать, чтобы в подоле не принести?

Донхёк покраснел.

— Мы ничего такого не делали.

— Да я ж не против, ты у меня мальчик взрослый, только о последствиях не забывайте. Я-то внучат очень хочу, но нужно ли оно тебе сейчас?

Донхёк покачал головой.

— Не хочу пока.

— И правильно. Слушай свое тело, ему виднее. В твоем возрасте я уже тебя нянчил, но я и хотел этого очень. А коль не хочешь, не спеши.

— Ты это еще Джисону расскажи, а то они с Джемином скоро натворят дел.

— Непременно. Так что, говоришь, у Юты с Хозяином?..

— То самое.

И так, переговариваясь вполголоса, побрели они в общую комнату.


А пополудни следующего дня явились староста с Донёном, посланные старейшинами разузнать, с чем там каттани пожаловали. Донён к Совету идти отказался, заявив, что он здесь для количества, всей правды им все равно не скажут и потому лучше он посплетничает за чашкой душистого отвару, в кругу старых знакомцев, чем будет изнывать от тоски в общинном доме и слушать брехни на пустой желудок.

Папа с Юнцинем, как он и ожидал, усадили его за стол, напоили-накормили и рассказали все, что посчитали нужным. Донхёк сонной мухой ползал вокруг печи, переворачивал сырники и краем уха слушал разговор. Донён ничего, на его взгляд, интересного не рассказывал: кто на ком женился, кто у кого родился, кого похоронили. Учителю Чону омежья болтовня тоже скоро наскучила, и они с отцом умыкнули по дрова. Донхёк хотел было с ними отправиться, но папа вручил ему миску подошедшего теста, и он застрял у печи аж до наступления ранних — день выдался непогожий, дождя не было, но туман стоял такой, что хоть ножом режь да на хлеб мажь — сумерек.

Альфы наносили дров и решили починить кровлю на старом сарае. Донхёк таки примкнул к ним в качестве принеси-подай. Там-то их и застал глухой рык охотничьего горна. Отец с учителем побросали молотки и спустились на землю. На крыльце соседского дома показался встревоженный Джемин. Папа с Джисоном тоже выскочили на подворье.

— Почудилось или горн трубил? — спросил папа.

Ответить ему не успели. Горн протрубил снова, уже ближе и громче.

— Один раз — шатун иль лесной пожар, дважды — враг на пороге. — Папа скатился с крыльца. Джемин перемахнул через ограду и поспешил к ним.

Горн прозвучал в третий раз. Папа остановился. Джисон налетел на него и едва не сшиб с ног.

— Трижды — это нежить.

Горн затрубил в последний раз и стих.

Папа схватил Джисона за руку.

Все смотрели на него и не дышали.

— Четырежды горн звучал лишь раз, и с тех пор минуло больше двух тысяч зим.

— Пап…

— Это Мороки. — Юнцинь стоял на верхней ступени крыльца и смотрел в клубящийся над Лесом туман. — И они близко. Джемин, беги за Чонином. Нужно сейчас же идти к Куну. Давайте, поторапливайтесь. И оружие не забудьте.

— Оно не поможет. — Папа покачал головой. — Морок — это тьма, самые большие человеческие страхи, вся злоба и ненависть, которые есть в нашем мире. Когда их становится слишком много, рождаются они. Нет против Мороков спасенья, кроме чистейшей доброй Силы. Страж-древо задержит их, но ненадолго. Они выпьют из него весь свет, и оно погибнет, и мы вместе с ним.

— Тэиль. — Отец схватил его за плечи, крепко их сжал. — Посмотри на меня. — Папа послушно поднял на него глаза. — Ты сдаешься? Сейчас? Человек, который никогда не сдавался и не позволял опустить руки мне? Помнишь, когда мы думали, что потеряем Донхёка… Что ты мне сказал?

— Пока в нем горит хотя бы искорка жизни, мы не сдадимся, — прошептал папа.

— Помни об этом. Всегда.

Папа смахнул с ресниц слезы и погнал всех в дом. Вынул из сундука арбалет и сумку с болтами, нырнул в мешок, который не открывали с переезда, и вытащил из него нечто длинное, завернутое в обрез хлопкового полотна. Донхёк и не помнил, чтобы у них такое было.

— Мороков отпугивает свет, огонь ненадолго их остановит. Нужно складывать костры, запасаться всем, что горит. Не смотрите Мороку в глаза, никогда. Он прочтет все ваши страхи, и они уничтожат вас. Запасайтесь провизией: осада может быть долгой. Донхёк, бегите с Джисоном вперед, скажите всем, кого встретите по пути, чтобы собирали костры, но не жгли, пока Мороки не вошли в общину.

Донхёк с Джисоном сделали, как сказали. У калитки столкнулись с Джемином и малым. Чонина явно вытащили из постели, он ронял отяжелелую со сна голову на грудь и не мог сообразить, чего от него хотят.

— Папке нехорошо. Возьмите мелкого, а я помогу ему.

Джисон без лишних слов подхватил Чонина на руки и вместе с ним бросился к площади. Донхёк бежал впереди, останавливаясь у каждого подворья, где замечал людей, и предупреждал о Мороках. Многие, как и они, спешили к площади. На повороте столкнулись с каттани. Сехун в сопровождении Чондэ и части воинов торопился к общинному дому, у которого уже толпился народ.

Донхёк с Джисоном повернули к хатке Куна. Их встретил Чэнлэ. Затолкал в светлицу и прикрыл плотно дверь.

— Вы уже знаете? — спросил Джисон, едва дыша, и опустил Чонина на лавку. — Где Кун?

— У Юты. ВинВина прихватило с самого утра. Он, похоже, в положении. Выносить проклятого ребенка — само по себе дело не из легких, а уж когда по округе Мороки бегают…

— Папа говорит, нужно собирать костры. Свет отпугивает Мороков.

— Ну с этим-то проблем не будет: мы же в общине Змей. — Чэнлэ щелкнул пальцами, и в воздухе заплясал язычок бледного алого пламени. — Магия страж-древа — огненная. Пока оно дает тепло и свет, Мороки в общину не войдут.

— Папа сказал, они выпьют его.

Чэнлэ кивнул.

— Нам бы сюда парочку Хозяев или Стража… — протянул он мечтательно. — Но Хозяева не явятся, уж слишком боятся нарушить равновесие, а Стражи поди все сгинули, если вообще когда-либо существовали.

— Но у нас есть Джено. — Донхёк ухватился за край стола. — Он может оказаться Стражем, ты же видел ва-мин? Ты знаешь, что он значит.

— Нет у нас Джено. — Голос Чэнлэ был ледяным, как сталь. — Он ушел к озеру и не вернулся.

Донхёк так крепко стиснул пальцы, что ногти его заскрежетали о дерево столешницы.

— Не вернулся?

— Ты слышал горн, ты видел туман. Мороки пришли с озера. И волки, и Джено мертвы, иначе явились бы раньше Мороков и предупредили нас.

— Нет. — Донхёк упрямо замотал головой. — Джено им не по зубам.

Чэнлэ со стоном закатил глаза.

— Святые праотцы, можешь убеждать себя сколько угодно, но от этого он не воскреснет.

— Да что с тобой не так? Почему ты такой жестокий? — зло закричал Джисон. Он понятия не имел, о чем они говорят, но видел, что Донхёку больно, и встал на его защиту.

— Потому что у него нет сердца, — спокойно ответил Чонин. — Он отдал его другому. Как знак своей верности.

"Целитель, что ходит к вам в гости, носит на груди чужое сердце", — тем же самым спокойным детским голосом прозвучало в голове Донхёка, но сейчас бессердечность Чэнлэ заботила его меньше всего. Он должен был узнать, где Джено, убедиться, что он еще жив, а если нет — найти его и похоронить.

Донхёк разжал занемевшие пальцы и бросился к полке, где Кун хранил свои снадобья.

— У него ведь есть сонные зелья? Есть? — спросил он и взялся один за другим снимать с полки пузырьки из темного стекла.

— У меня есть все, — послышалось от двери.

Донхёк стремительно обернулся и едва не выронил склянку. Кун вошел в дом; за ним подтянулись Джемин с осунувшимся господином На на руках, Юнцинь с изможденным, едва держащимся на ногах ВинВином, родители и учитель Чон.

— А где дедушка? — всполошился Джисон.

— Препирается со старостой на дворе. — Донён скользнул в светлицу и прикрыл за собой дверь. Огляделся с любопытством, покивал.

— Хочу поговорить с каттани. — Папа сгрузил мешок с пожитками на пол, закинул на плечо сумку с болтами и, взяв таинственный сверток, направился к двери. — Джемин, Юнцинь приглядит за папой, а мне нужен рукастый парень. Идем.

Отец и учитель ушли с ними.

Кун подошел к Донхёку, отобрал у него склянку и поставил ее обратно на полку.

— Зачем тебе сонное зелье? — спросил он.

— Хочу найти Джено. Если я усну, то… отыщу его, живым или… Мне надо. — Голос Донхёка сорвался. Он старался быть сильным и не плакать, как Джено просил, но отчаяние жгло с такой силой, что мочи не было даже дышать.

— Хорошо. Я дам тебе снадобье, но ты уверен, что хочешь…

— Да. Пожалуйста, быстрее.

Кун взобрался на табурет и с минуту перебирал пузырьки на полке под самым потолком. Донхёк опустился на лавку, прикрыл лицо руками и ждал. Его колотила крупная дрожь, и воздух, казалось, превращался в глотке в песок. Каждый вдох приносил боль, и Донхёк все сильнее и сильнее прижимал пальцы к глазам, не позволял слезам пролиться.

— Нашел, идем. — Кун сцапал его за локоть и поволок к полатям. — Ты уснешь крепко, но ненадолго. Этого хватит, чтобы отыскать Джено. Но если вдруг что, разбужу, не обессудь.

— Я пойду с ним. — Чэнлэ ловко вспрыгнул на полоти. — Дай ему кулон.

Кун уставился на него нечитаемым взглядом.

— Хранители Рода, за что мне это? Если Джено еще жив, я смогу помочь. Дай Донхёку ва-мин. На время. Он потом вернет. Ты же вернешь? — Чэнлэ покосился на Донхёка. Тот, ничего не понимая, кивнул. Он готов был отдать все, что у него есть, лишь бы ему помогли отыскать Джено. — Вот видишь. Когда дух отделяется от тела, он прихватывает все, что имеет в этот миг с собой. Если Донхёк наденет кулон, я смогу через его проекцию, как через портал, попасть туда, где сейчас находится Джено. Правда, мне придется развоплотиться, но это уже ерунда.

Кун медленно, будто каждое движение причиняло ему нестерпимые муки, вынул из-за пазухи кулон — незамысловатый, винно-красный камушек, по форме и впрямь напоминающий сердце, гладкий и матовый, в оправе из каттанийского стекла — и протянул его Донхёку. Тот взял его несмело, провел пальцем по теплому, словно живому камню. Взгляд невольно упал на подвесное ушко. На миг показалось, это цветок подсолнуха, но, приглядевшись, Донхёк узнал огненный круг, внутри которого заключили змейку, кусающую себя за хвост. Сердце стукнуло о грудину, напомнило, что все еще бьется лишь желанием отыскать Джено, и Донхёк, надев кулон, потянулся за снадобьем. Кун отмерил капли и вручил ему чарку с водой. Донхёк осушил ее в два глотка и лег. Сердце стукнуло еще и еще раз, накатила усталость, и Донхёк смежил веки. Миг он слышал голос Донёна, что-то говоривший Юнциню, затем звуки пропали, и пришла тьма.

Донхёк вновь открыл глаза, моргнул пару раз. Звуки, запахи, ощущения — все изменилось. Вокруг было темно, но больше сумрачно, как бывает в непогожий зимний день, когда земля давно не видела солнца, но снега нет, и всюду царствуют грязь и серость. Свет проникал сквозь щели в дощатой стене, над головой скрипели трухлявые стропила, а под ногами шуршали влажно, будто страницы забытого под дождем учебника, отсыревшие опилки.

Донхёк огляделся. Он угодил в длинный, похожий на амбар, сарай. В дальней стене виднелись ворота с крохотной, сейчас запертой дверцей сбоку. Единственное квадратное окно под самым потолком давало совсем мало света. Слева от Донхёка высились крытые рядном тюки лежалой соломы, а напротив, на полу у стены, горой свалили старые мешки.

Донхёк заглянул за тюки, но там было пусто. Джено был где-то рядом, но Донхёк нигде его не видел. Неужели он уснул и теперь ему снится обычный сон? Но он ведь себя осознает, так явственно все ощущает…

Хлоп.

Донхёк вскрикнул и повалился на тюки.

— Интересно, как много мертвых поднял твой крик? — Чэнлэ огляделся по сторонам, понюхал воздух и только затем протянул Донхёку руку. — Чуешь?

Донхёк ничего, кроме прелого запаха отсыревшей соломы, не чувствовал, но для видимости пару раз глубоко вдохнул холодный и густой, как простокваша, воздух. На миг показалось — пахнет хреном, а затем, словно кто провел над губой перышком, в нос щекоткой пробрался запах медовых яблок. Донхёк заметался, отыскивая его источник, налетел на гору мешков и, споткнувшись, повалился на них ничком. Гора оказалась очень даже твердой, и Донхёк точно себе что-то отбил, но разве было ему до этого дело? Под мешками, свернувшись клубком, спал Джено. Живой и на первый взгляд невредимый. Донхёк ощупал его всего, убедился, что нигде ничего не повреждено и попытался его разбудить, но Чэнлэ, обойдя сарай, велел бросить это занятие.

— Аконит. Чуешь, хреном пахнет? Туман отравлен. Волк Джено крепко спит и не проснется, покуда мы его из тумана не вытащим, да и то, сдается мне, не один час пройдет, прежде чем оклемается. Ему еще повезло, обычные волки, поди, все передохли.

— И что же делать? — Донхёк беспрестанно гладил Джено по лицу, надеялся, что он почует его и проснется, как это уже однажды было. Если бы только Донхёк смог вызвать тот свет… Но он так обессилил, что едва шевелил конечностями и держал разум наплаву, о каких-либо чудесах не было и речи.

— Пойдем, посмотрим, куда это нас занесло.

Донхёк нехотя оторвался от Джено, подоткнул мешки плотнее, чтобы нигде не дуло, и шагнул уже к воротам, когда Чэнлэ поймал его за руку и утащил к стене.

— Ты же дух, тебе не нужны двери.

Мир за стенами сарая изменился не слишком разительно. Все та же затхлость и волглость, холод и туман; к запахам влажной земли примешивался горький аромат дыма, болотной тины и рыбной похлебки. Совсем близко слышались голоса.

Донхёк с Чэнлэ, не сговариваясь, двинули на их звук. Обошли сарай и прямо под воротами увидали трех людей в отяжелевших от сырости накидках на меху. Они обступили небольшой котелок, в котором на слабом огне доходила уха. Двое были при оружии: короткие дубинки и самострелы, — третий, показавшийся Донхёку смутно знакомым, строгал кривым широким ножом подмороженную картошку и бросал ее в похлебку. Рот его обиженно искривился.

— А я говорю, н-нечестно это, — сказал он, запинаясь, и Донхёк тут же его узнал: извозчик городничего, малый, который чудом спасся от Порожняка. — Если бы не я, в жизнь никто не догадались бы, кто за этим стоит. Вороны, они ж тупые, видеть — видят, а соображалка не работает. Носится волк по лесу — ну и пускай себе носится. Он же волк, чем ему еще заниматься? Им и невдомек, что волчище не простой, а я как узрел его, так сразу скумекал — демон. Ну где это видано, чтобы зверь глядел по-людски? А этот селянчика увидал, и сразу преобразился. Ну не ведут себя так дикие звери! И что? Вот такая мне за это плата? Сиди на вонючем острове, морозь задницу да волка гляди? Не ради этого я к вам нанимался...

— Йенин, кривая твоя морда, кончай зудеть. Умный самый нашелся. Они и без тебя о волке знали. На кой ляд, скажи, им воронье это сдалось? Чтоб срало, где попало? От него уж точно больше толку, чем от тебя, — сказал один из воинов.

Второй добавил:

— И если я еще хоть раз услышу эту историю, то сварю тебя вместо ухи.

Значит, они на острове посреди озера, и Джено здесь не случайно. Союз, как Донхёк и предполагал, додумался, кто за волками стоит, и заманили Джено в ловушку. Должно быть, ждали, когда он в очередной раз отправится к стае, и выпустили ядовитый туман. Волки погибли, а Джено уснул, ведь убивать его они не хотели. Им нужен был если не источник Силы, то пленник, у которого можно выведать все необходимое. Донхёк, правда, сомневался, что они добьются своего, даже если будут Джено пытать. Волки ведь не предают.

— Идем. Поглядим, что тут еще есть. — Чэнлэ поманил Донхёка мимо стражников. Союз, поди, уверен, что аконит не подведет, раз приставили к Джено лишь двух воинов и одного недоумка, который в жизни ничего, окромя вожжей не держал.

За сараем оказался еще один: точь-в-точь копия первого, — а за ним еще один, и еще. За последним плескалась вода. Чэнлэ улегся на живот, подполз к краю и заглянул под свисавшую до самой воды жухлую траву.

— Забавно, — хмыкнул он и отряхнул с призрачной груди несуществующую грязь. — Похоже, и впрямь парят. Кто-то не пожалел Силы, чтобы создать эти островки. Понятно, почему сараи слепили из всякого гнилья. Источники, поди, не бездонные.

Они обошли крайний сарай и оказались на узкой, но хорошо утоптанной площадке. По другую ее сторону возвышалось еще одно строение амбарного типа, но поприличней. У него даже окна имелись.

— Казарма, — бросил Чэнлэ. — Поглядим?

Они пересекли площадку и заглянули в одно из окон. Сначала Донхёку показалось, что в полутемном, заставленном узкими койками помещении никого нет, но затем он разглядел две скрючившиеся на дальнем из настилов фигурки. На одной был плащ на меху, дорогой даже на вид, но грязный настолько, что, казалось, владелец вытирал им свиней, на втором же красовался форменный сюртук, и Донхёк тут же его признал. По спине потекли ледяные мурашки, горло перехватило, и он бы закричал, но не смог, потому цапнул Чэнлэ за руку и потащил прочь от казармы.

— Мне показалось, или это были… — Чэнлэ бросил последний взгляд на страшное строение, а затем оно скрылось за углом сарая, где спал Джено.

— Мертвяки. Я узнал городничего.

Они встали у стены и перевели дух. Даже призрачное, тело Донхёка помнило, что такое смертельный ужас, и ему понадобилось время, дабы прийти в себя.

— Интересно, как они сюда попадают? — Чэнлэ недовольно вглядывался в туман. — Ладно, времени в обрез, а мы еще не были на той стороне острова. Идем.

На этот раз они двинули налево. Туман, сизый в упавших на озеро сумерках, уплотнился, и Донхёк с опаской ступал вперед, не зная, что окажется у него под ногами в следующий миг: измятая трава или холодные черные волны.

— Эй, лодыри, хватит прохлаждаться: новая партия на подходе, — вдруг пробасило за спиной, и Донхёк с Чэнлэ встали на месте.

Донхёка взяла оторопь: а что, если их увидели? Есть же шаманы и ведуны, которые общаются с духами. Тот же Кун, к примеру. Он, конечно, знался на огненных сущностях, но все равно видел. С чего вдруг они решили, что коль призрачны, то в безопасности? Если средь наемников затесался видящий из Змей, то мог почуять Чэнлэ и раскрыть их.

Чэнлэ явно беспокоило не это. Он нахмурился и крутнулся волчком, прислушиваясь к чему-то.

— Слышишь? — шепнул он и вытянул шею.

Донхёк повторил за ним. Поначалу он слышал лишь вычурную брань и возню воинов, которых оторвали от обеда, а затем различил глухие, влажные удары, словно кто-то раз за разом бросал на разделочный стол огромную рыбину. Весла — пронеслось у него в голове. К берегу подходила лодка.

Донхёк с Чэнлэ устремились на звук. Из-за сарая вынырнули уже знакомые воины с дубинками и еще один, огромный, как скала да такой рябой, что, казалось, растущие из кожаного нагрудника шею и голову искусали дикие пчелы.

— Ох и нехорошее ж у меня предчувствие, — пытаясь не отставать от воинов, сказал Чэнлэ.

У Донхёка на душе скреблись кошки. Он бежал за Чэнлэ, но все в нем рвалось к Джено, ибо там было его место, не здесь, в непроглядной мокряди, средь угрюмых вояк и мертвецов.

Вскоре воины остановились, и Донхёк увидал кривенький, сколоченный из всего, что попало под руку, причал. Из тумана уже показался нос тяжелой, обшитой оленьей кожей лодки. На веслах сидело двое плечистых малых, один — стоял на корме во весь рост, в руках у него раскачивался светильник. Свет в нем был мутно-желтым, как гной в застарелой ране. Он разливался по бортам лодки и сидевшим в ней, привалившись друг к другу, людям. Донхёку хватило короткого взгляда, чтобы к горлу подступила тошнота. Почерневшие, будто обугленные лица; головы, наполовину лишившиеся волос, укрыты струпьями, кожа местами висит лохмотьями, обнажая гнилую плоть и желтые кости. Бесцветные глаза отупело глядят в туман.

— Порожняковы объедки. Видишь их лица? — Чэнлэ тронул Донхёка за руку.

Донхёк и сам уже догадался.

— Они собирают воинство мертвяков, значит, у них есть свой Проклятый.

Наверное. Донхёку было наплевать. Он хотел поскорее вернуться к Джено, вызволить его из этого кошмарного места.

— Пора домой, — сказал Чэнлэ, а сам все смотрел на медленно причаливающую лодку.

Человек со светильником сошел первым, за ним потянулись, покачиваясь, мертвяки.

— Шепчущий. — Чэнлэ указал на человека со светильником. — Я вернусь и разбужу тебя.

— Нет. — Донхёк крепко сжал его предплечье. По жилам его бестелесного тела побежало тепло. Донхёку всегда казалось, что призраки холодны — в доме, где поселился неупокоенный дух, изо рта, говорил папа, вырываются облачка пара, ибо призрак забирает из места все тепло, — но Чэнлэ был горячим, и чем дольше он к нему прикасался, тем жарче он делался. — Я останусь с Джено, а ты иди за подмогой.

— Опять эти омежьи глупости. — Чэнлэ потащил его обратно к сараям и по пути продолжил: — Бор окружен Мороками, если ты еще помнишь, у нас нет такой Силы, чтобы с ними справиться. Что здесь, что там — везде опасно. Но если бы Союз хотел Джено прикончить, он бы уже это сделал. А раз он все еще жив, значит, он им нужен. Мы бы, конечно, могли украсть лодку мертвяков, но, во-первых, остров под защитной магией, я сомневаюсь, что покинуть его или на него попасть так уж просто, во-вторых, здесь Шепчущий. Если я хоть как-то применю Силу, он меня почует. Убить не убьет — я уже мертв, но связать на время сможет. Поэтому ты сейчас перестанешь ерепениться, мы вернемся домой и попытаемся выжить, а потом будь что будет. У него, знаешь ли, больше шансов остаться в живых, чем у нас, но если, все же, повезет, мы придумаем, как его вызволить. Нет — он взрослый мальчик, сам разберется.

— Но как ты воротишься, не применив Силу?

— Сделаем это рядом с Джено. Если Шепчущий что и почувствует, то решит, что это остаточная Сила первозверя.

Они нырнули в сарай; Донхёк тут же метнулся к Джено. Он все еще спал, на лицо его набежала глубокая тень. Донхёк опустился рядом с ним на мешки, пальцами зарылся во влажные, седые в сумраке волосы.

— Иди, я побуду с ним, пока не разбудите.

Чэнлэ с хлопком исчез. Призрачный ва-мин на груди Донхёка на миг вспыхнул, окрасил лицо Джено кровавым светом и погас. Донхёк лег, лбом ко лбу Джено прислонился и прошептал:

— Ты спас меня, а я спасу тебя. Слышишь, волчик? Ты только дождись меня.

Толчок — и Донхёк сел на полотях. Яркий свет лучины слепил глаза. Кун протянул ему кухоль чистой воды.

— Выпей все, — сказал он и отошел к ВинВину. Тот изможденно привалился плечом к стене и, кажется, спал.

Донхёк слез с полатей, снял амулет и огляделся. Чэнлэ в светлице не было. Он подошел к Куну.

— Где Чэнлэ? — спросил он.

— У тебя в руках. Когда он развоплощается, ему нужно время, чтобы вновь обрести телесность. — Кун забрал амулет и с видимым облегчением надел его на шею. — Что вы узнали? Чэнлэ лишь сказал, что Джено жив, на большее его не хватило.

Звук их разговора привлек остальных. Подошедший Джисон держал на руках Чонина. Тот дремал, уткнувшись носом ему в шею. Юнцинь возился с господином На, но вытянул шею, чтобы лучше слышать Донхёка. Старик с места не сдвинулся: пялил зрячий глаз в синее окно и хмурил кустистые брови. Донёна в светлице не было, видимо, отправился к старосте.

Донхёк поведал об их приключении. Новость о мертвяках испугала всех, кроме Куна.

— Я догадывался, что у них есть Проклятый, — сказал он, — и, может, не один, ведь как-то же им нужно держать Порожняков в повиновении? Ну а мертвяки… Чего добру пропадать? Из мертвяка, к которому не привязана душа, получается отличный раб. Обычный мертвяк в этом плане союзник ненадежный. Душа его привязана к телу еще семь седмиц после смерти, все помнит, все чует. Такой мертвяк домой рвется, к потерянным родным и близким, к прежней жизни, с ним совладать под силу лишь самым умелым Проклятым, обученным у Шепчущих. А после Порожняка остается одна оболочка. Ее легко наполнить чужой волей, заставить делать все, что пожелает господин. А уж если эта оболочка при жизни с Силой соприкасалась, то мертвяк получится и умелым, и выносливым, и прослужит дольше, ибо Сила, в нем заключенная, будет поддерживать его, не даст Смерти так скоро взять свое.

— Нужно предупредить о тумане. — Юнцинь заторопился к двери, но та отворилась прежде, чем он к ней прикоснулся. В комнату ввалились Юта с одним из дозорных. Они тащили на себе Кая из Каменных Ножей. Тот явно был без чувств.

Кун бросился на помощь.

— Там еще трое в сенях и один на подворье. — Юта с дозорным уложили Кая на пол.

Вслед за ними в светлицу протиснулся Сехун. На нем лица не было.

— Туман отравлен аконитом. — Кун оглядел Кая. — Как долго они пробыли в тумане?

— Час, не меньше. — Юта смахнул с лица мокрые волосы. — Джено не вернулся?

— Он на острове. Союз узнал о нем и заманил в ловушку. Что нам делать? — Юта был последней надеждой Донхёка. Если уж он опустит руки, то всему придет конец. — Юта, пожалуйста. Мы же не можем его там оставить…

Юта смотрел перед собой недвижным взором.

— Юта.

Юта поглядел на Донхёка.

И земля всколыхнулась. Донхёк повалился на пол. Уши заложило, а перед глазами словно черный занавес опустили. Донхёк, превозмогая тошнотворную боль в голове, приподнялся на локте. Воздух сделался, как кисель, все члены отяжелели, и каждое движение давалось с трудом. Донхёк не сдался. Моргнул: раз, другой, третий, — и тьма рассыпалась мерцающим песком. Вновь проступили очертания светлицы и людей, неуклюже поднимавшихся на ноги. Голоса доносились будто сквозь толщу воды. Звон в голове усилился, а потом что-то лопнуло, и звуки с удвоенной силой хлынули в уши.

— Не ушибся, Ин-и? — спрашивал Джисон у сидящего на полу Чонина, а у самого все лицо было в крови. Та резвой струйкой вытекала из рассеченной брови, и Джисон, пекущийся только о Чонине, смахивал ее бездумно с виска.

Старик стонал под лавкой, а Юнцинь уже бежал к господину На. Кун, ухватившись за стол, пытался отдышаться, Юта был подле ВинВина. Тот сидел у печи, цеплялся за ее бок скрюченными пальцами; безумный взгляд метался по комнате, никого не узнавая.

Юта одной рукой прижал его к себе, второй — отстегнул поясную сумку, вытряхнул на пол ее содержимое и, откурочив невзрачный пузырек, влил меж посиневших губ какое-то снадобье. ВинВин закашлялся, вцепился в Юту так, словно вот-вот рухнет в пропасть, и взгляд его наконец-то прояснился.

— Что это было? — спросил Сехун, бережно укладывая голову Кая на свои колени.

Чондэ, единственный устоявший на ногах, ибо успел ухватиться за плаху, мотнул головой и хрипло молвил:

— Накатило с севера. И туман все уплотняется. — Он глядел сквозь сени во двор.

— Святилище. Они разрушили алтарь. — Юта прижал ВинВина к груди; тот тихо плакал.

У Донхёка пуще прежнего разболелась голова. Хотелось и себе расплакаться, но сил не хватило даже на это. Кольцо сжимается, спасения нет. А он ведь обещал Джено, что обязательно за ним вернется. Как он мог нарушить слово? Не было у него такого права, не дали. Он должен выбраться, должен выжить и спасти его.

— Юта… — Донхёк рывком выпрямился. Голова от этого едва не лопнула, к горлу подкатила тошнота, но Донхёк упрямо сжал кулаки и посмотрел на Юту. — Мы должны разбудить Стража.


========== Глава 13 ==========


— Чтобы призвать Стража, нужны четыре ва-мин, — сказал Юта, уложив ВинВина на полати. ВинВин нехотя отпустил его ладонь и, закутавшись в покрывало, закрыл глаза. — У нас их два.

— Три. У Куна есть ва-мин, он связывает дух Чэнлэ. — Донхёк спиной привалился к печи. Ноги подкашивались, перед глазами все плыло и двоилось, но он знал, что делать. — И я могу раздобыть четвертый. Ва-мин — всего лишь символ. Помоги мне.

Юта без лишних слов взял протянутую к нему руку. Они миновали двор, где суетились воины каттани, пытаясь устроить пострадавших от тумана соплеменников поудобней, и вышли на площадь. Навстречу им спешил Джемин. В руках у него был длинный лук из эбенового дерева, за плечом — колчан таких же черных стрел. Вот что, понял Донхёк, прятал в свертке папа.

— Что это был за взрыв? — спросил Джемин. — Тэиль говорит, это по ту сторону реки, севернее поселения.

— Мороки разрушили алтарь, — бросил на ходу Юта. — Не приближайтесь к туману: он отравлен.

Джемин кивнул и умчался обратно. У общинного дома собирали костры; альфы и омеги, у кого были свободные руки, рассевшись прямо на земле, обматывали стрелы лыком и окунали их в чаны со смолой. Донхёк мельком увидел папу, он о чем-то спорил со старшим олламом. Отец толкал подводу с мешками. У них были свои заботы, у Донхёка — свои. Взвалить на их плечи еще и это он не мог.

Чем дальше они отходили от страж-древа, чем ближе становился туман, тем хуже делалось Донхёку. Пару раз он споткнулся и упал бы, если бы не Юта. Под конец пути тот уже тащил его на себе, и Донхёк, прикрыв рот и нос рукавом накидки, только чудом держал глаза открытыми. Волчья кровь давала о себе знать.

Сани с привязанным к ним котлом все так же стояли у крыльца. Дед нашелся тут же: чистил огромную, с две его головы, тыкву от семечек. До творящегося вокруг переполоха ему не было никакого дела.

— Добрый вечер, дедушка, — поздоровался Донхёк.

Дед поднял седую голову и близоруко сощурился. Единственным источником света в опустившихся на Бор сумерках служил картофельный фонарик, который дед соорудил в необожженной глиняной плошке.

— Ну как знать, милок, — прошамкал дед. Во рту его недоставало половины зубов. — Эй, Черный, ты, что ль? А чего как неродной? Заходи, гостем будешь.

— Мы по делу, учитель, — ответил Юта и толкнул Донхёка под локоть. — Мой друг хотел тебя просить о чем-то.

— Друг так друг. Если что продаешь, знай — грошей у меня нету: лементы проклятущие последнюю притайку обчистили.

— Нет, дедушка, нам бы одну из ваших стрел одолжить ненадолго. Мы с возвратом.

— Стрел? — Дед насторожился. — Зачем вам мои стрелы?

— Мальчику знакомому показать хочу. Не верит он, что есть в мире стрелы, способные пробить камень.

— Ну и дурак. Омега небось?

— Может быть. Так дадите? Мы мигом воротим.

— Ну разве что на секундочку… А точно вернете?

— Вернем, учитель, не метусись. Я лично прослежу.

— Так уж и быть. — Дед поднялся со ступеньки и, кряхтя, потрусил в дом. Не было его, наверное, минут пять. Донхёк, изнемогая от тошноты и страшной усталости, всем телом навалился на Юту и дышал как можно реже. Почему аконитовый туман не действовал на деда, оставалось лишь гадать.

— Держи. — Дед, воротившись, вручил Донхёку стрелу, тщательно завернутую в шерстяной платок. — Ток в руки всяким дурням не давай: наконечник острый дюже — наткнешься случайно, и поминай, как звали.

— Спасибо, дедушка. — Донхёк прижал стрелу к груди. — Вы бы лучше в дом шли: вон какой туман. И заметить не успеете, как застынете.

— Гарбуза дочищу и пойду. Каши наварить хотел.

Донхёк улыбнулся, а сам едва не плакал.

Юта распрощался за двоих и поволок Донхёка прочь. Обратный путь Донхёк проделал у него на спине, и только у самой площади в голове немного прояснилось, и он смог встать на ноги.

Войдя в хату, Донхёк сразу не досчитался Юнциня с Джисоном, зато за столом, опустив рыжеволосую голову на руки, дремал Чэнлэ, вполне даже очеловеченный. Разве что на висках да где-нигде на щеках и шее переливались всеми оттенками пламени крохотные чешуйки.

Кай из Каменных Ножей тоже оклемался, но выглядел неважнецки. Сехун поил его из огромной, раскрашенной синими змейками кружки каким-то неприятно пахнущим отваром, а Кай морщился и воротил нос, будто малое дитя. Картина эта Донхёка немало позабавила, и на душе полегчало.

— Куда все подевались? — спросил Донхёк и выложил стрелу на стол. Пригладил растрепавшееся воронье перо и расчехлил кинжал.

— Отправились на площадь помогать. Совет решил народ, что живет на окраине, разместить в общинном доме. Туман с каждым часом все ближе и ближе. Боюсь, к рассвету достигнет границ Бора.

— Разве все там уместятся?

— Омеги и дети в первую очередь, остальные — по обстоятельствам. Старики в большинстве своем уходить не пожелали. Говорят, без разницы, где помирать.

"У деда, должно быть, и спрашивать не станут", — подумал Донхёк, закусил губу и взялся царапать на твердом, гладком древке ворону, несущую в клюве стрелу. Чонин, все это время сидевший подле папы, будто почуял что-то и перебрался за стол, поближе к Донхёку. Заглянул под руку с любопытством, но спрашивать ни о чем не стал.

Донхёк, закончив, повертел стрелу так и этак, убедился, что знак хорошо читается и посмотрел прямехонько на Чонина.

— Нравится?

Чонин неуверенно кивнул.

— Тогда дарю. — И Донхёк протянул стрелу ему.

Кун с Ютой переглянулись. Юта коротко усмехнулся, а Кун с опаской спросил:

— Подействует ли?

— Почему нет? Ва-мин — лишь проводник. А Сила… она в нас. Волк, рыба, змея, ворон. Все на месте, мы можем пробудить Стража.

— Если только он в самом деле Страж. Мы ведь не знаем наверняка, да и… для того, чтобы призвать его, нужна частичка Джено.

Об этом Донхёк совсем позабыл.

— У тебя точно что-то есть. — Он обернулся к Юте. — Не может не быть. Или у тебя. — Взгляд метнулся к Куну. — Он часто у тебя бывает, помогает по хозяйству… Должно же хоть что-то остаться: ноготь какой иль волосок… Ох!

Донхёк, не додумав мысль до конца, бросился из хаты. Выскочил на площадь, запруженную подводами с дровами и мукой, заметался, пытаясь вспомнить, где стоял, когда на страж-древе зажигали волшебные фонари в честь праздника урожая. В ту ночь здесь было так же людно, как и сейчас, и он с трудом отыскал ветку пониже, чтобы повесить на нее свою куколку.

Куколка — багряная, бархатная — каплей застывшей крови свисала с черной ветки. Донхёк лишь со второй попытки добрался до нее. Отсыревшая от дождя и тумана, она тяжело легла в ладонь, но мешочек с волчьей шерстью был на месте, и Донхёк, не медля, поспешил обратно.

— Этого хватит? — спросил он с надеждой и протянул мешочек Куну.

— Должно.

Сехун с Каем из Каменных Ножей смотрели на них с неприкрытым интересом.

— Вы и впрямь собрались призвать Стража? — спросил Кай и отвел руку Сехуна, в которой тот сжимал кружку с отваром, подальше от себя. — Думаете, волчонок ваш — Страж? Он и на праволка-то слабо не тянет.

— Он пришел в наши земли шесть зим назад, и на груди у него был знак Стражей. Он ничего о себе не помнил, никак своей Силы не проявлял, и мы решили считать его первозверем, нежели веровать в то, что былью, может статься, никогда не было. — Юта выложил на стол "коготь".

— Стражи существуют, — с уверенностью сказал Сехун. — Да только их уже тысячу лет, как никто не видал. Они, говорят, ушли так далеко на север, что лишь ветер знает, где их искать.

— Именно. Как он оказался здесь? — Кай смотрел на Юту.

— Явился с омегой и еще одним волчонком. В страшную заметель вышел к озеру и наткнулся на охотника. Тот убил омегу и волчонка, а Страж сорвался со скалы и этим спасся. Я нашел его и забрал в общину. Думал, обычный волчик, а он взял и обратился. Мы ему ничего не сказали. Он рос в моем доме, думая, что перевертыш, нечисть, которой лучше людям на глаза не попадаться.

— Умно. И как, не попался?

Юта кивнул на Донхёка.

— Пока этого не встретил. Спас мальчика, а тот его и раскусил.

Взгляд Кая впервые за этот вечер остановился на Донхёке дольше, чем на мгновение.

— Хороший мальчик и совсем на здешний люд не похожий. Ты не из каттани случаем будешь? В родстве с Лунными Охотниками не состоишь? — Кай взглянул на кинжал в руках Донхёка. — А ведь и впрямь из каттани. Ну тогда понятно, почему волчонок раскололся. Волк волка видит издалека.

— Он пришел сюда и мне открылся, ибо так суждено было. Мы с ним связаны двойным узлом.

Сехун выронил кружку. Та упала на пол, но не разбилась. Покатилась с грохотом под лавку и там сгинула.

Кай из Каменных Ножей крепко сжал его колено, не давая ничего сказать. Они смотрели друг другу в глаза секунду, а затем Кай вновь обернулся к Донхёку.

— Это объясняет больше, чем вы думаете. Волчик пришел шесть зим назад? В год, когда Желтоводная вышла из берегов и затопила низинные поля, сгноив весь урожай зерна?

Кун с Ютой кивнули. Донхёк не мог ответить, он помнил лишь, что шесть зим назад хлеба было мало, но они не голодали, ибо папа всегда запасался впрок.

— В тот год в глубине Снежной пустоши произошел раскол. Никто не знает, что послужило причиной. Наместник послал туда лучших ученых столицы, но те ничего толкового не сообразили. Раскол тянется от самого побережья и до хребтов Безумия. Ледник, из которого берет начало Желтоводная, сошел на десять саженей вниз по склону Громовой скалы, это и привело к паводку.

— Насколько он широк?

— Полверсты.

— Глубина?

— Мы спустились на две версты, продвигаться дальше было слишком опасно. Думаю, лучше нам не знать, как глубоко он уходит в недра земли и что могло оттуда высвободиться.

— А потом явился Страж. — Кун положил амулет рядом с "когтем". — Чонин, ты знаешь, что там случилось?

Воронёнок замотал головой.

— Железные горы охраняют край холода от любопытных глаз.

Кай расхохотался, да так, что едва не рухнул с лавки. Все уставились на него.

— Еще и Трехокий? — Он утер проступившие на глазах слезы. — Правда? Хозяин, Страж, Целитель, Проклятый, Хранитель и Трехокий. Хотел бы я взглянуть на верхушку Триединого, когда они поймут, кто у них под боком все это время отирался. Давайте, вызывайте Стража: теперь я в вас не сомневаюсь.

— Кто такой Хранитель? — Донхёк поклал кинжал на стол, против огненного кулона. Чонин, не спрашивая ни о чем, умостил стрелу аккурат напротив "когтя". Мешочек с волчьей шерстью лежал посреди образованного круга.

— Ты. Когда Судьба разделяет душу надвое, одна ее часть становится Хранителем другой. Обычно участь эта выпадает омеге, ибо оно заложено в нашей природе — оберегать и заботиться о самом дорогом. Хранители рода, хранители очага, ограждающие дом, мужей и детей от любого лиха. И пока жив Хранитель, с его второй половинкой ничего не случится. Твой волчик в безопасности, покуда цел ты, — сказал Сехун, не сводя глаз с Кая.

Донхёк все понял и ни о чем больше не спрашивал.

— Возьмитесь за руки, — сказал неслышно подошедший ВинВин. Он все еще нетвердо держался на ногах, но больше не глядел затравленным зверем. — Силе будет проще плести узор.

Все взялись за руки. ВинВин разбудил Чэнлэ и увел его в сторону. Змееныш не проронил ни слова. Видно было, что развоплощение и повторное воплощение выпило из него немало сил.

— Повторяйте за мной, — сказал Кун. — Это язык первых людей, мертвый язык, но иначе Стража не разбудить. Если вдруг примерещится иль послышится что необычное, продолжайте повторять за мной, не замолкайте, ибо узор порвется и придется начинать сначала. — И он заговорил на наречии, которое Донхёк слышал в ту ночь, когда умер Порожняк. Юта, а за ним и остальные слово в слово повторили за Куном.

Поначалу Донхёк не видел и не слышал ничего, кроме заключенного в стены светлицы привычного мира, но чем громче становились незнакомые слова, чем четче они слетали с языка, тем явственнее проступали очертания другого, сокрытого от его глаз мира. Над столом заметались бесплотные тени, потянулись тонкими дымными нитями к мешочку с волчьей шерстью. Донхёк зажмурился, надеясь, что наваждение исчезнет, но тени становились плотнее, обретали очертания, и наконец над сложенными в круг ва-мин возник большой дымно-серый волк с таким же дымным волчонком под боком. Глаза у волка были прозрачные и темные, как колодезная вода. Волк смотрел на Донхёка, и он отчетливо, будто волк вложил эти слова ему в уши, услышал внутри себя его тихий голос: "Иди на север, отыщи Первого из Четырех. Он придет с первыми лучами солнца в последний день зимы к безымянной могиле, и Страж получит меч, и тьма, что движет с юга, дрогнет".

Голос стих, волк и волчонок исчезли, вновь обратившись безликими тенями, а в том месте, где покоился мешочек с шерстью, чернело выжженное пятно, напоминавшее солнце, что тонкими своими лучами тянулось к ва-мин.

Донхёк опустил руку Юты и осел на лавку. По щекам его бежали слезы, и он почувствовал их, только когда тяжелая горячая капля упала на колени.

— Сработало? — спросил Кун.

Ему никто не ответил.

Чонин беззвучно приткнулся Донхёку под бок и крепко его обнял. Юта забрал "коготь" и вышел из светлицы. Сехун с Каем, не сговариваясь, последовали за ним.

— Теперь нам остается только ждать. — Чэнлэ подцепил амулет за тонкий шнурок и сам надел его Куну на шею.

— Можно мне еще сонного зелья? — спросил Донхёк, утер слезы и погладил Чонина по голове. Тот лицом зарылся в складки его накидки и притих.

— Не нужно, — отрезал ВинВин. — Когда Страж пробудится, и живым, и мертвым лучше оказаться подальше от него.

— Скоро он проснется?

— Зависит от того, как крепко спит волк. Но не думаю, что это займет много времени.

— И что будет потом?

— Потом будет свет.

— А дальше?

— Он станет твоим Джено, но ему придется сызнова учиться быть собой. Он знал, как быть Стражем, но забыл, и, увы, рядом нет никого, кто бы напомнил.

— Но это ему не навредит?

— Нет, конечно. — ВинВин улыбнулся. — Он ведь таким родился и жил до тринадцати-четырнадцати зим. С ним все будет в порядке.

Донхёк не мог ждать, сложа руки, потому отправился на площадь помогать с кострами, хоть Кун и отговаривал его от этого. Продержался он недолго: успел лишь переговорить с папой о Кае, который признал в нем каттани, спросил, есть ли у них в родстве Лунные Охотники и узнал, что весь его род по дедовой линии из Лунных лесов, и потаскал с Джисоном корзины, полные черных бобов и сои, в схоронки, что размещались меж мощных корней дуба и уходили так глубоко в землю, что полы нижних ярусов скрывались под слоем рыжей воды. И вдоль узких крутых лесенок, и в камерах схоронок в стенах проделали неглубокие ниши, в которых помещались бронзовые светильники, но огонь в них был не обычный, а тот, что горел в Бору в новогоднюю ночь. Он не мерцал и не чадил, и свет его не давал теней. Камеры размещались одна над другой, в невысоком своде каждой имелось круглое отверстие.

— Колодец прорублен прямо в стволе древа и тянется до самого общинного дома, — пояснил Джисон, волоча перед собой мешок сладкой картошки. — Наверху есть вертушка, к ней приделана длинная веревка с корзиной на конце. Они достаточно прочные, чтобы можно было спуститься в схоронку и набрать еды. Этим подземельям не меньше двух тысяч лет. Их вырыли сразу после Семилетней зимы. Мороки тогда едва всех людей не перебили, но по земле в ту пору еще ходило немало первозверей, и они в конечном счете одолели тьму. Говорят, с ними тогда и Стражи бились рука об руку, и предводитель их, Каменный Клык, получил от самого первого волка Уд-Джала — меч, выкованный из лучей восходящего солнца...

Джисон говорил и говорил, но Донхёк уже его не слышал.

"И Страж получит меч, и тьма, что движет с юга, дрогнет", — пел в груди далекий нежный голос, полный скорби и надежды, и Донхёк вновь видел перед собой призрачного волка, но не дымно-серого, а белого, как первый снег, выпавший за миг до рассвета. Волк смотрел на него своими чистыми, верными глазами, и на мгновение Донхёк поверил, что все потеряно. Он опустил корзину с фасолью на каменную ступень, и силы окончательно покинули его.

Джисон отнес поклажу в ближайшую камеру и помог Донхёку подняться наверх. Там он долго сидел, привалившись спиной к шершавому и теплому, как папины руки, стволу страж-древа, кусочек за кусочком отправлял в рот сырник и запивал его колодезной водой из старенькой отцовской фляги. Папа вился рядом, и Донхёку становилось легче от одного взгляда на сосредоточенное, любимое до последней морщинки лицо. А потом пришел отец и отнес его к Куну.

Кун накапал ему в рот каких-то черных, смолянистых капель, и Донхёк ощутил прилив сил. Он поднялся с полатей и до самой полуночи помогал Куну глядеть один за другим приходивших в себя воинов Каттани. Юкхэй, смуглявый весельчак, навредил себе больше, чем аконитовый туман, когда, наплевав на запрет Куна вставать прежде, чем допьет весь до последней капли отвар, поднялся на ноги и едва не проломил ушастой головой дубовую столешницу. Пришлось зашивать рассеченный лоб и поить отваром с ложечки.

После полуночи вернулся Джисон, и прежде, чем он уснул, Донхёк успел спросить, где он услышал легенду о лучезарном мече.

— Джиён, сын старшего оллама, рассказал, пока таскали в схоронку воду, а что?

— Ничего. — Донхёк укрыл его своей теплой накидкой. — Подумалось просто, как было бы здорово, если бы такой меч существовал на самом деле.

— А ты видел, какой лук подарил Джемину твой папа?

— Видел-видел. Спи, дурачок, потом о Джемине подумаешь. — Донхёк пригладил его спутанные волосы, Джисон зевнул и за миг уже спал.

Донхёк, как бы ему ни хотелось уснуть и отправиться к Джено, сделать этого не мог. Уселся в сенях под оконцем и чинил отцовский сапог: отец умудрился порвать его в потемках о какое-то бревно. Так ловко, как у Джено, у Донхёка не получалось, и от этого сделалось еще горше.

Пришел Юта, постелил себе прямо на полу в сенях и лег. Донхёк прикрыл свечу бумажным колпаком, чтобы не мешала ему спать, и вернулся было к работе, когда заметил нечто странное. Поначалу он решил, что это люди зажгли костры, дабы отогнать Мороков, но свет становился все ярче и ярче, небо из черного сделалось сизым, а затем побелело, и стало светло как днем.

— Юта! Юта, проснись! — Донхёк растолкал Юту и вместе с ним выбежал на двор.

Люди на площади бросали свои дела и смотрели в небо.

— Страж пробудился. — ВинВин встал подле Донхёка.

— Проверю, отступает ли туман. — Юта ушел.

А свет все лился по бледному небу, и на душе у Донхёка сделалось так легко, что, казалось, она вот-вот оторвется от тела и помчится навстречу этому нескончаемому потоку Силы. Он чувствовал, как в жилы его мощной селью вливается жизнь, как тело его обновляется, крепнет, наполняется свежими соками. Он расправил плечи, сделал глубокий вдох и понял, что на него смотрят. И замершие неподалеку люди, и ВинВин — все взирал на него с изумлением. Донхёк посмотрел вниз, на свое распрямившееся, окрепшее тело и охнул. Тонкие, похожие на паутину нити света тянулись от его рук и ног, одни уходили в землю, другие — устремлялись в небо. Донхёк пошевелил пальцами, и свет стал ярче, а нити сплелись в причудливый узор.

— Что это? — Донхёк в смятении уставился на ВинВина.

Тот восторженно выдохнул.

— Он делится с тобой Силой.

ВинВин прикоснулся к одной из нитей, и та серебристо и стройно, как, бывает, звенит снег, падая с неба морозной ночью, запела.

— Из такой Силы были сотканы вешние воды первичного мира. — ВинВин отнял руку, но нить еще долго звенела, и тело Донхёка откликалось на этот звон дрожью. — Это древняя Сила, очень-очень древняя. Лишь самые первые Хозяева помнят ее.

— Я уже видел подобное, — признался Донхёк, глядя на свои унизанные серебряными нитями руки. — Когда приходил к Джено духом. Я просил праотцов забрать мою Силу и отдать ему, и они это сделали. Ты был там, ты видел?

ВинВин покачал головой.

— Но... почему никто, кроме Джено и Чэнлэ, меня не видят? Кун и Юта ведь знаются с духами, и ты… ты видишь Силу…

— Кун и Юта знаются с мертвыми, а ты ведь жив. А я не всегда вижу Силу. Если она проявляется слабо или необычайной природы, то могу и не углядеть. Я ведь видел Воронёнка, но не узрел в нем Трехокого. Такое случается. Если бы я мог проникнуть за завесу и взглянуть на твой узор в тот миг, когда ты делился с Джено Силой, то, возможно, увидел бы больше.

Донхёк кивнул, хоть вопросов от этого меньше не стало.

Сияние начало угасать и вскоре потухло. Небо горело еще долго, но и оно, в конце концов, потемнело, и ночь вновь вступила в свои права.

ВинВин увел Донхёка в дом, подальше от любопытных глаз. На рассвете вернулись родители и Юнцинь. Они не видели того, что случилось с Донхёком, но слышали от других. ВинВин рассказал им про Стража.

— Думаешь, Мороки ушли? — спросил папа недоверчиво.

— Если уж это их не прогонит, то ничто не прогонит.

Когда солнце — бледное пятно за седой завесой облаков — поднялось над деревьями, стало понятно, что туман отступает.

— Думаю, пора тебе снова отведать сонного зелья, — сказал Чэнлэ. Выглядел он так, будто не спал целую вечность, хотя, в отличие от Донхёка, всю ночь продрых без задних ног. То, что духи вообще спят, немало Донхёка удивило, но Кун пояснил, что телесные сущности Чэнлэ сотворены из плоти и крови и нуждаются в еде и отдыхе.

— Я метнусь с тобой, выясню, где он и вернусь, а ты останься с ним и жди. Он сейчас явно не в лучшей форме. Пробуждение Стража не может пройти бесследно.

Донхёк вновь надел амулет Куна и выпил зелье. Стоило смежить веки, и его накрыло бледным светом позднего утра. Он стоял по колено в жидкой грязи; всюду виднелись спутанные водоросли и полуживая, дергающая хвостом рыба. Внизу стелилась долина, залитая водой. Справа мреял глубокий, черный котлован — все, что осталось от Большого озера. По всему склону лежали выкорчеванные с корнем деревья. Меж их ветвей в грязи отражалось низкое небо. Последние клочки тумана таяли на западе.

— Вот это да… — протянул Чэнлэ и поморщился, глядя на свои утопшие в грязи ботинки. На сей раз он появился без хлопка, но Донхёк не испугался.

— Не ной: ты дух и не можешь испачкаться.

— Чего не скажешь о тебе. Ты очень даже телесный. — Чэнлэ потыкал в него пальцем. — Сколько ж он влил в тебя Силы, что ты так легко оброс мясцом…

— Мы здесь не для этого. Джено должен быть где-то рядом. Разделимся?

— Не думаю, что это понадобится. — Чэнлэ указал на восток. Из-за склона холма появилась вереница медленно бредущих фигур. Расстояние было достаточно велико, но Донхёк сразу признал — волки. А впереди них — человек, сгибающийся под тяжестью какой-то ноши. Он шел, с трудом переставляя ноги, проваливался в невидимые под слоем грязи ямы, поскальзывался и только чудом не падал. И волк, и человек с грузом на плечах были черны от ила, но упрямо двигались к Лесу.

Донхёк, утопая в грязи по пояс, ринулся навстречу.

Чэнлэ бросил ему в спину короткое: "Удачи", — и исчез.

Пару раз Донхёк падал, грязь забивалась в рот, залепляла глаза, но он не останавливался. Джено ничего вокруг себя не замечал: все его внимание сосредоточилось на опасном подъеме, он тщательно вымерял шаги, замирал, если чуял, что теряет равновесие, и каждый десяток пройденных саженей давал себе отдых. Донхёку казалось, он чувствует скопившиеся в Джено усталость и напряжение всеми своими мускулами, самой последней жилкой, и спешил ему помочь.

Волки не видели его, но, должно быть почуяли звериным своим нутром. Идущий в шаге от Джено альфа вздернул черную морду к небу и коротко взвыл. Остальные подхватили. Эхо волчьих голосов покатилось по долине.

Джено поднял голову. В бледном, заострившемся его лице читалась растерянность, но стоило ему увидеть Донхёка, как на смену ей пришло то, что Донхёк назвал бы облегчением, сдобренным щедрой щепоткой радости. Джено прибавил шагу, и вскоре они встретились.

— Давай помогу, — сказал Донхёк и подставил Джено плечо. Джено еще секунду смотрел на него странным, недоверчивым взглядом, но волки не унимались, суетились вокруг них, нюхая воздух и звонко повизгивая, и он принял его помощь. Оперся на Донхёка и перевел дух. Человек — а в том, что именно человека Джено нес на своих плечах, не осталось никаких сомнений — застонал, но в чувства не пришел. Донхёк узнал пускай и грязную, но все еще похожую на смокву голову и изнуренное болью лицо, но ни о чем Джено не спросил.

— Чэнлэ отправился за помощью: скоро наши будут здесь. — Донхёк обнял Джено за пояс.

Они неспешно двинули вперед.

— Ты совсем как настоящий. — Джено мельком заглянул Донхёку в лицо и тут же опустил глаза долу.

— Я и есть. Практически. Сейчас я в доме Куна, под сонными чарами, но ты ведь меня чувствуешь, значит, я настоящий.

Джено ничего не ответил, и какое-то время они шли молча, но когда впереди показались поваленные деревья, он вновь заговорил.

— Это все я наделал, — сказал он и оглядел изломанную непостижимой Силой ольху. Голос его звучал ровно и пусто, и это пугало больше, чем сами слова. — Убил их всех. Там, внизу, у котлована столько тел…

— Они уже были мертвы, слышишь? Союз свозил на остров мертвецов, оставшихся после Порожняков.

— Там были люди. Я чувствовал их и все равно не смог остановиться.

— Это были плохие люди. Они служили Союзу. Они наслали на общину Мороков.

— Они были людьми. Я чуял их души, они не хотели умирать. — Джено все смотрел на ольху, и Донхёк чувствовал, как медленно и неукротимо просыпается в нем боль.

— Это мы, хороший мой, слышишь? Мы тебя разбудили. Мы их убили, не ты.

Джено обернулся к нему. От взгляда его Донхёку захотелось умереть.

— Я просто спасал то, что люблю, — шепнул он. — Можешь презирать меня за это, ненавидеть, но… я обычный человек, и жизни дорогих людей мне важнее, чем жизни каких-то незнакомцев.

Джено побрел к поваленному дереву и уложил на сухие ветки извозчика, а Донхёк остался стоять на месте. Он так не хотел плакать, ведь он это заслужил, но жалость к себе оказалась сильнее. Он опустился в грязь и, спрятав лицо в ладонях, некрасиво разрыдался. Видать, правы были соседские кумушки: лишь в грязи ему, жалкому и ничтожному, и место.

— Ну же, не плачь, пожалуйста. — Сильные руки потянули его вверх, обхватили крепко за пояс; горячее дыхание защекотало кожу на шее. — Никогда не плачь.

Донхёк заплакал еще горше, обнял Джено за голову, прижался к нему так тесно, как только мог.

— Я буду рядом, что бы ты ни сделал, — прошептал Джено, — никогда не оставлю.

И Донхёк верил ему, ибо волки не умеют врать.

— Я не знал, что так получится, — чуть погодя, успокоившись, признался он. Они добрались до вершины холма, и идти стало легче. Извозчик все стонал, и от стонов этих Донхёку делалось дурно. Отчего он, единственный из всех, кто был на острове, выжил, еще предстояло узнать, но Донхёк решил, что это может подождать. — Никто не знал, я уверен. Мы хотели как лучше. Мороки были рядом, они разрушили алтарь, а ты спал, одурманенный аконитом, и мы не могли тебя разбудить. Мы ведь пробовали. — Донхёк рассказал Джено об острове, обо всем, что они там увидели.

Джено слушал его, не перебивая. Ему все еще болело, он терзался, Донхёк чуял это, но знал, что со временем оно пройдет. Может, не сразу, и шрамы останутся, но он излечится от этой боли, научится жить с новой Силой, примет ее, осознает, сколь много благ она может принести людям. Ведь Джено был не таким, как Донхёк, каждая, даже самая маленькая жизнь, имела для него ценность, и это Донхёк в нем любил, и этому собирался у него научиться.

Они вошли в Лес, и Донхёк сразу почувствовал этот запах. Запах родной земли: звериных троп, замшелых пней, прошлогодней листвы и прячущихся в ней волнушек. Запах костра и свежесваренной юшки. Вдалеке послышались голоса, и сердце забилось быстрее. Волки тоже засуетились, собрались в стаю и приготовились обороняться, но Джено успокоил их тихим: "Свои".

Меж деревьями замелькали черные охотничьи куртки, Донхёк поспешил им навстречу и… подскочил на лежанке, разбуженный жутким грохотом.

Джисон замер посреди светлицы, вжав голову в плечи, и огромными глазами глядел на разлетевшиеся по полу чугунки. Те, к счастью, были пустые.

— Ну вот, а я только их вымыл, — простонал он и взялся собирать посудину.

Донхёк вскочил с лежанки и принялся помогать. Нужно было нагреть воды и сварить обед, ведь Джено захочет искупаться, да и поесть ему не помешает. Кун, поди, ушел с дозорными, а от Джисона на кухне проку мало. Джисон, однако, оказался незаменимым помощником в монотонной, скучной работе. Он начистил гору картофеля, лука и чеснока, перебрал и вымыл чечевицу и взялся уже за тыкву, когда за окнами поднялся гвалт.

— Волки, волки, — кричал кто-то не своим голосом, будто отродясь хвостатых не видел.

Донхёк не мог отойти от печи и послал поглядеть Джисона.

— Идут. — Джисон влетел в комнату и нырнул в запечек, только нос один и торчал наружу.

— Ты чего? — Донхёк утер руки полотенцем и мельком выглянул в окно.

— Волки. Целая стая.

— Они ничего тебе не сделают.

— Ты не можешь этого знать.

Донхёк рассмеялся и побежал встречать "страшных" волков. Они как раз подошли к дому Куна. Кун шел впереди, следом двое дозорных несли бесчувственного извозчика. Юта поддерживал Джено за пояс и что-то ему говорил; Джено кивал. Кай из Каменных Ножей и вездесущий Юкхэй замыкали шествие. Волки разбежались по площади и совали носы во все подводы и корзины, которые не успели унести в схоронку. Между них бегали Юнцинь и папа в поисках чего-нибудь более съедобного, нежели сухие бобы, дабы накормить хвостатых.

— Сюда его кладите. — Донхёк успел набросить на лежанку старое рядно, прежде чем на него опустили измученного извозчика. Тот стонал беспрерывно, голова металась из стороны в сторону.

Кун тут же взялся за свои порошки и снадобья. Только сейчас Донхёк заметил, что на шее у него, свернувшись сапфировым ожерельем, спал Чэнлэ. Донхёк снял амулет и сунул его Куну в карман.

Джено усадили на лавку. Он устало закрыл глаза и не шевелился, пока к нему не подсел незаметно вошедший в хатку ВинВин. Они поговорили недолго, и ВинВин ушел, забрав с собой Юту. Донхёк, убедившись, что Кун занят извозчиком, подобрался к Джено, запустил пальцы в слипшиеся от грязи волосы, почесал его, как ручного пса, за ухом. Джено поднял голову, поглядел на него с легкой улыбкой.

— Чумазый совсем. Я воды нагрел: искупайся.

Джено кивнул, но с места не сдвинулся. Обнял Донхёка за пояс, притянул к себе, отчего и Донхёк весь измазался липкой, пахнущей рыбой грязью.

— Ну вот что ты творишь? — Донхёк оттолкнул его мягко и потащил за собой в печной угол. Выгнал оттуда Джисона, который аж пятнами пунцовыми пошел, когда углядел, что под слоем грязи на Джено нет никакой одежины, и задернул занавески.

Купать Джено, словно он не взрослый, матерый волк, а щенок шаловливый, оказалось занятием на удивление приятным. Донхёк, правда, сам промок до нитки и пару раз едва не свалился в чан с грязной водой, но зато вымыл Джено так, что ни одной соринки нигде не осталось. Запах тины, однако, уходить никуда не спешил, и Донхёк, порывшись в папиной сумке, отыскал несколько пузырьков с душистым маслом.

— И так сойдет, ну? — Джено пытался увернуться от намасленных рук, но Донхёк исхитрился запустить их в его волосы да втереть остатки в плечи и широкую грудь. Прикасаться к Джено и не позволять себе ничего неприличного оказалось еще тем испытанием, но Донхёк стоически его выдержал. Только разок, вытирая спину, припал губами к чувствительному местечку меж лопаток. Джено вздрогнул ощутимо и поглядел на Донхёка с укоризной. Тот знал, что не время сейчас и место для подобных ласк, но омежья его суть требовала, будто от этого зависела ее жизнь, Джено приголубить, окутать нежностью и заботой, чтобы и на секундочку не усомнился, что любим и необходим. Ибо любили его и нуждались в нем, да так, что от чувств этих становилось дурно. Они столь широко разрослись в душе Донхёка, что им едва хватало места в его щуплом, неказистом теле.

Кун порылся в платяном сундучке, отыскал на самом дне старые, но еще добротные вещи отца и вручил Джено. Тот оделся и перестал смущать Джисона. Донхёку же, по правде говоря, нравилось и так и этак.

Он вынес воду и усадил Джено за стол.

— Нужно восстановить силы, — строго приказал он и поставил перед Джено миску, полную густой чечевичной похлебки, блюдо печеной картошки и вчерашние, чудом уцелевшие сырники. Джено не спорил и съел все до последней крошки, даже добавки попросил, и Донхёк от счастья едва не умер.

Чуть погодя заглянул папа. Поначалу делал вид, будто забежал переговорить с Куном, но нет-нет — и косил глаз на Джено, и Донхёк быстренько разгадал его намерения.

— Он не кусается, пап, — сказал он с усмешкой. — Можешь даже с ним поговорить. Ты ведь не против поговорить с папой? — Донхёк погладил Джено по руке, и тот с улыбкой кивнул.

Папа подкрался к столу бочком и сел на лавку супротив Джено.

— Сын, отнеси-ка отцу обед. Они с Джемином в общинном доме, кой-что взялись починить, а эти недотепы-олламы в жизнь не додумаются мужиков накормить.

Донхёк вздохнул тяжко: понимал, что папа пытается от него сдыхаться, дабы с глазу на глаз переговорить с Джено, — собрал обед для своих работничков и поволок в общинный дом. Джемин тут же бросил молоток и намертво прилип к горшку с похлебкой.

— Жалко мне тебя, — признался Донхёк. — Джисон совсем готовить не умеет.

— Ничего, я умею. — Джемин хлебом зачерпнул гущу и отправил в рот.

Прибежал Чонин с котомкой, полной горячих пирожков. Они с господином На еще утром, убедившись, что Мороки отступили, вернулись в свою хатку. Пирожки оказались мясные, сдобные, и Донхёк поел со всеми. Возвращаться к Куну, покуда там папа изводит Джено своими вопросами, смысла не было, так что он вызвался помогать альфам. Те усовершенствовали механизм, с помощью которого спускались в схоронку из общинного дома. Отец хотел соорудить затвор, чтобы не удерживать лебедку на нужном уровне вручную. Донхёк провозился с ними, покуда не нагрянул папа, после пристал к нему, как банный лист. Говорить ничего не говорил, да папа и сам знал, чего Донхёк добивается.

— Он славный мальчик, — наконец сказал он, — да несладко ему пришлось. Не достало в жизни папиной ласки, сложно ему показывать чувства. Юта воспитал его достойным альфой, да только и сам еще тот бирюк. Взрослого волка непросто перевоспитать, но того, кого не взять силой, можно приручить лаской. Не обижайся на него, если вдруг ведет себя не так, как хочется тебе. Со временем он научится, подстроится, и ты привыкнешь, что он такой, какой есть. Но легко не будет. Судьба у него тяжелая. Таким, как он, отмеряно немало испытаний. Стражи приходят в этот мир, когда в них нуждаются больше всего, и платят за это высокую цену. Слишком много Силы, а он еще мальчишка. Добрый и искренний, не способный на жестокость. Почему Сила выбрала его? Совсем он неподходящий. Так убивается из-за тех людей, а ведь они насквозь гнилые были…

— Равновесие, пап. В мире, где творится столько зла, нужны чистые люди. Такие, как он, как отец и Джемин. — Донхёк прижался к папе покрепче и торопливо зашептал: — На юге собирается тьма, и мы должны идти на Север и отыскать безымянную могилу, чтобы на рассвете последнего дня зимы первый волк вручил Джено лучезарный меч, как это было две тысячи лет назад, когда Стражи сражались с Мороками. Алтари разрушаются, гниль расползается по земле, а Снежная пустошь расколота надвое, и никто не знает, что явилось из ее глубин.

Папа смотрел на него оторопело, и Донхёк объяснил:

— Когда мы пробуждали Стража, ко мне волк пришел и поведал об этом. Уверен, то был папа Джено.

— Ты говорил об этом Куну и ВинВину?

— Никому. Завтра скажу. Сегодня еще побуду простым омегой. — Он опустил голову папе на плечо. — Я так устал, пап…

— Я тоже, маленький. Но… если кто и может спасти этот мир, то только омеги. Какими бы сильными и особенными ни были наши альфы, но без нас они пропадут. Отец твой даже портки заштопать не сумеет. Околеет же при первом морозце.

Донхёк рассмеялся, и папа смеялся вместе с ним.

К Куну они воротились сообща, а после Донхёк и Джено отправились к Юте. Волки увязались за ними, но Джено отпустил их поохотиться. Юта с ВинВином встретились им на полпути от дома, и дальше шли вместе. Когда впереди показалась угловая хатка с санями у крыльца, Донхёк вспомнил о стреле и решил заглянуть к деду и извиниться.

— Я мигом, — сказал он и юркнул в покосившуюся калитку.

Подворье пустовало, только облезлый петух копался в тыквенных очистках да дрались под крышей воробьи. Донхёк постучал щеколдой и вошел в сени. Было не заперто.

— Дедушка, вы дома? — позвал он.

Никто не откликнулся.

Он заглянул в махонькую, темную комнатенку. Печь не растоплена, занавески на окнах опущены, дед, укрывшись одеялом до самого носа, лежит, притихший и крохотный, будто за ночь ссохся весь, на низкой лежанке, а на столе, в миске, расписанной детской рукой, стоит давно остывшая тыквенная каша.

Донхёк на цыпочках, сам не зная, кого боясь потревожить, вышел на крыльцо и окликнул Юту. Тот лишь взглянул на него и все понял.

— Идите домой, я обо всем позабочусь.

Донхёк, не споря, побрел за Джено.

"Равновесие, во всем должно быть равновесие", — как заклятие, повторял он и крепко прижимался к горячему боку Джено. В тот миг, когда пробудился Страж, дедушка уснул навеки, и в этом крылся простой и вместе с тем непостижимый замысел Силы. Донхёк давно привык считать деда мертвым, и, по сути, так оно и было — от человека, который качал его на коленях и давал ремня за каждый проступок, в старике, что возил дрова в котле и боялся лементов, осталось совсем мало. Но легче от этого не становилось, и лишь мысль, что он воссоединился с супругом, которого любил больше жизни, грела изнутри.

— Не тужи. — Джено погладил Донхёка по плечу. — Старичок древний был да и хворал, сколько его помню. Жить ему совсем не хотелось. Бывает, остановится с Ютой поболтать да все сетует, когда ж уже Смерть его приберет. Одиноко ему было. Омега его, говорят, давно умер, и жизнь стала не в радость. Да и чудилось ему всякое, и память подводила. Упал со скалы, когда охотился, и головой повредился. Воспоминания все и перепутались. Жалко мне его всегда было. Я ему тайком дрова таскал, а то он со своими санями пока до склада доковыляет — уже и зима кончится. Он ко мне хорошо относился, хоть и считал нечистью. Детвора здешняя меня не любила, боялась очень. Волки, знаешь, много лиха общинникам причинили. Да и на селян, знаю, нападали. Вот и повелось, что хвостатый для людей Бора — лютый враг. Дети в меня камнями бросались, гнали палицами из общины, а старик увидит и давай ругаться. Не позволял меня обижать. Хороший человек, но грустный. Ему там лучше будет.

— Думаешь? — Донхёк с надеждой заглянул Джено в глаза.

Джено кивнул.

— Можешь у Чэнлэ спросить. Уж он о загробном мире все знает.

— Может, и спрошу. Потом когда-нибудь.

Они добрались до хатки Юты, и мысли Донхёка заняли домашние хлопоты. Джено все рвался помочь — привычка брала свое, — но Донхёк отходил его метлой и прогнал в спальный угол, чтоб под ногами не путался. ВинВин оказался помощником еще более никудышным, чем Джисон, и скоро составил Джено компанию. Они сидели на лежанке, поджав под себя ноги, чтобы не мешать Донхёку мести пол, и говорили о приключившемся на острове. Поведал Джено немного, и по тому, как виновато звучал его голос, Донхёк понял, что он не хочет об этом говорить. Рассказал лишь, да и то без подробностей, как извозчику удалось выжить. Оказалось, он зашел поглядеть, что там с Джено, в тот самый миг, когда Страж пробудился, и это его спасло.

— Он неплохой человек, — сказал Джено, — просто нуждался в работе, где бы ему хорошо платили. Извозчиком он получал гроши, а у него брат-калека на иждивении, двое деток да старики. Супруг преставился две зимы назад, с тех пор едва концы с концами сводят. Когда ему службу предложили в Союзе, он даже думать не стал. Понимаете? Иногда люди совершают плохие поступки не со зла, а потому что жизнь такая.

— Это он тебе сказал? — нахмурился ВинВин.

— Да нет. Мысли его слышал. Он так боялся ко мне идти, а его вынудили. Думал все: а если волк меня сожрет, кто о детях позаботится? Брат немощный, старики тоже не сегодня — завтра помрут. Он так надеялся, что ему дадут место получше, в Конклаве, к примеру, ведь он меня вычислил, а его на остров сослали, где за каждым углом нечисть притаилась и все мечтает кого-нибудь сожрать. А теперь Конклав его осудит, детишки в приюте окажутся, а брат — в богадельне.

— Если будет содействовать следствию, ему смягчат приговор. — Юта скинул куртку. — Ты. — Он сурово поглядел на Донхёка. — Прислугой у меня не нанимался. Метлу положил и брысь к Джено. Что за мода пошла: хозяйничать в чужом доме?

— Я ему то же самое сказал, но он меня не слушает, — пожаловался Джено. — Еще и веником отходил.

— Ну… тебе полезно. А в этом доме только мой омега хозяйничать будет.

— Твой омега метлы в руках отродясь не держал, — заметил Донхёк.

ВинВин покраснел до корней волос и потупил взор.

— Захочет — научится, а нет — его право.

— Вы так пылью скоренько порастете.

— Ну и что. Это наша пыль: что хотим с ней, то и делаем.

Донхёк не выдержал, рассмеялся. Видел, что Юта нарочно это говорит, дабы его развеселить. Чтоб не думал о дедушке и не грустил. У них и без того печалей хватало. Юта фыркнул и взялся чистить печь. Джено тихонько умыкнул на двор, но скоро вернулся со связкой поленьев.

Пока альфы топили печь да разогревали нехитрый ужин, Донхёк приткнулся ВинВину под бок и спросил:

— Ну как там маленький?

ВинВин опустил ладонь на живот и смущенно улыбнулся.

— В порядке. Он совсем еще крохотный, четвертая седмица всего, но жадный очень.

Донхёк помедлил и спросил про святилище.

— Ничего не осталось. Со временем Хозяева отстроят новое, если пожелают, но сейчас им не до этого. Правда, Страж разрушил и алтарь темных Хозяев, так что и те пока не у дел.

Когда приходит такая Сила, это не остается незамеченным. И Конклав, и Триединый союз — все скоро поймут, что грядут смутные времена. Стражи всегда были одной из тех легенд, в которые сложно верить даже таким, как я, ибо слишком редко они приходят в наш мир и еще реже — себя проявляют. Только когда жизни всего сущего грозит настоящая опасность, являются они. Джено родился, ибо мир в нем нуждается. Но, поразмыслив об этом хорошенько, мне вдруг подумалось, а что, если рождение Стража привело к таким последствиям? Вдруг оно пробудило зло? И если бы он не родился, Союз не нашел бы возможности воплотить свой план в действие, не явились бы Мороки и Снежная пустошь не раскололась надвое, пробудив силы, нам неведомые. Это… будто ярмарочная лотерея, когда даже распорядитель не знает, какой номер выпадет. Череда событий сплетается в узор, и никому не известно, каким будет следующий завиток. Ведь нашим миром правит Случай, существование которого вовсе не случайно. И думая об этом, я все шире постигаю всю глубину и простоту великого замысла Силы, и вместе с тем путаюсь еще больше.

Донхёк вздохнул и щекой прижался к плечу ВинВина.

— Ты просто становишься человеком.

— Вы сейчас дофилософствуетесь, что ужин остынет, — послышалось от стола ворчание Юты.

И они ужинали: скромной, простой едой, а после ложились спать.

Юта с ВинВином устроились на печной лежанке, а Донхёк с Джено улеглись на узком, скрипучем лежаке. Лучину загасили, в комнатке сделалось темно. Слышно стало, как воет за толстыми стенами ветер и стучит в окно осенний дождь. Донхёк забился Джено под бок, оплел всем собой. Обнимать его, слушая, как беснуется в ночи непогода, было правильно и так же естественно, как дышать. И Джено обнимал его в ответ, гладил, забравшись под сорочку, мягкий бок и целовал украдкой теплые, податливые губы. Тело Донхёка сделалось легким, словно перышко, и он не заметил, как уснул. Проснувшись же среди ночи от жуткого завывания ветра, понял, что Джено не спит. Он плакал, спрятав лицо у него на груди, и Донхёк решил, что даже самым мужественным из людей порой необходимо выплакаться, и притворился спящим.

А на утро Джено снова улыбался, и Донхёк улыбался вместе с ним, а в груди, там, где ее умыли слезы Джено, ныла глубокая, кровоточащая рана.

Рана, которая, Донхёк знал, так до конца никогда и не заживет.


========== Глава 14 ==========


В общинный дом созывали после обеда. Явились люди из города, говорили, с ними Шепчущий да сам верховный комиссар. Донхёк держался Джено и всю дорогу до площади не отпускал его руки. Многие глазели на них, особенно омеги да малые дети. Альфы привычно избегали на Донхёка глядеть, а вот на Джено пялились так, что едва глаза из орбит не вылезали. Светловолосый юнец, который еще вчера бегал в волчьей шкуре и по слухам прогнал Мороков, привлекал всеобщее внимание, а Донхёку прилетало рикошетом, потому что не отступал от него ни на шаг.

Олламов на этот раз собралась жалкая горсточка. Они скучились подальше от двери и боязливо глазели на Шепчущего. А посмотреть там было на что. Высоченный — поди, не меньше дюжины пядей от макушки до пяток, — суровый, что тот Морок и при этом красивый — глаз не отвести. Стоит, плечи расправил, голову держит высоко, сам Наместник позавидует, и смеряет каждого, кто в комнату входит, поистине драконьим взглядом.

Донхёк при виде него пожелал оказаться на другом конце света, но Джено ободряюще пожал ему руку, и пришлось плестись за ним к циновкам, ибо там было их место. Шепчущий не удостоил Донхёка даже взглядом, а вот к Джено так и прикипел. Кай из Каменных Ножей, говоривший с ним в этот миг, потемнел. Видно было, что Шепчущий ему не по душе, да и надменно-презрительное его отношение к каттани задевало гордость вождя.

Куну тоже пришлось несладко. Шепчущий едва ли не глаза закатил, его узрев, но сменил гнев на милость, когда приметил Чэнлэ. Брови его слегка приподнялись, но больше он ничем не выдал своего удивления. Высшие были не всякому олламу по зубам, так что Шепчущий проникся к Куну чем-то вроде уважения.

Не меньше Джено его заинтересовали и ВинВин с Ютой, да те даже не взглянули на него.

Когда все расселись, дозорные в сопровождении Юкхэя ввели извозчика. Юкхэй — недоразумение природы — приложился о вершняк многострадальным лбом, чем немало повеселил каттани и горожан. Помощник комиссара — тоненький золотоволосый омега, высокий, но славно сложенный — смеялся громче всех, но, поняв, что на него глазеют больше, чем на неуклюжего воина, покраснел и с головой зарылся в свои бумажки.

Комиссар прочистил горло и приготовился выслушать заявления и допросить свидетелей. Сначала говорил Кун, затем — ВинВин. Кай из Каменных Ножей поведал о вестях из столицы, а после пришел черед извозчика. Он назвался и, запинаясь, рассказал все, что знал о людях, которым служил, об их планах, острове на озере, Порожняках и воинстве мертвяков, о Мороках и еще более страшных вещах, о которых он только слышал. Рассказал и о Порожняке, что порешил городничего. Клялся и божился, что не ведал, кого подбирал на сельской дороге. На ту пору он служил простым доносчиком, слушал, о чем говорят городничий да приказчики, и докладывал кому надо. Нежити в глаза не видал, только слыхал о ней от вербовщиков. Те предупредили, что скоро в повете начнут дела негожие твориться, и посоветовали ночью из дому не выходить. Извозчик на ус мотал и носу из избы не казал, покуда городничего не понесло в глушь лесную, разбираться с мальчонкой, которого обвинили в смертоубийстве. Там-то он впервые с Порожняком и столкнулся, а дальше был остров и всякие ужасы, его населявшие.

— Я думал, они сектанты обычные, ну как те, что конец света каждый год предсказывают да людей против колдовства всякого да ворожбы настраивают. Не думал, что они замыслили Порожняками простой народ травить, мертвяков поднимать из могил да Мороков напускать. Осознал это, только когда на острове оказался, да поздно было. Надеялся, что меня отпустят, волчика им сдал. А толку-то? Для них я тупее воронья безмозглого буду, а я школу закончил, писать-считать умею. В былые времена на почте служил, конверты да посылки принимал, счета вел, вот какой умный был. У меня ни одна бандеролька не затерялась. Мне даже грамоту вручили как лучшему служащему отдела. А потом совет нового директора поставил, и он меня быстренько сократил. Видать, не выгодно почте, чтобы письма до получателей доходили в целости и сохранности. — Извозчик утер скупую слезу манжетой грязного рукава и поглядел с мольбой на комиссара. — Я не вру. Не хотел я никого убивать. Даже волчика этого. Он ведь им живым нужен был. Говорили, Сила в нем большая. А мне деток кормить надобно, и брат никудышный, без меня ж пропадут. Я вам всех-всех лиходеев выдам, только не отправляйте меня в тюрьму.

— Вашим делом займется Суд Девяти, — холодно ответил комиссар. — Но пособничество следствию может смягчить приговор. А теперь, пожалуй, послушаем мальчика. — Комиссар остановил взгляд на Джено. — На месте Большого озера зияет огромный котлован, ближайшие хутора затопило. Вода достигла пригорода. В Конклав беспрерывно поступают сообщения о странном небесном явлении, виденном прошлой ночью изо всех уголков повета, и спонтанных исцелениях тяжелобольных людей. Вчера из городского госпиталя выписались все пациенты, чего не случалось никогда. Мы имеем дело с очень мощным всплеском Силы, и у нас есть причины предполагать, что он каким-то образом связан с этим молодым человеком.

— Я ведь уже сказал, господин комиссар, — проблеял извозчик, — мальчик — первозверь. Он обращался волком по собственному желанию.

— Это так? — Комиссар прожигал Джено взглядом. — Обратись.

Джено медленно поднялся на ноги и стянул через голову рубаху. Омеги зашушукались, рыженький помощник комиссара выронил перо и снова залился краской. Еще миг рядом с Донхёком стоял Джено, а затем место его занял белый волк. Комиссар кивнул и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как волк исчез, и вместо него появилась красивая черноперая рыба. Она махнула изящным плавником и обратилась белоснежным вороном. Ворон расправил широкие крылья и взлетел Донхёку на плечо. Клюнул его ласково за ухо и стал большой, аспидно-черной змеей. Змея обвилась вокруг Донхёка и уложила голову у него на груди. Прозрачные змеиные глаза неподвижно взирали на комиссара. Тот отшатнулся и рухнул бы, если бы не помощник. Шепчущий выступил вперед; в лице его читались ужас и благоговение. Миг — и он опустился на колено, преклонив горделивую голову.

— Страж… не может быть, — прохрипел комиссар и схватился за горло.

Змея смерила их равнодушным взглядом и забралась Донхёку за пазуху, свернулась там клубком и, судя по всему, преспокойно уснула.

— Думаю, полученных сведений достаточно, чтобы Конклав зашевелился. — Юта не сводил глаз с Шепчущего. — Мороки захватили столицу, алтари Хозяев разрушены; мы не знаем, сколько мертвецов уже поднялось, какими силами Триединый еще обладает и кто у него в союзниках. Озеро — лишь один из его оплотов. Немедленно рассылайте гонцов по поветам, поднимайте все свои резервы, просите помощи у соседей. Я отправляюсь на Железные острова. Если где и остались Проклятые, то лишь там. Каттани соберут свое воинство. Мы отправим людей в Воронью Лощину и за Каттанийский хребет. Тьма расползается по нашим землям, Страж пробудился: нас ждет война.

— Завтра же отправлюсь в Дхуон-Га. Книжники знают больше, чем Конклав. — Шепчущий в одночасье лишился всей своей драконьей спеси. Он выглядел по-настоящему испуганным, но страх придавал ему решимости. — Чону, езжай с Марком, — Шепчущий обернулся к одному из следователей, худощавому мальцу с острыми скулами и круглыми окулярами на кончике горбатого носа, — к Северному Валу. Я вышлю вслед за вами Исина. Разузнайте обо всем, что творится в столице и окрестностях и отправьте мне весть в Каменную крепость с… я могу одолжить у вас парочку волков? Думаю, птичья почта, пускай и запечатанная проклятьем, в нынешних обстоятельствах не так уж и надежна.

— Волки слушаются Стража, но, думаю, мы договоримся. — Кун неуверенно глядел на Донхёка.

— Мы можем сопроводить твоих людей до Вала, нам все равно по пути, — обратился к Шепчущему Кай. — Так надежней. Мы двинем через Атахейскую падь. Выйдет дольше, но безопасней. Может, удастся сговориться с местными ребятами.

— Мародерами и убийцами?

— Наемниками. За хорошую плату они готовы в задницу к Порожняку забраться, не то, что постеречь парочку мальцов под Валом. Там сейчас неспокойно, столица близко. Охрана твоим удальцам не помешает. Они, может, и мозговитые ребята, и во всякой нежити лучше моего разбираются, но в том, что меч в руках хоть один из них держал, — сомневаюсь.

— Я держал. — Марк неловко поправил окуляры. — Когда нас в музей древних артефактов водили…

— Об этом я и говорю. Наемники зачастую полукровки, таланты свои да способности направляют не на благое дело, как некоторые, но от этого меньше людьми не становятся. И жить хотят, как и все. В Союз подобное отребье брать не станут — те же за чистоту крови ратуют, — так что выбор у них невелик.

— Хорошо, я тебя понял. Чону и Марк отправятся с вами. — Шепчущий обернулся к комиссару. Тот дрожащей рукой мял ворот камзола и так громко стучал зубами, что на него оглядывались медленно тянущиеся на выход олламы. — Идем. Нужно доставить заключенного в Круглый Дом и заняться отчетами.

Он жестом распорядился увести извозчика. Комиссар, а за ним — и Марк с Чону — последовали за конвоем.

— Мы выдвигаемся на рассвете. Подберем твоих ребятишек у переправы. Идти будем быстро, никаких повозок. Могут взять парочку хороших лошадей, не больше, — распорядился Кай.

Шепчущий кивнул и ушел.

Остальные, переглянувшись, побрели к Куну. Там держали совет. Джено, недовольный, что его вынули из-за пазухи и бесцеремонно уложили на холодный стол, вновь обратился человеком и добрых пять минут обиженно сопел, отвернув от Донхёка лицо. Донхёк тем временем поведал о явившемся ему волке. Он не стал говорить, что это — папа Джено, и про волчонка умолчал, но о прочем рассказал без утайки.

— Мы идем на Север, — подытожил он.

— Есть только два пути: вдоль побережья Ледяного моря и через хребты Безумия. Лишь там можно переправиться через Разлом, — сказал Кай. — Я дам проводника. И тот, и другой путь опасен. У берегов Ледяного моря уже бушуют зимние штормы, а хребты Безумия не преодолеть без опытного следопыта, но горцы — опасный народ, иметь с ними дело рискованно.

— Для начала нужно добраться до Каттани, — сказал папа. — А там уж решим, какой путь надежней.

— Мы с Чэнлэ отправимся на восток, в Воронью Лощину. Они пойдут за нами, если увидят Трехокого.

— А вы у нас спросили, хотим ли мы туда идти? — угрюмо поинтересовался Джемин. — Вы, погляжу, все за нас уже порешали.

— Джемин…

— Мы не хотим, но пойдем. Но могли бы и спросить. Для приличия.

— Я тоже иду! — Джисон вскочил на ноги.

Старик застонал.

— Ты-то куда собрался, глиста полуобморочная? Толку от тебя — ноль, зато проблем — хоть отбавляй. Сиди дома и не рыпайся.

— Правильно, никуда ты не пойдешь, — согласился со стариком Джемин.

— Ты мне не указ, понял?

— Эй! Чего это вдруг? — Джемин и себе поднялся на ноги.

— А того. Пока брачными обетами нас не свяжут, командовать мной ты не будешь. Да и после — вряд ли.

У Джемина от возмущения аж челюсть отвисла.

— Так его! — Старик потирал довольно руки. — Но нет, ты сидишь дома. Я все сказал.

— Я уже взрослый, могу сам за себя решать.

— Да ты сам за себя даже суп не сваришь. — Донхёк не хотел, но должен был это сказать.

Джисон показал ему кулак.

— Кун, возьмешь меня в ученики? — Он с надеждой обернулся к Куну.

Кун задумался куда серьезней, чем следовало.

— Думаю, я смогу слепить из тебя неплохого заклинателя, — наконец изрек он. — Так уж и быть, беру тебя в ученики.

— Вот как ты со старым другом, значитцо, поступаешь? — Старик зло моргал на Куна зрячим глазом. Слепой глядел с не меньшей обидой, но недвижно и от этого еще более жутко.

— Ты сам знаешь, что мальчика надо обучать, иначе Сила его пропадет зря. Сейчас каждый носитель бесценен. Да, я понимаю, что идет он ко мне в ученики из-за этого прохвоста, — Кун кивнул на пыхтящего оскорбленно Джемина, — но любовь может послужить отличным стимулом в обучении мастерству.

Старик побурчал еще немного и притих. Понимал, что от его недовольства ничто не изменится, да и прав Кун: в Джисоне была Сила, и его давно стоило отдать в ученики знающему человеку.

— Мы с Джэхёном идем в Каменную крепость, — сказал Юнцинь, когда все угомонились. — Джэхён — учитель, он может получить доступ к хранилищу книжников. Шепчущий пускай свое ищет, а мы будем искать свое. Хочу разузнать все о Стражах и Лучезарном мече. Если Уд-Джала существовал в самом деле, если Каменный Клык получил его от первого волка, то об этом должны остаться записи. Семилетняя зима описывалась летописцами того времени очень подробно, Конклав все пытался понять, откуда взялись Мороки, перерыли все от Каттанийского хребта до Янтарного моря. Явление Стража и меча Зари не прошло бы мимо них.

— Если только записи об этом не уничтожили нарочно. Почему до нас дошло так мало сведений о Стражах? — Юта прошел от стола к окну, там остановился и устремил взгляд за пелену осеннего дождя. — Сказания о Стражах живы лишь на Севере, за Каттанийским хребтом и на Железных островах. Больше вы их нигде не услышите. Служащий Конклава средней паршивости ведать о них не ведает, а уж простой люд — и подавно. Да даже первые люди. Много в общине народу, кто понял, что позапрошлой ночью приключилось? Вот именно.

— Но зачем книжникам уничтожать записи о Стражах? — Юнцинь встревоженно поглядел на Джэхёна.

— Затем, что кто-то не хочет, чтобы Стражи пробудились, — пожал плечами Юта. — Но все равно отправляйтесь в Крепость. Разузнайте про Разлом. С вами пойдут волки. Шлите вестовых к каттани, как только что-то разыщите. Но если вдруг почувствуете, что в Крепости становится опасно — немедля отправляйтесь в Зеленые Холмы.

Обсуждения заняли остаток дня, а к вечеру все разбрелись восвояси, готовиться к долгой дороге на Север. Отец ушел в селение, чтобы взять кое-что из дому и устроить живность. Джемин подался с ним, дабы проститься с отцом. Джэхён отправил с ними письмо для родителей, чтобы староста передал в город по возможности. Омеги собирали походные сумки и готовили нехитрую снедь. Юнцинь с Джэхёном ушли в общинный дом, потолковать со старшим олламом.

Дождь прекратился, тучи развеяло западным ветром, и на умытом небе засверкали яркие, чистые звезды. Меж ними плавал новорожденный месяц.

Вернулись Джемин с отцом, заглянул Юта. Донхёк помогал Чонину уложить его нехитрые пожитки в мешок — господин На весь вечер плакал, и толку от него было мало, — и краем глаза приметил, как Юта передал Джемину сверток.

— Научи его обращаться с ними, — сказал Юта. — Воронёнку нужны крылья.

Джемин откинул край свертка, заглянул внутрь, и Донхёк увидал колчан, полный стрел с вороньим опереньем. Он улыбнулся. Дед, должно быть, ругается как не в себе на том свете и клянет Юту до седьмого колена, но глубоко в душе радуется, что стрелы его не пропадут зря.

Спать улеглись вповалку далеко за полночь, а на заре папа поднял всех бодрым голосом и отправил умываться. Когда Донхёк вышел из хаты, Джено с Ютой и ВинВином уже дожидались их у калитки. Ослик Джемина боязно цокал копытцами по мерзлой земле и косил круглый свой глаз на Джено. Чуял в нем, даже в людском облике, зверя и опасался. Чонина усадили ему на спину, укутали в два шерстяных платка и папину меховую накидку и приказали смотреть в три глаза.

Каттани с Куном и Чэнлэ встретили их у межевого столба. Волки присоединились чуть погодя. У Старой дороги, держа под узды славную белогривую лошадку, их подстерегал Донён. Староста составил ему компанию.

— Не знаю, что на него нашло, — виновато сказал он, крепко расцеловав сонного Чонина. — Говорит, пойду на север с остальными. Там от меня больше проку будет. А какой от него, скажите, прок? Ты Порожняков стряпней своей собрался отгонять?

Донён воздел очи горе и пробормотал под нос нечто, очень уж смахивавшее на пожелание всякого нехорошего на детородные органы старосты.

— А что мне, — сказал он уже громче, — тут сидеть и ждать, когда с юга нагрянет нечисть? Еще одна пара рук да мозговитая голова в походе лишними не будут. Я отлично разбираюсь во всяких съестных кореньях и ягодах, всегда найду, чем утолить голод и не отдать при этом праотцам душу. На севере от меня корысти больше будет.

— Правильно говоришь, — похвалил его Кун. — Мы рады любой помощи.

— А я говорю — дурень, — гнул свое староста.

— И я впервые с тобой согласен. — Старик Пак бросил все еще обиженный взгляд на Джисона, но когда пришло время прощаться, обнял его крепко и сунул что-то в руку.

Лишь выйдя на тракт, Джисон разжал кулак. На ладони его покоился красивый плетеный оберег. В плетенке будто кусочки стекла поблескивали, но, приглядевшись, Донхёк понял, что это — осколки алтарного камня.

— Хорошая вещица, — сказал ВинВин, разглядев оберег. — Гляди, не потеряй.

— Не потеряю. — Джисон шмыгнул носом и скоренько нацепил новый оберег поверх старого.

У переправы их ждали Шепчущий, растрепанный и помятый следователь в круглых окулярах и рыженький омега, который смущался, казалось, всего на свете. У каждого было по вороному жеребцу. На седлах и подпруге виднелись серебряные плашки с символами Конклава: три звезды, пронзающие лучами сцепленные в замок руки.

За переправой пути их расходились. Куну и всем, кто шел с ним в Воронью Лощину, предстояло выйти на восточный тракт и следовать торговыми путями вплоть до Желтоводной, за которой простирались Вороньи земли. Остальные поворачивали на север и Соколиным шляхом двигали до Гулаба, где Шепчущий, Юнцинь и Джэхён сходили на Каменную дорогу, что вела прямиком в Дхуон-Га, а отряд Кая ступал опасными охотничьими тропами, которыми частенько хаживали наемники из Атахейской пади.

Донхёк долго обнимал расплакавшегося Джисона, шептал на ухо Джемину, чтобы берег всех, и каким-то образом умудрился поругаться с Чэнлэ. Кун подошел к нему последним и, пока все успокаивали ревущего Джисона, надел на него амулет из потемневшей меди. В помятый каст была вставлена половинка похожего на сердце камня.

— Так мы сможем всегда оставаться на связи, — сказал Кун.

Донхёк поглядел на злого, словно десятеро Мороков, Чэнлэ, плюнул на последствия и обнял его так крепко, что у змееныша затрещали косточки.

— Спасибо. — Поцеловал его за ухом и, пока сам не распустил нюни, убежал догонять своих.

После он еще долго оглядывался назад, на удаляющиеся фигуры друзей, а затем взял Джено за руку и медленно перевел дух. Солнце поднялось из-за городских стен, тени легли под ноги. Посеребренная изморозью трава цеплялась за подолы накидок, встречный ветер трепал густую волчью шерсть. Вороные жеребцы звонко ржали, выстукивая мерную дробь по ледяной земле, Донён пререкался с Шепчущим, Чону смеялся над очередной нелепой выходкой Юкхэя, а Донхёк дышал полной грудью и крепче сжимал ладонь Джено. Он знал: многие из них погибнут, но кто-то непременно будет жить, ибо таков нерушимый закон этого мира.


Октябрь, 2019
цитировать