Комиксы и экранизации 15К+;количество слов: 41410
автор: Айрелери

Бесценно для двоих

саммари: АУ от середины 4 сезона: Эд Нигма спасает Освальда из Аркхэма, и они вместе вступают в противостояние Софии Фальконе в битве за криминальный трон. Попутно разбираясь в собственных отношениях.
предупреждения: Изнасилование (неграфично, не в центральном пейринге)
«Я бесконечнее бездны и бываю страшнее смерти, я отражаю твою пустоту и я не даю тебе вырваться. Что я?»
Рядом с Ли Эду порой бывало одиноко. Загадочнику порой бывало одиноко. Кто бы ни был сильнее, ему все равно становилось одиноко. Они оба знали, верили, понимали — она их использует. У нее все еще оставался Гордон, пусть она это и отрицала. Но рядом с ней у обоих создавалась иллюзия, что ты снова нужен, что кто-то опирается на тебя каждый день, что ты — часть большого прекрасного плана, ты — возле власти.
Это нравилось им обоим, и выживать так было проще. Напоминало о тех неделях, когда Эд был по-настоящему счастлив, чувствовал себя на своем месте, одновременно в тени и на свету, помогая людям и управляя ими.
Он невыносимо, невозможно скучал. Оба скучали.
Освальд любил использовать парфюм. Что-то хвойное, но ненавязчивое, совсем легкое. Почувствуешь, только если обнимаешь Освальда, и его макушка оказывается прямо у тебя под носом. В Нэрроуз обычно пахло иначе (и спасибо, если не пахло ничем), а Ли не носила духов.
Обниматься Освальд тоже любил. Он был весь угловатый, и обнимать его было не слишком удобно из-за разницы в росте и больной ноги, но Эду нравилось. Он чувствовал себя особенным, потому что Освальд ни с кем, кроме него, не обнимался. Он называл другом Джима Гордона, называл другом Бутча, называл другом Гейба и наверняка еще кого-то. Но позволял физическую близость только ему, Эду.
Еще рядом с ним было проще. Загадочник не хохотал в зеркале, а шагал за Эдом тенью, и они хором задавали вопрос, а потом — уже хором с Освальдом — отвечали. Освальд всегда отгадывал, иногда даже не дожидаясь вопроса. Загадочник не пытался ни сожрать Эда, ни уничтожить его, ни занять его место, а Эд не боялся. Не как одна личность, скорее, как близнецы из ужастиков — рука об руку, шаг за шагом.
Освальд не делал между ними разницы. Он всегда обращался к Эду, задавая вопросы им обоим, и оба отвечали.
Эду нравилась Кристин, так же, как сейчас нравилась Ли, Загадочнику нравилось играть с людьми. Освальд нравился им обоим — Эда тянуло к нему как к человеку, Загадочнику хотелось играть с ним как с партнером, а не с игрушкой. Единственный компромисс, который они оба сумели найти. Единственный человек, который оказался нужен им обоим. Человек, в которого они выстрелили, потом чуть не свихнулись от тоски, а теперь он сидел в Аркхэме. Первый раз Аркхэм перемолол его и переломал, да и самому Эдварду пришлось там несладко.
Эд впервые почувствовал себя настолько целым и осмысленным, когда Освальд в его постели открыл глаза. И потом — слыша протяжное «Эд», глядя в распахнутые светлые глаза, обнимая и вдыхая едва заметный запах хвои от волос. Может, не парфюм, может, лак, Освальд вечно пытался накрутить на голове что-то странное.
Ли сказала — лекарства не существует. Загадочник хохотал. Эд подумал — его лекарство упрятали в Аркхэм. Его лекарство от одиночества, спасение от безумия и единственного человека, который по-настоящему мог понять их обоих.
Едва поняв — «мне — нам — нужен Освальд», Эдвард принял решение. И еще несколько дней пытался сам же в него поверить: неужели он спятил именно настолько.
Прежний Эд, умный Эд, Эд с тенью Загадочника, давно бы придумал, как вытащить Освальда. Прежний Эд спас бы единственного настоящего друга, или выдернул бы чтоб расправиться самому, — но не отдавать аркхэмским психам.
Эд теперешний, собранный из осколков, не знал, что делать. Он злился на Освальда и не знал, как простить, злился, что так сильно скучает, так невозможно тоскует по временам, когда они были рядом, и одновременно хочет придушить. Загадочник рвался наружу, вторгаясь в сны, в разговоры, выглядывал из своего зазеркалья. Он тоже тосковал. С ними обоими была Ли и рядом с ней Эд думал об Освальде меньше, но стоило остаться одному...
Нет, после выстрела было хуже. Сейчас оба они хотя бы знали, что Освальд жив и, вероятно, даже относительно цел. Просто надо действовать, и желательно побыстрее. Пусть он будет жив, цел и так далее где-нибудь на свободе.
Для начала он — они — неважно, это было неважно, они теперь всегда соглашались во всем, что касалось Освальда, — он решил встретиться и поговорить.
Попасть в Аркхэм оказалось куда проще, чем оттуда выбраться. Посетители там бывали нечасто, но все же бывали — адвокаты, проверяющие, родня, это уж кому с чем повезет. Освальда никто не навещал — он остался совсем один.
Эд заполнил анкету посетителя. Руки почти не дрожали, Загадочник внутри негромко напевал: скоро-скоро-скоро. В Аркхэме остро пахло лекарствами и химикатами. Все делали вид, что никаких химикатов нет и никаких опытов на людях не ставят. Эд делал вид, что не волнуется.
Комната для посещений — стол, два стула, решетки на окнах, решетки на дверях, — была относительно светлой. Освальда уже привели, и он сидел, низко опустив голову. Отросшие темные волосы свисали как попало — расческу у него, что ли, отобрали?
— Освальд. Здравствуй.
Слова дались с трудом. Эд думал — что лучше сказать, как обратиться; говоря об Освальде с другими, он звал его то Освальдом, то Пингвином, то «этим мелким ублюдком», но лично получалось только так, как он когда-то сам попросил: по имени.
— Эд.
Он изменился. Совсем бледный, бледнее обычного, волосы свисают как попало, под глазами залегли тени. На шее — багровые синяки, что там еще, под униформой не разглядеть, форма еще и велика, и наружу торчат кончики пальцев. Взгляд измученный и погасший.
Волну жалости Эд затолкал обратно. Освальд прекрасно умел прикидываться и бедненьким-несчастненьким, и жертвой, и беспомощным, когда ему это было нужно, только обычно потом следовал меткий удар в спину. Нельзя было его недооценивать.
— Я пришел узнать, как ты.
Быстрый, вполоборота взгляд на охрану. Непривычно затравленный. Играет или нет?
— Первый, кто меня навестил.
Это было неудивительно, учитывая, скольким Освальд успел перейти дорожку и не добить. Барбара и ее женский клуб, мелкие банды, которые только-только оправлялись и поднимали головы... София, наконец. Хотя она, по слухам, переступив через Пингвина, выбросила его из головы. Король умер, да здравствует королева.
— Интересно, почему, — сказал он вслух.
Освальд продолжал смотреть. Зрачки у него были расширены. Накачали чем-то? Руки он положил на стол, рукав слез, и Эд разглядел синяки на запястье.
Он был бы рад сделать Освальду больно самому, но сейчас внутри поднималась горячая гневная волна: кто посмел тронуть?
— Все нормально, Эд. Плохо было в первый раз, сейчас здесь нет Стренджа, — улыбка у него была кривая, и Эд обратил внимание на искусанные губы. — Я в норме. Жду новостей снаружи. Помощь не требуется.
Снова взгляд через плечо. Когда Эд сам сидел в Аркхэме, было не так, на их с Освальдом свиданиях над душой никто не стоял. То есть стояли, но опасаться их не нужно было.
— А что тебе требуется?
Он быстро прикусил губу. Начал говорить быстрее.
— Записка, Эд. Просто записка. Для тебя.
— Нам придется ее прочитать, — подал голос охранник.
— Конечно, — Освальд кивнул. Эд ожидал привычного взгляда — «я-тебя-запомнил-и-включил-в-списочек» — но взгляда не последовало. Вообще ничего не последовало.
Освальд не был таким даже в тот первый раз, когда его выпустили из Аркхэма. Тогда Эд просто его не узнавал — Освальда искалечили, переломали, и он не был собой. Сейчас — был, но сломанным, и смотреть на него такого оказалось куда страшнее. И обидно — это я, стучало в мозгу, я, я должен был его раздавить, никто больше не смеет, он мой, мой, мой, мы убьем тех, кто посмел...
— Я возьму твою записку. Послушай, а Джим Гордон знает, что с тобой здесь происходит?
— Ну конечно, Эд, он заходит каждый день и интересуется, как у меня дела, ты же знаешь Джима.
По крайней мере, Освальд не разучился сарказму. Правда, получилось у него не ядовито, а как-то беспомощно и горько.
— Я могу ему сказать.
— Эд, это он меня сюда засунул. Он и София. Я не его девица в беде и он не станет ничего делать, тем более пока Готэмом правит София. Я был рад тебя увидеть, но не думаю, что ты сможешь что-то сделать.
— Напишешь мне свое письмо?
Освальд посмотрел на охранника. Тот пробурчал что-то в рацию.
— Сейчас тебе все принесут. Ты был хорошей, послушной птичкой.
Лицо Освальда на мгновение застыло, но он промолчал.
«Я его здесь не оставлю. Потом разберемся, что делать, но оставаться здесь ему нельзя».
На встречу им отвели полтора часа. Свою записку Освальд писал сорок минут — под столом он вытянул ногу и коснулся ноги Эда. Сидеть ему так было неудобно, Эд знал — надо было, чтобы вес распределялся равномерно и убирался с больной ноги.
Он что-то пытался сказать. О чем-то напомнить.
До заморозки Эд, наверное, сообразил бы сразу, сейчас думал о том, что вернувшись в Нэрроуз, придется сесть и мысленно разобрать всю встречу. Может, посоветоваться с Ли. Она не любит Освальда, но она честная и правильная, она согласится помочь, особенно если увидит, что это важно самому Эду. В конце концов, как мстить Освальду, если он заперт с кучей психов?
Молчать рядом с Освальдом было уютно. Месяцы назад они проводили так вечера — прислуга разжигала камин, они пили чай и читали газеты или смотрели телевизор. Недолго — Освальд позволял себе вот так отдыхать не дольше часа, — но вдвоем и в тишине. Иногда они поднимали головы, улыбались друг другу и возвращались к своим занятиям. «Я здесь — и я здесь. Мы там, где мы должны быть». Теперь вместо камина — забранное решеткой окно, вместо уютного вечера — серый готэмский день, а Освальд одет не в смокинг и даже не в уютный домашний халат, а в аркхэмскую робу явно с чужого плеча.
Взяв еще один лист бумаги, Эд начал складывать фигурку. Как в прежние дни — только заключенным был он сам, а Освальд приходил, и его голос не давал ни сдаться, ни скатиться в безумие. Делал цельным самого Эда и придавал его жизни смысл.
Записку охранник наскоро проглядел и отдал Эду. Ни указаний, ни призывов тот тоже наспех не заметил — но послание Освальда надо было перечитать дома и вдумчиво.
— София прижала банды, — сказал он. — Знаешь, ею не все довольны. Она не ее отец.
— Ну конечно нет. Дон Фальконе был старой школы. Мы все другие. Таких, как он, уже не будет. Время не то.
— Ты чем-то был похож.
— Я буду считать, что это комплимент.
— А чем-то ты больше похож на Фиш Муни.
— И это.
— И на Софию. Кстати, у них с Джимом роман.
— Надеюсь, Эд, что не этим. Что еще происходит в городе?
Эд начал рассказывать. Слушая о Готэме, Освальд будто оживал — в лицо вернулись краски, глаза заблестели и приобрели хоть какую-то осмысленность; он слушал, уронив подбородок на руки, слушал не перебивая и не вставляя свои замечания — что в общем-то было на него не слишком похоже; — просто слушал и впитывал.
Как пролетели оставшиеся минуты, Эд не заметил.
Когда Освальда выводили, Эд потянулся коснуться руки на прощание. Отдал фигурку, хотел задержать пальцы Освальда в своих — такие холодные руки, неужели в Аркхэме стали топить еще хуже? — но он не дал и быстро отдернул ладонь.
— Я еще приду, Освальд, слышишь?
Он не ответил.
«Мы не очень-то помогли».
«Мы вернемся и прочитаем его письмо. Только не сейчас и не здесь. Мы ему поможем».
После Аркхэма на улице казалось совсем тепло, несмотря на дождь и пронизывающий ветер. Солнце редко задерживалось в Готэме надолго, а грозы и дожди случались часто. Река, ветра — все для того, чтобы погода почаще бывала как можно омерзительнее.
Эд вернулся в Нэрроуз. Хотел сначала завернуть к этой девочке, Айви, которая хвостиком прицепилась к Освальду, но не смог ее отыскать — и она, и растения исчезли с прежнего адреса. Может, пряталась от Софии, а может, нашла другого покровителя, ту же Барбару. В конце концов она и так долго пробыла при Освальде, а характер у него не подарок. Эд до сих пор не мог поверить, что сам ввязался в помощь человеку, которого застрелил и сбросил с пирса, но ему без этого человека было невыносимо, а большинству нормальных людей — невыносимо с ним.
Ли сварила кофе. С кофе всегда думалось лучше, и Эду, и Загадочнику, да и Освальду тоже. В Аркхэме его, конечно, никто кофе не поил. Когда он вытащит Освальда, обязательно будет отпаивать его кофе. Как когда-то Освальд отпаивал кофе и чаем его самого.
— Давай все сначала, Эд, — перебила Ли, стоило ему начать рассказывать — слишком сумбурно от волнения. — Все может иметь значение. Все, что он говорил. Это должно быть что-то простое, он же импровизировал. Даже я не знала, что ты к нему все же придешь. Подготовиться он не мог.
— Я в общем помню начало разговора почти дословно.
— Хорошо, потому что я бы на это и рассчитывала. Думаю, что Освальд тоже. Он тебя знает. Вас обоих.
У разговора были звуки, был тяжелый лекарственный запах, были прозрачные серые глаза напротив и ледяные ладони. Зацепившись за чужие глаза, было проще вспоминать.
— Повтори начало, Эд. До того, как он сбился.
Эд повторил.
— Первое слово. Первое слово каждой фразы. Похоже на Освальда?
Шифр примитивный... но да, охраняли Аркхэм неудачники, которые и загадку про лягушку в миксере бы не разгадали. Освальд знал, что Эд соображает хуже, на ходу импровизировал, да и смысл у полученной фразы был похож на правду.
— Похоже. Получается... «все плохо, я жду помощь».
Типичный Освальд — не «помоги пожалуйста», не «мне бы не помешала помощь», а «я жду». Как будто Эд был ему кругом должен... ну впрочем, был. За едва не отнятую жизнь, за Аркхэм и много за что еще. И он правда ждал — какая-то часть Эда хотела бы мстительно порадоваться, а какая-то — проверить тех, кто его там мучает, на огнеметную стойкость.
«Сосредоточься. Мы ему нужны. Наш мозг нужен».
— Есть идеи, что он хотел? Он не сбежал, Эд, хотя наверняка мог бы.
— Дай-ка его записку. Он должен был оставить инструкции.
Освальд тронул его ногу, зачем бы? Не дурацкая сентиментальность — на него порой находило, но не на деле же, не когда стоит вопрос жизни и смерти?
Он о чем-то пытался напомнить. Ли была права — это должно быть что-то очень простое. И важное для них обоих.
День знакомства не подходил — Освальд тогда пришел к Гордону и едва обратил на Эда внимание. А потом они нормально поговорили только уже у Эда дома, когда Освальд перестал вырываться из его рук и из его постели, и...
И в тот день пнул Эда по ноге. Единственный раз, когда он поднял на Эда руку, до Изабеллы и до... всего, до того, как они пытались друг друга убить.
Что могло быть ключом? Что содержало цифры, было связано с тем днем и легко приходило на ум, что Освальд мог сразу припомнить?
Число.
Пятое.
Шифр в письме оказался чуть сложнее — первая буква первого слова, вторая второго, так доходило до пяти и начиналось с начала. Догадалась Ли: Эд начал злиться, когда не срослось со словами и получилась бессмыслица; тогда Ли отобрала письмо и обвела буквы. Ее твердая рука легко ложилась на вычурный почерк Освальда.
— Долго он это сочинял?
— Не очень. Просто сел и написал. Раньше я бы прочитал сразу.
— Я знаю, Эд, но ты прочитал бы и сейчас. Твой мозг работает! Ты просто переволновался. Ты должен успокоиться, если...
— Я спокоен! — рявкнул Эд.
«София увезла Мартина. Не могу сбежать, пока он у нее. Вытащи».
И снова типичный Освальд: ни пожалуйста, ни спасибо, ни помоги, ни объяснений — просто требование. Хотя он, конечно, экономил слова и писал про самое важное.
Ли перечитала записку.
— Эд, а Мартин — это вроде тот мальчик, за убийство которого Освальда посадили?
— Да. Я подумал — не стоит ли сходить с этим к Гордону? Тебя он мог бы послушать. Снять обвинение по закону, прижать Софию... Успеем все сделать быстро — она не навредит мальчику.
— Нет. Против Софии Джим не пойдет. Если хочешь помочь, нам придется действовать самим. И если ты рискнешь мальчиком, Освальд тебе не простит, а ты вроде решил с ним помириться.
— Действовать придется не нам, а мне, — твердо поправил Эд. — И я не говорил, что решил мириться. Ладно. Я вытащу этого Мартина, а ты устроишь убежище. Освальду надо будет спрятаться, прежде чем бежать из Готэма.
Он верил, что Ли поможет. Она не любила Освальда, хотя незнакомому ребенку, наверное, могла посочувствовать и хотела бы, чтоб Эд помог. Но Эд знал, что она не откажет, и Нэрроуз приютит Освальда на время, пока все не утихнет. Спрячет от Софии.
Во что Эд не верил — так это в то, что сумеет уговорить Освальда сбежать из Готэма.

***

Пока все шло относительно неплохо. Эд пришел. Выслушал. Не оттолкнул, не закричал, не вывалил гору обвинений, а выслушал — правда, ничем не дал понять, что сообразил, чего Освальд хотел. Не то шифровался, не то все еще страдал от последствий заморозки. Освальд надеялся, что Эд поговорит хотя бы с Ли — она неглупа и наведет его на мысль, где искать ответ. В крайнем случае сгодился бы и Джим Гордон, но если в помощь Ли Освальд верил, то в Джима — нет. Главное — охрана донесла Джерому о визите и письме, но не донесла о просьбе. Не догадались.
Освальд чудовищно устал. Переиграть Джерома — лет на двенадцать-пятнадцать младше него самого, двинутого и ни разу не пытавшегося переиграть матерых мафиози — было бы, пожалуй не так уж трудно. Но ему приходилось держаться на грани — поддерживать иллюзию, что Джером способен его переломить и вытащить наружу, при этом не позволить Джерому сделать с собой ничего непоправимого и не сбегать — София могла блефовать, а могла и удерживать Мартина, и проверять Освальд не хотел.
Ему хотелось верить, что Эд поможет. Раз пришел — значит, ему не все равно, ведь так? Значит, он тоже чего-то хочет, пусть даже отомстить самому, значит, решится и вытащит.
По такой тонкой грани Освальд последний раз ходил несколько лет назад, пытаясь играть одновременно против кланов Фальконе и Марони и будучи тогда никем. Мальчиком с клубом и амбициями. Того мальчика давно нет — застрелили, забили до смерти, свели с ума в Аркхэме, облили кислотой, столкнули в реку... Раз за разом избегая смерти — то чудом, то результатом своей же игры, — Освальд будто что-то ей отдавал. Не всего себя, а какую-то часть. Хуже всего, конечно, было в холодной реке — такой холодной и глубокой, и воздух резал легкие, ускользая, внутренности разрывала жгущая боль, а сердце сгорело в пепел. Это потом он узнал, что сердце сгорело не только у него, и стало полегче. Всегда легче, если плохо не только тебе.
Мальчик, игравший с мафиозными кланами в темные игры, еще не разучился доверяться и отчаянно верил в себя. Сегодня Освальд и сам не мог бы сказать, с чего доверился Эду. Больше было некому, конечно, но с тем же успехом Эд мог побежать к Софии и сдать ей Освальда на блюдечке — в обмен на послабления для Нэрроуз и Ли.
Он верил, что Эд что-нибудь придумает.
Ждать было трудно. Трудно, потому что дни сливались — Джером приходил каждый день, его приспешники приходили каждый день, искать защиты у охраны было бесполезно и бессмысленно. Освальд подыгрывал как мог. Не морщился от прикосновений — Джером последнее время трогал его все чаще и настойчивее, не просто скользя пальцами по лицу, по шее, но забираясь под ворот робы, а если вырываться — сжимал сильнее. Оставались синяки, которые, кажется, напрягли Эда — или нет? — и совершенно не волновали медперсонал. Медперсонал слегка волновали трупы, по которым надо было заполнять бумаги, а в остальном Джером мог делать что хотел и с кем хотел. На памяти Освальда трупов было три, и это только те, о ком он знал. Не то чтобы Джером стремился поставить его в известность обо всем, что делает.
Ему пока не удавалось вычислить, кто здесь работает напрямую на Софию. Кто-то из начальства, это ясно, но у начальства должны быть глаза и уши среди тех, кто каждый день ходит по коридорам и слушает разговоры. С камер всего не увидишь, не заметишь и не поймешь. Точно не Джером — этот мог бы работать только на себя. Вдобавок он несколько раз проговорился, что хочет устроить нечто грандиозное, превратить весь Готэм в один большой Аркхэм и забрать туда Освальда. Вряд ли в планы Софии входила психушка.
Наверное, не будь он таким задерганным, что-то придумать получилось бы куда быстрее. Но пока не получалось ничего.
Этим утром его приволокли к Джерому прямо за завтраком — окружили, вытащили из-за стола и волоком потащили через столовую. Кто-то смеялся. Освальд запоминал лица и глаза.
Убить можно чем угодно, хоть ложкой, хоть пальцами. Можно забить дверью, можно сломать этой самой дверью шею, если как следует зафиксировать тело. Джером так делал. Освальд как-то давно — тоже, но ему не понравилось: ножом быстрее и проще, а дверь тяжелая, если бьешь ей со всей силы. Но в принципе способ подходил. Не имея почти ничего, избавиться от человека можно было бы даже здесь, в Аркхэме.
— Привет, птичка.
Джером улыбался расслабленно и спокойно. Это ничего не значило — настроение у него скакало туда-сюда, а прочитать что-либо по лицу было все равно невозможно.
Освальд смотрел на него из-под челки и думал, что краше всего улыбка Джерома будет смотреться, если добавить к ней вторую — на шее.
— Мне напели, что к птичке прилетали гости. Любитель загадок, который тебя застрелил и сбросил с пирса, это ведь он был? Не бойся, я тебя защищу.
Протянул руку и потрепал по щеке. Доны Фальконе и Марони тоже любили так делать — мол, хороший, послушный мальчик. Джером думал, что приручает птичку. Ну хоть не мартышку.
— Позавтракаешь сегодня со мной.
Как все могло бы быть просто. Люди ведомые, люди редко идут сами, их надо вести, и если убить вожака — становишься вожаком сам. Джером безумен и не умеет просчитывать, свалить его было бы нетрудно — свалить и взять под свою руку его бывших подопечных, которые легко пойдут за тем, кто окажется сильнее.
Нельзя, потому что надо сидеть тихо, а валить Джерома — это совсем не тихо. Это донесут Софии, не успеют уборщики отскрести мозги Джерома от пола.
Джером не любил, когда Освальд только кивал и молчал. Ему нужен был ответ, контакт — Освальд мог его понять, он и сам любил живую реакцию.
— Расскажи мне про своего загадочного друга. Он ведь будет с нами, правда, Пингвинчик?
Кроме Айви, его никто не рисковал так называть. Никто из выживших, по крайней мере. Айви, в принципе, тоже было так нельзя, просто она игнорировала его просьбу перестать — еле удалось приучить ее не говорить так при подчиненных. Джером, впрочем, не Айви, ему что «Пингвинчик», что «птичка моя» — все годится.
— Он будет с нами.
— А ты ведь устроишь нам встречу в следующий раз? Хочу передать весточку за стены, и чтобы весточка поскорей долетела. Моя птичка постарается?
Джером погладил его по руке. Все смотрели — все безумцы. Смотрели и запоминали.
От них тоже придется избавляться — нельзя же, чтобы по улицам бегали свидетели, как короля Готэма кто-то лапал.
— Я устрою встречу. Загадочник сделает что нужно, если мы его попросим. Если я попрошу. Именно я.
— Вот и хорошо, — пропел Джером.
Кому стоило подать весточку, так это Джиму Гордону. У него не были связаны руки, он тоже любил Готэм и он бы, наверное, постарался вмешаться. Проблема была в том, что Джим совершенно не умел слушать, на всякий случай сомневался в каждом слове Освальда и точно принял бы предупреждение за очередную многоходовку. Не то чтобы у него совсем не было повода, но Освальд любил Готэм и знал, что Джим это знает. Что Готэм превыше если не всего, то очень многого, и отдавать Готэм безумцам... Нет.
Как переубедить Джима, Освальд пока не придумал. Поговорить бы лично — в разговорах ему удавалось больше, люди убалтывались охотнее, чем просто читали написанное или слушали переданное на словах. Но Джим в Аркхэм не придет.
За эти недели Освальд научился улыбаться по команде («Хочу, чтобы ты улыбался для меня»), научился придумывать шутки из ничего («Ну что ты такой серьезный, посмейся же со мной») и вспомнил, как терпеть унижения с каменным лицом. Это было слишком хорошо знакомо по временам восхождения — пожалуй, только Фальконе относился к нему снисходительно, но никогда не унижал, скорее, просто не рассматривал как равного. Маленькая птичка — это не синий кит. Или, скорее, не хищная косатка. За маленькой птичкой можно следить, даже восхищаться, принимать помощь, но не играть на равных.
Но мертвы те, кто унижал, и мертва хищная косатка — София легко переступила через тело отца. Жив один Освальд, жив, выживет, выползет и снова поднимется, ведь правда?
У дней его ожидания была улыбка Джерома, руки Джерома, прикосновения Джерома, смех Джерома, дыхание Джерома над ухом. Воображение подсовывало другое — как Джером корчится с острым концом зонтика в шее, как Джером дрыгается, удушенный галстуком, как Джером горит заживо — можно от огнемета Светлячка, можно по старинке облить бензином и поджечь. Можно сбросить Джером в чан с кислотой, можно сдать Стренджу на химические опыты, можно... Можно было много чего, но Освальд не успевал дофантазироваться, его не оставляли в покое достаточно надолго.
Эд пришел через неделю.
Когда Освальда выводили из общей комнаты, он почти физически чувствовал взгляд Джерома между лопаток. Дырку можно было просверлить этим взглядом, и Джером бы, наверное, просверлил, если б мог.
Как ни странно, Освальду всегда было трудновато определять, с какой именно личностью он общается. Загадочник смеялся и хотел убивать, Эд не простил ему Изабель и выстрелил в упор, сталкивая в воду, но разговаривали с ним будто оба, хором и одним голосом. Он хотел бы опереться в своей просьбе на Загадочника — потому что Эд слабее, потому что у Эда Ли, злость за Изабель и, наверное, обида за заморозку, — но не мог понять, до кого дозвался и дозвался ли.
Сейчас на него, кажется, смотрели оба. Без той смеси злости и боли, что была в глаза Эда на пирсе, без его же восторга и восхищения, которые были в маленькой квартире под крышей, но с его интересом и его сопереживанием. И с блеском Загадочника.
— Выглядишь ты не очень, — сказал Эд. — Я зашел узнать, как дела.
— Отлично, Эд. Просто прекрасно. Эталонно.
Вчера он ударил Джерома — впервые. Джером только посмеялся — видно, все шло по его плану. Пусть.
Костяшки на руке были сбиты, и Эд таращился туда не сводя глаз.
— Не скучаешь? Я могу принести тебе газет, хочешь?
— Принеси. Если случится час, в который меня не будут трогать, я их почитаю.
Эд посерьезнел.
— Я утекаю по капле и собираюсь в море, я кончаюсь внезапно, но порой меня не хватает, я остаюсь с тобой, когда кончаются силы, я помогу переждать темноту. Что я?
Ответить Освальд не успел — Эд положил ему пальцы на губы.
— Подумаешь на досуге. Мои загадки сложные, я знаю. И вот тебе еще — Я маяк во тьме и веду корабли сквозь бурю, я там, где падают на дно, и там, где поднимаются к небесам, я путеводная звезда и карающий меч. Что я?
На месте охраны Освальд бы напрягся в районе кораблей и бури, но нормальные люди, видимо, считали, что Эд спятил и бредит. Судя по давним оговоркам, полицейские коллеги Эда тоже считали именно так. Тем лучше, потому что странные жесты тоже спишут на странности. Лишь бы Джером не приревновал, а то кто знает, что придет ему в голову. То есть Освальд мог предположить несколько вариантов, и ни один ему заранее не нравился.
— Ну, теперь можешь даже газет не нести. Я буду разгадывать твои загадки.
Эд расплылся в улыбке. Он так делал, когда игра удавалась.
— Твою я, к слову, разгадал, это было просто. Белое вино.
Сердце пропустило удар.
— Белое вино?
— Да. Дамы предпочитают красное. А ответ — белое. Красное слишком... похоже на кровь и поражение. И напоминает об Изабелле.
Изабелла, не Изабель, точно, Эд злился, что он никак не запомнит.
Ладонь Эда скользнула к его пальцам и чуть сжала.
— В следующий раз принесу тебе газету в подарок. Надеюсь на интересную передовицу, чтоб ты не скучал. И вот еще что: второй ответ — нет. Вторая встреча. Думаю, ты ее хорошо помнишь. Вот это — правильный ответ.
Эд посмотрел ему в глаза. Улыбка и блеск — Загадочника, тревога и сочувствие — Эдварда Нигмы. Нести чушь с абсолютно серьезным лицом умели оба, Освальд почти привык, но успел отвыкнуть: они так давно не разговаривали нормально. Сейчас тоже было ненормально — сплошная игра в угадайку.
— Хватит загадок. Что в Готэме?
— «Сирены» бунтуют против Софии, она их неудачно прижала. Делят территорию, объявляют независимость, все такое. Виктор, по слухам, уехал.
— Уехал?
— Ага. На юг. Поправлять здоровье. Кому, не знаю. Климат в Готэме не очень, как говорил покойный Фальконе. Виктор укатил проверять его теорию.
— Можешь послать ему открытку и передать, что я очень за него рад.
Они помолчали. Освальд хотел спросить — правильно ли угадал, все ли верно, но это было никак нельзя, слишком много лишних ушей. Рядом с ним Эд по крайней мере выдавал что-то осмысленное, а не те жалкие потуги сразу после разморозки — Освальд тогда боялся, что прежнего Эда больше не будет, что ледяной сон его сломал и изменил. Но Эд вернулся. То ли стараниями Ли, то ли сам, то ли еще как-то — потом можно будет расспросить, если захочет — расскажет.
— Я пойду. Ли меня ждет. Знаешь, она иногда говорит, что я совершенно спятил. Может, она и права, раз я к тебе зачем-то прихожу.
Освальд ничего не сказал. Смотрел, как Эд уходит, и молчал.
Если он сейчас все понял правильно... Если Эд не обманул...
То надо было быстро простроить план и работать.
Море терпения — по капле. Будет непросто. Маяк веры в темноте — надо верить, довериться, потому что от Эда будет зависеть многое, и придется на него положиться. Белое вино дома — мартини — Мартин. У Эда получилось. Можно бежать. Можно сделать с Джеромом то, что уже снится по ночам. Эд через слово вспоминал Ли, доктора, Дока, и вспомнил их вторую встречу — Освальд был в нее занят в основном тем, что умирал. Попасть в лазарет? Оттуда и правда проще сбежать, но только здоровому, а в аркхэмский лазарет обычно попадали, если дело было совсем плохо. Виктор на юге... Оставил Софию? Узнал, что это она убила отца, решил проверить, и возможно, с ним можно будет снова договориться?
Если все угадано верно, новости не просто хорошие — они отличные, прекрасные, лучшие за последние полгода. Если нет... Если Эд обманул его, специально чтоб поманить ложной надеждой, а потом ударить побольнее — с этим придется как-то жить дальше. Если что-то случилось с Мартином... У Софии больше не будет оружия против него. Человека, который потерял все, нечем шантажировать, не на что давить и нечем ему угрожать. По крайней мере, это будет битва насмерть. Те, кто был до Софии — проиграли.
Рискнуть стоит, решил Освальд. В который уже раз довериться Эду — и верить, что дело не кончится загадкой про предательство или измену.
Только возвращаясь в камеру, он вспомнил, что даже не попытался передать Эду слова Джерома. Забыл. Отвлекся — устал, не подумал — и попросту забыл. Зато охрана об этом, конечно, донести не забыла.
Ответ он знал и так, разумеется, но спросить надо было — не для того, чтоб узнать мнение Эда, а для того, чтоб тот понял: Джером ими интересуется и в покое не оставит. Придется играть на два фронта: армия Джерома и армия Софии. Ну и еще для того, чтобы Джером не задавал вопросов здесь и сейчас... Хотя если надо угодить в лазарет, то все, пожалуй, повернулось к лучшему. Так, как удобнее.
Джером выдернул его на разговор ночью из постели. Не в первый раз — по ночам охрана как-то меньше обращала внимание на пациентов, а если вся смена подкуплена, запугана или свихнулась, можно творить что хочешь. Джером, собственно, и творил.
В этот раз Освальд, впрочем, был готов. Прокрутил в голове, что и как ему говорил Эд, что и как он отвечал, что могли услышать и понять со стороны, и стащил за ужином ложку. Пластик хрупкий и ломкий, но если вогнать в глаз, в нос или в горло через рот, может и хватить.
За ним пришли приспешники — не сам Джером. Освальд их не различал, шестерки и шестерки. Без собственных устремлений — ни надавить, ни нажать, ни напугать, только поклонение Джерому.
От мешка на голову он вежливо отказался.
Джером обосновался в комнате для творчества. Он склеил из бумаги корону и напялил себе на голову — наверное, чтоб донести: разговор серьезный, а он тут главный. Приспешники собрались вокруг. Освальд стоял перед ним и невольно вспоминал беседы с тем же Фальконе... Логику противника можно просчитать и предсказать, если она есть, а если нет?
— Расскажи нам, друг мой, — пропел Джером, — где же обещанная встреча с Загадочником?
— Будет. Ему надо... подготовиться. Видишь ли, у него раздвоение личности, и...
По сигналу Джерома Освальду зажали рот.
— Птичка, ты что-то слишком много щебечешь. Давай сначала. И отвечай на вопрос.
Чужие руки исчезли. Улыбка Джерома тоже пропала, сейчас он скалился и хмурился.
— Загадочник любит загадки. Я загадал ему несколько. Он не станет помогать, если с ним не играть.
— Почему?
— Потому что он псих, разве не ясно? Как и мы.
Улыбаясь, Джером ведь так любил его улыбки, Освальд осторожно потянул ложку из рукава. Она была надломлена, нажать — и расколется на половинки. С довольно острыми краями.
— Мы психи, значит? Как же так?.. А хотя ты прав, это же Аркхэм, слышите? Почему никто не смеется?
Тишину разбавило угодливое хихиканье.
— Знаешь, какая шутка самая смешная, Оззи? Ты не загадывал ему загадки. Это он загадал их тебе. И теперь мы очень хотим знать ответы. Я хочу. Что там было за море и маяк, м?
— Ответ — лягушка в миксере, — сказал Освальд и разломал ложку. Метнулся вперед — быстро, быстрее, чем рассчитывали психи, глядя на его ногу, сжал обломки ложки и вогнал в Джерома.
Дотянуться вышло до щек, не до глаз, куда он метил, но получилось все равно неплохо — Джером закричал, брызнула теплая и соленая кровь, закричали и другие, зазвенела сигнализация... Ударить второй раз Освальду уже не удалось — Джером вывернулся, повалил его на пол, удерживая за руки, а потом посыпался град ударов — привычно, но каждый раз больно.
Уже теряя сознание, он услышал голоса охраны.
Наверное, получилось.

***

Ли с машиной ждала у ворот.
Эд до последнего не верил, что она согласилась помочь, помочь ему — и Освальду — с побегом. Что помогла с Мартином — было неудивительно: спасти непричастного ребенка было как раз в ее духе. И то Эд почти все провернул сам, она подстраховала с добычей информации и успокаивала Мартина потом. Но вот Освальда ей любить было не за что — другое дело, что от кого-то другого Эд ждал бы обмана, но не от нее. И она могла надеяться, что Освальд поможет свалить Софию. Хотя по правде говоря, один раз он ей уже проиграл, а во второй у него не будет ни ресурсов, ни людей.
Мы все продумали, повторял он себе, пока они ехали к Аркхэму, я все продумал, что может пойти не так? Освальд понял сообщение, на этот раз понял. Все будет хорошо.
Загадочник в его голове хохотал. Конечно, все будет хорошо, лучшие умы Готэма потрудились, все продумали, никаких неожиданностей и срывов.
Попасть в Аркхэм все еще было намного проще, чем оттуда выйти. Эд одевался нелепо с точки зрения обывателей, но в нелепые костюмы — цилиндры, пиджаки с кучей незаметных карманов, вычурными манжетами можно много чего припрятать.
«Я пьяню как вино и кружу голову, со мной ты прыгаешь в водоворот, выплываешь и тонешь, я веду тебя к безрассудству и удаче».
Освальд стоил риска.
Его попросили подождать в приемной. На то и был расчет — хотя вариант вырубить охрану и сбежать они тоже просчитали. Но слишком многие знали и про их с Освальдом разборки, и про то, что София взяла бывшего всемогущего Пингвина за горло и он сидит тихонечко — и визит сочли безопасным.
Эд давно знал: если идти спокойно и с таким видом, будто имеешь полное на то право, тебя скорее всего не остановят. Благо, в Аркхэме было много людей, сновавших по своим делам, зато такой паранойи, как при Стрендже, не было.
Из ближайшего приоткрытого кабинета Эд стянул белый халат и набросил на плечи — теперь, если не приглядываться, он еще и сливался с толпой, с камер сразу не засекут. Снял с головы цилиндр, вытащил ледяные бомбы и выбросил шляпу — не привлекать внимание.
Пять минут.
Дорогу до лазарета он помнил хорошо. И по своему опыту, и по попыткам побега. Знал, где можно затаиться, как пройти быстрее, куда свернуть и какой лифт работает хуже, чем Дэнни из регистратуры. Загадочник внутри напевал от счастья: они снова были в игре и на грани.
Десять минут. Его уже начали искать, скоро врубят сигнализацию.
Лазарет был открыт. Эд вошел, огляделся — Освальда задвинули подальше к стене, от окон, от двери и от других пациентов. Под капельницу.
Ладно, решил он, Ли разберется.
Двенадцать минут. Первая ледяная бомбочка полетела в окно; стекло тотчас вымерзло вместе с решетками. Эд подхватил стоящий у чьей-то кровати стул и швырнул в окно; решетки и стекло разлетелись в осколки.
Заорала сигнализация. Эд выстрелил в датчик.
Тринадцать минут.
Освальд был в сознании — бледный, зрачки расширены, на руках и шее — что торчало из-под одеяла — синяки и отметины от пальцев. На грохот он привстал — получилось не слишком впечатляюще; его явно чем-то накачали и он никак не мог сфокусировать взгляд.
Эд выдернул из его руки капельницу.
— Идти сможешь?
— Смогу.
Вздернув его на ноги, Эд рванул к окну. Получалось медленнее, чем он думал: под лекарствами Освальд плохо контролировал больную ногу, так и норовил споткнуться или запнуться о кровать, и в конце концов пришлось подхватить его под руку и волочь за собой — счет пошел на секунды.
У окна он отпустил Освальда и вытащил из-под полы веревку. Обвязал стул, поколебался и бросил вторую ледяную бомбочку в дверь — задержать тех, кто придет останавливать их внутри и третью — в стул, как следует вморозить в пол вместе с веревкой. Будь он один — рискнул бы прямо так, по водосточной трубе и по карнизам, но Освальд со своей ногой и в лучшие времена бы их затормозил, а сейчас вообще вряд ли бы справился.
— Держись за меня крепче.
Пятнадцать минут. Убедившись, что Освальд крепко держится, он ухватился за веревку и прыгнул. Перчатки сейчас очень выручали — не ободрать ладони и не скользить. Веревка быстро леденела — чем бы там Фриз ни накачивал свои бомбы, оно быстро распространялось. Быстрее, чем Эд предполагал. Хотя к лучшему — аркхэмская охрана будет надолго занята отнюдь не ими.
Ли подкатила прямо под окно, умница, распахнула двери фургона. Они запрыгнули внутрь, Эд не глядя сунул Освальду винтовку — им наперерез уже выкатывались машины охраны, еще чуть-чуть — и подъедет уже и полиция.
— Еще лед есть? — спросил Освальд. Действие лекарств проходило, не то от холода, не то от свежего воздуха. Он быстро приходил в себя и уже недовольно оглядывался.
— Нет. Я успел выторговать четыре бомбы, а потом Фриз спросил, зачем они. Он не очень жаждет твоего возвращения.
— Ему что, так понравилась София?
— Он думает, ты начнешь войну. В его планы она, наверное, не входит. И твои лицензии понравились не всем.
— Сюрприз, Эд, он угадал, я ей свой город не отдам.
Ли дала по газам со всей мощи. Кто-то из них двоих стопорнул переднюю машину сразу по шинам и по мотору, и ее развернуло, перекрывая дорогу остальным; в целом Эда все устраивало. Освальд придержал мнение при себе и отложил винтовку.
— Дверь захлопни.
— Ага.
Фургон уже летел по городским районам. Ли гнала в Нэрроуз; полиция не совалась туда без нужды, да и по нужде предпочитала не особенно задерживаться. Очень удобно, если надо спрятаться или спрятать кого-то, кого ищут.
— Слушай, Освальд... Ты отгадал все мои загадки. И поверил мне.
— В этот раз они были логичные, а не то, что ты нес после разморозки. И я тебе еще не поверил.
— Но ты же здесь.
— Я рискнул. Верить или нет, сейчас разберемся. Куда мы едем?
— К Ли. В ее штаб в Нэрроуз.
— София в курсе, где это. Эд, есть районы, которые она пока не захватила?
— В Готэме? Нет. Но она не любит соваться в Нэрроуз.
— Никто не любит, я тоже не в восторге. Где Мартин?
— Спрятали. Скучает по тебе, спрашивал, долго мы еще будем. Исписал полблокнота, пока мы уговаривали его подождать и потерпеть.
Освальд выдохнул с явным облегчением и сполз по стенке. Выглядел он так себе — аркхэмская роба болталась как на вешалке, на всем, что из-под нее торчало, — следы побоев, отросшие волосы не расчесаны и давно не мыты... Зеркало лучше не давать, подумал Эд, а то эта икона криминального стиля устроит истерику, что в спасательной операции не участвовали модный магазин и ванна. Ничего, в Нэрроуз в штабе найдется что-нибудь чистое, свежее и не слишком большого размера, в крайнем случае, можно будет проехаться в город и стащить.
— Эд, а мои счета арестованы? Все?
— Не знаю. Мы были заняты немного другим — сначала вытаскивали мальчика, потом уговаривали Фриза продать бомбы, потом вытаскивали тебя. Давай свои финансовые проблемы ты будешь решать сам?
«Мы ему нахамили, — немедленно подсказал Загадочник. — Сейчас он сорвется, и нам до конца поездки придется его слушать».
Но Освальд промолчал. На него это было не слишком-то похоже; что-то в нем будто надломилось. Он отвел взгляд.
— Да, Эд, извини. Нам понадобятся деньги, я сразу подумал о вариантах. Ты прав, вам было не до того.
Эд почувствовал острое, ни с чем не сравнимое желание найти того затейника, который сделал это с Освальдом, и избить его ломом. Переломать кости и оставить умирать.
— Ты тоже прав. Я просто хотел вытащить тебя поскорее. Мне показалось, в Аркхэме что-то пошло не так.
Освальд снова смолчал. Вот это уже пугало — Эд чувствовал, что отгадка загадки «Что случилось в Аркхэме» ему совершенно не понравится.
Нэрроуз встретил тишиной. Здесь вообще последнее время было непривычно тихо — при мире Пингвина мелкие банды развалились сами собой, те, что покрупнее, прекратили открытую грызню — кто желая свалить Пингвина, а кто подчиняясь. В мире Софии правил страх. Лучше не высовываться, тогда доживешь до утра. В принципе, так было и раньше, только сейчас гарантий никто не давал.
Ли, знал Эд, это очень не нравилось, но что она могла сделать? Только выкрасть предыдущего короля темного мира и понадеяться, что это что-нибудь сделает он. Эд, по правде говоря, надеялся, что хотя бы временно этого самого короля удастся уговорить уехать из Готэма, пусть ради Мартина и ненадолго. Впрочем, он не обольщался.
— Вылезайте! — позвала Ли снаружи. — Приехали.
Эд запоздало подумал, что стоило бы стащить где-нибудь трость: наверное, Освальду не слишком легко спускаться. Он, впрочем, не жаловался — это тоже оказалось не слишком привычно: за последние пятнадцать минут не прозвучало ни однй претензии.
По счастью, было тихо. Люди Ли действительно ее слушались — она велела не мешать, никто и не лез.
— У нас тут есть ванная, — сказала Ли. — Эд найдет, во что тебе переодеться. Я приведу Мартина.
Чуть оживившись при слове «ванная», Освальд помрачнел, когда Ли упомянула Мартина.
— Вы его оставили здесь? Серьезно, Ли, вы оставили здесь ребенка?
— Здесь безопаснее всего. Мы не можем вывезти его из города, все границы под контролем Софии. Ты, может, и знаешь дорогу — мы нет.
Освальд на мгновение умолк.
— Хорошо. Я в ванную. Эд, достань мне телефон, и лучше сразу подключенный на мой номер. Мне неохота каждый раз объяснять, кто и почему звонит.
«Да помню я твой номер, что ли», — подумал Эд раздраженно и тотчас понял: помнит, конечно. Еще как помнит.
— Достану, не переживай. Иди приведи себя в порядок.
Самая безумная часть закончилась — но то, что осталось, было ничуть не легче. Они вытащили Освальда, вытащили Мартина — а теперь предстояло жить с этим дальше. С вытащенным Освальдом, обозленной Софией, потерявшей разом заложника и главного врага, с Джимом Гордоном, у которого появятся подозрения — даже он способен догадаться, кто виноват...
— Братья Соммер помогут с подключением. Два квартала отсюда, Элдер-двадцать два, — сказала Ли.
— Ага, спасибо. И... он надолго в Нэрроуз не задержится. София за тобой не придет.
— Выставишь его на улицу, Эд?
— Когда ты это говоришь, звучит не слишком приятно. Я просто знаю, что он не останется — не захочет. У него слишком много планов и мало времени. Позвони Гордону, пусть хоть полиция к нам пока не суется. София и его достала, так что он по крайней мере мешать нам не будет.
Ли смотрела как-то странно. Нечитаемо. Списать бы нечитаемость на заморозку, но только что никакая заморозка не помешала спасти Освальда. И если уж смотреть правде в лицо, с угадыванием эмоций ему всегда было сложновато.
— Что не так?
Она улыбнулась.
— Что бесценно для двоих, Эд?
— Чт... да нет же! Я его не люблю, я говорил! Мы помогли ему, потому что из него криминальный король лучше, чем из Софии, он любит этот город, с ним можно договориться, вот и все.
— Как скажешь. Но если не хочешь полчаса слушать вопли «где мой телефон», тебе лучше поспешить.
— Да. Ты права. Спешу.
Добыть лишнюю одежду в Нэрроуз никогда не было проблемой — тут главное не спрашивать, кто это носил раньше и куда делся. Освальд, конечно, затребует свои костюмы, но это потом. Вторая очередь. Первая — переодеться в чистое и не черно-бело-полосатое, и почувствовать себя свободным человеком.
Элдер выходила к самой реке. Здесь было ветрено и сыро, а от воды тянуло холодом. Эд поежился — холод он не любил, особенно после заморозки. Освальд тоже не любил, и когда они жили вместе, счета за отопление приходили космические: стоило уйти на работу, как Освальд выкручивал тепло на максимум. Он потерял много крови и мерз вдвойне, так что Эд понимал его... Они тогда почти не знали друг друга, а понимали уже хорошо.
«Чем быстрее мы ему поможем, тем быстрее он уберется из Нэрроуз и не подставит под Софию меня и Ли».
Про готэмских уличных умельцев ходили разные шутки — что они способны собрать из того, что лежало на ближайшей помойке, автомат, гранату и универсальный набор отмычек, что каждый третий разбирается в ядерной физике, а каждый второй умирал минимум один раз и умеет собирать раздробленные кости. Подключить телефон на нужный номер они, конечно, тоже могли, главное было знать нужный адрес — кого именно лучше всего просить о помощи.
Чем скорее они помогут, тем быстрее Освальд уберется.
Выставлять его на улицу, конечно, нельзя: с ребенком он далеко не уйдет, один он тоже далеко не уйдет — наверняка уже и полиция, и София стоят на ушах. Но и оставлять нельзя: София придет сама, пришлет Зсасза, наймет Сирен, уговорится с полицией — вариантов уйма, и все плохие. Эду в общем-то было бы все равно — Освальд умел убегать, он сам умел убегать, а на население Нэрроуз ему, по правде говоря, было наплевать. Но Ли не все равно — а расстраивать ее, а тем более подставлять под удар и злить совсем не хотелось.
«А если он уйдет, мы уйдем вслед за ним».
Эд так и не понял, кому из них двоих принадлежала мысль. Его собственное желание или приказ Загадочника? Они оба не нашли, что возразить самим себе: они вытащили Освальда, потому что он был им нужен — они оживали в противостоянии и играя против него, они не могли спокойно вспоминать, как он сидел напротив, бледный, застывший, почти уничтоженный, но не сломленный, они могли бы успокоиться теперь, потому что независимо от того, что Освальду взбредет в голову, останавливать его бесполезно, он пойдет и сделает, будь это хоть трижды глупо.
Теперь он был на свободе, а Эд почувствовал себя на своем месте. Не задавливая в себе чужой голос — голос ведь стал соглашаться. Не приспосабливаясь. Не сомневаясь — а нужен ли он Ли, а не ищет ли она в нем Джима Гордона, а не использует ли его мозги — ну да, ищет, использует, он суррогат Гордона, зато им вместе удобно, просто нужен ей не Эд-Загадочник, а тот Эд, которого она сама себе придумала, и или перемалывай себя, ломай через колено, чтобы измениться, — или разочаруешь и станешь не нужен.
У Освальда отвратительный характер, и общаться с ним сколько-нибудь близко — это сумасшествие. Но Эд, во-первых, уже давно сошел с ума, даже со справкой, во-вторых давно привык, еще когда Освальд жил в его квартире и каждые полчаса названивал на работу, чтобы выяснить, где горчица, ложка, управление термостатом, пистолет, чтоб разбить лампу за окном...
А в-третьих, еще оставался Мартин, за которым должен же был приглядеть кто-то трезвомыслящий.
И еще он хотел сварить Освальду кофе, потому что в Аркхэме ему такой роскоши никто не позволял.
В мастерской, где ему подключали телефон, работал старый телевизор. Новости об их побеге уже раззвонили по всем каналам; Гордон с весьма обескураженным лицом обещал награду за выдачу. Обоих. На фоне мелькал Аркхэм, и Эд с удовольствием отметил, что лед оттуда так и не убрали.
— Это что, мистер Нигма, война будет? — спросил старший из Соммеров.
— Да. Не настучите на нас Гордону — доживете до ее конца. Пингвин долгов не забывает.
Что правда, то правда, Освальд хорошо помнил, кто и что ему сделал. Правда, это чаще касалось каких-нибудь мерзостей. Выстрелов в грудь на пирсе, например
— Никто не собирался стучать. Фальконе-то живо грохнет, если отдать его не ей, а полиции.
— Не надо никого никуда отдавать. Подставите Ли.
Это сработало — лишние разговоры свернулись. Пока Гордон рассказывал об ужасных преступлениях Пингвина — захватил город и принес в него порядок, снизил преступность, прекратил смерти в полиции — телефон как раз успели подключить.
— Порядок, мистер Нигма, как в официальном салоне.
— Спасибо. Это, — на стол полетела пачка долларов, — вам. И... Я дороже золота и важнее денег, я таю слова и мысли, если меня не станет — не станет тайны.
Соммеры таращились, ничего не понимая.
— Молчание. Молчите. Целее будете, а мы выиграем немного времени.
В штаб он возвращался почти бегом — пусть Нэрроуз в целом за них, а не за Софию, но награда — это награда, мало ли кому что взбредет в голову, а в пистолете маловато пуль, на всех не хватит, и лучше не светиться. Пули, люди и все остальное еще пригодятся потом.
Освальд обнаружился в кабинете Ли. Выглядел он получше — все такой же бледный и изможденный, но глаза живо горели; джинсы и свитер были велики ему на пару размеров, зато скрывали синяки и следы чужих рук. Если не очень приглядываться, то казалось, что все нормально.
— Принес телефон?
— Принес. Держи. Где Ли?
— Пошла забрать Мартина. Где София его держала?
— За городом. Его не обижали и не пугали. Ты же слушался ее, она его и не трогала. Хотя я вообще не понимаю, как ты выдержал.
— Я тоже не понимаю, Эд. Ты же сам говорил: любовь — это слабость, наша уязвимость. И вот где мы сейчас. Если б ты не спас Мартина, я был бы в тупике, Эд. Бежать нельзя, присоединяться к Джерому нельзя — тогда София убила бы Мартина. И с Джеромом ничего не сделаешь, тогда меня бы убил он. Так что я... Ты... Я хотел... — он окончательно запнулся.
— Пожалуйста, Освальд. Я же говорил — я все для тебя сделаю. Это — так. Небольшая часть всего. Мы, по-моему, многовато друг другу задолжали, чтобы просто так друг друга бросить.
Освальд криво улыбнулся.
— Я соберу тех, кто готов пойти со мной против Софии. Ты и Ли — пойдете? В Нэрроуз, я смотрю, живется не очень весело.
— Мы...
— Эд, говори за себя!
Ли стояла в дверях, держа Мартина за руку. Увидев их, он вывернулся и бросился к Освальду, одновременно улыбаясь во весь рот и размазывая слезы, как это умеют дети.
Освальд неловко поднялся навстречу — в Аркхэме ему, похоже, повредили ногу еще сильнее, надо будет уговорить Ли посмотреть, а Освальда — разрешить ей это сделать, — и Мартин влетел в него, обнимая, всхлипывая, вцепившись как мартышка в ветку — такое не подделать, не разыграть, и любовь, конечно, слабость и уязвимость, способная подставить под удар...
Но Освальд продержался в Аркхэме, потому что ему было ради кого.
А этот мелкий совсем пацан собрал себя в кулак и четко выполнил все инструкции, пока его спасали, — лишь бы вернуться.
А он сам, глядя на них сейчас, чувствовал себя таким целым, цельным, живым и счастливым, каким не чувствовал уже очень, очень давно.
С тех самых пор, как был главой администрации мэра.

***

Обзванивать своих бывших помощников так и пришлось — с висящим на руке Мартином.
К лучшему, конечно. Ему надо запоминать имена, запоминать, что и кому говорить. Кому обещать место рядом, кому — денег. Кому надавить на совесть и обещание. Люди разные сейчас, люди будут разные, когда Мартин повзрослеет и примет Готэм под свою руку, но у всех них останутся болевые точки, и ими все еще можно будет управлять. Пусть учится.
Правда, он не очень-то слушал. Он вцепился в Освальда так, будто кто-то собирался опять его утащить, и от его прикосновений внутри поднималась теплая волна: меня кто-то любит. Я кому-то нужен.
Его собственная слабость и уязвимость.
Его сила, потому что прямо сейчас Освальд отлично понимал: либо они остановят Софию, либо Мартин никогда не будет в безопасности. Значит, ее надо остановить, выбора нет.
У Ли в запасах не было вина, только нечто под названием «самогон», подозрительно пахнущее и не менее подозрительно выглядящее. Для медицинских целей. Поэтому разговаривать с Барбарой пришлось прямо на трезвую голову, что он и в лучшие-то времена рассматривал как подвиг.
— Привет, Оззи, я думала, ты уже сдох, — поприветствовала его Барбара. Номер она, конечно, сразу узнала. Информация, конечно, сразу пойдет дальше. Лучше, конечно, через Барбару, чем пустить все на самотек: она не в себе и несколько раз пыталась то убить его, то сдать, то подставить, но зато это своя, родная и хорошо знакомая Барбара.
— Ну, пока не совсем. Как твои «Сирены»?
— Без тебя — просто отлично. Ты ведь не про клуб поболтать звонишь? Джимбо ведь уже знает, что его любимая птичка улетела, так? Что дашь за то, чтоб мы не отследили звонок?
— Ты восхитительно практична. Может, голову Софии Фальконе?
— Она, в отличие от тебя, нам не мешает.
— А я, в отличие от нее, вас не трогал. Брось, дорогая, ты ведь уже поняла, что в Готэме Софии есть только София.
Пауза.
— Ну и чего ты хочешь?
— Устрой мне место встречи у тебя, у «Сирен». Я поговорю с тобой и с... другими, — других сначала надо найти, но без этих подробностей Барбара обойдется. — Это наш Готэм, а София Фальконе — не Кармайн Фальконе.
— Ладно, Оззи, в чем-то ты прав. Табби говорит, я должна больше думать о перспективах.
— Передай ей привет и что я на удивление с ней согласен. Завтра?
Лучше, конечно, было бы сегодня — но они просто не успеют. Барбара пошлет весточку кому надо, но и ей нужно время, пусть не надо прятаться от полиции.
— В семь вечера. Если София спросит, я тебя не видела, не волнуйся.
Барбара сбросила вызов.
Первый шаг. Возможно, успешно.
Короткий разговор успел очень сильно утомить. Освальд устал — устал от страха, который опутывал его в Аркхэме, от липких взглядов Джерома и от его рук, от боли... Эд выдернул его из-под капельницы, действие лекарств постепенно проходило, и тело снова начало ныть. У Ли, наверное, нашлись бы анальгетики и она, если хорошо попросить, не отказала бы — но сейчас ясная голова была важнее боли. В конце концов, уж что-что, а преодолевать боль ему не впервой.
Мартин потянул за рукав и показал свой блокнот.
«Мы ей не доверяем?»
— Нет. Мы не доверяем почти никому. Цена у всех разная, хотят все тоже разное. Если знать, кто что жаждет, где чья слабость, — будешь знать и то, как не дать себя подставить. Бывает трудно. Я вот ошибался.
«У тебя тоже есть слабость?»
— Как и у всех. Но я свою превращаю в силу.
Он взъерошил Мартину волосы. Эта слабость превратится в силу еще нескоро: года через три-четыре он достаточно подрастет, чтобы всерьез помогать, и лет через десять — чтобы создавать собственное имя. Но любовь и верность, из тех, что не продаются, рождаются уже сейчас, и вот это — сила, которую Освальду уже удалось обрести.
После Софии людей осталось не так много. Старика Фальконе любили — сурового, справедливого крестного отца Готэма. За его дочерью легко пошли. Времени успело убежать не так мало — Освальд полагал, что в целом люди уже заметили разницу между Софией и Кармайном. И может быть — заметили сходство между Империей Пингвина и клановой сетью Фальконе. Хотя тут Освальд не особенно обольщался: его никогда так не любили и за ним никогда так не шли. Виктор Зсасз, Фриз и Светлячок, его маленькая победоносная армия, внушали страх, и под страхом бандиты вставали на колени. С любовью — не получалось, хотя Освальд был уверен, что делает примерно то же самое. Разве что жестче — ему не нужен был Готэм запуганный, ему нужен был Готэм упорядоченный, строгий, не разрываемый войнами банд, стычками, не затопленный рекой наркоторговли... Тех, кто не хотел играть по новым правилам, приходилось устранять.
Но вот со сторонниками теперь, как ни крути, выходило печально: бывший ближний круг отвернулся и предал еще когда они с Эдом охотились друг за другом, Фриз не хочет войны и не захочет помогать — по словам Эда, надо проверить самому, но все же... Светлячок? Попробовать ее разыскать. Мелкие шестерки? В общем-то, других вариантов нет. Вернуть бы Зсасза... Но он выбор сделал.
Оставались Железные рыцари, Тролли и, пожалуй, Алый закат. Чем мельче группа, тем пафоснее название, ухохотаться можно — только Освальду было совсем не смешно. Скорее — страшно. Начинать войну, имея на руках чуть больше, чем ничего — это он уже проходил, но сейчас было сложнее. Раньше он не знал, как на самом деле важен Готэм, как важно сохранить город — его город.
И страшно было начинать войну, имея за спиной кого-то, кого надо защищать. Галлаван достаточно наглядно показал, чем это кончается.
Значит, армия будет собрана как есть. Из банд с самыми нелепыми названиями в Готэме. Кого-то еще позовет Барбара, кто-то придет из любопытства...
Конечно, оставался еще Нэрроуз — городская помойка и место, куда не суется полиция. Люди Ли, верные ей. Увести их прямо из-под ее носа могло бы быть забавно, но не пойдут ведь.
Вздохнув, Освальд набрал Ферроуза, главаря Троллей.
С мелочью пошло проще. Те, кто не помнили Фальконе лично, зато получали пинки от его старших подручных, никакой верностью по старой памяти не отличались. Зато они куда лучше помнили самого Освальда, потому что успели побывать частью Империи Пингвина и сравнить то, что было, с тем, что делала София. Предсказуемо не понравилось.
Мартин сидел под боком и слушал. Иногда ловил взгляд Освальда, улыбался — и не уходил. От его присутствия было теплее и спокойнее, а страх отступал. Нельзя не выиграть войну, если тебе так улыбаются.
После второго звонка — за Троллями последовали Рыцари — Мартин потянул его за рукав и сунул блокнот.
«Почему ты на них кричишь?»
— Потому что есть люди, которые понимают разговор, а есть — кто понимает крик. Если не кричать, они подумают, что я слабее, и не станут слушать. Это не со всеми так — в основном, с теми, кому есть чего бояться и кто понимает язык силы.
«Поэтому ты с мисс Кин разговаривал?»
— Верно. Барбара не умеет бояться, но с ней можно договориться. Потом мы попробуем найти мистера Пенна, секретаря, и кричать на него тоже не будем, потому что...
— Потому что ты ему не позвонишь.
Оба, и Освальд, и Мартин, вздрогнули. Эд подошел сзади неслышно — и неизвестно когда; Освальд не заметил, что они уже не одни.
— С чего бы это, Эд? Он мне нужен, он...
— Предатель. Я его к тебе не подпущу. Он сливал Софии все про тебя, он слил ей Мартина и он же уговорил Зсасза тебя бросить. Так что ты ему не позвонишь.
Освальд вскочил. Слишком резко — больная нога отозвалась очередной вспышкой; он поморщился и пошатнулся. Эд тут же оказался рядом, подхватил под руку и подтолкнул обратно к дивану.
— Спокойно. Криками ты тут не поможешь. Освальд, ну, спокойно!
Он медленно выдохнул. Тепло руки Эда пусть не успокаивало, но по крайней мере Освальд сообразил, что прямо сейчас отыскать и придушить Пенна все равно не выйдет. Он небось где-то при Софии, как когда-то был при нем.
Да и нельзя было поддаваться. Сейчас Эд хотел помочь... но свой выбор он уже сделал. Давно уже. Нельзя верить. Не после того, что было.
— Послушай сейчас меня. Пенн тебя сдал. Твоя затея с Барбарой мне не нравится, но выбора нет, если ты начнешь искать людей сам — попадешься.
— Я тебя никуда не зову, Эд, так что моя затея с Барбарой тебя не касается. Можешь успокоить Ли, завтра мы уйдем из Нэрроуз. Я в состоянии позаботиться и о себе, и о Мартине. Спасибо, что вытащил, но дальше мы справимся сами.
Он сел обратно на диван и начал демонстративно набирать Алому закату, последней банде в экспресс-списке.
Эд выдернул телефон из его пальцев.
— Нет, ты меня дослушаешь. Прямо сейчас.
Он сел рядом. Взял за руку — Освальд не стал ее отнимать. Хотел, но не стал.
— Ты уже один раз за меня решил. С Изабеллой. Ты не сказал мне, что чувствуешь, ничего не объяснил, убил ее, не дал мне понять и выбрать. Мне не понравилось. Тебе тоже. Давай я сейчас сам выберу и решу, что мне делать?
— Ты любишь Ли. Ты уже выбрал ее.
— Освальд, ты слушаешь, что я говорю, или решил страдать здесь и сейчас? Я иду с тобой. Я не знаю, что потом, мы, может, вообще не доживем, и все будет неважно. Но сейчас я иду с тобой. Ты не можешь остаться в Нэрроуз и подвергать Ли риску, но одного я тебя тоже никуда не пущу. Я иду с тобой.
— И что же будет, если Эд Нигма окажется сильнее Загадочника?
— Эд Нигма не хочет оставлять тебя одного. Он хочет защитить Ли, но для этого нужно защитить тебя. И... тебя самого по себе он тоже хочет защитить. Ты нам веришь, Освальд?
— Я не знаю.
Дурацкое, дурацкое отражение — Освальд слишком ярко, слишком болезненно и остро помнил, как сам спрашивал, задыхаясь — Эд, ты мне веришь, веришь, что я тебя люблю, я прошел твой тест? — и потерянное «Я не знаю» в ответ. Дрожащие руки, сжимающие пистолет. Жгущую, рвущую боль в груди — от пули, от крика «Я тебя не люблю», от хлынувшей в легкие ледяной воды.
Он снова задыхался, но Эд стиснул ему пальцы сильнее, заставив вынырнуть из воспоминаний.
— Я все равно пойду к Барбаре с тобой. И все равно не отпущу к Пенну, потому что это точно будет ловушка.
— Эд...
— Я пойду заварю тебе чаю. У тебя руки ледяные.
Эд вложил ему в руку телефон и тихо вышел.
Так мучительно хотелось поверить. Словам, голосу, прикосновениям. А помнилась боль. Как Эд привязал его под баком с кислотой, как выстрелил и толкнул в воду, как взял на прицел и просто ничего не успел сделать — Фиш Муни забрала. Как снова и снова повторял «Я тебя не люблю». Как они сбегали от Совиного Суда, и Освальд чувствовал себя снова живым.
Он понял, что плачет, только почувствовав на щеке ладошку Мартина, стирающую слезы.
— Не обращай внимания, малыш. Я в порядке. И смотри, «Алый закат» контролирует западные доки, поэтому нам очень важно, чтобы они нас поддержали. Через них можно контролировать часть поставок с материка.
Западные доки — это не порт и не главный склад, но лучше, чем ничего. Голос перестал дрожать от слез, Мартин смотрел по-прежнему встревоженно, и Освальд бросился в телефонный бой. Работа успокаивала. Всегда успокаивала.
Он знал, что чувства всегда отнимали слишком много. Помнил, как это было — когда он думал, что потерял Эда, когда Эд предал его, когда он остался со своей никому не нужной любовью один на один. Любовь выжигала его изнутри, отбирая силы, и он не мог толком ни на чем сосредоточиться.
Нельзя думать об Эде. Не сейчас. Надо защищать Мартина.
На алозакатников он почти не орал.
Эд притащил обещанный чай, пока Освальд разговаривал — оставил поднос на полу рядом с диваном, погладил по руке, не отрывая от разговора, и ушел. Как специально выжидал, пока Освальд будет занят, чтобы не разговаривать — а может, и правда специально. Знал, что Освальд не сможет бросить трубку и отвлечься.
Чай был с имбирем и лимоном. Эд помнил, как ему нравилось. И принес вторую чашку для Мартина — но не для себя.
Освальд заставил себя не думать об этом. Просто не думать. Загадочник загадочный: то он говорит «Я пойду с тобой», то даже чай пить вместе не хочет.
Отставив поднос, Освальд встал. Без трости было неудобно — надо при первой же возможности где-нибудь обрести. Хоть бы даже и зонтик, в память об относительно счастливом прошлом.
— Пойду немного прогуляюсь. Мартин, будь, пожалуйста здесь. Если что — беги к Ли, она тебя защитит. Не доверяй тем, кого не знаешь, незнакомцев я за тобой не пришлю. Договорились?
Мартин кивнул. Освальд невесело усмехнулся, вспомнив, как давным-давно его очень похоже наставляла мама. Она всегда так за него боялась. Так любила. Родительская любовь безусловная, ты прощаешь, переживаешь, боишься... Сыновняя тоже. Нельзя, чтобы Мартину было так же больно, как ему, а значит, и умирать нельзя.
— Я скоро вернусь. Запомни: одежда — тоже оружие. Пингвин — король и должен выглядеть по-королевски, а эти джинсы дядя Загадочник, по-моему, нашел на помойке. Так что я пойду приоденусь прилично. Победим Софию — и научу тебя выбирать костюмы.
«Можно с тобой?»
— Не сейчас. В Нэрроуз опасно. Мне надо знать, что с тобой все хорошо, тогда я смогу спокойно все сделать и вернуться. Мы договорились?
Мартин кивнул.
— Умница. Ну, я пошел.
Он не боялся. Может, и стоило бы — но Освальд знал, что Пингвин — это дорогие костюмы, вычурная прическа, трость и запах хвои и свежести. Никто не смотрит в лицо. Хромота может выдать — но это Готэм, мало ли с кем и что могло случиться. Он не похож на угрозу — просто молодой человек с изможденным лицом, хромающий, в свитере на два размера больше. Таким его мало кто помнит, и уж во всяком случае — не здесь, не в Нэрроуз. Пингвин начнет игру вечером, принимая под крыло первую банду, а пока Освальда никто не видит и не замечает...
— Привет, Пингвин.
Рука сама собой дернулась к карману. Освальд запоздало вспомнил, что не прихватил пистолет. Телефон попросил, а пистолет нет. И нож не взял. Над Эдом когда-то посмеялся, а сам точно так же растерял последние мозги, притом что его даже не замораживали, просто накачали всяким дерьмом.
С карниза спрыгнула Кошка. Селина.
Освальд давно ее не видел — запомнил юрким гибким подростком, а теперь она подросла, догнав, пожалуй, его самого, и лицо стало суше и злее. Куртка облегала ее плотно, не скрывая ни кобуры, ни ножен. Ну правильно, она-то не под лекарствами, чтобы оставить оружие дома.
— Здравствуй. Искала что-то?
— Ну вообще — тебя. Барбара хотела разведать, как у тебя дела. Вижу, что хреново.
— Есть немного. Но как только они будут получше...
— Не будут, если продолжишь шататься по Нэрроуз один. София объявила охоту.
— Уже?
Это как раз сюрпризом не было. Удивляло скорее то, как быстро его вычислила и отыскала невзрослая девчонка. Видимо, все совсем плохо. Может, стоило попросить Эда проводить, а не уходить одному.
— А ты думал, она сначала с Джимом Гордоном посоветуется? Барбара, собственно, хотела убедиться, что у нее еще есть с кем заключать союз. Ну вот, убедилась.
Освальд лихорадочно прикидывал, что делать. Знает один человек — тут же узнает еще несколько. Слишком быстро, быстрее, чем он успел прикинуть... а если бы не лекарства, не страх, не усталость — он бы соображал получше.
Придется импровизировать.
— Раз уж ты здесь — поможешь угнать машину? Мне нужно прокатиться в лес. Если поможешь, получишь деньги.
— Ты точно сошел с ума в Аркхэме. Я же сказала, тебя София ищет. А ты один. У тебя есть где спрятаться? Ты с Ли?
— Во-первых, уже нет, во-вторых, я разберусь. Так что, угонишь?
— Что ты собирался делать, если б не встретил меня?
— Угнал бы что-нибудь сам, просто ты справишься быстрее. Я экономлю себе время.
Она пожала плечами.
— Ладно, идем.
Признание заслуг ей, кажется, польстило, и она зашагала вперед бодрее — Освальду пришлось приложить усилие, чтобы успевать. Нога возмущалась такому обращению, но показывать перед Селиной слабость он точно не собирался. Если вытряхиваешь из руин свою империю, то будущие подданные должны верить, что ты твердо стоишь на ногах.
Некстати вспомнилось, как он когда-то заявил Эду, что уходит, прошел два шага, а потом все потемнело, и он снова очнулся в постели. Эд держал его руку. Оставался рядом, когда все рушилось и летело в бездну.
Его вера тогда и помогла устоять. Сейчас верить было некому: сам, только сам.
Первой им на глаза попалась химера, собранная в гаражах; как-то условно она, наверное, ездила. Не лимузин, мягко говоря, да и садиться за руль Освальд терпеть не мог, но выбора особенно не было, и он кивнул Селине.
— Ну как скажешь.
Ей было весело. Она вряд ли понимала, насколько все серьезно — а может, и понимала, просто ни война, ни Освальд, ни Сирены особенно ее не волновали. Пристраиваться она умела — к нему ли самому, к Фиш Муни — это срабатывало. А если вопрос жизни и смерти не стоит, то и серьезного отношения можно было не ждать.
Впрочем, он от нее ничего и не ждал. Поможет сейчас — хорошо, нет — всегда остается импровизация.
Памятный фургон в лесу Освальд когда-то обустроил сам. Уже после того, как успешно там прятался, когда Эд нашел его и принес к себе домой. Тихое, неочевидное место, кроме совсем уж случайных грибников — никто не наткнется, на машине напрямую не подъедешь, если не знаешь точно, как. Там стоял электрогенератор, хранился сухпаек и в принципе можно было протянуть несколько дней. Переждать пик бури.
Еще там были спрятаны одежда, оружие, липовые документы и деньги. На самый-самый крайний случай — Освальд не то чтобы планировал оказываться без денег, документов и возможности все это быстро достать или кого-то послать, чтоб достали. Просто перестраховался, если что-то пойдет совсем уж не так — оно и пошло, в виде Софии Фальконе.
Фургон теперь, конечно, придется перепрятывать, но Освальд и так не собирался оставлять убежище на одном и том же месте. Слишком опасно. Просто теперь, когда Селина знает, придется заняться этим пораньше.
Он выгреб все, что нашел: вещи, деньги, два пистолета, сумку с патронами и гранатами. Консервы, поколебавшись, оставил: уж с продовольствием перебоев не было даже в Нэрроуз. Селина с интересом наблюдала за его действиями. Наверняка успела что-то стянуть — он точно не помнил, сколько всего сохранил, так что поймать ее на горячем не мог.
Отсчитав доллары, он сунул ей пачку.
— Как я и обещал. Ты все равно доложишь Барбаре, так что здесь чуть больше. Просто не уточняй, сколько именно боеприпасов я отсюда взял.
— Ага. Я смотрела в другую сторону.
— Умница. И... еще мне нужна услуга. Дружеская.
Селина наклонила голову.
— Если это связано с Брюсом Уэйном...
— Нет. Нет-нет, не он. Мне нужна Айви Пеппер. Я знаю, что вы общались. Сможешь нас связать?
— Она от тебя не в восторге и может не захотеть с тобой связываться.
— Именно поэтому я и прошу об услуге тебя. Помоги мне с ней поговорить.
Возможность была, конечно, призрачная и хрупкая, но против Софии стоило собрать всех. Всех, кого получится. И пробовать, даже если шансы смутные. Им бы очень пригодились и травы Айви, и ее способности, и что уж там — ее оптимизм, граничащий, конечно, с идиотизмом, но своей верой и надеждой она как-то заражала. Невозможно было предаваться отчаянию, если рядом с тобой крутилась Айви.
— Ну а за это что мне будет?
— Верну себе Готэм и помогу по-дружески тебе.
— Ничего не обещаю, но попробую. Теперь мы возвращаемся?
— Да. Теперь — обратно в город.
Перед тем, как сесть в машину, Освальд все-таки переоделся в один из припрятанных костюмов. И прихватил старую трость — не слишком удобную, но лучше, чем ничего. Вдобавок, в рукоять ей было встроено лезвие.
Завязывая темно-фиолетовый галстук, он наконец почувствовал, что по-настоящему готов к войне.

***

— Он вернется, — в пятый раз повторила Ли.
Эд в пятый раз пробежал по комнате туда-сюда.
— Я не должен был его отпускать.
— Он большой мальчик и может сам себя защитить. Эд, мы говорим о Пингвине, а не о принцессе в беде.
Ли не понимала. Эд подозревал, что никто не поймет — Освальд не в себе, ему страшно, и к тому же он защищает не только себя. Вряд ли кто-то может представить, насколько теневой король Готэма, всемогущий Пингвин, может быть уязвим, и каких глупостей может натворить.
Эд представлял слишком хорошо.
Он наорал на Мартина, хотя бедный ребенок был уж точно не виноват, чуть не наорал на Ли, которая пыталась его успокоить, а больше всего наорал сам на себя — потому что оставил без присмотра. Ну кто же мог знать, что Освальд пойдет и куда-нибудь влипнет прямо сейчас, даже не дотянув до вечера? То есть предположить стоило, но...
На телефонные звонки Освальд не отвечал. Эд помнил его привычку убирать звук и вибрацию, когда надо сосредоточиться, — так что либо он был занят, либо все-таки влип куда-то вместе с телефоном. Ушел в одиночку и влип.
Эд ведь говорил ему — говорил, что не пустит, что не оставит одного, что будет с ним — а Освальд почему-то не поверил. Не просто ушел, а вообще ничего не сказал, и почему-то это было особенно обидно.
Хотя если положить руку на сердце — после того, что Эд с ним делал раньше, его можно было бы понять.
— Ли, может, позвать Гордона? Ты сможешь уговорить его помочь? Нам надо найти Освальда, а не посадить его, ему нельзя в Блэкгейт и тем более обратно в Аркхэм, его там...
— Эд, успокойся. Сядь и успокойся. Ты сам повторял, что не любишь его, вот и не волнуйся.
— Ну это же не значит, что мне все равно! Почему его вообще понесло туда одного, чем он думал, я не понимаю!
Мартин уверял, что все в порядке, и дядя Освальд знает, куда и зачем пошел. Правда, так и не написал, куда именно. «Привести себя в порядок» — это было слишком расплывчато.
Он успел накрутить себя до того, что уже приготовился звонить Гордону сам — и будь что будет, — когда Освальд вернулся.
Он опирался на зонтик-трость, темно-фиолетовый — зонтик этот Эд помнил, они вместе его выбирали. С выдвижным лезвием не то в кончике, не то в рукояти. Одетый как на парад — в костюм-тройку, лаковые туфли, галстук с булавкой, прямо как в мэрские дни. И волосы уложил похоже.
Образ портила разве что огромная спортивная сумка, которую он сбросил на пол.
За ним вошла Кошка. На памяти Эда эта девочка в основном работала с Барбарой или сама по себе, а теперь вот Освальд ее где-то выцепил и притащил в штаб.
— Где ты был? Почему ты мне не сказал? Я пытался дозвониться, а ты молчал, и теперь просто берешь и вваливаешься?
Наверное, не стоило так кричать с порога. Тем более — не наедине. Но эта мысль пришла с опозданием — когда Эд вывалил все, что чувствует, а потом уже сообразил, что их слышат и Ли, и Мартин, и Кошка. Последняя еще и ухмылялась.
— Полезно побывать с этой стороны, да, Эд? Как будто дежа вю, только наоборот.
Эд не нашелся с ответом. Он много раз спрашивал себя — что тогда почувствовал Освальд, когда он явился под утро, потому что вместо обещанного свидания гулял с Изабеллой, что решил, что было, когда он с порога брякнул, что встретил девушку мечты. Конечно, Освальд сам был виноват — если б он признался первым, Эд знал бы точно, и все получилось бы иначе.
Но сейчас он одновременно злился на Освальда и хотел подбежать и обнять, убеждаясь, что он жив-здоров-цел.
— Что ты делал, Пингвин? — спросила Ли. — Мне ответишь? Мне пора поднимать Нэрроуз на твою защиту?
— Не надо никого поднимать, если все-таки не решила помочь нам против Софии. Я решал наши проблемы с оружием и финансами.
— И союзниками, — подсказала Кошка.
— И союзниками. Все, кроме Мартина, с Селиной знакомы, верно? Мартин, иди поздоровайся. Это Селина Кайл, Кошка, она друг.
Мальчик послушно подошел и что-то настрочил в блокноте, подсовывая Кошке. Она заулыбалась и присела рядом на корточки.
— И я тоже рада познакомиться. Ты очень храбрый, раз не удрал обратно в приют.
Эд собрался с духом.
— Освальд, а почему ты так уверен, что она не сдаст нас Барбаре?
— Потому что ей невыгодно. Заметь, я же не думаю, что Барбаре нас побежишь сдавать ты, хотя ты так уже делал — припоминаешь?
Где бы Освальд ни был, у него там изрядно испортилось настроение. Эд не ответил на его чувства, застрелил, подставил, угрожал, выдал Барбаре, пытался мучительно убить — все правда, но слушать про это лишний раз было неприятно. Как будто Освальд взял и натыкал его носом во все ошибки, будто нашкодившего щенка. Неприятно и обидно.
— Я тебя не предам. Больше никогда.
Освальд открыл рот, выдохнул, явно готовясь высказать Эду все, что думает, но вмешалась Кошка.
— Ваши семейные разборки очень интересные, но мне, пожалуй, пора. Не забудешь, что мы договорились, Освальд?
— Я, в отличие от нашего друга, ни о чем не забываю. Так что привет Барбаре и до скорой встречи, Селина.
Она задорно улыбнулась — будто у них с Освальдом был секрет на двоих, — и ушла.
Освальд казался на удивление довольным, и совесть его явно не грызла, будто просто так взять и уйти — это ничего страшного. И привести сюда Кошку, показав ей свою главную слабость — спасенного мальчика — тоже ничего страшного.
Эду давно так сильно не хотелось кого-то придушить. А потом встряхнуть и придушить еще раз. С кем-то другим Эд мог бы решить: свихнулся и сам не понимает, что устроил, но Освальд явно был в своем уме и прекрасно отдавал себе отчет, что происходит.
«Он на нас обижен. Он нам больше не верит».
Это было больно. Освальд помогал, вытаскивал, жертвовал — простив Эду и свои страдания, и выстрел. Дал вытащить себя из Аркхэма, но доверять перестал.
Мартин косился на них вопросительно и невесело. Наверное, сиротки умели понимать, когда у взрослых дядь все наперекосяк и может прилететь рикошетом.
— Возвращаясь к делам. Как видите, я уладил наши проблемы с финансами и оружием. Ли, мне нужно две машины и трое сопровождающих, которые не струсят и не бросят меня. Мы с Мартином уходим. Мартин, иди ко мне. Вам, я знаю, нужны чистые патроны — я дам из своих в счет оплаты за помощь. Видишь, все честно. И насчет завтра: я...
— Освальд. Стой.
Эд давно не видел Ли такой. Она умела и злиться, и сердиться, и кричать — но сейчас говорила тихо, зато глаза горели так, что хоть вон беги.
— На будущее, Ли: я не очень люблю, когда меня перебивают. Совсем не люблю, если быть точным.
— Но тебе сейчас некуда идти. Ты хочешь проиграть войну, не начав? София тебя схватит. Останься до завтра. Оружие — это еще не все. Мы тебя не сдадим. Не можешь подумать о себе — подумай, куда ты потащишь ребенка. Ты сам себя защитить сможешь? После Аркхэма? А его?
Освальд, дернувшийся было возразить, осекся. Подошел к подоконнику и уселся прямо туда. В окно открывался дивный вид на свалку, причем снизу — окно было над самым асфальтом. Помолчал так, разглядывая этот дивный вид, — кто его знает, что он там разобрал и чем вдохновился. На памяти Эда Освальда иногда вдохновляли очень неожиданные вещи.
— Ладно, — в конце концов сказал он, неловко слезая на пол. Ноге его, похоже, после всех приключений было совсем плохо. — Ты права. Я не могу рисковать Мартином, мы пока останемся. Мартин, мы останемся до завтра, можешь не собирать вещи прямо сейчас. Я позвоню Фризу и попробую уговорить его, если уж мы пока здесь. Если никто не возражает, мы с Мартином побудем вдвоем, нам надо поговорить. Покажи, где твоя комната, Мартин.
Освальд определенно не хотел остаться рядом с ним, с Эдом. Сбежал.
Хотелось догнать, сесть рядом, поговорить — но не стоило. Освальду надо дать успокоиться, тогда он сможет слушать и слышать. Или успокаивать его — но он был, похоже, вообще не в настроении видеть Эда.
Это пугало. И неприятно, жестко царапало: Эду казалось — стоит вернуть Освальда, спасти его из Аркхэма, и все сделается как раньше. Как после подстроенного спасения на вечеринке в честь инаугурации они сидели и обнимались на диване, Эд вдыхал запах его волос, обнимал, чувствуя под пальцами ребра, несмотря на три слоя одежды, утыкался губами в шею и думал, что теперь-то все, Освальд никуда не денется. Он и не делся — уже потом, оглядываясь в прошлое, Эд понял, что это было слишком интимно. Наверное, тогда-то Освальд и влюбился.
Раз заполучив чужое сердце, Эд почему-то думал, что и теперь будет так же легко. Спасти, обнять, притащить в безопасное место — и все, птичка в клетке, бери голыми руками. Но что-то шло не так: сначала явно потянувшись к нему — позвал же на помощь, доверился же, разрешил же привести себя сюда, доверил своего мальчишку, которым так дорожил, раз жертвовал ради него собой! — едва оказавшись на воле, Освальд словно прочертил между собой и ним невидимую черту, и за черту было нельзя.
Как ее переступить, Эд не знал. А переступить нужно было: как справиться с Софией, если не доверяешь спину своим?
— Что думаешь делать? — тихо спросила Ли. Эд осознал, что так и остался стоять и пялиться на дверь, закрывшуюся за Освальдом.
— Ли, я хочу уйти с ним. Я опасен для тебя. Я все время слышу его голос. Своего второго «я». Ничем хорошим это не кончится. Я свихнусь и наврежу тебе. А с Освальдом... Я себя контролирую. Никаких голосов, никаких темных желаний.
— Эд, ты уверен? Мы справлялись и справимся еще. Для меня ты — Эд Нигма. Не Загадочник. Эд. Чем больше ты сам будешь в это верить, тем сильнее станешь.
— А для него я просто Эд, кем бы себя ни называл. Я не люблю его, просто он мне нужен, а я нужен ему. Я не могу его бросить, когда вытащил, и я его не оставлю одного. Ты все равно любишь не меня, а Джеймса Гордона, и принимаешь не всего меня, а только часть. Ему я нужен весь. Он не будет один, я буду с ним. Так что...
Загадочник улыбался. Он снова был согласен — не встревал, не перебивал, а говорил в унисон. Хотеть одного и того же — это Эд почти позабыл. Этого у него не было со времен администрации мэра.
От собственных слов стало легче — он будто наконец разрешил себе высказать все то, что давно мучило. Лучше было бы, конечно, высказать это Освальду, но Эд слишком ясно понимал: сейчас бесполезно. Вот когда он делом покажет: я с тобой, я тебя поддерживаю, я тебя не оставлю — тогда другое дело. А для этого надо будет просто пойти с ним. Пусть он придумывает себе любое объяснение, пусть орет и ругается, лишь бы только разрешил..
— Пойми, Эд, я тоже хочу ему помочь. Он лучше для Нэрроуз, чем София, и с ним можно договариваться. Но не за твой счет. Ты только начал побеждать сам себя, у тебя все получается, ты ведь сильный... Но ты спасаешь его, и я снова вижу, что вас двое. Ты не обязан помогать Пингвину, жертвуя собой.
— Нас всегда двое. Просто мы оба хотим одного и того же.
— Пингвина?
— Освальда, — поправил Эд. — Он нужен нам обоим.
Ему стало странно легче: сказать то, о чем думал, сказать честно — вслух, не только себе, но и другому человеку.
Ли не изменилась в лице, но только что была здесь, с Эдом — и словно бы закрылась.
— Я буду в кабинете, если понадоблюсь. И так много пропустила.
«Мы ее расстроили».
«Она хотела, чтобы остался только я».
«Но я — это тоже ты, а ты — это я. Мы не смогли бы стать только тобой. Даже для нее. Она бы нас сломала».
Наверное, это было так.
Эд включил новости. Ничего важного не передавали — пережевывали их побег из Аркхэма, растерянные лица врачей и охраны — как же так, вторжение в самое заповедное. В камеру попали и пациенты; Эд невольно присмотрелся, ища знакомые лица. Он был в Аркхэме не так долго, но людей помнил.
Того, кто, увидев камеру, сам подошел к решетке, он помнил, впрочем, не по Аркхэму, а по криминальным сводкам: Джером Валеска, безумный убийца, психопат с непредсказуемым поведением. Щеки Валески были разорваны свежими ранами, искажая его лицо в жутковатую ухмыляющуюся маску. Ему, впрочем, явно было все равно. Его и лицо, прибитое степлером, не смущало.
В кадр попал общий зал, где пациенты отдыхали; журналистка пыталась доказать, что просто так отсюда не сбежишь, и, пока никто не успел остановить, снимала все больше и больше. Лазарет уже успели отснять вдоль и поперек, а она вот пробралась поглубже.
Пациенты от незнакомцев и от камеры шарахались — но не Валеска. Привлекая внимание оператора за спиной журналистки, он подошел к самой решетке и помахал рукой.
— Эй, а можно у вас сделать заявление?
Камера приблизилась. Конечно, запахло эксклюзивом, оператор и повелся.
— Хочу передать привет моей упорхнувшей птичке. Мы очень скоро увидимся, детка, и я надеюсь, ты усвоил урок. Не убегай от меня, хорошо? А загадывать тебе загадки начну уже я, и тебе не понравится.
Он послал в камеру воздушный поцелуй. Журналистка оживилась, подбежала с микрофоном наперевес к самой решетке, но он уже уходил прочь, игнорируя ее «Вы говорили о Пингвине? Вы что-то знаете о побеге? Вы готовы дать комментарий?».
Эда как током ударило. «Моей птичке»? «Детка»? Он с трудом мог представить, как бы Освальд стерпел от кого-то такое обращение. Вспомнил замученный, затравленный взгляд — нет, Освальд, конечно, неплохо умел притворяться, но Эд умел понять, где ему правда плохо, а где игра на публику. Вспомнил синяки — нет, санитары под одежду не забираются.
Что Джером Валеска с ним делал? То есть предположить-то нетрудно, но — насколько успешно? Почему Освальд не сказал? И как его предупредить о Валеске, не вывалив, что Валеска передал ему привет на весь Готэм?
— Дурдом, — вздохнул Эд. Понял, что сказал, и расхохотался.
«Полный дурдом. Можно было и не убегать, — согласился Загадочник. — Мы могли бы жить в Аркхэме с Освальдом долго и счастливо. Как короли психов. Вот умора, да?»
— Это не смешно.
«Да, не особенно. Освальд не вернул бы себе ребенка и не получил бы шанс свалить Софию, а нам это очень удобно».
— Ты хочешь быть с ним.
«Ой, ты так говоришь, будто я совсем отдельная личность, Эдди. Не забывай, я — это ты. Я знаю, что ты чувствуешь».
— Я его не люблю.
«Ну разумеется, нет».
Легче не стало. От чужой... нет, от самоиронии вообще редко становилось легче, скорее, наоборот. Хорошо еще, Загадочник ничего не отмочил, как в тот раз с телом мисс Крингл, например. Неловко понимать, что твое второе я запихивало отрезанную руку в вендинговую машину, пока ты отключился.
Он задумался и не услышал шагов — опомнился, когда его подергали за рукав. Мартин — подкрался потихоньку, сосредоточенный и серьезный.
— Что такое?
Мартин продемонстрировал картинку с пиццей.
— Голодный? Ох... Так, ты хочешь пиццу?
Мартин кивнул и подписал: «Сыр».
— Так... раздобыть посреди Нэрроуз «Маргариту»... ладно. Пойдем к Ли.
Ли еще вела прием. Жители Нэрроуз знали Эда и не возражали, что он с мальчиком за руку прошел вне очереди — понимали, что он тут по делу.
— Господи, Эд, как ограбить музей или выкрасть ребенка у мафиози, так вот он ты, а как присмотреть за этим ребенком, так у тебя сразу не хватает знаний? — раздраженно спросила Ли в ответ на краткое изложение проблемы. — Хорошо, Мартин, побудь пока здесь. Эд, иди, я разберусь сама.
Эд почувствовал невыразимое облегчение. Ребенок — это мило, но он с трудом представлял, что с ним делать и как общаться — даже не из-за того, что Мартин не мог говорить, а потому, что он в принципе не понимал, как говорить с десятилетним. Как следить, чтоб он правильно питался. Почему нельзя сдать его в интернат, чтобы им занимались специально обученные люди? Столько мороки, а ведь Освальд добровольно это на себя взял.
Кстати, а почему он не занялся Мартином сам?
Поколебавшись, Эд решил заглянуть и посмотреть.
Освальд заснул, неловко вытянувшись в кресле. Замер в неудобной позе — Мартин, похоже, сидел рядом, на стуле осталась продавленная вмятина. Вокруг валялись листы из блокнота, частично изрисованные, частично исписанные. Эд подошел ближе — нет, Мартину принадлежала только часть, на прочих были вычеркнутые имена, наброски какой-то схемы, Фриз и Светлячок обведены красным маркером — маркер укатился под стул, Зсасз перечеркнут и обведен одновременно. Чьи-то телефоны, снова перечеркнутые имена...
У него день выдался, наверное, еще более безумный, чем у Эда — конечно, он устал и отключился прямо за работой. Планировал войну и заснул.
Поколебавшись, Эд осторожно подхватил его под спину и колени и перенес на диван. Ему уже приходилось таскать Освальда на руках — по квартире, когда он пытался уйти, в лесу, когда он потерял сознание, и надо было дотащить его до машины. Не такой уж и тяжелый, а после Аркхэма тем более. Руки холодные. Все кости прощупываются, даже сквозь слои одежды, но это всегда так было; Эд часто обнимал его, и руки помнили, как это — прикасаться к Освальду, прижимать его, чувствовать...
Эд стащил с него ботинки и подтащил плед. Заколебался. Освальд не проснулся, но неловко повернулся, открывая шею и следы от пальцев Джерома Валески.
Не надо было. Дурацкое любопытство. Свое ли, Загадочника ли... Не надо было.
Эд расстегнул ему пиджак, жилет и рубашку. На груди следов было меньше, только ребра торчали — ну да они и раньше торчали, это Эд помнил, он уже раздевал Освальда, когда принес его домой из леса.
Под ребрами розовел свежий шрам, еще не огрубевший окончательно. Круглый, от пробившей тело пули. Из его, Эда, пистолета.
Еле отдавая отчет, что он делает, Эд коснулся шрама. Обвел пальцами. Вот сюда он вогнал смерть, вот так чуть не отнял жизнь и потом чуть не спятил, потому что в его мире Освальда больше не было. Память об Изабелле, обо всем, что между ними встало, память, которую никак не перечеркнуть, не вернуться за ее границу, не сделать все как было.
Такое не прощают. После такого очень сложно снова научиться доверять. Даже если любил.
Ресницы Освальда дрогнули, и Эд отдернул руку, чтобы не объясняться — было бы слишком неловко. Ткнулся губами в лоб — почти не касаясь, легко-легко, чтобы не разбудить.
— Я тебя больше не оставлю, — сказал он шепотом. — Можешь не доверять, но я буду с тобой до конца. И этой войны, и дальше.
И вышел, плотно притворив дверь.

***

Они все отворачивались и уходили. Зсасз — выстрелил под ноги, бросил винтовку и ушел. Бутч, молча покачав головой. Аарон, Джессика, Хэппи, — главари мелких банд. Бросали оружие и уходили, один за одним. Они уходили, и становилось темней и темней, пока не остался только Эд.
— Не стреляй. Пожалуйста.
— Я тебя не люблю, — сказал Эд и выстрелил.
Задыхаясь, Освальд вывалился из кошмара в темную комнату.
Он лежал на диване, укрытый пледом. Кто-то перенес его с кресла, разул, укутал, собрал и положил рядом все записки и заметки, которые он оставил по ходу дела, чтоб не сбиться и не запутаться, и вдобавок зачем-то расстегнул ему одежду, открывая грудь. Если в пледе еще можно было заподозрить Мартина, то в остальном — уж точно нет.
Еще тот, кто перенес Освальда на диван, прекрасно знал, как уложить так, чтоб больной ноге было удобно и она не выдала ни спазмы, ни судороги.
Мартин мирно посапывал в кровати. В окно светила половинка луны, оставляя четкие черные тени.
Как можно было ухитриться и не проснуться, когда тебя таскают на руках, Освальд не знал. Как можно было не услышать, что Мартин ложится спать — тоже. И... господи, он просто вырубился, и все, а ребенку, в отличие от них, взрослых, надо нормально есть, и тут у кого-то хватило ума проследить, чтоб он пообедал?
Освальд выпутался из пледа, застегнулся, собрал бумаги, телефон и вышел на лестницу.
Отсюда был хорошо слышен уличный шум: окна оставляли открытыми. В них курили и скорее всего выбрасывали мусор. Кто-то орал, гремели машины, где-то выла полицейская сирена. С реки несло гнилостным духом. Вот оно, Готэмское дно во всей красе. Когда падаешь с пьедестала, оказываешься именно здесь; Освальд здесь начинал свой путь в шестнадцать, закончив школу, остался здесь же после убийства Галлавана, пока его не выловил капитан Барнс, здесь же пытался найти приют, выброшенный из Аркхэма, здесь же искал новую армию, встав на ноги после ранения...
И вот он снова здесь. Всегда вставай, сколько бы тебя ни сбивали с ног. Вставай и иди, иначе тебя не станет. Этот урок он выучил быстро — за первый же год при Фиш Муни. Иначе, наверное, не дожил бы до своих лет.
Сон немного помог. В голове стало спокойней и яснее, ближайший план простроился будто сам собой, и Освальду больше не хотелось растечься по креслу и не вставать. Хотелось поскорее окунуться в готэмский водоворот и смыть с себя Аркхэм.
Из-за двери квартиры Ли и Эда доносился шум — не то голоса, не то телевизор. Ли не запирала, как успел понять Освальд — и так никто не трогал. Ее уважали, и уважение было лучшей броней. Еще ее любили — так, как Освальда никто никогда не любил. Он добился страха, страх помог ему взять город под свою руку и удерживать — но это было не то, о чем он мечтал. А вот у Ли получилось. Неудивительно, что и Эд выбрал ее, не его.
Завтра в полдень на пирсе. Все начнется там, где пару раз чуть не закончилось. Красиво будет, если все выгорит, а выгореть должно...
Барбара думает, он не знает, что у нее проблемы с Софией и они не поделили власть. Он знает о ее слабости, она о его, если просчитано верно — нет. Еще он видел, что Селина в целом спокойна, а значит, у нее есть путь отступления. В верность Барбаре не слишком верилось.
Виктор Зсасз не в городе. Он уехал на юг. Тот, кого следовало бы опасаться сильнее прочих, сейчас не ударит, и это хорошо: Зсасз один стоил целой армии.
Светлячок согласилась помочь. «Тебе плевать, что мы фрики, а остальным нет». Сама по себе она не то чтоб ценный союзник: ни особого ума, ни расчета, ни влияния, но боец великолепный, а огонь внушает страх. Фриз... по крайней мере обещал не вмешиваться. Ладно, если он не станет помогать Софии и присоединится потом, после победы — будет уже неплохо, хотя без ледяных бомб и возможности разбить противника буквально им, конечно, придется сложнее..
И еще оставался Бутч.
Пожалуй, по нему из всех прошлых приспешников и помощников Освальд скучал сильнее всего. Сначала, конечно, была программа и промывка мозгов... но Бутчу вроде бы правда было не все равно, что с ним станет. Они расстались плохо, но выбирать сейчас придется так или иначе, выбирать между Освальдом и Софией. Освальд очень надеялся, что выберут все же его. Это не Софию Бутч вытаскивал из перестрелок на себе, не с Софией сидел по ночам над клубным бюджетом, не Софию защищал... Ну, убить от имени Колпаков тоже пытался не Софию, но это был уже другой вопрос.
Чтобы поговорить с Бутчем, надо было не только отыскать его — мелкие сошки уже обещали помочь с этим, и даже условно удалось договориться о встрече, — следовало еще и сбежать от Эда. У Освальда было стойкое ощущение, что его не пустят, причем Эд не погнушается и запереть его где-нибудь. Бутча он не переносил, кто его знает, почему так, да и на идею искать Айви вряд ли ответил бы аплодисментами. Это тоже было странно: ну не любишь, выбрал другой путь — так отстань, оставь в покое.
И все же он пришел. Пришел, понял послание и спас. Освальд подозревал, что задержись он в Аркхэме еще немного, и Джером бы загнал его в угол. Если некуда бежать, если любая попытка сопротивляться — смертный приговор для твоего ребенка, если Джером довольно недвусмысленно дал понять, что хочет не только его мозги при захвате Готэма... Но Эд пришел вовремя. Так невероятно вовремя. Защитил.
Так хотелось бы ему довериться снова... Но нельзя. Нужно вернуть себе Готэм, а не страдать в обнимку со своим же разбитым сердцем.
Освальд понял, что уже несколько минут стоит под дверью. Выйти черным ходом, не засветившись на улице, все равно было иначе нельзя, только через штаб Ли, так что выбора не было. Он толкнул дверь и вошел.
Эд смотрел телевизор и пил чай. Ли видно не было — наверное, спала. На скрип двери Эд поднял голову и улыбнулся, будто ничего прекраснее Освальда в жизни своей не видел. И тут же выкрутил телевизору звук на минимум. Теперь ведущая новостей забавно открывала и закрывала рот. Наверное, он там что-то караулил, обидно будет пропустить... хотя так ему и надо. К тому же, ночью все равно обычно повторяли дневные выпуски.
— Проснулся? Как ты?
— В полном порядке. Мартин поужинал?
— Да, мы заказали пиццу. Сырную. И смотрели мультики. Потом я его отвел и уложил спать.
— А меня тоже ты переложил?
Эд отвел взгляд.
— У тебя бы после кресла нога болела. А нам предстоит разбираться с Софией. Кому было бы лучше, если б ты где-нибудь свалился завтра... то есть уже сегодня в «Сиренах»?
Про расстегнутую одежду Освальд не спросил. Не нашелся, как сформулировать вопрос. Не после того, что между ними было.
— Послушай, ты сможешь присмотреть за Мартином до утра? Проследить, чтоб он позавтракал как следует? И успокой, скажи, что я к нему вернусь.
— Нет. Потому что твой вопрос подразумевает, что ты куда-то собрался, а ты без меня никуда не идешь.
— Эд.
Иногда с этим ничего не выходило сделать — злость просто захлестывала с головой и не давала здраво соображать. Освальд стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, — не сейчас, сейчас некогда, времени мало! — но злиться не перестал. Разве было у Эда право так с ним говорить и решать за него?
Эд встал ему навстречу. Подошел, положил руку на плечо, сжал.
— Я мера весов и вода в огне, я наведенный мост и уплаченная цена. Что я, Освальд?
Он мог только тупо смотреть в ответ. Ну почему, почему Эд всегда такой? Почему вечно сбивает с толку?
— Искупление, Освальд. Я знаю, я очень перед тобой виноват. Но пожалуйста. Прошу тебя. Дай мне быть рядом с тобой. Дай мне не оставить тебя против Софии одного.
Горло сдавило хлынувшим жаром, в глазах защипало, и сдержаться удалось каким-то чудом. Эд бил по самому больному — конечно, он знал, как это сделать, как ударить сильнее всего.
— Пусти меня. Ты уже выбрал. На пирсе. Ты уже сказал, что не любишь меня. Ты убил меня, теперь спас — все, Эд, мы в расчете. Оставь меня в покое, ладно? У тебя есть Ли, ты вроде не страдаешь, вот и дальше не страдай.
Эд и не подумал убрать руку. Хватка у него была крепкая, а руки у Освальда заняты, не отпихнешь, ничего не уронив.
— Я тебя не люблю, но не оставлю. Ты мне нужен, а я нужен тебе. Это ты же сам и говорил. И это правда. Ты мне нужен. Без тебя нет Загадочника, а Эдвард Нигма сходит с ума. Ты нужен нам обоим. Успокойся, пожалуйста, и расскажи, куда ты собрался.
Освальд закрыл глаза. Ему хотелось шагнуть вперед, уткнуться в Эда и стоять так, пока не наступит утро. И еще немного.
— Мне надо найти людей, которые будут меня защищать, Эд. Которым я смогу довериться. Так, как когда-то мог довериться тебе. Тебя я прошу защищать Мартина. Поэтому, если позволишь, — я пойду. Пора навестить тех, кто подскажет для начала, где Бутч.
Освальд снял с себя руку Эда и наконец отвернулся от него. Смахнул со щек слезы.
В поле зрения невольно попал телевизор с повтором дневного эфира. Джером передавал камере воздушный поцелуй.
Они уже совсем спятили — водить журналистов в Аркхэм. Наверное, освещали их грандиозный побег, а этот психованный клоун с нездоровыми фантазиями начал кривляться, журналисты и купились. Но, вспомнил Освальд, предупредить Джима Гордона, что у Джерома были какие-то планы, все равно стоит.
Эд шагнул вбок, оказываясь между Освальдом и телевизором.
— Не смотри, не надо. Это закончилось, он тебя не достанет.
— Он... откуда ты знаешь?
Освальд был совершенно уверен в собственном рассудке и в том, что про Джерома не рассказывал. Во сне? Как тогда, с колыбельной, которую Эд услышал, разыскал где-то ноты и разучил специально для него? И что он успел понять и узнать — как Джером трогал его, забираясь под ворот, как пялился на него в душевых, как сжимал руки до синяков, называл своей маленькой птичкой? Еще чего не хватало.
— Просто так. Догадался. Куда ты там собрался за Бутчем? Пошли. Я потом позвоню Ли. Она защитит Мартина точно лучше меня.
Эд смотрел так взволнованно, говорил так убедительно — будто вправду волновался и не хотел отпускать. Так у них уже было — когда Эд затеял месть за Изабель... Изабеллу и прикидывался, что переживает.
Освальд слишком ясно чувствовал, что второй раз такого предательства уже не перенесет. Только не от Эда. Нельзя доверяться.
— Пожалуйста. Поверь мне.
— Ладно. Ладно, пойдем.
Освальд всегда любил ночной Готэм больше дневного и знал его куда лучше. Ночной Готэм — время теней, время, когда вопросы решаются по-настоящему серьезно, время, когда судьба города определяется теми, кто имеет право ее решать. Не копами, не дневными воротилами — а теми, кто правит из теней. За спинами мафии стоял Совиный Суд, теперь не стоит никто, теперь решать только им.
На улице было прохладно. Освальд порадовался, что захватил пальто: не хватало еще воевать с Софией и вести переговоры в соплях. Ничем хорошим это не заканчивалось.
Эд шагал с ним бок о бок, подлаживаясь под скорость и походку. Краем глаза Освальд заметил движение, будто Эд хотел подать руку, но к счастью, передумал и удержался от этой офигительной идеи.
— Куда мы? — спросил он в конце концов.
— На пирс. Там полиция не разъезжает и тихо. Склады рядом, удобно.
— Засаду на тебя устроить?
— Эд, ну я же не идиот. Я сначала проверю склады, я рассчитал время, все в порядке. Если б я хотел покончить с собой, это можно было бы сделать куда проще, а я хочу свалить Софию и вернуть себе Готэм.
Эд вдруг остановился как вкопанный, дернув Освальда за руку.
— И ты вот это все собирался делать один? Вот так рисковать?
— Я рассчитал что мог. В остальном — да, Эд. Я рискнул. Помнишь, как пару раз с тобой. Один раз проиграл, а во второй раз ты украсил мой клуб в качестве центральной декорации, так что иногда это работает. Я знаю, что о Мартине вы позаботитесь, а больше мне терять нечего. Так что да. Вот так рисковать. Думаешь, это глупо, да?
— Ну вообще-то да, — сказал Эд. Голос у него был странно растерянный, неприятно напомнив его же «Я не знаю, что это значит».
— Можешь вернуться.
— Еще чего.
— Ты хоть вооружен?
— Прихватил пистолет, пока ты одевался, да.
В разрывах туч над головой мелькали звезды. Луна уже садилась — за реку, за небоскребы, куда-то в ту часть мира, которая не была Готэмом и не сошла с ума.
— Почему ты вообще решил, что Бутч станет тебе помогать? Последний раз он вроде не рвался защищать тебя что от меня, что от Барбары. И он ведь предал тебя. Убить хотел. Зачем он тебе?
— Я, если честно, даже не знаю, где он и что с ним. Но видишь ли, Эд, если о нем ничего не слышно, то он, скорее всего, по уши в неприятностях. А я стану его шансом. Так что он поможет. Ты ему так и не простил Красных колпаков, да? Когда он пытался меня убить, а ты защитил? Ты ему поэтому не доверяешь?
Эд посмотрел как-то странно — что это было, Освальд не понял, хотя эмоции Эда обычно считывал хорошо. Но не теперь. Их с Бутчем пути разошлись неудачно; Освальд, на самом деле, не возражал бы вернуть все как было и хотя бы выяснить, что же Бутчу оказалось не так, из-за чего он возглавил Колпаков и решил застрелить его прямо на инаугурационной вечеринке. Конечно, именно в тот вечер он и понял, как сильно на самом деле любит Эда и, как он думал, Эд любит его, так что отчасти все было к лучшему. Но потерять хорошего союзника и так и не понять, в чем именно ты с ним ошибся, — это было печально. До сих пор.
Именно Бутч помогал ему с клубом когда-то. Бутч защищал. Даже после того, как слетели установки, Бутч вернулся. Конкурента за готэмский трон из него так и так не вышло, тут нужны и амбиции, и мозги, а вот помощник и защитник был бы славный.
Жаль, что с Эдом они не поладили и что Бутч в итоге решился предать.
— Ты мой самый близкий человек, — сказал Эд. — Я хочу защитить тебя, а ты упорно лезешь в самое подозрительное пекло, какое только способен найти.
С реки потянуло сыростью. Заброшенные здания в околопортовых районах успевали быстро прогнить и проплесневеть; даже бездомные дети брезговали здесь жить. Слишком влажно, слишком ядовито и опасно.
Колючий ветер пробирался под пальто. Освальд спрятал руки поглубже в рукава и поднял воротник. К хорошему привыкаешь быстро, а он успел привыкнуть к Готэму в окне лимузина, потому что до Аркхэма у него так долго было именно это. Лучше быть на вершине, чем быть никем, но как же тоскливо и одиноко быть там одному...
— Лучше идти с другом в темноте, чем одному на свету, — пробормотал Освальд под нос, вспомнив старый разговор. Впрочем, в темноте он обычно тоже оказывался один.
— Я буду с тобой в любой темноте. Хотя, по правде говоря, думаю, что вдвоем на свету нам будет лучше.
На складах было чисто. Никакой засады — Освальд знал все выходы и входы, благо не раз бывал здесь и как мальчик с зонтиком, и как подручный Марони и Фальконе, когда играл в обеих командах, и уже потом. Эд держался за спиной — в темноте Освальд слышал его шаги и чувствовал его тепло, — и это было удивительно спокойно. Разум кричал, что доверять и доверяться нельзя, а сердце верило. Опять. Будто он мало обжигался.
— Ну что, пора?
— Пора.
От ветра и сырости нога уже начала ныть. Освальд сбавил шаг, давая себе поблажку; кто знает, вдруг потом придется бежать, и стоит поэкономить силы. Эд тоже замедлился, хотя ему, с его длинными ногами, было, наверное, неудобно.
Небо уже серело перед рассветом. Вдобавок начал накрапывать дождь — не редкость для сезона, да и вообще для Готэма, не вымокнуть насквозь хотя бы неделю подряд — редкость. Освальд раскрыл зонт. Он и так не укладывал волосы, а если угодить под дождь, он вообще будет похож на студента, и вот как тогда вести переговоры?
— Иди сюда, не мокни.
Эд взял его под руку, чтобы оказаться ближе. Капли стучали по зонту, а от Эда чуть заметно пахло табаком. Кто курит — он или Ли? Раньше точно не курил.
— Ты теплый, — сказал Эд, придвигаясь ближе. — Я скучал, и...
— Тш-ш-ш. Мы пришли.
На пирсе их ждали. Тоже под зонтами — дождь не стихал, лишь расходился. Небо затянулось совсем, низко нависло, будто рассвет и не собирался приходить. Самый темный час.
Четверо мужчин, прикинул Освальд, девичий силуэт — вот это странно, девушек он в этой мелочевке не припоминал, и еще какая-то гора. Нормально. Тяжесть пистолета под пальто приятно бодрила. Еще больше бодрило то, что на пирсе вечно было полно строительного мусора, за который можно было метнуться и быстренько расстрелять лишних людей из импровизированного укрытия. Идеально. Неидеальными были только воспоминания о том, как его тут однажды не убили, а потом все-таки убили.
Рука Эда больно сжала его локоть.
— Постой здесь. Если что, стреляй, прикроешь.
Он вывернулся из хватки и дальше пошел один, демонстрируя открытые руки. Это обычно работало — открытые руки, медленный шаг — трость превратилась в зонт и осталась у Эда, и с его ногой особо не побегаешь.
Волосы тут же пропитались дождем и прилипли ко лбу.
— Привет, Оззи. Селина сказала, ты хотел поговорить, ну вот, я пришла. Говори.
Девушка, как и он, вышла вперед. Айви. Он привык видеть ее улыбающейся, радостной — сейчас она смотрела обиженно и настороженно.
— Привет. У меня тут вообще-то встреча...
— С ними, я знаю. Я их расспросила.
— Айви такая классная! — жизнерадостно подтвердил Аштер, глава мелкой банды. Они все, видимо, надышались ее духами — эти идиотские интонации Освальд узнавал.
— Мне нужен...
— Бутч, это я тоже знаю. Я его отыскала и хотела вылечить, но у меня не получилось. Держу его под духами, так проще. Но я тебе тоже была нужна. Что ты хотел?
Гора за ее спиной пошевелилась; тусклый свет попал на лицо, и Освальд попятился.
Бутча еще можно было узнать, но — с трудом. Выбеленное, искаженное лицо — как у подопытных Стренджа или хуже. Пустые глаза. Он будто стал еще выше, еще крупнее, но главное — исчезло то, что делало его Бутчем. Он всегда смотрел на Освальда то с сочувствием, то с иронией, то с симпатией — а сейчас осталась только пустота.
Сзади громко выдохнул Эд.
— Стой-ка, — Айви нахмурилась. — Это же Загадочник. Ну помнишь, который мучил тебя, потом застрелил, потом пытался убить... Тебе нормально, что он с тобой за руку пришел и вообще? Он что, держит тебя в заложниках? Что происходит?
Освальд понял, что придется импровизировать. План полетел кувырком, с Бутчем непонятно что — вот он, бери и уводи, но что случилось, узнает ли он Освальда вообще, понимает, что происходит, или нет?
Ладно. Сейчас в первую очередь — Айви.
— Для начала — я хотел перед тобой извиниться. Мне не стоило на тебя кричать. Я понимаю, что ты заботилась обо мне, а я вместо благодарности повысил голос. Ты мой друг, а с друзьями так не поступают.
Эд за спиной издал странный звук.
Айви склонила голову. Начала подходить ближе.
— Я даже не пойму, врешь ты сейчас или нет.
— Мне правда жаль, что ты ушла. Мне тебя не хватало. Очень мало кто заботился обо мне так искренне. Я не привык. Обычно люди хотят что-то взамен или стараются подобраться поближе, чтобы причинить боль, а ты была искренней.
Она стояла уже совсем близко, и от нее пахло цветами и летним лугом.
— Оззи, ты правда пришел помириться?
— Не Оззи, ладно? Мне не нравится. И Пингвинчик не нравится, не при людях же. Зови полным именем, я его люблю.
Летний луг захлестнул его с головой, и слова стало очень трудно удерживать. Но лучшее вранье — это ведь то, которое вовремя сказанная правда?
— Мне нужны друзья, все мои друзья, и те, кого я потерял по своей ошибке и глупости — тоже, а тебя я потерял по глупости.
— Ну ладно. Меня такой ответ устраивает. Я тебе помогу, если ты больше не будешь на меня кричать.
— Я не буду кричать, если ты будешь слушать мои просьбы.
— Честно. Договорились. Последний вопрос: что он тут все-таки делает? Загадочник взял тебя в заложники?
Нет. Нет-нет-нет, не сейчас, эту правду — не сказать иначе, не спрятать, не запереть, не сделать с ней ничего, и он — Эд, Загадочник, оба они, — услышат то, чего не должны.
— Я его люблю.
К счастью, лица Эда он не видел. Зато видел лицо Айви, растерянное, огорченное, злое — все сразу. У нее задрожали губы, и Освальд особенно остро вспомнил, какая она еще маленькая — сколько ей там, лет пятнадцать на самом деле? Подросток, для которого чужая невзаимная несчастливая любовь — близкая и понятная трагедия.
Лишь бы она только думала не об этой трагедии, с которой он как-то жил и еще поживет — а о деле. О Софии. О Готэме.
— Ох, Оз... Освальд. Прости, я не думала...
Все еще к счастью, вопросов она не задавала, потому что на языке вертелось только «да вся беда в том, что ты не думала».
Она достала какой-то флакончик и побрызгала на него. Запахло хвоей — как его любимый парфюм. Цветочно-сладкое отхлынуло.
— Снимешь с ребят вот это... свое? Мне бы с ними поговорить тоже. И с Бутча.
— А? Да, прости. Сниму. Но Бутч ничего не помнит и зовет себя Соломоном Гранди. Как в песенке.
Эд снова издал странный звук. Поворачиваться и спрашивать Освальд боялся — не знал, как посмотреть в глаза после сказанного. И что делать со своей любовью. Было куда проще притворяться, когда он делал вид, что все прошло.
— Мы попробуем придумать, как ему помочь. И, Айви... Спасибо тебе.
Она вдруг подбежала и обняла его — как в своих теплицах, мягкая, теплая, мокрая насквозь, потому что бегала под дождем, пахнущая своими чудными духами, и Освальд, чувствуя, как ее пальцы ерошат ему волосы на затылке, вдруг как-то сразу поверил: все будет хорошо. Все у них получится.

***

«Мы вчистую проиграли, да?»
— Отстань.
От слов Освальда было сразу холодно и жарко. Эд сам не заметил, как опустил зонт, и холодная дождевая вода стекала ему за шиворот. Вдобавок рыжая девица с духами, Айви или как там ее, пялилась из-за плеча Освальда таким недобрым взглядом, будто мечтала превратить Эда в ромашку. Эд бы добавил — если б, конечно, могла, но после экспериментов Стренджа в Готэме можно было предполагать что угодно. Все возможно.
«Если он любит нас, зачем отталкивает?»
— Я понятия не имею. И не «нас». Меня. Он всегда говорит «Эд».
Освальд с девицей уже расцепились и подошли к мелким гангстерам. Девица что-то сделала — побрызгала на них чем-то — и Освальд начал говорить. С него уже текло ручьем, будто только что вылез из реки, а не прошелся под дождем. Они слушали, кивали — потом он протянул руку, и все они по очереди ее пожали. Почему-то в этот раз обошлось без вставания на одно колено и целования кольца: этот ритуал Эд успел когда-то высмеять в своем шоу, хотя эффектно было, что уж там. И наверняка подсмотрено у старого дона Фальконе... может, потому Освальд больше и не стал такое устраивать.
Судя по тому, что Бутч — или как там называлось то, во что он превратился — не рвался придушить Эда, с ним и вправду было что-то не так. Эд только надеялся, что в «не так» входит и то, что Бутч не станет предъявлять претензии за мэрскую кампанию и за то, что Эд тогда отобрал у него Освальда. Вспоминать об этом было неловко, хотя до странного приятно: Освальд смотрел на него с таким доверием, с такой любовью, словно вручая всего себя, бери, мол, Эдвард Нигма, забирай целиком — ни до, ни после у них такого уже не было. Ради этого пришлось подставить Бутча, о чем Эд ни разу не пожалел. До сегодняшнего дня. Потому что одно дело — сотрудничать по мелочам и другое — если Освальд сейчас возьмет Бутча к себе, а он ведь возьмет.
Оставалось надеяться, что Бутч, что бы там с ним ни случилось, толком ничего не помнит, как и сказала эта девица. И не выставит счет.
Банда собралась уходить. Освальд немного прошел по пирсу с ними — они заканчивали разговор, наверное, он хотел, как всегда, убедиться, что все все поняли и никому не надо растолковывать детали. Они остались в поле зрения, просто разговор уже было расслышать. Освальд позвонил кому-то, потом снова продолжил свои речи с бурной жестикуляцией. Эд поймал себя на мысли, что любуется. Не только самим Освальдом, но и тем, какой он вдохновенный, как у него глаза сияют, когда он что-то планирует, когда он в игре, в деле. Как его слушают.
Бутч с девицей с ними не пошли.
— Эй, Нигма.
Голос у нее был неприятный. Злой. То есть вообще-то довольно мелодичный и мягкий, просто она совершенно не скрывала, что Эд ей не особенно симпатичен.
— Чего тебе?
— Ты знаешь, что чуть его не убил?
— Знаю. Мы вроде бы проехали этот разговор.
— Это с ним вы проехали. А со мной нет. Он любил тебя, а ты его застрелил и подставил. Ему было больно, ты знаешь?
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты имел в виду: он больше не один и его есть кому защитить.
— Слушай... ты Айви, да? Я не причиню Освальду боли. Я его... мы с ним... О боже, я не знаю, как объяснить. Я буду с ним, я на его стороне, я буду его защищать.
— Ты слышал, что он сказал?
— Я не собираюсь ранить его чувства. Я не люблю его, но...
Освальд успел распрощаться с бандой и уже шагал к ним. Небо тем временем посерело, где-то через час уже рассветет — хотя за облаками солнца не увидишь.
— О чем секретничаете?
— О тебе! — немедленно вывалила Айви.
— Обсуждаем, что ты будешь делать дальше, — перебил ее Эд, пока она все не выболтала.
— Господи, Эд, ну очевидно же: мы все идем обратно в штаб, до полудня уйма времени, мы успеем отдохнуть и подготовиться. Бутч, возьми у Эда зонтик и держи над Айви и надо мной.
— Что будет в полдень?
— Я разве не упоминал? Общий сбор. К Барбаре пойдем уже все вместе, а от нее — сразу к Софии. Тянуть смысла нет, нам надо ударить сейчас, пока она не успела сориентироваться и не готова.
— Мы тоже не готовы.
— У нас в сумме больше суток, и я почти все успел сделать. Будем рисковать, Эд. Не нравится — я все еще тебя не держу.
Он впервые после признания вскинул голову и посмотрел Эду в глаза. Невозможный взгляд, твердый, решительный, смотрел бы и смотрел...
Несколько лет назад Эдвард Нигма, судмед в полицейском участке, побросал текущую работу и побежал знакомиться, увидев этот взгляд. Потом — позже — пытался расшевелить Освальда, не желающего жить, дышать, радоваться, даже мстить — лишь бы снова увидеть этот взгляд. Потом чуть не свихнулся, когда думал, что больше никогда не увидит, уничтожив своими руками.
— Освальд, я буду с тобой. Мне не нравится, что ты так рискуешь, но я буду с тобой.
— Хорошо. Идемте.
Тон подразумевал, что разговор окончен: обсуждать свои слова о любви Освальд явно не собирался, и Эд почувствовал облегчение. Он не знал, что тут можно сказать. В голове не укладывалось — как после всего, что случилось, Освальд его не разлюбил? Неужели просто так взял — и все простил?
Эд потянулся было подать руку, но Айви его опередила.
— Тебе без трости неудобно, а мне неудобно далеко от тебя, зонт маленький. Ты не дашь мне руку?
Вместе они смотрелись очень мило. Айви и без каблуков-то была выше ростом, а так и вовсе могла даже на Эда смотреть, не особо задирая голову. Освальд опирался на нее свободно и явно не смущаясь прикосновений, хотя вообще-то от женщин шарахался.
Почему-то смотреть на это было неприятно.
Идеи Освальда Эду не нравились. Ему нравилось, когда все продумано и просчитано, ему нравилось, когда все понятно и разыграно как по нотам, а Освальд слишком много полагался на импровизацию и на удачу. Слишком много риска. Воображение подсовывало какие-то совсем не радужные картины — как София Фальконе ловит их и казнит Освальда каким-то затейливым способом, как заставляет его смотреть на казнь всей их маленькой армии... Как вмешивается полиция, и Освальда швыряют в Аркхэм, в ждущие жадные лапы Джерома Валески...
«Он слушает свое сердце и влипает в неприятности, — сказал Загадочник. — Лучше не слушай свое, а то мы влипнем туда же».
Сердце Эда молчало. Точнее, не молчало, а велело брать Освальда, Мартина и увозить их куда-нибудь в Метрополис, а лучше в пригороды, выращивать кукурузу, подальше от этого всего. Если так поступить, поссорятся они, конечно, насмерть, это Эд понимал. Место Освальда — в Готэме. Свой город он ни за что не оставит.
Света на улице уже хватало, чтобы разглядеть и то, какой Освальд задумчивый, и как Айви хмурится. Ну, заодно и то, что Бутч совсем не похож на нормального человека. Зачем Освальд вообще потащил его с собой?
Ли не обрадуется гостям, определенно. Хотя надолго они не задержатся...
«Нет. Не они. Мы».
— Ты уверен, что Загадочнику можно доверять? — спросила Айви.
— Не знаю. Не уверен. Я доверяю, за себя решай сама.
— Я вообще-то вас слышу, — на всякий случай сообщил Эд.
Освальд остановился и обернулся к нему.
— И правда невежливо вышло. Айви, я доверяю Эду. Эд, мне жаль, что Айви тебе не доверяет, но согласись, основания у нее есть.
Он высвободил руку и выбрался из-под зонта. Зонт не то чтобы спасал — слишком сильно лило.
— Все очень просто, Эд. Я очень устал от того, что ты меня предаешь и подставляешь. Правда устал. Но не верить тебе я не могу. Ты ранишь меня, если снова бросишь, но я тебе верю.
Эду хотелось сгрести его в охапку, прижать к себе и обещать, что никакого вранья, никаких подстав — но такого обращения Освальд бы, скорее всего, не понял. Уж точно не на глазах Айви. Если бы взгляд мог убивать, она, наверное, расстреливала бы Эда как минимум последние полчаса. А при Бутче, что бы он там ни соображал, Эд проявлять чувства просто не хотел.
— Я обещал. Я тебя не оставлю.
— Видишь, Айви, Эд обещал. Все будет хорошо. Идемте, я хочу в горячую ванну.
Загадочник рвался пошутить про пингвинов, которые должны любить холод, но Эд не позволил. Он тоньше чувствовал настроение Освальда, и сейчас шутки могли подождать: ему, наверное, и так неловко из-за случайного признания, он толком не отдохнул... наверняка сорвется. Только срывов им сейчас и не хватает.
Нелепое, выхваченное Айви признание не шло из головы. У них все как-то выходило на бегу и нелепо. Освальд говорил о своих чувствах то под пытками, то под дулом пистолета — собирался, как Эд знал, сказать за ужином, но тогда случилась Изабелла. Вспоминая те дни, Эд припомнил и другие попытки Освальда признаться — но каждый раз он сам себя обрывал.
Если бы тот ужин случился — наверное, Эд бы ответил «да». Не из любви, а потому что хотел Освальда безраздельно, а тот вручал ему всего себя — душу, тело, сердце... Что ответить сейчас, Эд не знал. Это не любовь, он не любит Освальда и не может соврать ему, что любит. Просто... так, желание быть рядом, защитить, слушать его, делиться с ним всем важным и неважным и ждать, что он тоже станет делиться. Знание, что у Освальда нет никого ближе... или есть? или Айви считается? а Бутч? — и что Освальд ближе всех и важнее всех ему самому.
Просто. Очень просто.
Дождь постепенно стих. Тучи не расходились, так и висели плотным серым пологом. Освальд забрал у Бутча зонт, сложил его и теперь шагал увереннее — и заодно отцепившись от Айви.
Когда они добрались до штаба в Нэрроуз, Ли уже не спала. Она привыкла вставать рано в той, нормальной жизни, и сейчас вовсю пользовалась этой привычкой в мире, который привык к ночной жизни. Утро принадлежало ей, а не конкурентам, и жизнь это значительно упрощало.
Вломились они явно невовремя: ей как раз отчитывались мелкие подручные. У Ли получилось создать неплохую шпионскую сеть, Эд не раз отмечал, как в Нэрроуз хорошо ходит информация.
Мартин восседал здесь же, с книгой, в углу — ни шум, ни толпа ему, похоже, совершенно не мешали. Увидев их, он заулыбался, показал Освальду большой палец — мол, все хорошо, — и снова уткнулся в книгу.
Ли отпустила подручных и обернулась к ним. Дверь громко хлопнула, распахнув окно — занавески заколыхались — но закрывать никто не пошел. Это значило пройти мимо заполыхавшей праведным гневом Ли. Загадочник аж умилился.
— Эд, что происходит?
На Освальда и остальных она подчеркнуто не смотрела.
— Это ненадолго.
— София узнает. Я же просила... Эд, речь о безопасности моих людей. Наших людей. Мы должны были помочь Освальду, и ты хотел вывезти его из Готэма, а ты что сделал?
— Так, — Освальд все-таки влез в разговор. — Если у нас все получится, ваши люди там и останутся. В безопасности. Я не собираюсь трогать Нэрроуз, мы с вами вполне можем сотрудничать. За Софию я не отвечаю, поэтому лучше бы у нас все получилось. К полудню мы уйдем, а потом, я надеюсь, узнавать будет уже некому. Эд, к тебе у меня отдельная просьба. Я дам тебе адрес, ты возьмешь Мартина и вывезешь туда. Это нужно сделать сейчас.
Мартин аж подскочил в своем гнезде из кресла и пледа и яростно замотал головой. Эд, в общем-то, был с ним полностью солидарен.
— Освальд, нет. Я остаюсь с тобой.
— Отвезешь, вернешься и останешься. Я не могу рисковать с Мартином за спиной, пойми ты. Я больше не дам Софии на меня надавить. Она убила своего отца, она захватила Мартина в заложники и убить его она тоже сможет, то, что он ребенок, ее не остановит. У меня вот на родителей рука бы не поднялась, а она...
За занавеской отчетливо грохнуло. Освальд попятился; Эд сам не понял, как оказался рядом, между Освальдом и окном.
— Опаньки, привет, — занавеску отдернули. На них смотрел Виктор Зсасз, непринужденно стоявший прямо на подоконнике, — как он туда пролез, оставалось загадкой. Пролезть он, впрочем, мог почти что куда угодно.
«Мы влипли. Ты сказал Освальду, Зсасз на юге».
«Он не простит лжи».
За спиной отчетливо щелкнул взведенный спусковой крючок пистолета.
— Да спокойно, спокойно, я сначала спрошу. Я вообще по делу, но случайно услышал, что Кармайна Фальконе убили не вы. Под «вами» я имею в виду Пингвина с бандой.
— Нет, — сказал Освальд. — Мне с ним делить было нечего. Мой город его больше не интересовал. Так что... Мог бы сразу спросить, а потом убивать.
— То есть охота на птиц отменяется? Ну ладушки.
Виктор смотрел очень спокойно, даже с улыбкой. Вот только глаза у него были мертвые.
Эд сталкивался с бывшими людьми Фальконе, хранившими верность старому королю. Обычно бывало так — иные быстро понимали, что София другая, уходили от нее, как до того бросали Освальда, и становились вольными бандами. Жили после этого они обычно не очень долго: София не хотела лишних вольностей. Иные оставались с ней, храня верность фамилии. Иные оставались с ней, потому что не любили Освальда и не соглашались с его законами, укоротившими руки и полиции, и тем более преступности.
Немногие сейчас знали, кто сразил Кармайна Фальконе, и в основном эти немногие стояли прямо здесь, в главштабе в Нэрроуз. Может, Гордон знал, просто ничего не сделал, чтобы помочь Освальду, тут Эд бы не удивился.
Что Виктор поверил, тоже, в общем-то не удивляло. Он успел поработать с Освальдом и умел понимать, где тот играет, а где искренен. Сам Эд тоже обычно умел.
— Один вопрос, Виктор. Ты не уезжал на юг?
— Нет, зачем бы? Я собирался тебя убить. Согласись, сделать это из Майами затруднительно даже мне.
Эд почти физически почувствовал взгляд в спину.
«Мы очень сильно влипли».
«Я совру ему что-нибудь».
«Нет. Будет хуже. Хватит с ним так».
— Соглашусь. И — насколько известно мне, дона Фальконе убила София, чтобы одновременно подставить меня и расчистить путь себе. Можешь проверить.
Зсасз кивнул.
— Я проверю. Потом, если хочешь, возобновим контракт, цена прежняя. Сделаю скидку как старому боссу, поднимать не буду.
Освальд еле слышно фыркнул что-то вроде «да уж куда тут поднимать» — даже Эд, стоя рядом, еле расслышал.
— Поговорим о контракте, как проверишь, Виктор. Мне нужна лояльность, а то в прошлый раз дело для меня кончилось Аркхэмом. Спасибо, но больше не хочется.
— Ну, до встречи, бывший будущий босс.
Он выпрыгнул в окно. Этаж был невысокий, зацепиться тоже было за что — если хочешь, чтобы не догнали, то в принципе, вариант хороший. Айви метнулась проверить, высунувшись вслед чуть ли не по пояс. Эд машинально отметил, что если она хочет и дальше спокойно гулять по Нэрроуз, то хоть платье бы подлиннее надела.
— Сбежал, — констатировала она. — Оз... Освальд, ты ему веришь?
— Как ни странно, да. Он мне не врал.
Эту улыбку Эд знал — холодная, одними губами и совсем не добрая. К улыбке прилагался неприятный разговор по душам, без которого собеседники обычно предпочитали бы обойтись, но тут выбора не было.
Может быть, стоило выпрыгнуть в окно за Зсасзом.
— Эд, а можно тебя на минуту? Ли, можешь наорать на него чуть позже. Сначала я.
— Что, прямо сейчас? — спросил Эд, уже понимая, что не уйдет от разговора. — Ты вроде хотел Бутчу помочь...
— И помогу. Но сначала — на минуту.
Ухватив Эда за руку, Освальд потащил его на лестницу. Хватка у него была крепкая; от усталости, правда, он больше обычного хромал. Если вырваться, швырнуть его в стену — можно успеть убежать, он не сможет догнать и не сможет ничего сделать.
Нет. Нельзя. Ему будет больно.
На лестнице было тихо. Эд подозревал — вся комната с интересом прислушивается, как Освальд будет орать, ну может кроме Бутча, похожего на зомби. И Ли, наверное, прикидывает, не придется ли бежать выручать.
Оставшись наедине, Эд попробовал высвободить руку; Освальд выпустил. Пистолет у него, впрочем остался в другой руке.
— Знаешь, сначала я тебя послушаю. Тебе ведь есть что мне сказать, да? Ты ведь знал, что Виктор никуда не уехал?
«Правду. Давай ему скажем».
— Освальд, я... Да, я знал. Я соврал тебе, потому что...
«Ну, смелей, или я сам скажу».
Освальд пристально смотрел прямо в глаза, вскинув голову. Он стоял очень близко, руку с пистолетом так и не опустил — хотя палец со спускового крючка убрал, то есть вроде бы стрелять сходу не собирался.
— Я думал, он нападет, а я защищу тебя. Как тогда, на вечеринке, когда мы выиграли выборы. Я спас тебя и понял, что ты мне доверяешь. Я хотел сделать так снова. Чтобы все исправить.
Правда проталкивалась наружу с трудом — слова выходили тяжелыми и колючими. Освальд таращился на него, все шире распахивая глаза — такие светлые, серые, как зимняя река, и можно разглядеть свое отражение — растерянного напуганного Эда и Загадочника, который не смеется, а просто кивает каждому слову.
— Тебе мало моих слов? Я же сказал, Эд, я и так тебе доверяю. А если бы не получилось, а если бы Виктор не услышал, что мстить надо не мне? Ты что, был готов рискнуть?
— Прыгнуть под пулю я бы успел, — сказал Эд прежде, чем успел обдумать ответ, и тотчас понял, что ложью это не было.
Освальд медленно выдохнул. Убрал пистолет. Эд мельком заметил под полой его пиджака еще и пристегнутые ножны.
— Не ври мне больше. У моего терпения тоже есть пределы. Даже из лучших побуждений... не надо. Не надо разыгрывать мое спасение, чтобы я тебе доверял, ты уже меня спас — из Аркхэма, и даже не представляешь, от чего. Ты спас Мартина. Ты обещал помочь. Ну и зачем ты еще что-то подстраиваешь?
Эд молчал. Он не знал — зачем. Чтобы привязать крепче, чтобы Освальд никуда не делся, чтобы верил безоговорочно? Но он и так верит. И любит — куда уж привязывать крепче.
Скрипнула дверь.
— Вы тут оба живы? А то так тихо, Ли думала, ты его уже убил.
Айви бесцеремонно просочилась к ним. Эд подозревал, по правде говоря, что она так и не начала ему доверять, что бы там Освальд ни говорил.
— Мы оба живы и уже возвращаемся, да, Эд? Потому что мы уже договорились.
— А, ну хорошо. А то я тоже думала, ты одумался и его убил.
Освальд закатил глаза.
— Потом обсудим, кто одумался и кого убил. У меня есть... кажется, около часа, чтобы отдохнуть, поэтому закажи пиццу. Проследи, чтобы Бутч никого не напугал и не напугался сам, я не понимаю, как им сейчас управлять. Эд, ты должен вспомнить фургон, в котором мы с тобой встретились в лесу. Ты отвезешь туда Мартина, все покажешь, побудешь с ним днем, пока светло, и вернешься к «Сиренам» к семи. Только не спорь, на это у нас времени нет. София не должна получить его и возможность на меня давить, этот вопрос я доверяю тебе. Пойдемте, пока Ли не решила, что я уже закапываю ваши трупы у нее под лестницей.
«Он знает, какой ты, — и все равно тебя любит. Ли пыталась переделать, а он только просит не врать. Он простил тебе, что ты его застрелил».
«Любовь делает его слабее. Он слишком сильно слушает сердце».
«А ты простил ему заморозку, Изабеллу и поражение».
«Нет, просто выбрал его и наше будущее».
«Я — это ты, Эдди, мне врать бесполезно».
Пока Освальд пытался кому-то дозвониться, Айви уволокла Бутча в угол и что-то негромко щебетала ему в ухо, а Нэрроуз за окном окончательно просыпался, Эд успел попросить у Ли машину и даже припомнил, куда, собственно, предстоит ехать. Ему совершенно не нравилось оставлять Освальда на произвол судьбы и непредсказуемой девчонки, но вообще Освальд, конечно, был прав. Мартина надо спрятать и везти обратно, только когда все закончится.
Освальд с грохотом положил телефон на стол — видно, у него там что-то не заладилось, и абонент не откликался. Наверное, потому, что на часах было полвосьмого.
— Я в ванную, до вечера, Эд. Айви, выпей горячего, чтоб не простудиться.
«До вечера» значило — через двадцать минут тебя тут быть не должно, я рассчитал план, давай выполняй. Эд предпочел бы и на дневное собрание сходить с Освальдом вместе, а уже потом прикрывать тылы, но может, он решил не демонстрировать сразу всех союзников.
— До вечера, Освальд.
Мартин славный, неудивительно, что Освальд к нему привязался. Эд детей не любил, но этот был тихий и почти не мешал. И любил Освальда.
Брошенный телефон затрезвонил. Мелодии у Освальда всегда стояли простые и классические, если звук вообще был включен. Айви, успевшая раздобыть себе что-то горячительное вместо горячего, успела сцапать телефон первой.
— О, это Джим Гордон. Наверное, звонок важный, пойду дам Оззи трубку.
Эд чуть не поперхнулся и попытался выхватить телефон. На экране и правда горело короткое «Джим». Да, вот так — без фамилии, просто по имени, будто одного-единственного человека Освальд под этим именем в своей жизни ждал, у него в контактах и был Гордон. Эд знал это, потому что они долго жили вместе, и чужие входящие не раз приходилось случайно замечать. Айви, выходит, тоже знала. И знала, что Гордон, чтоб его сожрали гигантские крысы из канализации, — это важно.
— Стой, дай я, он же там без одежды!
— Ну и что? — фыркнула Айви. — Не ты один видел его голым, я тоже его переодевала, когда спасала, так что ничего страшного. Отдай телефон. И вообще тебе пора.
Она, наверное, что-то сделала, потому что Эд покорно протянул телефон. Айви спокойно открыла дверь с криком «Эй, Оз... Освальд, Джим решил перезвонить!», и убивать ее в ответ на вторжение, кажется, не собирались.
Вздохнув, Эд пошел в верхнюю квартиру. Забирать Мартина в лесное убежище.
В конце концов, если сделать то, что Освальд просил, — может, хоть тогда все наконец наладится и станет как раньше.

***

В час дня Эд прислал сообщение с загадкой. «Я храню твой покой, я твои стены и твое сокровенное, ко мне ты возвращаешься под конец». Дом; видимо — Эд пытался сказать, что они в безопасности. Ну, хоть кто-то.
Освальду казалось, Айви разозлилась даже сильнее, чем он сам. Он привык к тому, что Эд может вот так просто взять и обмануть, подставить, бросить, а у Айви не укладывалось в голове, как так можно.
Хорошо хоть, Эд ни словом, ни делом не намекнул, что слышал его признание и что оно хоть как-то его касается. Выслушивать в очередной раз, как Эду все равно, Освальд уже не выдержал бы, все и так не особенно здорово выходит. Ну ладно, по крайней мере, он обеспечил безопасность самому уязвимому звену, и оставались последние штрихи.
Встреча прошла отлично. Освальд провел в Аркхэме два месяца — два месяца власти Софии Фальконе. За это время все, кто мог усомниться, уже усомнились, кто мог разозлиться — разозлились. Просто ни у кого не хватило духу восстать. Или сил не хватило, или не поделили, кому все это возглавить — Освальд знал, что может и хочет, а что тут происходило без него...
Его речь была довольно короткой. И большей частью чистая импровизация — он не знал, кто придет, кто отзовется, знал только, что все это будут мелкие банды. Может, и Нэрроуз подтянется: не всем же нравится Ли. Может, присоединятся остатки банд Марони: им последние годы было нелегко, а он предлагал альтернативу, как-никак.
«Я не обещаю, что все вернутся и что мы победим. Я собираюсь остановить Софию Фальконе и вернуть Pax Penguina, и мы сделаем это сегодня. Готэм будет принадлежать тем, кто пойдет сегодня со мной».
По крайней мере, все решится разом и быстро.
— Ты сильно волнуешься? — Айви уселась рядом на ручку кресла.
— Я не волнуюсь. Хватит вокруг меня бегать, — он заколебался, но все же добавил: — пожалуйста.
— Волноваться нормально, так Селина говорит. Если не бояться, можно потерять осторожность.
— Мы не потеряем. Слушай... ты бы брюки попросила у Ли. И свитер.
Айви нахмурилась.
— А теперь тебе что не нравится?
— Платье слишком открытое. Я потом закажу тебе нормальное, а то ты выглядишь как... ну неважно.
— Ну Освальд, — она вздохнула и закатила глаза; жест был знаком до боли — у него же и подцепила.
— Ну как знаешь. Потом я все равно закажу тебе нормальную одежду, мои подопечные не могут выглядеть как с помойки. Помнишь Фиш? Это она меня научила. На самом деле очень многому, просто я не сразу понял, потому что на нее злился.
— Это ты намекаешь, что я на тебя злюсь, вместо того, чтоб слушать?
— Это я тебе прямо говорю. У нас есть пять часов, потом выдвигаемся к «Сиренам». Пора вооружаться.
Когда он только-только начинал свою игру — никто тогда не знал Пингвина-мафиози, был Пингвин-мальчик-с-зонтиком, смешной и нелепый — уже тогда он больше всего любил этот последний этап. Ты почти на вершине. Ты все подготовил, ты зацепил все крючочки, ты взвел курки, ты расставил актеров и зарядил патроны. Тебе осталось поднять занавес. Все уже сделано, ты уже все отдал — осталось только получить.
Нередко на этом этапе что-то шло не так, но тогда оставалась импровизация. Импровизировать Освальд тоже умел, куда деваться, и рассчитывать на меньшее, и придумывать, как отступить. Сейчас, правда, отступать было особенно некуда — только бежать из Готэма и не возвращаться. Этот вариант ему ну никак не подходил.
Здесь, в Нэрроуз, оставался последний штрих.
Ли была у себя, в кабинете Дока. Освальд, пожалуй, даже восхищался ей: она находила время позаботиться о людях. Не обо всех в целом, а о ком-то конкретном. Самому Освальду на подобное не хватало ни ресурсов, ни альтруизма, и он не то чтобы об этом особенно жалел. Но не оценить не мог — ее любили, любили за помощь и заботу, и вот тому, как добиваться любви, у нее стоило поучиться. Чтобы Pax Penguina простоял подольше, надо что-то поменять, и не только убеждения Джима Гордона...
— Ты что-то хотел? Я немного занята.
У Ли на приеме была какая-то малышка. Детей Освальд не очень любил, а после недолгого мэрства, где все время надо было посещать школы и детсады, у него на них выработалась аллергия.
— Хотел поблагодарить за приют. Эд спас меня, но без тебя меня бы наверняка быстро схватили снова. Ты была не обязана это делать. Спасибо.
В ее глазах мелькнуло удивление и одобрение — похоже, слова сработали. Освальд решил запомнить их на будущее. И заодно улыбку. Правильные улыбки тоже работали.
— Я помогала Эду. Что ты собираешься делать с ним дальше?
— Я? Ничего. Он не маленький, сам решит. Я его не держу, а он меня не любит, о чем любезно мне напомнил. Я уже один раз обжегся с ним и с Изабел... лой и больше обжигаться не хочу. Так что решайте сами. Сегодня он обещал мне помочь, но это его выбор. Не мой. Я не заставлял. Дальше наши пути, наверное, разойдутся. Я благодарен тебе за помощь и рад, что Эд не один.
Нет, не рад. Благодарен, но не рад, просто с некоторыми вещами ничего не сделаешь. Не заставишь полюбить себя, Эд не народные массы. Но по крайней мере, вот так он не оставит врага за спиной. Поверженного соперника можно даже пожалеть, Ли, скорее всего, и пожалеет, она хороший человек. Так что удара со стороны Нэрроуз можно будет не ждать.
— Эд не один, — эхом повторила Ли.
— Я сейчас к Джиму. Хочешь что-нибудь передать?
— В город? Один?
— С Бутчем, так что нет, не один. Так передать ему что-нибудь?
— Не надо. Айви ты не берешь?
— Нет. Скажи ей, чтобы приходила прямо к «Сиренам». Сам не могу сказать, она привяжется и пойдет за мной, а ходить толпой по Готэму плохой план. Мы все еще хотим быть незаметными. Ладно, раз ты ничего не хочешь — я пойду.
«Временный союз» звучало лучше чем «Ты мне не друг, Кобблпот» или «Ты сядешь за решетку, если попадешься». Джим с ним не церемонился и не жаждал ни выручать, ни помогать. Было ли ошибкой идти на эту встречу, Освальд сказать не мог, но по-другому тоже было нельзя. Если психи вырвутся и что-то сделают с Готэмом, чем тогда останется править?
За утро Освальд успел несколько раз пожалеть, что сейчас некогда искать Стренджа и спасать Бутча, потом порадоваться тому же самому. Не беда, что Бутч не умеет думать, он и раньше-то не блистал, зато он сильный и сможет защищать. А потом можно будет что-нибудь устроить. Только сделать так, чтобы он не ушел к чертовой Галлаван. И чтобы Эд не злился... хотя Эд вряд ли останется с ним, когда все закончится. У Эда есть Ли, Нэрроуз и место под условным солнцем, он обещал помочь против Софии, но не больше. Конечно, он выберет быть с любимой женщиной, а не его, но горевать из-за этого совершенно бессмысленно и бесполезно. Один раз получилось отпустить и жить дальше — получится и теперь.
Джим ждал не в полицейском участке — не хотел, наверное, светить перед коллегами, что опять с ним разговаривает, будто бы это было что-то неприятное, что-то, чем не делятся и не хвастаются. Но даже рядом с центральными улицами было полно мелких переулков: ныряешь туда, и все, след потерян.
Удрать из-под надзора Айви оказалось нетрудно: впутывать ее в разборки с Джимом Освальд не собирался и не планировал. Дождался, пока она отвлечется на помощь Ли, и попросту ушел, прихватив Бутча. За пару часов тот отучился откликаться на Гранди и реагировал на нормальное имя — к счастью, потому что переучиваться на Гранди Освальд не собирался.
Джим выглядел уставшим. Освальд догадывался, что полиции приходилось несладко, а Джиму, скорее всего, и коллеги добавляли веселья. Pax Penguina в том числе охранял и полицейских, а София этого не делала.
— Что ты хотел? — спросил Джим без всяких предисловий. — У тебя пять минут убедить меня не отдавать тебя в Аркхэм прямо сейчас.
— Ты не отдашь меня в Аркхэм, друг мой, потому что пришел один, а со мной пришел Бутч. Помаши Джиму, Бутч, пусть он порадуется.
Бутч послушно помахал лапищей.
— Видишь? Я просто поговорю, и мы уйдем.
Джим быстро оглянулся. За спиной его никого не было; улица вообще была пуста. Освальд знал, что таковой она в это время и бывает. Обеденные перерывы в окрестных офисах начнутся через полчаса, магазинов здесь нет, а просто так шастать — незачем.
— Хорошо. Я тебя слушаю.
— Дело в Джероме, Джим. Он держит Аркхэм под контролем, и меня он пытался... неважно. Я не могу тебе точно сказать, что он планирует. Но точно что-то планирует. Не внутри Аркхэма, а здесь, в городе — может, хочет сбежать, может, руководить оттуда... Помнишь, я предупреждал тебя, что грядет война, но ты не верил? Она грядет и сейчас. Я ведь не вру тебе, Джим. Я не вру своим друзьям.
Он посмотрел Джиму в глаза, вскинув голову. Это часто срабатывало очень хорошо — открытый взгляд, распахнутые глаза, смотреть снизу вверх. Последнее вообще хорошо удавалось: люди в основном были выше ростом, чем он.
— Джером псих, Освальд. Конечно, он что-то говорил. Угрожал тебе, наверное?
— Джим, помнишь, ты не поверил мне, когда я говорил, что в Аркхэме меня пытают? — надавить на совесть, а что поделать, больше не на что. — Поверил бы — узнал бы о Стрендже раньше и предотвратил бы жертвы. Я предупреждаю тебя о Джероме сейчас.
— И откуда мне знать, что ты с ним не в сговоре?
— Я не... О господи, Джим, он безумец, он делал мне больно и угрожал. Не веришь мне ради меня — понимаю, но поверь хотя бы ради Готэма.
— Это все, что ты хотел?
— Нет. Еще у меня предложение. Помоги мне свергнуть Софию. Ты же успел понять, что она такое, что я — лучше. Я люблю Готэм. При мне было спокойнее. Не прошу тебя помочь мне все вернуть, справлюсь сам. Помоги только с ней. И я буду тебе должен.
Джим, положа руку на сердце, и без того вел себя так, будто Освальд ему должен, причем должен на несколько жизней вперед. Так что еще немного авансов не повредит, куда уж больше-то?
— Какую помощь ты хочешь?
— Приведи людей, когда я позвоню и попрошу. Мне очень нужна огневая поддержка, нас совсем немного.
А еще люди Софии увидят, что полиция с ним, а не с ней, и сделают выводы. Но если Джим сам не догадался, то сообщать ему, в целом, и не надо, решил Освальд.
— Ладно. Но ты будешь должен. Все, мне пора, нас не должны видеть вместе.
Для Джима Гордона это было почти что твердое обещание; во всяком случае, Освальд был уверен — Джим хотя бы попытается помочь. Не ради него, конечно, ради себя.
— Пойдем, Бутч, — вздохнул Освальд, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Нам еще надо навестить оружейный склад через полчаса.
Бутч стоял, остановившимся взглядом сверля стену.
— Ну что такое?
— Я его помню. И Табиту помню. И...
Его голос звучал странно осмысленно. Как раньше.
Только не это. Нет-нет-нет, и конечно, когда рядом нет Айви... Он сам же ее и не взял, а теперь — только жалеть. Неужели это Джим послужил таким сильным толчком? Или что-то еще?
— Стой-стой, давай вспоминать потом. Надо идти, мы не можем здесь стоять, нам надо на войну, ну, пошли! — он потянул Бутча за руку, но с тем же успехом можно было двигать груженую фуру.
— Я увидел его и вспомнил тебя.
В глазах Бутча прорезалась осмысленность. Освальд попятился.
— Бутч, слушай, у нас были сложные времена, но в первую очередь мы ведь всегда были друзьями! Я тебе помогал, а ты помогал мне, а Красные Колпаки...
Бутч неожиданно моргнул и перебил его:
— Нигма.
— Что Нигма? Вы с Эдом были на ножах, я помню, но это сейчас неважно, послушай, у нас большая общая проблема, и мы должны все вместе ее решить, потому что поодиночке не справимся, а потом, я обещаю, я тебе помогу, я разыщу Стренджа, он ведь лечит все, даже смерть, и я договорюсь, он тебе поможет, и...
Сзади почему-то оказалась стена. Потихоньку отступая, Освальд не рассчитал траекторию и сам себя загнал в угол.
— Нигма, — повторил Бутч. — Почему он сейчас с тобой?
— Он вытащил меня из Аркхэма, помогает, так же, как мы поможем тебе, послушай, Бутч, не надо расценивать меня как врага, я хочу помочь, я не бросаю друзей...
— Ты все еще плохо выбираешь друзей.
Превосходно. Теперь ему читает нотации человек, который выглядит как несвежий покойник.
— Слышать ничего не хочу про Эда. Нам надо на склад, пошли, мы не можем тут торчать.
— Да, босс. Пошли. Не можем.
Слава богу, на этом он умолк.
Освальду стало сильно не по себе. Сейчас Бутча получилось уболтать, даже удалось обойтись без рукоприкладства, Бутч сразу послушался. Что бы его сейчас ни подтолкнуло, вывело его в мягкую фазу, неагрессивную, и все живое вокруг он крушить не полез. Особенно то живое, к чему имел счеты.
Про Эда Освальд хотел и не хотел спрашивать. Он так устал — от вранья, от того, что ждал удара в спину, от того, что Эд, оставаясь рядом, все повторял и повторял, что Освальд не нужен ему. Узнать, что Эд виноват в чем-то еще — просто добить себя. Не знать — ждать еще одного удара.
Он решил не знать. Захочет, пусть бьет, больнее уже не сделает.
Склад, который интересовал Освальда, был в доках; давным-давно он вечно переходил из рук в руки у донов Фальконе и Марони, сейчас был заброшен. А вот тайники там оставались. София наверняка о них знала, и Освальд собирался передать ей привет, добравшись еще раньше. Проверить, что уцелело, взять самое интересное, остальное уничтожить.
В телефон упало сообщение. Номер был незнаком и даже не определился, содержание тоже не отличалось понятностью. Просто «<3», что бы это ни значило. Раздумывать над дурацкими смсками было некогда, и Освальд выбросил ее из головы.
На подумать потом отлетало, конечно, многовато — что сейчас сорвало Бутча и что с ним делать дальше, что сделать с любителями написывать странные сообщения, что делать с Джимом, чтоб он верил... Но заниматься этим вот сейчас все равно не было возможности, и приходилось откладывать. Потом, все потом.
До склада никто не добрался. Ну, то есть там виднелись следы чьей-то ночлежки, но помещение выглядело достаточно бесприютным и брошенным, чтоб его не обыскивали. Освальд знал про тайники только потому, что близко подобрался к донам и был в курсе их дел. Те, кто еще был в курсе, в массе своей уже отошли в мир иной. Поэтому Освальд и надеялся, что тайники не тронули.
Их и не тронули. Бутч выдернул нужную балку, выволок сейф, а комбинацию Освальд помнил и вбил сам. Гранаты они перебросили в сумку, три ружья, поколебавшись, Освальд тоже взял, а пистолеты сбросили в реку.
Одну из гранат Освальд взорвал. Последним на склад претендовал именно старый дон Фальконе, так что... Объявление войны София должна будет понять. А ее подручные как раз успеют сделать выводы.
— Теперь в «Сирены»?
— Теперь в «Сирены», Бутч. И обещаю: поможешь сейчас мне — я помогу тебе.
— Да я верю тебе, верю. Ты, когда врешь, по-другому выглядишь.
— О как. А не поделишься?
— Да неважно. Я давно тебя знаю, видел, вот и могу понять. Остальные не смогут. А Нигма...
— Мы договорились не упоминать Эда. Пошли.
От долгих прогулок нога уже начала ныть. Это было не слишком здорово — в Аркхэме Освальд отвык от движения. Правда, на воле, в отличие от Аркхэма, его никто не бил, что, конечно, ноге скорее помогало. Но ходить все равно было чувствительно, и он подозревал, что бегать уже не сможет. Хорошо бы и не пришлось.
«Сирены» стояли на месте «Айсберг Лаунжа», перестроенного и переделанного. Что потом... Освальд привычно отложил мысль на потом. Перестроить, построить в новом месте — скорее, второе, чем первое. Чтобы не тянуло плохих воспоминаний — о том, как у него опять все отобрали, как посреди зала стоял айсберг с Эдом, как они с Айви поссорились... Лучше уж на новом месте — создавать новые воспоминания.
Его маленькая армия собралась. Как по нотам — хорошо отрепетированным нотам, надо отметить, — подходили по окрестным переулкам, вставали в неровный строй и шли вслед за Освальдом. Люди, кажется, шарахались. Возможно, кто-то даже позвонил в полицию, но тут Освальд надеялся, что Джиму хватит ума понять, что происходит.
Двадцать пять человек — это, конечно, немного. Старый дон Фальконе примерно таким же составом нередко выезжал решать вопросы — и возвращался. Правда, за ним шли от всего сердца — кинули его Фиш и Николай, если на памяти Освальда, и наверняка кто-то еще — но это было раньше. А так его любили. Те же, кто собрался здесь и сейчас, были поставлены перед фактом: плохо? А будет еще хуже. Pax Penguina устраивал? Так давайте пойдем и вернем.
Двадцать шестым был Эд. Он ждал прямо на ступеньках клуба — Барбара его не выгоняла, и он так и сидел. Ждал. Не особенно радостный, но спокойный. И рядом Айви, двадцать седьмая. Вот она злилась. Но промолчала — все-таки их ссора ее чему-то научила, например, придержать мнение при себе, если они не одни. Освальд мысленно отметил: растет девочка. Над собой.
— Мы все готовы, — негромко сказал Эд, поднимаясь ему навстречу. — Мартин нарисовал мне картинку, что со мной сделает, если ты не вернешься.
— Сохрани на память. Я потом повешу ее себе на холодильник.
Айви фыркнула, хотя Освальд вообще-то не пошутил.
— Насчет этого, — сказал Бутч.
— Так. Потом. Ты не в восторге от Эда, я знаю, у вас это взаимно, но давайте потом. Сейчас совсем не до этого.
— Он может тебя предать.
— Бутч, я ему верю. Верь и ты, пожалуйста. А я буду верить, что потом у меня, допустим, не будет претензий к Табите. Мы друг друга поняли?
— Он тебя...
— Бутч.
На третий раз наконец хватило. Эд напряженно переводил взгляд то на Освальда, то на Бутча.
— Потом объясню, — кивнул ему Освальд. — У нас тут случился прорыв воспоминаний. Разберемся позже, сейчас дело. Время у нас... половина седьмого, отлично. Идем.
— Заранее? Это и есть твой план?
— Не это. Раздай оружие, Бутч.
— Оружие? Освальд, что происходит? Мы не разговаривать пришли?
Вот теперь Эд забеспокоился.
— Разговаривать. Но надеюсь, что в безопасных условиях. Нас ждали с полчаса назад и уже расслабились, нельзя же постоянно напрягаться. И до оговоренного времени, к которому они там наверняка перестрахуются, еще есть запас. Я все рассчитал.
— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Освальд. Я тебя один раз похоронил, больше как-то не хочется.
— Не убивай, не придется хоронить. ...Так, все готовы? — он быстро окинул взглядом свою банду. — Пойдемте. Я первый, все за мной. Эд, ты...
— С тобой.
Двери «Сирен» были не заперты — их все же ждали. Барбара вышла навстречу — одна.
— Я смотрю, ты с друзьями, Оззи?
Она была в мягком строгом брючном костюме и без каблуков. Свободный пиджак мог легко скрывать целый арсенал.
— Ты же не возражаешь против маленькой вечеринки, дорогая?
— Ну что ты.
Она подошла ближе. Взяв его за руки, склонилась и звонко чмокнула воздух около уха.
— Уходи по-хорошему, мне проблемы не нужны.
Освальд отстранился.
— Я очень люблю вечеринки, Барбс. И это место.
«Айсбергу» досталось изрядно. Выжили, кажется, только наружные стены, весь декор пропал, свет Барбара поставила совсем другой, более холодный, резкий, оставлявший тени по углам, сдвинула стойку, и основной зал стал словно меньше. Наверняка понаделала тайников.
— Мне не нужны проблемы, — почти пропел Освальд, проходя вглубь и устраиваясь за барной стойкой. Забираться на высокие стулья было неудобно, но так он не оказывался спиной к пустому пространству. — И я уверен, мы можем друг другу помочь.
— Что именно ты предлагаешь?
Глаза у нее были уставшие, замученные, несмотря на улыбку. Почти сдалась? Не уверена в выборе?
— У тебя есть люди, Барбс. Собирай. Сейчас. И пойдем к Софии вместе. Именно сейчас. Она не готова, она будет думать, я начну собирать силы, а я хочу ударить сейчас. У нас есть люди и оружие. Я готов.
— Освальд. Ты понимаешь, что предлагаешь мне самоубийство?
— Это шанс.
— Ты и эту девочку потащил с собой? Странно, Селина не упоминала.
— Я сама пришла, — прошипела Айви.
Конечно, Селина не упоминала. За предложенные-то деньги и после того, как ей показали Мартина — мол, тут есть что защищать. Насколько Освальд мог предположить по предыдущему общению, она их не стала бы сдавать — и так и вышло.
— Барбара. Мы не уходим. Я предлагаю тебе примкнуть. Сейчас.
Бойцы из разномастных банд уже выстроились по периметру. Старый дон Фальконе, наверное, долго бы смеялся, но что получилось — то получилось.
Барбара вздохнула, закатив глаза.
— Поверь, я не хотела. И ты сам видишь, я пыталась.
— Что ты?..
Договорить он не успел. Грохнул взрыв — мелкая граната, — еще один — и через снесенные стены к ним присоединились гости.
София и ее люди.
Эд оттолкнул Освальда себе за спину, вскидывая пистолет, но Освальд перехватил его руку.
— Погоди. Все нормально.
Нормальным все не было. Барбара не должна, не могла сдаться так быстро — она защищала свое яростно, как тигрица, а «Сирены» были для нее самым что ни есть своим. Она просто не могла отдать их, она должна была пойти на союз...
Если только София не захватила что-то, что Барбаре дороже клуба. Так же, как она поступила с ним самим.
Придется переигрывать на ходу. Перевес сил уже изменился, но София не могла учесть все...
Нескольких секунд хватило, чтобы быстро набрать сообщение на номер Джима. Потом София выстрелила в воздух.
— Руки держать на виду.
Эд медленно, очень медленно перемещался — так, чтобы закрыть Освальда от большей части направленных на них стволов. Идиот, это же бесполезно.
— Ты зря улетел из клетки, птенчик. Можно было все решить не усложняя, а теперь у нас некоторые проблемы. Телефон на землю брось.
Освальд разжал руку, позволяя телефону упасть.
— Думал, переиграешь меня? Я Фальконе. Ты мог учиться у моего отца, наблюдая какие-то годы — а я росла в семье. Готэм мой город. По праву.
Сложно давить на человека, который ничего и никого не любит. У него нет слабостей. У него нет слабых мест, по которым можно ударить и уничтожить его, разбить и растоптать. Он неуязвим. Он по-настоящему силен.
Любовь — это слабость. Вот так они и прокалывались — обнажали самое хрупкое, самое уязвимое, самое тонкое, а София била точно в цель.
Эд был прав — им, стоящим в тенях, нельзя любить. Для таких, как они, любовь смертельно опасна.
Чтобы превратить ее в силу, придется шагнуть из теней на свет.
Дым постепенно рассеивался, уши медленно раскладывало после взрывов, и уличный шум — крики, скрежет шин — уже прорывались сюда, к ним.
— Ты ошиблась в одном, София. Готэм — мой город.

***

Что отнимает силы, холоднее льда и тяжелее железа?
Страх, ответил Загадочник. Ты за него боишься.
Передумывать и переделывать было уже поздно. Отмотать бы время назад — наверное, тогда Эд бы просто сунул Освальда в багажник и увез подальше из Готэма. Неважно куда. Сажать кукурузу и ходить в церковь по воскресеньям в маленьком городке где-нибудь вниз по течению Готэм-ривер.
Вместо этого он пытался медленно и незаметно встать между Освальдом и пистолетом Софии Фальконе. То, что Освальд пытался высказаться, легче задачу не делало.
От страха он растерялся. До него самого Софии дела вроде не было, она смотрела только на Освальда, ее главную угрозу.
— Ты проиграла в тот момент, когда решила приехать. Ты могла обмануть Джима Гордона или этих несчастных, но не меня.
— Потому что у тебя паранойя.
— Ну, если у меня паранойя, это еще не значит, что ты не пыталась меня убить, — Освальд улыбнулся одними губами. У него чуть дрожал голос и он вскинул голову, глядя Софии в глаза. На взводе, понял Эд, и вот-вот рванет.
— Я думаю, вам всем лучше сейчас сдаться.
— Я думаю, это плохая мысль, — Освальд шагнул к ней, не обращая внимания на пистолет — прямо под дуло. Заслоняя Эда. — Так получилось, что ты меня научила не сдаваться.
Брошенный на пол телефон заиграл что-то из дурацкого старья, которое Освальд так любил.
— Можно взять трубку? А то вдруг там подумают, что со мной что-то случилось.
— Можешь пнуть телефон ко мне.
— Как я это, интересно, сделаю?
— Ничего. Не развалишься.
Эду хотелось закричать — ему же правда больно, он не может опираться на ногу, да и пнуть ей ничего не сможет. Но с ними все равно собирались расправиться... разве что Освальда решили брать живым, чтобы... Чтобы что? Поглумиться? Отдать в Аркхэм, Джерому?
Бояться за кого-то другого — страшнее, чем за себя.
Освальд неловко пихнул телефон в направлении Софии. И окончательно оказался между ней и Эдом — прямо напротив снесенного угла и выбитых окон.
— Как ты думаешь, Джером по тебе соскучился?
Освальд застыл. Его лица Эд сейчас не видел, зато видел, как сжалась в кулак рука.
— Вот-вот, — София улыбнулась, присев за телефоном. — Он очень просил не трогать пока его маленькую птичку. Мы же не хотим расстроить Джерома, да?
— Я уверен, что со своими расстройствами мистер Валеска справится самостоятельно.
Вот теперь в голосе Освальда ощутимо прорезался страх. София могла не понять, но Эд понял.
— Справится. Но он очень просил тебя, так что не вижу причин не подарить ему то, что он так хочет. Будешь слушаться?
Телефон снова зазвонил.
— Я и так слушаюсь. Может, мы все-таки договоримся? Можно я отвечу на звонок?
София бросила взгляд на экран телефона.
— И почему это тебе звонит Виктор Зсасз?
— Не имею ни малейшего представления. Но ты не дала мне ответить, так что скоро сможешь спросить его сама. На пол!
Это было уже не Софии — Эд сначала рухнул как подкошенный, потом сообразил.
На этот раз рвануло сильнее, огненная струя полыхнула над головами и ударила куда-то в стены. Барбаре придется делать капитальный ремонт. Освальд перекатился по полу, схватил Эда за руку и дернул за барную стойку — на четвереньках. За огнем над головами ударила автоматная очередь, кто-то кричал, падал — Освальд не обращал внимания.
— Это что? — выдохнул Эд.
— Это Светлячок — Бриджит, помнишь ее? В засаде ждала. Мой козырь. И Виктор, Зсасз, а не Фриз, которого она, видно, встретила по дороге. Мой второй козырь, на который я особо не надеялся, но он пришел. А это мы вышли с линии огня, и вот здесь у меня был сейф, подвинься и прикрой.
«Вот здесь» — Освальд отстучал какой-то код по плиткам пола, далеко не всегда попадая точно по собственно плиткам. Часть стены съехала вбок, Освальд склонился над нишей — что он там делал, Эд уже не видел, потому что ими заинтересовался кто-то из шестерок Софии, и пришлось отстреливаться.
— Держи, это мы у «Уэйн Энтерпрайзес» стащили.
По полу прямо к левой руке подлетел автомат. Здоровенный, наверняка тяжелый и явно мощный.
— Это что?
— Ну я ж не пойду через весь город с огромной пушкой... И здесь у меня был тайник. А вот теперь пошли!
Освальд рванул вперед, не дожидаясь и не глядя, что там делает Эд. Оставалось только догонять, пригибаясь пониже и покрепче сжав автомат — палить на ходу, как Освальд, Эд не умел. Не было практики.
В дыму Эд увидел, как Зсасз выдернул с линии огня Айви, которая зазевалась — искала глазами, где Освальд, — как девица с огнеметом разнесла стойку, теперь уже окончательно. Люди падали — кто-то пришел с Освальдом, кто-то с Софией, но умирали все одинаково. Дальняя стена занималась огнем; пора было уходить.
К ним присоединилась Барбара. Злая, ее аж трясло, но зато она удачно прикрыла Освальда слева.
— Фальконе держит Табс у себя, так что выбора не было, — коротко объяснила она. — Классно, что у тебя был план B.
— Это план С. Прости за клуб, место будто проклято — никто на нем не удержался, ни мой «Айсберг», ни твои «Сирены».
Эд невольно залюбовался им — непринужденно болтающим с Барбарой, с автоматом чуть ли не в половину себя размером, тем, как он щурится, когда целится... Несколько лет назад он впервые смотрел и любовался, как Освальд убивает, еще не оправившийся от тяжелой раны, в пижаме на три размера больше, чем надо, сжимая нож, но Освальд с автоматом показался Эду еще эффектнее.
— Хочешь, забирай обратно.
— Я подумаю.
Короткими перебежками они добрались до Зсасза и Айви. Девица отлично приспособилась отстреливаться из-за плеча лучшего наемника в Штатах и видимо в большей безопасности была бы разве что дома. Но вместо дома у нее был Освальд, и она защищала его.
— Там полиция едет, — заметил Зсасз. — Чего-как, босс, это к нам или к ней?
— К нам. Не трогай. Выведи Айви на улицу, мы за тобой.
Возмутиться она не успела — Зсасз кивнул боссу и попросту выволок ее, перекинув через плечо. Благо, перестрелки — дело недолгое, если за оное дело берется Зсасз, девочка с огнеметом и расстроенный мистер Пингвин. К тому времени, как полиция с Гордоном во главе вломилась в то, что чуть раньше было «Сиренами», почти все было кончено.
Шестерок вязали всех без разбора, вытаскивая на улицу. «Сирены» отчасти тлели, отчасти исходили дымом, и оставалось надеяться, Барбара защитила тайник с боеприпасами как следует.
— Что вы тут устроили? — спросил Гордон, подойдя к ним. Без наручников наготове и один, то есть все-таки поговорить.
— Встречу старых друзей. Мы думали встретиться с дорогой подругой Барбс и вместе отправиться к Софии, но дорогая подруга Барбс успела пригласить Софию, чтобы вместе встретить нас, чуть раньше. Так что вечеринка случилась с опережением плана, прости, что поздно позвали.
— София была здесь?
Освальд резко изменился в лице.
— Что значит «была»? Она должна была здесь остаться!
Подбежал Бутч. Завидев его, Гордон чуть не шарахнулся, и Эд почувствовал мстительное удовольствие.
— Освальд, Фальконе сбежала. Она и несколько ее людей. Я стрелял, но...
— Но не попал, да, Бутч? Почему, почему все приходится делать самому? Знал же, что этим все и кончится. Никому нельзя довериться.
Освальд начал повышать голос, размахивая автоматом, и Эд аккуратно забрал у него оружие. Не хватало еще срывов на глазах у полиции.
— Успокойся. Сейчас разберемся.
Освальд обернулся к нему и выдохнул.
— Ты прав, Эд. Доблестная полиция закончит работу здесь, ну а мы закончим свою.
— Стойте-ка, — Гордон рванул им наперерез. — Вы ни с чем не разберетесь. Вас не будут арестовывать, но сейчас вы все поедете... Нигма, где вы все живете? Езжайте прямо туда и не мешайте, иначе будут последствия, слышишь, Освальд?
— Прекрасно слышу, друг мой. Просто прекрасно.
Ну все, понял Эд, пора заканчивать. Если Освальд перешел к сарказму, значит, крышечка с этой кипящей кастрюли вот-вот отправится в полет.
— Мы уже уходим, — он взял Освальда под руку и повлек за собой, сжав локоть. — Хорошего вам дня, приятного Блэкгейта вашим новым гостям. Оз... идем.
Имя вырвалось само собой, поправляться было поздно — Освальд заметил. Эд почувствовал, как враз закаменела рука под его пальцами, но только сжал крепче и повлек дальше. К Гордону подошел Буллок, и они о чем-то заспорили; наверняка выясняли, как это так можно было отпустить их.
От группы осталось немного. Зсасз, Айви, Светлячок с огнеметом, Барбара, Бутч и они двое. Спасать остаток армии Освальд, видимо, не собирался — или планировал попозже. Они отошли за угол, где Освальд вывернулся из хватки и привалился спиной к стене.
— Так. Нам надо понять, куда поехала София. Барбара, ты знаешь, где ее база?
— В поместье, наверное. Только нас там будут ждать.
— Да мне плевать. Бутч, София Фальконе захватила Табиту. Думаю, ты с нами. Барбара, ты...
— Да, — она криво улыбнулась. — По этой же причине.
— Виктор, обещаю, будет весело.
Тот оскалился.
— Диско-пати, я надеюсь, включена?
— Все за счет Фальконе. Айви...
— Я с тобой.
— Светлячок?
— За дополнительные деньги. Я на Фальконе в логове не подписывалась.
— За дополнительные деньги. Эд...
— Я с тобой. Я уже говорил. Я буду с тобой.
— Я не про то. Автомат отдай. И нам нужен план.
— Угоним полицейский фургон? — предложил Эд. — Так будет быстрее.
Освальд хмыкнул.
— Хорошо. Поведешь? Я не вожу, ты же помнишь.
Водил Освальд вообще-то неплохо, но садиться за руль не любил — из-за больной ноги.
— Да. Я знаю, где поместье Фальконе. И мне нравится вон тот, с краю, они туда пока никого не запихнули.
— Отлично. Пошли.
Полицейские с Гордоном во главе увлеченно обыскивали клуб — то есть все, что от него осталось — и отнюдь не сразу обнаружили, что их транспорт отъезжает. Невеселые воспоминания от поездок с полицией были, кажется, у всех, но зато угнать машину у полиции оказалось вдвойне приятнее. Эд прыгнул за руль.
Загадочник внутри него был счастлив. Не из-за чего-то конкретного — просто так.
Место рядом занял Зсасз. Эд, конечно, предпочел бы другой вариант, но Зсасз сказал — так удобнее наблюдать. Они гнали, включив сирену, скорее всего прямо в ловушку, но страха не было. Только азарт.
Эд все-таки написал сообщение Ли, пока они стояли на светофоре, не успев проскочить. Чтобы она знала — они идут штурмовать поместье Фальконе, если не вернутся, то хорошо бы из лесу забрать Мартина, ребенок точно ни в чем не виноват. Ответа не последовало — видно, она основательно обиделась. Может, и не зря, может, он должен был остаться с ней — после всего, что было, что они пережили, что обещали. Но оставить Освальда одного, не знать, где он, что с ним, бояться, что он погибнет, полезет под пули, начнет выделываться и непременно нарвется — это было бы слишком невыносимо.
— Помирились с боссом-то? — спросил Зсасз.
— Вроде того.
— Ладно, вычеркну тебя из списка. Но имей в виду, ты не нравишься мелкой Пеппер, и если она решит, что ты опять решил разбить боссу сердце, я вот вообще не гарантирую, что она сделает дальше.
— Можно нанять тебя на защиту?
— Чтобы я такого зрелища лишился? Ну нет.
Эд вдавил газ посильнее. Чем быстрее они покончат с Софией, тем меньше придется это выслушивать.
И поди теперь объясни кому, что он сам бы прибил любого, кто посмеет причинить Освальду боль. Если, конечно, успеет, потому что Освальд, скорее всего, раскатает обидчика первым, едва поднявшись и встряхнувшись — Айви плохо его знает, если думает, что у него не хватит сил. Хватит. Можно только восхищаться, сколько же их у него — сколько упорства, сколько смелости и стойкости, сколько веры...
Зсасз пихнул его в бок.
— Не спи, поворот пропустим.
— А? Я слежу. Некоторые люди способны делать одновременно чуть больше одного дела, знаешь ли.
Поместье Фальконе стояло за городом, хоть и близко — минут десять езды, и ты на месте. Как и особняк Ван Далей, как и поместье Уэйнов. Как будто все, кто мог, старались сбежать из Готэма подальше и свить родовое гнездо где-то еще. Даже если принадлежали Готэму душой и сердцем, как Освальд.
Сам Эд, пожалуй, отступил бы. Поискал бы, как и где найти союзников, собрал бы силы, и только потом, убедившись, что София убедилась в собственной безопасности, ударил. Освальд решил покончить с ней сразу. Добить, дожать и перехватить знамя.
Он тормознулся на шоссе, за пределами видимости из поместья. Дверь фургона тут же открылась, и Освальд высунулся, недовольный.
— Что такое?
— Ты не собираешься провести совет? Ну, пока есть время?
— Собираюсь. Все просто, Эд, ты гонишь, въезжаешь прямо к парадной двери, пока они ничего не сообразят, и мы действуем по обстоятельствам.
— Это плохой план.
— Это бронированный фургон, на нем полиция ездит. И чем быстрее мы проедем, тем меньше они успеют сделать. Давай, погнали, мы и так теряем время.
Глаза у него горели, голос срывался — как всегда, когда спорить уже не стоило.
— Ладно. Дверь закрой только.
— Не-а. Все по плану. Мы отсюда будем стрелять.
Эд переглянулся с Зсасзом.
— Нормальный план. Гони только быстрее, попасть по машине будет труднее.
— Ладно.
По своей воле Эд все равно бы поступил по-другому, но решал не он. Оставалось только вдавить газ и помчать, набирая скорость, как в дурном гангстерском фильме. Впрочем, вся его жизнь была дурным гангстерским фильмом, только вместо роковой красотки, которую герою полагалось то спасать, то поражаться коварству и бросать, то снова спасать ее, на деле чистую душой, был Освальд. Тоже довольно роковой: рядом с ним вся жизнь летела под откос и шла наперекосяк.
Пару раз успела перезвонить Ли. Эд не отвечал, он и так-то не любил болтать за рулем, а сейчас не хотел отвлекаться. Потом ни с того ни с сего попытался позвонить Гордон — Эд даже удивился, что в контактах остался и распознался его номер. Ему, впрочем, Эд тоже не ответил: ну что там Гордон мог хотеть? Чтоб Эд стукнул Освальда по голове, сунул в багажник и вывез из Готэма вон? Это Эд бы с радостью выполнил, только тогда они бы точно поссорились. Ссоры ему совсем не хотелось, а остальные варианты вроде «сдаться полиции», «отдать полиции Освальда», «поехать домой прямо сейчас» ну никак не подходили.
— Здесь налево — сказал Зсасз.
Эд послушался. Наверное, человек, знающий этот дом и участок вокруг, знает, что говорит.
Страха уже не было. Только желание добраться до твари, из-за которой Освальд страдал, и все закончить.
«И ты его получишь, — прошептал Загадочник. — Он от нас никуда не денется. Он будет наш».
Их, конечно, ждали, хотя и не успели подготовиться как следует — импровизировали, хотя они сейчас тоже импровизировали вовсю. Первую волну сняли из задней двери, как Освальд и хотел — пока Эд разворачивался боком у самой лестницы; потом Зсасз рванул вперед, и осталось только догонять.
— Нужно найти Софию, — сказал Освальд, спиной прижимаясь к колонне. Быстро выглянул, выстрелил пару раз и снова спрятался. Он тяжело дышал и с трудом стоял, ему явно было больно, но лезть сейчас с вопросами и сочувствием определенно не стоило. — Разделимся. Для надежности. Не хватало еще, чтоб они ушли через подвал, пока мы все ищем на чердаке. Или чтоб Джим не прикатил, он быстро догадается, куда мы поехали.
Айви кивнула из-за соседней колонны.
— Кстати, Эд, присмотришь за ней?
— Нет, я с...
— Это был риторический вопрос. Пошли!
Время словно сошло с ума: то замедлялось — вот Освальд бесконечно вскидывает автомат, бежит направо, в большую залу, нога подламывается, но он как-то сохраняет равновесие и не падает; Зсасз, к счастью, следует за ним, и можно выдохнуть, потому что никому другому Эд бы его не доверил, — а вот наверх побежала Айви, и приходится мчаться за ней, потому что велено было прикрывать. Это еще вопрос, кто кого прикрывает: с лестницы сверху очень удобно стрелять и в них, конечно, стреляют; и это Айви успевает дернуть Эда к стене, не он ее.
— Осторожней, — прошипела она. — Смотри куда бежишь.
Она швырнула куда-то наверх круглый флакон, раздался звон стекла — небось выстрелили автоматически, — и снова дернула Эда назад.
— Ждем. Мне ничего не будет, а ты жди.
Внизу тоже стреляли, но как следует испугаться за Освальда Эд не успел; отсчитав ей одной известное время, Айви потащила его дальше. В воздухе сильно пахло не то жасмином, не то сиренью — чем-то весенним, но как будто более вязким и сладким. Трое головорезов Софии лежали без движения с лицами приятного бледно-зеленого цвета.
— Потом очнутся, — хихикнула Айви. — Но их будет так тошнить, что они не помешают.
— Это не смешно.
— А Оззи очень смеялся.
— Наверное, это был сарказм.
Внизу рвануло. Довольно сильно. С улицы послышался вой сирен.
— Пошли быстрее, — вздохнул Эд. — Если Джим Гордон не даст нам убить Софию, Освальд страшно расстроится.
В глубине души он надеялся, что пока они здесь возятся, кто-нибудь пристрелит Бутча. Он вроде бежал куда-то вперед, в анфиладу комнат, со Светлячком, и если за нее и ее огнемет можно было не переживать, то тут надежда оставалась. По Барбаре он, впрочем, тоже плакать не стал, хотя куда пошла она, уже не заметил. Главное, что не за Освальдом, готовая ударить ему в спину.
— У нас гости, кстати, — Айви осторожно выглянула в окно — так, чтоб с улицы не увидели. — Ты что, вызвал из Нэрроуз подмогу?
— Нет... Я сказал Ли, куда поехал, но и все.
— Ну она, видимо, притащила сюда свои банды. Оззи не обрадуется. Ладно, пошли, они там пока заняты, мы еще успеем все обыскать.
Эд выглянул в окно следом за ней. «Заняты» они там были изрядно — Ли и группа ее людей о чем-то препирались с Гордоном, чьи сирены и слышались чуть раньше. Решали, наверное, кто первый заходит, а учитывая, что все были вооружены и на взводе, спор выходил горячий.
Но Айви правильно отметила: стоило поторопиться.
В этом крыле у Фальконе, видимо, были гостевые комнаты — длинный светлый коридор и много дверей, за которыми прятались небольшие однотипные помещения. Гостиница, да и только. Гости у мафиози такого класса могли жить долго и большими компаниями, так что и гостевое крыло оказалось изрядных размеров. Они обыскивали комнаты наскоро — распахнуть дверь, войти с автоматами наготове, проверить шкаф и под кроватью, проверить другие двери, если были. Двадцать секунд — и бегом. Двадцать секунд — и бегом. Окна они не проверяли — как только перестал добивать свет фар подъехавших машин, улица стала слишком темной.
До конца коридора они, впрочем, не добежали. Видно, уходившие поняли, что это бесполезно, и решили встретить их на своих условиях.
Потому что с ними и была София.
Эд выстрелил в ближайшую лампу, успев крикнуть Айви, чтоб зажмурилась. Внезапная темнота слегка сбила с толку и людей Софии, и Айви тоже — но не Эда, он был готов и пальнул по памяти, падая на пол. Айви выругалась — это дитя готэмских улиц знало такие слова, какие сам Эд только в университете и выучил — и швырнула еще один флакон. Памятуя о предыдущем, Эд задержал дыхание.
В этом, видимо, было что-то другое — они закашлялись, но звуков падения так и не донеслось. Глаза успели привыкнуть к темноте окончательно; он различал фигуры, сгибающиеся от приступов кашля, различил Софию, меньше и стройнее остальных, лицо совсем белое — она, похоже, тоже успела задержать дыхание и вскидывала пистолет.
Он выстрелил Софии в руку; вскрикнув, она выронила пистолет. Одновременно Айви, видимо, наконец, тоже привыкшая к темноте, застрелила троих охранников. Довольно метко и в голову, где только так научилась.
— Я Оззи позову. Ты карауль. Можешь дышать, десять секунд уже прошло.
— Что?.. Стой!
Поздно — она умчалась назад, невероятно довольная собой. Только туфли застучали.
— И что мне с вами делать, мисс Фальконе?
Она смотрела на него, тяжело дыша. Правая рука повисла плетью. Пахло горячим железом и кровью.
— Сколько бы он ни предложил, я дам больше.
— Я могу подкрасться сзади или поджидать тебя впереди. Но когда я покажусь, тебе уже не быть прежним. Что я?
— Чего? — она оторопела.
— Это предательство, София. Я его не предам. Он предлагал мне дружбу и верность, и ты в два раза больше точно не дашь.
Внизу раздавались голоса — высокий и звонкий Айви, ниже и жестче — Ли. Громкий и на взводе — Освальд.
«Он даст тебе больше. Защити его. Сделай его нашим».
Глаза Софии лихорадочно блестели.
— Ты же сдал его. Хотел убить. Что изменилось?
— Не знаю.
«Знаешь».
— Тогда почему ты?..
«Давай!»
Эд выстрелил, обрывая и Софию, и Загадочника.
— Я кое-что вспомнил, — сказал он, опуская пистолет. — Если долго болтать с жертвой на прицеле, она тебя заболтает, и либо придет подмога, либо она осуществит какой-нибудь план. Так что извините, мисс Фальконе. Больше вы его не тронете.
Проверить пульс было минутным делом. Не то чтоб Эд себе не доверял — просто так было надежнее.
Все. Все кончено.
Он рассмеялся. От облегчения, от счастья, от того, что сделал Готэм безопасным и все будет хорошо, и Загадочник смеялся вместе с ним, отражаясь в окнах бледной тенью. Он выводил на стекле переплетенные «О» и «Э», заключая их в стилизованное сердце, и смеялся, смеялся, как безумец. Я его защитил, подумал Эд, защитил от Софии, значит, и второго себя смогу сдержать, если понадобится. Все будет хорошо.
— Эд, что это?
Он резко перестал смеяться. На него смотрела Ли — испуганная, взвинченная, но вроде целая. Она сжимала фонарик в левой руке и пистолет в правой.
— Ты что здесь делаешь?
— Я пришла тебя вытащить, Эд, ты написал, что вы можете не вернуться...
— Я не это писал.
— Но получалось это, иначе ты бы не просил меня позаботиться о Мартине. Я подняла Нэрроуз и пришла за тобой.
— Поздно. Мы уже победили.
Он пошевелил носком ботинка тело Софии. Аккуратно, так, чтобы не запачкаться кровью.
— Это ведь ты ее застрелил? Айви сказала, она была только ранена.
— Ну да. Я проверил, мертва, но ты, если не доверяешь, можешь перепроверить.
— Я и так вижу, Эд, у меня стаж побольше твоего. Ты понимаешь, что Джим возьмет тебя с поличным?
— Она не навредит Освальду. Мне наплевать.
Злость и тревога с лица Ли исчезли, будто стерся мел на доске. Остались усталость и печаль.
— Рядом с ним ты другой. Ты не тот Эд Нигма, который...
— Который работал в полиции? Если помнишь, он убил Тома Догерти и Кристин Крингл. Нет никакого другого Эда. Мы оба — это я. Освальд просто это первый понял, вот и все.
— Ну и что мне с тобой делать?
— Что хочешь. Я ее уже убил.
В глаза ударили новые фонарики. Полиция. И Джеймс Гордон собственной персоной.
— Все, Нигма, хоть теперь ты доигрался. Брось автомат и протяни руки.
Бросить автомат Эд успел, дать заковать себя в наручники — нет. Ли вышла вперед.
— Вообще-то это я ее застрелила.
Гордон аж попятился.
— Что?
— Я ее застрелила. Исключительно из самообороны.
— Зачем ты его защищаешь?
«Смотри, она тебя все-таки любит. Или жалеет. Мы небезнадежны, да?»
На лестнице снова загремели шаги. На этот раз в коридор ворвались Освальд, Айви и остальная команда — кроме Бутча и Барбары. Не успел Эд обрадоваться, как Освальд заметил Гордона.
— И снова привет, Джим. Тебе будет интересно узнать, что мисс Фальконе держала в подвале мисс Галлаван. Твоя бывшая девушка и мой нынешний телохранитель как раз ее спасают, так что если хочешь какого-нибудь свидетеля, то иди поговори с ней. Тут ты, кажется, уже безнадежно опоздал.
Освальд прошествовал по всему коридору к ним. Остановить его никто не посмел — Гордон напряженно соображал, что делать, а без его приказа никто не решился хватать и арестовывать.
— Она больше никого не тронет, — тихо сказал Эд. — Ни тебя, ни Мартина.
Освальд присел и проверил пульс. Поднял голову — Эд встретил его взгляд, удивительно спокойный, хотя и измученный.
— Спасибо. Спасибо, Эд.
— Это я стреляла, — сказала Ли.
— Да? — Освальд с интересом нагнулся к ране. — Ну ладно.
Эд протянул ему руку, и Освальд с готовностью за нее ухватился, поднимаясь, чуть не наваливаясь всем весом. Айви тут же подскочила и подхватила с другой стороны, но ее руку он стряхнул. Еще бы, весь полицейский отряд пялился. Или нет, уже не пялился: Гордон уставился в свой телефон и что-то шептал Буллоку, вытаращив глаза, остальные сгрудились и слушали. Хоть расстреливай тут целый мафиозный отряд — не замечали.
— Джим, поздравляю, твою работу опять выполнили за тебя. Можешь выслать письменную благодарность. А, да, момент. Бриджит, дай свою игрушку. На минутку.
Светлячок — ее тоже никто не рискнул затормозить — подошла и протянула Освальду огнемет. Тот осторожно принял, повертел, поискав, как включить, и направил на тело Софии.
— Достало, что в этом городе все вечно воскресают, — объяснил он. — Так мне будет спокойнее.
Огонь был яркий, жаркий и злой. Освальд умиротворенно улыбался, и Эд высвободил огнемет из его оцепеневших рук. Протянул Бриджит.
— Пойдем, что ли? Освальд?
— А? Да. Джим, мы уходим. Вы — советую последовать нашему примеру, а то тут можно отравиться продуктами горения мисс Фальконе. Можете все-таки побеседовать с мисс Галлаван или арестовать мисс Томпкинс. Удачи.
Он так и не выпустил Эда, опираясь на него — пока они шли мимо тихо переговаривающейся полиции, которая так и не обратила на них внимание, по лестнице, в холл — там ждал Бутч, весь поникший и невеселый. Ни Барбары, ни Табиты Галлаван видно не было — видно, спасенная принцесса сделала выбор в пользу того рыцаря, что поумнее и посимпатичнее, оставив бедолагу Бутча на обочине.
— Я жду всех завтра в особняке Ван Далей, — объявил Освальд. — Вечером. Бутч, проследи, чтобы все об этом узнали. Виктор... тебя это тоже касается.
Зсасз перестал шептаться с Айви.
— Прости, босс, я слушаю. Взял вот ее номер телефона, буду на связи.
— Ну-ну. Учти, она несовершеннолетняя. Айви, ты тоже головой думай иногда.
Он улыбался. Вроде сердился, но улыбался, той чистой открытой улыбкой искренней радости, когда человек только-только поверил, что все хорошо. Ради этой улыбки было не жалко и еще раз убить Софию, что-нибудь взорвать и ограбить... да что угодно.
— А сегодня что? — спросил он.
— Сегодня я хочу остаться с семьей. Поэтому, Эд, забери Мартина, пожалуйста, и привези его домой. В особняк Ван Далей. Айви, ты сразу поедешь домой со мной. Остальные свободны.
— Я тебе до завтра не понадоблюсь? Когда привезу Мартина?
— Господи, Эд, тебя сегодня по голове били? Я же сказал: с семьей. Это ты, Мартин и Айви. И давайте уже поедем домой.
Заводя чью-то брошенную машину — Ли со своими прикатили очень уж удачно, — Эд думал, что вот так, наверное, и выглядит счастье.

***

— Он позвонит. Все будет хорошо, слышишь?
Айви пересела на подлокотник кресла и обняла. Руки у нее были теплые, волосы щекотались, и предыдущие два часа она напрочь игнорировала попытки Освальда ее отослать.
Чтобы забрать Мартина из лесного убежища и вернуться в особняк Ван Далей, Эду хватило бы минут сорок. Ну час. Два часа. Три.
Прошло шесть.
Так уже было — Освальд уже ждал Эда в этом доме, в этой самой гостиной и за этим самым столом, ждал, чтобы наконец признаться в любви вслух и прямо, и Эд обещал прийти, давал понять, что все взаимно, обещал быть рядом — и пришел со словами, что встретил любовь всей жизни. Все, что он раньше говорил Освальду, оказалось ложью, вся его вера, все его чувства, его объятия, его слова — все было ложью.
Сейчас, после того, как Эд спас его, прикрывал, обещал быть рядом, Освальд успел поверить, что хотя бы про дружбу это была правда. Про дружбу, про верность, про то, что они на одной стороне... Но телефон молчал, и Эд не вернулся и не вернул Мартина.
Айви отобрала у него бутылку виски и принесла чаю. Не пошла туда, куда Освальд ее послал, зато позвонила Виктору, поворковала с ним так, будто он уже три раза позвал ее замуж, и сказала, что в Нэрроуз Эд не возвращался, а фургон в лесу пуст.
— Вик проверит. Все будет хорошо. И Эд тебе позвонит. И, Оззи, живо дай сюда.
Она двигалась быстрее, так что очередная попытка присвоить бутылку не удалась. Глушить боль алкоголем, конечно, было так себе выходом, но Освальд уже не выносил. Не мог.
Телефон зазвонил под утро, когда уже светало. Они с Айви метнулись к нему одновременно, но тут Освальд успел первым — и был впервые в жизни разочарован, увидев имя Джима.
— Что такое? Мне сейчас не до...
— Ты смотришь? — перебил его Джим. Голос был усталый и какой-то тусклый.
— Что смотрю?
Айви стояла близко, опустив голову к трубке, чтобы тоже слышать.
— Телевизор. Освальд, у меня плохие новости. В Аркхэме массовый побег: Джером Валеска, Джервис Тэтч и Джонатан Крейн со своей бандой.
Джером Валеска... Горячее дыхание над ухом, «Почему ты такой скучный? Улыбайся, я хочу, чтобы ты улыбался, птичка моя», пальцы, скользящие по его скулам, выкрученные руки, короткие, жесткие удары под ребра, ладони, шарящие у него под полосатой робой, мнущие и рвущие ее еще больше... «Эй, я хочу назад того веселого парня, который убил столько народу, вместе нам будет так хорошо! Улыбнись, ну чего ты такой серьезный? Давай убьем санитара вилкой, которую ты стащил?»
— ...Освальд? Ты меня слышишь? Освальд!
— Да, да, Джим, прости. Валеска сбежал?
— Да. И ему нужен ты, так что мы решили его немного опередить. Приезжай в участок. Бандитов своих не бери, у Тэтча гражданские.
— Ты что, хочешь, чтобы я пошел и отдал себя в обмен на твоих гражданских? Ты уже пытался расплатиться мной за антивирус Алисы, помнишь? Честно говоря, мне не очень понравилось.
— Освальд... У него твой мальчишка, как я понял. И он хочет поговорить. Мы попробуем спланировать операцию так, чтобы никто не пострадал, но нам нужно твое согласие. Без тебя мы не накроем Валеску и не спасем ребенка.
— Да. Да, Джим, я сейчас буду. Да.
Он повторял это «Да», с трудом соображая, что делать — в глазах потемнело, горло перехватило, нога подламывалась, а мыслей в голове не осталось, только «это все из-за меня». Пальцы Айви крепко стискивали его собственные. Второй рукой она вытащила у него телефон.
— Мистер Гордон, мы сейчас приедем, ждите.
Она отключила звонок и положила телефон на стол. Встряхнула Освальда за плечи, крепко стиснув — хватка у нее была сильная.
— Оззи, пожалуйста, соберись. Я сама не справлюсь.
— Да. Да, прости. Сейчас.
Он расцепил пальцы. Нащупал трость и вцепился в нее. Убрал телефон в карман. Простые привычные действия будто вернули мир вокруг: вот он, особняк Ван Далей, теперь — Кобблпотов, вот журнальный столик, вот темный паркет, вот окна с раздвинутыми шторами и серое тусклое утро — такое обычное, будто бы чудовище не вырвалось на свободу и не похитило его сердце.
...Сердце.
Если Мартин у Джерома, что с Эдом? Сумел сбежать? Ранен? О нем Джим ничего не сказал...
Телефон негромко пискнул — сообщение. Снова незнакомый номер и снова «<3». Два раза.
У Джерома Валески была поговорка — «Считаю до трех, птичка моя, а потом с тобой может случиться что угодно».
— Айви, я готов. Ты остаешься дома, это не вопрос, это приказ. Я что-то больше не хочу терять тех, кого люблю. Если все будет плохо, уходи, Кошка тебе поможет, вы вроде дружили, а у нее этот золотой миллионер Уэйн в приятелях. Не пропадешь. Сможешь связаться с Виктором — отправишь за мной. Остальных не надо, это риск для Мартина.
— А ты?
— Выполню его условия.
— И как ты поедешь?
— На машине. Я не люблю водить, а не не умею. Я сам со всем разберусь, Валеска предсказуемый и простой, и он еще очень молод. Крейн тоже. Я умнее и у меня больше опыта.
— Они сумасшедшие и сильные, — напомнила Айви. — И они фрики. У Крейна есть газ, у Тэтча гипноз.
— А у меня есть любовь. И еще я хорошо умею прятать оружие. Они думают, я сломался, у меня ничего нет и со мной легко справиться. Так вот, нельзя.
— Ты серьезно решил идти один?
— Да, серьезно. Не дам использовать против себя никого и ничего. Ну, до встречи.
Она так и осталась стоять — оторопевшая, с недоверием и страхом на лице. Приказа, впрочем, не ослушалась. Может, наконец-то усвоила, что если просят, то не просто так, а по плану, и надо подчиняться, а не скандалить.
Плана не было. В критичные моменты никогда ничего не шло по плану: у Освальда неплохо получалось предсказывать и опережать того же Марони, иногда Барбару, получалось с полицией, с мэром Обри Джеймсом. Он знал, чего захочет и что сделает Эд. Со старым доном Фальконе было труднее, и с ним Освальд скорее договаривался, чем играл. Сначала он попытался быть честным и с Софией, но чутье не дало. Над его паранойей, он знал, посмеивались, но она выручала не раз.
Предсказывать и вычислять, чего хочет Джером Валеска, было, в общем-то, бесполезно. Освальд умел полагаться на логику и расчет, умел — на сердце. Проблема была в том, что у Джерома Валески не было логики и разума и сердца тоже не было. Он хотел превратить Готэм в один сплошной Аркхэм — мир безумия. Он хотел зажать Освальда в углу и трогать так, как Освальд был готов позволить только одному человеку, и вовсе не Джерому. Он хотел играть, но у игры не было цели и сюжета, а у Джерома не было привязанностей и слабостей. Такая привычная, такая удобная схема — найди, что человек любит, и бей прямо туда — не работала.
Давным-давно, сжимая его запястье теплыми пальцами, Эд говорил, что человек, который никого не любит, неуязвим. Его нельзя достать и ранить.
Убеждаться в его правоте было больно и очень страшно, но на такую роскошь, как сидеть и бояться, Освальд тоже не мог рассчитывать.
Ему самому рядом с Джеромом было чудовищно тяжело — а каково Мартину?
Освальд понял, что если вдруг все кончится благополучно, выправится и они победят, никакого официального усыновления он себе просто не позволит. Мартин заслуживает счастья и нормальную семью, а не опекуна, который сам свои беды разгрести не может, не то что чужие. Не воспитает он теневого наследника, а своими же руками затащит во тьму. В Метрополисе есть хорошие школы-интернаты и нет сумасшедших, мафиози и сумасшедших мафиози.
Наверное, такие, как он, просто не заслуживают ни любви — Джиму его чувства были не нужны, а Эд прямо сказал, что не любит, и застрелил, — ни детей. Только выцарапанный, выгрызенный у судьбы теневой трон, да и тот вечно теряется.
От страха, от нервов напрочь пропал и сон, и боль в ноге. Больше суток без отдыха в тридцать четыре года и многочасовая беготня на переломанной ноге самочувствию никак не помогали, а надо было сосредоточиться. Освальд не мог позволить себе проиграть эту битву — лучше уж тогда спрыгнуть с башни Уэйнов или поехать на пирс и наконец-то там застрелиться.
Полицейское управление стояло на ушах. Порядок там был... ну разве что во время Pax Penguina, то есть довольно-таки недолго, но сейчас степень беспорядка перешла все возможные границы.
Увидев, что он заходит, Джим рванул через пол-участка.
— Ты приехал один? Без Айви?
— Естественно, один, Джим. Мне нужен координатор на месте. Что произошло? Мне нужна вся информация.
— Если коротко, то в Аркхэме был массовый побег. Валеска, Тэтч и Крейн главари, с ними еще толпа, но толпа ведомая. Опасны именно они. Они захватили цех «Эйс Кемикалс», у них там гражданские... а вот это Валеска передал тебе.
Джим протянул конверт, и Освальд машинально взял.
— Я же предупреждал.
Джим отвел взгляд.
— Мы не могли действовать с информацией только от тебя.
— Ты мне просто не поверил, хотя в делах я с тобой был честен. Теперь у него Мартин, и я тебе обещаю, если с ним что-то случится, я доберусь до тебя, я тебе...
Пальцы Джима легли ему на губы, затыкая. У Джима вообще-то не было привычки прикасаться — разве что швырнуть в стену, ударить наотмашь, пнуть по больной ноге... Освальд помнил только одно объятие и неловкую ласку — когда он, тогда еще мэр, получил порцию газообразного страха от Крейна.
— Мы его вытащим, обещаю. Но нужна твоя помощь. Нужно, чтобы ты пошел к нему, один и без оружия, — Джим кивнул на конверт. — Мы уже читали.
«Лети ко мне, птичка моя <3».
— Что у вас было в Аркхэме?
— Кроме того, что он пытался склонить меня на свою сторону и втянуть в бунт? Ничего интересного для тебя.
— Почему он называет тебя своей птичкой?
— Джим, я поражаюсь, что ты до сих пор работаешь в полиции и как-то ведешь расследования. Собирай своих, у тебя здесь такой безумный базар, что Джерому даже трудиться не придется, чтобы свести вас с ума. Будьте готовы. Говоришь, завод... Я не знаю, из чего этот газ, но если и есть где компоненты — то там. Защищаться от гипноза я не умею, не знаю, что посоветовать. В Аркхэме они вроде использовали наушники... Может, вам тоже поможет.
«Лети ко мне».
Если бы это был кто-то другой, Освальд предположил бы, что в него влюбились и может даже вытаскивают поближе к себе — из города, который собираются превратить в ад. Но в него никто никогда не влюблялся, начиная с тех, кто нравился ему самому. Таких, как он, не любят, и то, что делал Джером Валеска, любовью не было.
Крейн совсем еще юный и ему нравится химия, эксперименты, сделать и посмотреть, что получится. Валеске нравится все смешное и безумное, а смешное в его представлении — когда что-то горит, взрывается, когда человек раздавлен и уничтожен, когда в людей можно играть, как в конструктор или в машинки, и ему тоже чуть за двадцать. Они оба слишком молоды и неопытны, не знают теневой Готэм, они воплощенный хаос и порядка не принесут. С Тэтчем сложнее, он свихнулся на почве Алисы-мира и Алисы-сестры, но власть его, кажется, тоже не интересовала, а интересовала перспектива превратить Готэм в одну сплошную Алису. Как с ними разговаривать, как договариваться, им даже делить нечего?.. Чем убалтывать, на что отвлекать? Им всем есть за что мстить Джиму Гордону, и можно было бы предложить им Гордона в обмен на Мартина — но с друзьями так не поступают («а он с тобой поступил», прошептало подсознание), и, что важнее, вряд ли они согласились бы на такой обмен. В конце концов, что сложного схватить Гордона самим, с их-то возможностями? Нет, надо предлагать другое...
«Эйс Кемикалс» был окружен полицейскими кордонами. И немного журналистами — эти опять везде пролезли. Освальд подумал, что если прилетят какие-нибудь безумные инопланетные захватчики, стреляющие лазерами из глаз, а им начнут противостоять какие-нибудь летающие мужики в лосинах, журналисты и тут пролезут снимать лосины крупным планом и брать экспресс-интервью у лазеров.
Его никто не остановил. Наверное, Джим предупредил.
Выбравшись из машины, Освальд понял, что на адреналине забыл дома трость. Джим сказал про Мартина, и из головы вылетело вообще все. Он не помнил толком, как ехал в участок, а вот сейчас, взглянув на лестницу главного входа, понял, что чего-то очень не хватает. Эд сказал бы — рассудка, холодной головы и мозгов, опять ты сначала чувствуешь и бежишь куда-то, а потом думаешь, зачем.
Джером вышел навстречу.
Он был не в аркхэмской робе, а в чем-то ярком — взгляд выхватил желтое, фиолетовое, зеленое цветовые пятна. Белое лицо, красные свежие шрамы, едва зашитые — его собственный удар осколком вилки. Горящие глаза.
— Привет, птичка. Так и знал, что за своим птенцом и за своей любовью ты прибежишь как миленький.
Джером, рисуясь, подал руку. Освальд принял — не злить же его, не сейчас, сейчас нельзя. Он почти слышал, как щелкают камеры: в дневных выпусках на всех первых полосах будет фото, как Джером ведет его под руку в двери «Эйс Кемикалс».
— Что ты хочешь? — тихо спросил Освальд, не особенно надеясь на ответ.
— Я же тебе рассказывал. А ты не слушал. Ну ничего, посмотришь сам. Жаль, что ты решил не участвовать, но тогда, может, хоть повеселимся?
Внутри было пусто и гулко. Цеха остановили — то ли Крейн разобрался, то ли еще раньше, до захвата. За химпромышленностью Готэма Освальд не очень следил, скорее за оружейными фабриками, и судьбу этого завода не знал.
— Знаешь, Джервис уже предлагал такой выбор нашему общему другу Джиму. Было весело, так что мы решили повторить. Вместо Джима у нас будешь ты, Оззи, а вместо женщин Джима твое семейство. Джервис, — он повысил голос, — начинай!
Они давно здесь все готовили и у них были сообщники на свободе — за сутки невозможно было бы здесь все так переделать. Невидимый Освальду Джервис Тэтч что-то сделал — и с потолка спустились две клетки, похожие на те, которые использовал Совиный суд.
В одной был Мартин, во второй Эд.
— Все очень просто, детка. Правила ты, наверное, знаешь, — Джером обнял его сзади, крепко удерживая — не давая опрометью броситься к клеткам. — Тебе решать, кто останется жить. Твой приемный ребенок, ты ведь у нас такой славный, берешь под крыло сироток, чтоб растить как родное дитя. Или любовь всей твоей жизни. Выбор за тобой.
Когда на пирсе Эд сказал «Я тебя не люблю», выстрелил и столкнул в воду, Освальд думал, что ничего хуже, больнее и страшнее он уже не переживет. Заново вставая на ноги, отвоевывая Готэм, он действовал злее и смелее, потому что верил: он уже пережил самое страшное в жизни.
Сейчас было хуже. Когда отвергают тебя, когда любимый тобой человек тебя же и убивает — это чудовищно, но с этим можно жить.
А как жить, если выбрать сейчас, Освальд не знал. Его словно сталкивали — не в реку Готэм, холодную и серую, — а в бесконечную бездну, в которой нет ничего, только выжженная пустота — потому что правильного решения нет, и жить дальше ни с одним он просто не сможет. Как отказать в жизни ребенку, который уже — твой, пусть не по крови, твое продолжение? Как предать Эда и обречь его на смерть?
Он попытался спрятать лицо в ладонях и обнаружил, что щеки мокрые от слез.
Джером перехватил ему руки, больно сжав запястья.
— Нет, смотри, смотри на них. Ты должен выбрать, Оззи, а то умрут оба, вот незадача-то получится.
Мартин плакал — тихо и беззвучно.
Эд молча смотрел прямо на Освальда. Он что-то говорил — губы шевелились, — но Освальд не слышал, он с трудом видел что-либо, кроме клеток, чувствовал цепкую хватку Джерома — боль держала в реальности, боль и страх, — а в висках так стучало, что прорывался только голос Джерома. Если б он мог — упал бы на колени и закричал. Но он не мог. Ноги подкашивались, он почти висел на Джероме и не мог ни закричать, ни выбрать, ни умереть.
— Эд, — сказал он. — Эдвард. Я тебя люблю.
Потом Освальд повернулся к Джерому.
— Возьми меня. Вместо них. Ты же хотел того классного веселого парня, который стильно одевается и избивает людей битой. Он твой. Он с тобой. Превратим Готэм в Аркхэм вместе. Только отпусти их.
Джером улыбнулся. Заживающие щеки разошлись, и улыбка окрасилась кровью, но его это, похоже, не смутило.
— Я знал, ты будешь умничкой, Оззи. Но ты понимаешь, я ведь хочу гарантий.
— У тебя есть слово Пингвина. Этот город знает, что слово Пингвина не нарушалось.
— Мы в Аркхэме все пропустили, вот беда-то.
— Если ты их не отпустишь, никакого классного веселого парня не будет.
Слова выталкивались с трудом. Освальд чувствовал, что стоит на очень тонком и хрупком мосту, один шаг — и он сорвется в пропасть, потащив за собой двух самых важных людей. Ошибаться нельзя. Давить на Джерома нельзя. Запугивать нельзя. Можно только предложить, как ребенку, сладкую конфетку и молиться, чтобы эта конфетка оказалась для него достаточно вкусной. С Галлаваном когда-то не сработало, но Галлаван не был безумцем.
— Детка, я тебя что-то не понимаю. Ребята, дайте ток, а то наша птичка никак не поймет суть игры.
Перехватив за плечи, Джером развернул Освальда обратно к клеткам, притискивая к себе. По прутьям обеих клеток прошел электроимпульс. Эд, вцепившийся в прутья, закричал и отлетел на пол. Пальцы Джерома впились больнее.
— Поясни-ка теперь, что ты имел в виду.
Он ослабил хватку, разворачивая Освальда обратно к себе.
— Отпусти их. Пожалуйста. У тебя уже есть я. Но слушай, я куда полезнее в качестве друга, а не раба. Меня не надо шантажировать или угрожать, ты можешь просто получить всего меня, целиком, не заставлять, а получить, ты же хотел. Я люблю и знаю Готэм, я буду тебе полезен. Только отпусти их. Если я буду знать, что с ними обоими все хорошо, тот классный веселый парень будет твоим. Я не смогу быть классным и веселым, если буду за них бояться.
Джером помолчал.
— Ты понимаешь, что я с тобой сделаю, если пойму, что ты решил быть плохой нечестной птичкой? Мы просто возьмем тебя под гипноз. Ты будешь скучным и неинтересным, зато безопасным. Будет как электрошок. Помнишь аркхэмский электрошок?
Освальд кивнул.
— Вот то-то же. Не хочешь быть овощем, слушайся.
— Ты их отпустишь?
Джером улыбнулся. Швы на его щеках треснули уже в нескольких местах.
— Отпущу, птичка. Ну-ка пойдем посмотрим.
Освальд осознал, что его даже ни разу не назвали по имени: то «птичка», то «детка», то это глупое сокращение. Джером будто и за человека его не считал.
Но... купился ведь? Решился?
Джером повлек его на лестницу; только сейчас Освальд заметил, что над пустыми гулкими цистернами протянуты и перила, и проходы — металлические листы. Что-то вроде второго этажа, вид сверху на весь зал.
— Жалко, что парень с загадками и любовь всей твоей жизни не хочет с нами веселиться. Наверное, это обидно, когда твои чувства не взаимны. Ну, ничего. Я тебя развеселю.
Они поднялись наверх. Освальд цеплялся за перила и за Джерома: нога уже почти не сгибалась. Наверное, было больно, просто боль не доходила до сознания.
Теперь стали видны и двери этого второго этажа — за цехами тянулись какие-то коридоры, подсобки, кабинеты. Отсюда Освальд разглядел, что клетки прицепили к манипуляторам, которыми раньше что-то делали в цистернах, управляя из рубки. Рубку он тоже разглядел, как и сидящего в ней Джервиса. На Освальда тот смотрел без всякой симпатии — наверное, жалел, что игру ему обломали.
— Выпускай их, Джервис. Мы же хотим классного веселого парня назад? А он очень просит.
Оттолкнув Освальда, Джером перевесился через перила.
— У вас будет тридцать секунд, когда клетки откроются, а потом я даже не знаю, что может случиться! Может быть, мы будем стрелять. Так что без глупостей, загадочный парень, свою птичку ты не спасешь, да и птичка больше не твоя, он сам так сказал!
Освальду хотелось кричать — пожалуйста, бегите, — но сделать так значило опять показать Джерому свою слабость, обнажиться перед ним, а все защитные слои — оружие, соратники, гордость — и так падали один за одним. У него осталась любовь, и только она и давала силы держаться и не отдавать тех, кого он любил.
Клетки открылись.
Эд метнулся к Мартину, схватил за руку и побежал к дверям. На выход, не спасать. Джером громко считал вслух.
На двадцатом счете он прервался.
— Эй, загадочный парень, смотри!
Джером дернул Освальда к себе и поцеловал.
Никто никогда не целовал Освальда так. У него были материнские поцелуи и были поцелуи Айви — в лоб, в нос, в щеку, нежные и бережные. Никто никогда не хватал его за лицо, не впивался в губы, надавливая пальцами на шею, не толкался языком ему в рот, не прихватывал зубами... Ему было мокро и противно; он задержал дыхание, попытался вывернуться, выпихнуть Джерома, но тот крепче сжал пальцы на шее.
Когда Джером наконец отпустил его, Эд стоял у дверей и смотрел. Один — Мартина он, наверное, успел выпихнуть. Выражение лица Освальд не разглядел. К лучшему, подумал он, к лучшему, только его отвращения сейчас и не хватало.
— Смотри, я сорвал эту розочку! Это ведь твой первый поцелуй, да, Оззи?
Чувствительный тычок под ребра подсказал, что надо ответить.
— Да. Первый. Джером, отпусти его, пожалуйста.
— Я отпустил, он не уходит. Загадочный парень, ты валишь или еще чего хочешь посмотреть? Так мы покажем!
Эд что-то крикнул в ответ и вышел.
Все. Их отпустили. Все хорошо. Все получилось, все хорошо — это стоило и унижения, которое пришлось вытерпеть, и боли, и поцелуя. От облегчения и перенапряжения по лицу снова потекли слезы; Освальд потянулся вытереть их, но Джером перехватил руку.
— Пойдем, веселый классный парень. Обещал же, что будешь весь моим целиком? Пойдем, надо доказать, а то я расстроюсь и не поверю. Ты же не хочешь меня расстроить? У Джонни Крейна почти закончена формула, но нужны добровольцы на пробу... Если я расстроюсь, пойдешь в первых рядах.
— Ты хочешь от меня каких-то планов? Сейчас?
— А говорили, что ты умный, — вздохнул Джером. — Я хочу от тебя потрахаться. Поиграть не получилось, зато теперь тебе деваться некуда, санитары не придут, твой загадочный парень только что тебя тут бросил. По-моему, получилось даже веселее. Ну, пошли.
Джером поволок его в подсобку.
Где-то в глубине души Освальд понимал, что до этого может дойти. Отталкивал эту мысль — но понимал. Джером всегда вел себя с ним довольно недвусмысленно, будто дразня самого себя и откладывая на потом, «на сладкое». Вряд ли Освальд привлекал его физически — как будто он мог бы кому-то понравиться — а вот сломать его, подчинить, переломить и прогнуть под себя Джерому, наверное, хотелось. Заявить всему Готэму — мол, я трахаю вашего бывшего короля.
Просто он до последнего мгновения надеялся успеть обыграть Джерома до того, как дело дойдет до... до этого.
— Ну чего ты такой скучный и серьезный? Считай, что это наша брачная ночь... ой, нет, брачный день. Звучит почти как бравный день, Джервису бы понравилось. Потом я с ним обязательно поделюсь, пусть тоже посмеется.
В каморке, куда Джером втолкнул Освальда, видимо, отдыхали между сменами — телевизор, холодильник, раковина, кресло, стол, кушетка. Лампа без абажура под грязным потолком.
Если удастся повалить Джерома на пол, толкнуть головой в холодильник, ударить дверцей... Стол кажется тяжелым, его, наверное, не поднять, но тоже можно попробовать...
— Куда ты это смотришь? На меня смотри.
— Джером... тебе ведь это на самом деле не нужно.
Джером в ответ быстрым ловким движением ударил Освальда по больной ноге, заставив вскрикнуть и рухнуть на пол. Подхватил за предплечье и толкнул на кушетку — опять задевая ногу.
— Вообще-то я с Джонни Крейном поспорил на полдоллара, что мы с тобой переспим. Хочу свои полдоллара назад, птичка, так что деваться нам некуда. Захочешь вырываться — отдам Крейну на опыты... Хотя ты все равно захочешь, так что я подумал об этом заранее.
Придерживая Освальда одной рукой, второй Джером вытащил газовый баллон.
— Минут через десять пройдет. Не бойся, мне хватит.
Освальд ждал оживших кошмаров, но это было что-то иное — двигаться стало сложнее, тело плохо слушалось, зато чувства обострились — каждое прикосновение Джерома ощущалось как наждачкой по тонкой коже.
— Можно было бы тебя вырубить, но это скучно, — объяснил Джером. — Только я не хочу, чтобы ты меня прикончил, у меня тут другие планы. Поэтому полежишь так. Моя птичка такая своевольная, да?
Я выдержу, обещал себе Освальд, я это выдержу и убью его.
Не представить на чужом месте Эда — Эд не хватал бы его так грубо, не стаскивал бы одежду, разрывая, не сжимал бы шею и запястья, не давил бы на больную ногу. Эд остановился бы в ответ на слезы. Эд не принуждал бы, ни за что. Не соскользнуть в небытие, не потерять сознание — стоит закрыть глаза, и Джером бьет по лицу, встряхивает: он хочет, чтобы Освальд все понимал и чувствовал, и Освальд чувствует все: чужие руки, которые то оглаживают, то сжимают, то наносят удары; поцелуи — Джером прикусывает ему кожу и смотрит, что получилось; чувствует Джерома внутри себя, и ему хочется кричать, потому что это — по-настоящему больно, и Джером не осторожничает, вбивая его в кушетку. Яркие глаза Джерома кажутся безумными, но он не безумен, он знает, что делает, он жадно следит за Освальдом и ловит все, что ловится: и вздохи, и слезы, и дрожащие ресницы — большего из-за газа не получается, но ему, наверное, хватает.
Лампа под потолком мигала каждые десять секунд. Грязный потолок качался: ближе-дальше, вверх-вниз.
Зато Эд жив и свободен, Мартин жив и свободен, уговаривает себя Освальд. Джером наваливается всем весом, частично — на больную ногу, и это тяжело. Ходить без трости он теперь пару дней не сможет, без трости или без ортеза, но у него ничего нет. Придется смочь, нельзя, чтоб Джером узнал.
— Птичка моя, мы сменим тебе кличку, — выдыхает Джером. Он дышит тяжело и прерывисто — может быть, уже на грани; Освальд не знает, как это должно быть: — Я зову тебя птичкой, а если все остальные будут звать тебя Пингвин, получится, как будто ты спишь со всем Готэмом, как моя мамаша. Мне не нравится. И твой королевский фиолетовый мне не нравится, король тут я. Оденем тебя в черно-красное и будем звать Арлекин. Мой Арлекин. Тебе нравится? А, ну конечно, ты пока не можешь ответить. Правильно будет «да», подсказываю.
— Джей, ты еще долго? — это был незнакомый искаженный голос, а может, уши заложило, а может, газ. Сознание путалось.
— Крейн, не видишь, я занят моей пернатой принцессой. Закончу, и мы придем, пора проводить первый запуск. Надо же показать Оззи, чем мы тут занимаемся.
— Ну ладно. Я пока все подготовлю. А птичка ничего, когда помалкивает... это А-21?
— Он самый, — Джером прижмурился и замер.
— Хорошо, я такого эффекта даже не ожидал. Ладно, оставлю вас одних, не буду мешать.
Действие газа понемногу проходило: боль из глухой и далекой стала резкой и близкой; потом хлынули звуки: капающая вода в раковине, гудящая лампочка, чьи-то крики за стеной. Джером опрокинулся на него всем весом — ни пошевелиться, ни дернуться. Боль накатывала волнами, а за ней — свет, цвет и звук. Больше суток без сна; разговоры, схватка с Софией, ночь ожидания, а теперь... а теперь еще...
Джером ткнулся губами ему в ямку между ключицами. Не в первый раз: кожа там саднила.
— Вот так, Оззи. Можешь одеваться, не выйдешь же ты к людям в таком виде... Хотя они и так все поймут. Желтая пресса будет в восторге, представляю, что о нас напишут в газетах... Или нет, даже не представляю. Наверное, нам придется их убить. Попросим Джервиса, у него большой опыт в ловле журналистов. Так что, Оззи... Эй, Оззи, что это значит?!
Лампа качнулась; свет из желтого стал ослепительно белым, и Освальд отключился.

***

Час за часом повторялось одно и то же, время будто бы закольцевалось: повтор, повтор, повтор, перемотка, повтор... Оцепление стояло плотно, от инструкций никто не отходил — Эд пытался умолять, угрожать, прорваться силой, но все было бесполезно.
— Нигма, ты не арестован только потому, что не до тебя, — рявкнул в конце концов Буллок. Он так и отирался рядом, не давал докричаться до Джеймса Гордона — единственного, кто здесь хотя бы в теории готов был помочь.
Или уже не готов. Полиция так легко отдала Освальда Валеске, будто его жизнь ничего не значила, его боль ничего не значила, он сам ничего не значил. Не в первый раз: не так давно Джеймс Гордон собирался отдать Освальда ему самому в обмен на сыворотку. Тогда Эд еще злился — убил бы вряд ли, уже в тот раз бы не смог, но наверняка причинил бы боль. Что над ним сейчас может вытворить Валеска, оставалось только гадать. И молиться.
Эд всегда так гордился логикой и холодной головой. Смотрел сверху вниз на порывистого, импульсивного Освальда, у которого планы менялись на ходу и всегда хотелось нового. Так верил: что бы ни случилось, он всегда будет рассуждать спокойно и здраво.
Перед глазами так и стояло, как Валеска окликает его, а потом хватает Освальда, притягивает к себе и целует. Грубо, силой берет то, что...
«Должно было достаться нам, Эдди».
...никому нельзя получать без разрешения. Эд нашел в себе силы крикнуть, что вытащит, что вернется, что не бросит, но Освальд вряд ли слышал; его застывший взгляд врезался в память так остро, что казалось — сквозь годы не забудется. Хохочущий Валеска, мертвые светло-серые глаза Освальда, остановившийся обратный отсчет...
Здесь и сейчас Эд готов был убивать. Даже не убивать — уничтожить. Не думая, не рассуждая, без плана — просто уничтожить, разорвать, раздавить, заставить заплатить, чтобы Валеска страдал так же — если он вообще способен на страдание — как Освальд.
Если бы не дурацкие планы поиграть в сияющего спасителя, Эд сказал бы про Джерома Валеску раньше, конечно. Он не особенно верил, что это помогло бы: аркхэмские сидельцы явно замышляли свой план давно, и предупреждения остановить их не смогли бы. Даже не заставили Освальда быть осторожнее. Но тогда между ними не встала бы очередная ложь. Если бы, если бы... Если бы Эд сам не твердил, что любовь — это всегда жертва. Конечно, Освальд запомнил, и конечно, пожертвовал собой без оглядки. Он так уже пытался сделать, только в тот раз Эд решил, что он спятил, а Освальд и не думал съезжать с катушек, он был в своем уме, и тогда, и сейчас, отдавая себя в руки психически неуравновешенному маньяку, лишь бы не тронули его любимых людей.
Мартина забрали врачи. Эд убедился, что лица смутно знакомы и он не сдал ребенка неизвестно кому, вокруг него суетятся действительно люди из больницы, и на этом решил, что здесь вопрос решен. Врачи хотели и им заняться, но он сбежал и остался с полицией. Может, стоило поехать с ними, может, стоило поехать к Айви. Он даже подумать об этом не мог — о том, что можно взять машину и уехать от «Эйс Кемикалс», где Освальд остался в руках воскресшей мрази.
Это было так чудовищно нечестно. Неправильно. Неправильно, что Освальд жертвовал собой, неправильно, что Валеска целовал его, неправильно, что полиция ничего не слушала и ставила толпу горожан выше и важнее самого важного человека для Эда. Толпа была не слишком большой; когда Эда и Мартина поймали на въезде в город, он внимательно слушал и смотрел, что происходит вокруг — рассчитывал, что потом пригодится. Валеска, Тэтч и Крейн захватили квартиры рабочих того самого «Эйс Кемикалс» по соседству с цехами, заперли заложников в одном из залов, а потом Крейн занялся своей бывшей формулой страха, доработанной во что-то новое, Тэтч — заложниками, а Валеска потребовал у полиции Освальда.
Пару раз на него наткнулся Гордон. Велел убираться, пока не арестовали, и умчался. Валеска с товарищами удерживали в заложниках гражданских, и Гордон думал о них. Не об Освальде.
А потом Валеска нанес первый удар.
Он выпустил где-то треть заложников — человек двадцать, кажется. Их вытолкнули за дверь, и они безвольно замерли, глядя перед собой пустыми, как у кукол, глазами. Их по одному вывели за кордон, вокруг засуетились врачи, но сделать толком ничего не могли: люди шли, когда их вели, а когда отпускали — останавливались. Не отвечали на вопросы, не реагировали на прикосновения и норовили сбиться все вместе. Эд надеялся, что в поднявшейся суете проскользнет к дверям, но оцепление не сняли. Зато его вынесло прямо на Гордона.
— А ты что здесь делаешь? — он, казалось, удивился.
— Пропусти меня туда.
— Эд. Слушай. У него там человек шестьдесят заложников...
— Пятьдесят шесть. И мне плевать. У него Освальд. Не идете сами, так меня пустите!
— Ничего с ним не будет, они с Валеской договорятся. Эд, сейчас не до тебя, но мы будем вынуждены тебя арестовать, если ты продолжишь мешать нам спасать людей.
— А Освальд вам что, не человек?
— Да тебе-то какая разница? — рявкнул Гордон, явно выходя из себя.
— Я люблю его и не брошу!
Выпалив это, Эд умолк. Слова вырвались так резко, так непрошено — он не был готов, хотя они зрели давно, спали внутри, крепли, крепли — а теперь пылали в сердце, распаленные страхом потерять и больше никогда не увидеть.
«Я люблю его», — эхом отозвался Загадочник.
«Я люблю его», — повторил Эд. Второй раз оказалось проще, и сердце откликнулось: да, правда. И когда стрелял, и когда потом сходил с ума от невозможности жить в мире, где Освальда нет, и когда выхаживал, зашивал рану, отогревал, завернув во все домашние пледы и обнимая, и когда загадывал загадку про любовь, ловя теплые отблески в глазах, и когда пытался поймать и убить, злясь, что Освальд — не его, не подчиняется, делает по-своему, не сдался, и когда искал, чем заткнуть дыру в сердце...
С первой встречи в полицейском участке. Пять лет, чтобы понять, что это — не просто восхищение, желание быть рядом, греться в лучах криминальной славы, желание обнимать, прикасаться, вдыхать хвойный свежий парфюм, желание знать, что твое мнение для него — первое и самое важное, осознание, что твой мир без него — тусклый и пустой... Что все сложнее. И проще.
«Люблю».
Гордон смотрел ошарашенно.
— Я думал, у вас временный союз. К тому же, ты пытался его убить. И очень хотел преуспеть.
— Это сложно. И сейчас — неважно. Просто дай мне помочь вам, потому что я хочу его оттуда вытащить. Пусти к тем, кого Валеска вывел, это наверняка послание. Поймем, чего он хочет, — придумаем, как остановить.
Идея работать вместе с полицией не вдохновляла, но Эд не представлял, что можно сделать в одиночку. Знал только, что полиции Освальда не доверит: они с легкостью им пожертвуют.
Отпущенные заложники стояли, сбившись все вместе — как только тех, кого отвели в сторону, выпускали, они тотчас бездумно шагали к остальным.
— Их обыскали?
— Нет, Эд, мы начали с медицинской помощи.
— Ну так обыщите. Валеска не мог смолчать. Или... или нет, пусть от них все отойдут.
Гордон несколько секунд глядел на него, прищурившись, и молчал. Потом наконец решился.
— Ты, пожалуй, прав, Эд. Спасибо. Жаль, что твои мозги сейчас тратятся на... преступления.
Через пару минут и некоторое количество споров отпущенных заложников оставили в покое. Как только вокруг них образовалось свободное место, они перестроились — сцепились за руки, кто-то встал в круг, кто-то в линию.
— Что это еще за... «Ха-ха-ха»? Серьезно?
К ним подошел Буллок. Обошелся без вопросов типа «а он тут что делает» и сразу перешел к сути, даже странно — наверно, теперь все уже понимали, что Валеска не затевает ничего хорошего и действует всерьез. Несмотря на «ха-ха-ха».
Тот, кто стоял в хвостике среднего «а», вскинул руки и начал делать движения, будто что-то пишет. Переглянувшись с Буллоком, Гордон достал истрепанный блокнот и вложил в чужие ладони. Догадались они быстро: не иначе, в эту игру с ними уже успели поиграть.
Эду хотелось подойти, встряхнуть и спросить: что вы там видели, что Валеска сделал с Освальдом, где он — но вряд ли загипнотизированные люди могли бы ответить ему нормально. Прошло несколько часов. Что могло случиться с Освальдом — наверное, уже случилось. Нет смысла бояться, нет смысла снова и снова думать, что там с ним. Можно только что-то сделать.
Полиция расшифровывала записи, и об Эде опять позабыли.
Что можно сделать?
Освальд не сдается, он просто не умеет. Если у него были шансы, хоть какие-то, он должен был дать знак.
Что можно сделать, если рядом Валеска?
Эд решил начать с обыска. Валеска наверняка начал бы таскать Освальда за собой, ему нужна публика, ему нужно видеть лицо жертвы. Если была хоть малейшая возможность оставить записку или какой-то знак, Освальд это сделал бы.
— Что ты делаешь? — Гордон заметил его действия на карманах третьего человека.
— Ищу подсказки. Что у вас?
— Джером Валеска хочет миллион, вертолет и какие-то уэйновские патенты. Мы связались с Брюсом, он готов помочь, но эти безумцы ничего не должны получить. Ты что-то нашел? Нам надо спасти людей.
— Пока нет. Можно я вернусь к делу?
— Да. Да, конечно.
Весточка обнаружилась на старике с дрожащими руками. Эд едва замечал, чьи карманы обшаривает, но этого мужчину запомнил еще в заложниках: он просил воды для тех, кому стало плохо. Не получил, конечно.
У Освальда была булавка для галстука — тонкая, длинная, с мерцающим аметистом. Они вместе ее выбирали. Вместо галстука булавка была криво подколота внутри кармана и удерживала выдранный откуда-то смятый лист с химической формулой. Почерк был Эду незнаком; руку Освальда он бы узнал из тысячи.
— Тут кое-что есть. Отдай Фокси, наверное... стой, без булавки.
Гордон посмотрел неожиданно сочувственно.
— Это Освальда?
— Да. Он, скорее всего, стащил вот это... не знаю, что, а когда Валеска выбирал, кого отпустить, передал.
— Это сильный риск. Думаешь, он стал бы так подставляться?..
— Плоховато ты его знаешь за столько лет.
Гордон не ответил — да что тут было отвечать? Он смял листок и умчался прочь. Наверное, искать Люциуса Фокса или мелкого Уэйна.
Три часа. Освальд был в руках Валески три часа. Самому Эду досталось больше времени, но его не целовали силой, его не лапали, забираясь под одежду, его просто придержали при себе, а Освальда — хотели. Три часа. За три часа можно доехать до Метрополиса по автобану. Нажать красную кнопку и развязать мировую войну. Расчленить тело и растворить в кислоте. Три часа.
Он с трудом соображал, что делать. Время будто бы чудовищно ускорилось; счет шел на минуты, надо было бежать помогать Фоксу разобраться с формулой, изобретать способ пробраться на завод, подбивать полицию на штурм — плевать, плевать на заложников, там Освальд — торжество в глазах Валески, смотри, мол, ты думал, он твой, раз ты выкрал его из Аркхэма, но я забрал его назад, он мой и будет моим, — а Освальд просто взял и отдал себя в обмен на них, будто так и надо, и смотрел, смотрел, и...
Эду хотелось кричать. И убивать. Он стискивал в кулаке булавку, но понял это, только когда ладонь стала мокрой — не заметил, как сжал, сам себя раня острием.
Один из корпусов завода вдруг начал проваливаться внутрь, будто складываясь. Потом загудело и полыхнуло пламя, а за ним пришла ударная волна: Эд видел, как суетящуюся полицию посбивало с ног. Не его — он сидел на асфальте, прислонившись к какому-то грязному ящику.
Ожило радио — все станции в окрестных машинах. Говорил Валеска — жизнерадостно, будто ребенок, которого повели в кино, в зоопарк и купили мороженое.
— А вот и первый звонок в нашем театре! Вы там что-то не торопитесь, дорогие зрители! Помните, звонков всего три... Если я не передумаю. Моя птичка вам подтвердит, что я ужасно непостоянный, да, Оззи?
Пауза. Шорохи. Потом — тихий твердый голос:
— Он будет считать до каких захочет, а потом мы все вместе повеселимся. Просто повеселимся. Страшно повеселимся. Вы все увидите сами, если будете смотреть на сцену. Потому что он больной ублюдок, а я...
Звук удара.
— Ой-ой, — продолжил Валеска. — Что-то моя птичка играет не по сценарию. Извините, я сейчас ей напомню слова.
Снова звук удара. Освальд вскрикнул.
— Пойду воспитывать птичку и готовить второй звонок. Если не хотите видеть занавес, поторопитесь!
Он жив, по крайней мере, он жив. Это лучше, чем ничего — лучше, чем не знать, больше, чем впустую надеяться.
Только как его оттуда вытащить?
Подбежал Гордон — запыхавшийся и весь в грязи. Эд понадеялся, что чувствует он себя так же, как и выглядит.
— Эд, ты нам нужен. Что он пытался сказать?
— О чем ты?
— Что Освальд пытался сказать? Он не стал бы подставляться попусту. Он что-то пытался передать. Ли говорила, как вы общались шифрами у Валески под носом. Он наверняка ждет, что ты ему поможешь. Он говорил с тобой. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился и подумал: что он пытался сказать?
«Им все равно. Им все равно, видишь, Эдди? Валеска приготовит из него рагу, пустит его по кругу через всю свою банду, а Джеймсу Гордону все равно».
«Замолчи. Я не смогу его спасти, если будешь мешать».
— Эд? Понимаю, ты переживаешь, но кроме тебя, Освальда никто не поймет. Даже я.
— Ну...
«Страшно повеселимся».
«Мы все».
— Что бы Валеска ни планировал, это коснется всего города. Не знаю, какое-то массовое оружие? Может, он решил распылить тот пугающий газ?
«Повеселимся».
— Или не только пугающий. Джим, я не знаю. Когда вы пойдете на штурм?
Гордон медленно изменился в лице.
— Господи, та формула... Эд, спасибо! Вы с Освальдом очень нам всем помогли!
Он умчался, так и не ответив ничего ни про штурм, ни про то, что полиция вообще собирается помогать. Не то чтобы Эд сомневался, просто лишний раз убедиться было нерадостно.
Конечно, Освальд, отправляя подсказки, ждал, что помогут ему самому — из благодарности ли, потому ли, что как идиот верил в Джима Гордона — Эд давно бросил попытки понять, с чего.
Полиция пытается договариваться, чего-то добиться, чего-то вытрясти из Валески, а это ведь бесполезно. Валеске не нужно много денег и власть, это скучно, это неинтересно, это работа — Эд помнил, какая именно и как он помогал Освальду утрясти оба расписания — теневое и мэрское. Время на сон и еду там предполагалось, но в основном была работа. Валеске нужна сцена, а никакой сцены у мафиозного короля нет, ты просто как будто все время решаешь загадку про волка, козу и капусту, только капуста норовит сожрать волка, лодка — потонуть, а лодочник с козой вытворяют такие непотребства, что хоть вон беги.
Тогда чего же он хочет? Зачем ему Освальд?
Грохнуло — гулко, раскатисто, протяжно. Север окрасился густым черным дымом. Где-то у реки.
— Второ-о-ой звонок!
Снова ожило радио. Они как-то перехватывали сигнал и подменяли своим. Где-то на заводе должна быть точка, откуда это можно сделать.
— Моя птичка больше не может с вами поговорить, так что поговорю я. Гони деньги, Гордон. А то мы еще что-нибудь взорвем. Я только забыл, что: мы разложили бомбы по всему городу. Смешно, да? Прямо у вас под носом.
Это конец, понял Эд. Все, сейчас полиция и спецназ побегут прочесывать Готэм, проверять, где еще заложены бомбы, искать угрозы... И Валеска сможет делать что хочет — никто ведь не перехватит.
Он побежал к Гордону. Неважно как — упросить его начать штурм, шантажировать, угрожать — не имеет значения. Лишь бы дать Освальду шанс.
И все же опоздал.
Медленно, медленно распахнулись двери, и заложники начали выходить — медленно, медленно, по одному. Пустые глаза, застывшие лица. Они проходили несколько шагов и падали.
— Группа, внутрь!
Никто не остановил Эда, когда он рванул вслед за полицией. Никто не посмел.
Тихо. Пусто. Гулкое эхо шагов. Лестница — вот здесь Валеска целовал Освальда, прижимая к перилам. Наверх — подниматься круто, с больной ногой было, наверное, невыносимо.
Пусто. Пусто. Пусто. Пустые подсобки, пустые кладовки, пустая рубка управления.
Пурпурный галстук, брошенный в коридоре. Ткань смята и явно сорвана с шеи. Отпечатки ног — по нему успели пробежаться: не то полиция, не то еще кто.
Эд подобрал галстук и стиснул в кулаке.
Издалека послышались крики. Встряхнувшись, Эд побежал туда, на звук — коридор вел в другой цех. Там держали заложников; впрочем, сейчас ни одной живой души не осталось. Только цистерны и мусор на полу — чей-то ботинок, чей-то носовой платок, чей-то выпотрошенный бумажник...
В одной огромной цистерне плескалось что-то ядовито-зеленое, от второй шел пар.
Пусто. Никого.
— Эд, — Гордон подошел к нему с кислым лицом, — они что-нибудь при тебе обсуждали? Пока мы отвлекались на взрывы и заложников, они успели сбежать. Нам надо понять, куда и как.
— Они утащили Освальда.
— Да, да, наверное. Пожалуйста, Эд, сосредоточься.
Над головами снова грохнуло. Посыпалась пыль; Эд метнулся под защиту стен и коридора, прочь из зала.
Потолок вдруг ожил — обернулся натянутой тканью, снова хлопнул; ожили тросы, и над разъехавшейся крышей всплыл дирижабль. Тяжело, медленно — явно с грузом. Всплыл и медленно поплыл над Готэмом.
— Они все давно спланировали, — горько бросил Гордон. — Надо же было спрятать тут эту машину. Подготовить взрывы. Валеска не за день это устроил. Он сидел в Аркхэме и готовился. И ему помогала София, больше некому. Потом она его, скорее всего, кинула бы... Что он ей, интересно, пообещал?
Сломать и замучить Освальда, хотел крикнуть Эд, но не стал. Ему казалось — произнести страшное значит сделать это страшное реальностью. Нет. Нельзя. София Фальконе хотела перехитрить Валеску, но не устояла против них. Валеска воспользовался своим же планом и сделал... Что? Сбежал на дирижабле? Что он делает?
— Я пойду проверю радиостанции, — Эд сам с трудом узнал свой голос. — Может, найду какой-то след.
— Звони, если что-то найдешь. И, Эд... Мы постараемся вытащить Освальда. Но пойми, сначала — Готэм.
— Да. Я понимаю.
Гордон полицейский, для него будет так, да — но Эд с пугающей ясностью понимал: ему плевать. Если Валеска сожжет город, если Крейн превратит башню Уэйнов в гигантское пугало, если Тэтч объявит мэра Обри своей новой Алисой, если... неважно, неважно, что будет с Готэмом, если они с Освальдом сбегут.
Улицы были пусты. Готэмцы, казалось бы, ко всему привычные, на всякий случай все же не высовывались. Телефон обвесился пропущенными звонками — Ли, снова Ли, Айви Пеппер, какой-то незнакомый номер...
Эду было все равно.
Радиобашня кишела и бурлила. Эд сходу понял: ловить тут нечего, работа штатная. То есть не штатная, раз у них перехватили сигнал, но по крайней мере, саму станцию никто не захватывал. Чертовы технические гении, преступники нового поколения... хотя это теперь проблемы полиции. Не его.
Телефон зазвонил. Эд мельком бросил взгляд на экран, и сердце болезненно зашлось: на этот раз номер был знаком. Руки мигом вспотели; он стиснул трубку, нажимая на прием.
— Освальд? Ты живой?
— Здравствуй, Эд. Я так рад слышать твой голос. Ты в городе, да?
— Естественно, я в городе. Где ты? Как достал телефон? Как мне тебе помочь?
— Эд, я хочу, чтобы ты навещал могилу моей мамы, ладно? И позаботься о Мартине.
— Ты что несешь? Ты где? Что с тобой?
Эд не хотел кричать, но тихо не получилось.
— Наверх посмотри.
— Там только дири... О черт.
Это было как удар по голове. Эд мог только повторять — черт, черт, черт, — потому что на ум ничего не шло. От злости и отчаяния из головы вылетели все слова, которые тут можно было бы сказать.
— Они все продумали. Отвлекали полицию, готовили газ, заряжали дирижабль... Здесь автозапуск. Они очень хорошо подготовились. Если повредить управление, дирижабль рухнет на город, газовые баллоны лопнут — и накроет может не весь Готэм, но районы. Если ждать, то сработает таймер, и всех облучит прямо с высоты. Я... я звонил Джиму. Можно посадить дирижабль в реку, вода как-то нейтрализует газ. Я попробую. Это шанс, Эд: если ничего не делать, первая доза будет моей, и... я не знаю, что именно тогда отсюда заберет Джером. Они этот газ не тестировали. Собой я точно не буду, и этого я не допущу. Я, в общем, хотел на всякий случай попрощаться. Глупо, да?
— Очень глупо! Кто тебе сказал, что вода нейтрализует газ? Кого ты слушал? Оз, не смей! Оставайся на месте! Сколько времени на таймере?
— Восемьдесят шесть минут. Что ты?..
— Я успею. Не вздумай садиться в реку, слышишь? Ты не выплывешь. Оставайся там. Маневрируй над городом. Слышишь? Оз, ты меня слышишь?
Трубка молчала несколько секунд.
— Ты думаешь, мы сможем? Я уже пытался, Эд. Если эту штуку безопасно посадить, я тут же получу свою дозу. Он... этот... Джером все рассчитал. Он получил что хотел, а потом решил, что я слишком своевольный. Он решил, что очень смешно уничтожить Готэм, как я его люблю, моими руками, а потом уничтожить меня.
Голос у Освальда дрожал. Эд представить боялся, что он там сейчас чувствует — один, обреченный прихотью сумасшедшего мудака.
— Пожалуйста, доверься мне. Пожалуйста. Оставайся там, никуда не садись. Ни в реку, никуда. Мы спасем Готэм вместе.
— Лучше с другом в темноте, чем одному на свету, да?
— Не в этом дело. Просто мне одному — ни к чему.
Дыхание сбилось. Но фразу Эд закончил.
— Мне одному это ни к чему, Оз, ни спасать Готэм, ни жить. Я уже пробовал. Без тебя — ни к чему.
— Ни к чему одному, но для двоих — бесценно, — тихо отозвался Освальд после нескольких секунд.
— Да. Ты обещаешь не делать глупостей? Подождешь?
— Подожду.
Эд сбросил вызов. Ему хотелось слушать голос Освальда, хотелось оказаться рядом, обнять, услышать ответ на свое признание — чуть более определенный, чем то, что ему сообщили, но для этого надо было перестать вздыхать и начать действовать.
Он набрал Фриза. В войну тот лезть не захотел, но теперь война окончена, теперь речь обо всем городе и о спасении всех. Задним числом уже Эд подумал, что из Гордона так есть шансы вытрясти амнистию — на них с Освальдом так точно, а на остальных, пожалуй, с вероятностью.
— Нигма, опять ты? Я же сказал, что лезть в ваши разборки не буду.
— Это уже не наши. В окно выгляни. И телевизор включи.
— Я выглядывал и включал. Кажется, это проблемы полиции.
— Это проблемы всего Готэма.
— Тебе не кажется, что от тебя и от твоего Пингвина у Готэма многовато проблем?
— От Джерома Валески их будет еще больше. Подъезжай на угол Сент-Дор и Эдем и возьми свои игрушки. Пингвин в долгу не останется.
— А почему он сам не позвонил?
— Немного занят. Его-то нам и придется спасти.

***

Стоило закрыть глаза — и снова рядом оказывался Джером. Руки Джерома на груди, на бедрах, на шее, перехватывают запястья, дыхание Джерома — горячее, колючее, глаза Джерома, в которых одно: ты — мой.
По крайней мере, с этим последним Джером понял, что просчитался. Умирать от этого все равно приятнее не стало.
Тэтч хотел посадить за штурвал кого-то из рабочих, только загипнотизировать, но Джером так разозлился от попытки Освальда предупредить полицию, что сорвался. Попытка вышла все равно дурацкая — Освальд подозревал, у Джима не хватит сообразительности. Может, мальчик Уэйнов поймет. Но молчать было невозможно; если не донести что происходит, его точно никто не вытащит. Да и город было жалко. Готэм заслужил многое, но не Джерома.
За свою жизнь Освальд бывал в отчаянии не раз и не два — его сбрасывали в реку, он умирал в лесу, он все терял, от него отказывался любимый человек. Он побывал под прессом для машин, под кислотным льдом, под дулом пистолета вообще бессчетные разы...
А вот уничтожить его же руками, пусть невольно, все то, что он пытался раз за разом построить, еще никто не пробовал.
Выбор был невелик — уничтожить дирижабль вместе с собой, уведя от города в глушь или в реку, остаться и ждать свою судьбу — или поверить Эду.
Освальд сам не знал, с чего решился позвонить и попрощаться. Зачем бередить душу, и так все плохо — от звонка Джиму вот стало еще хуже, потому что Джим не придумал, чем помочь. Ждал самопожертвования, а не решения. У него здорово выходило: Освальд пожертвует собой и освободит Готэм и от себя, и от джеромовых сюрпризов.
Эд просил ждать. И... и признался.
В признание Освальд не верил. Просто его пожалели — Эд давно выбрал и между ними давно разошлась пропасть, разбитая яростным «я тебя не люблю» и холодной речной водой. Просто жалость, просто прощание — умирающим больным говорят, что все будет хорошо, и все понимают, что это вранье. Просто так принято.
Но услышать еще раз голос Эда было слишком важно.
Умирать не хотелось — никогда не хотелось по-настоящему, — но выхода Освальд не видел. Или спасти Готэм ценой себя, или ждать того, что будет. Может, газ превратит его в овощ, и тогда будет уже все равно, что с ним еще вытворит Джером. Правда, если ему будет все равно, Джерому станет неинтересно, он ведь ждал реакции. Готэм превратится в ад, но это будет уже неважно. Все будет неважно. Может, не такой уж плохой выход...
Он так старательно отталкивал все мысли о том, что Эд может правда за ним вернуться, что не поверил, когда в гул двигателя ворвался еще какой-то шум. Другой.
Если бы Освальд мог — вскочил бы, наверное, но Джером пристегнул его наручниками за больную ногу к трубе. На щиколотке браслет как раз сошелся, а встать и опереться на ногу Освальд совсем не мог. Джером что-то-там повредил, когда слезал с него и навалился всем весом, а потом таскал за собой, придерживая за предплечье. На адреналине было выносимо хоть отчасти, а сейчас — невыносимо вообще. Можно было, цепляясь за ту самую трубу, встать и дотянуться до управления, Освальд пробовал, — пока ведомый автопилотом дирижабль попросту висел, даже не слишком высоко над городом. Но не бегать и не вскакивать.
В иллюминатор было видно немного — здания, кусок неба. Освальд даже район с такого ракурса не рискнул бы опознать, одно понятно, что не Нэрроуз и не Аркхэм.
А потом иллюминатор выбило. Внутрь кабины грохнуло стекло — он еле успел прикрыть голову — мелькнула веревочная лестница, которую качало и трепало во все стороны — снова грохнуло, и в кабину впрыгнул Эд.
За плечом у него висела пушка Фриза.
— Я же сказал, что приду. Где этот газ?
— Вон баллоны. За моей спиной.
— Ага. Сейчас.
С пушкой Эд управлялся неумело, хотя и проворно. Направил, прицелился — Освальда обдало холодом, и весь грузовой отсек вморозило в огромную прозрачную глыбу. Дирижабль ощутимо тряхнуло.
— Так, теперь тебя. Ты идти сможешь?
— Не знаю, попробую.
Эд направил ледяную струю на трубу. Металл, касавшийся голой кожи, обжег — останется, наверное, след на всю жизнь, подумал Освальд. Эд ударил прикладом по заледеневшему концу трубы, разбивая, и вытряхнул обломившуюся цепочку из осколков.
— Все, пошли. А то сейчас упадем. Фриз нас вечно ждать не будет.
— Подожди, мы над жилыми районами.
— И что?
— Направим в реку. Втащи сюда лестницу, пока мы не упали.
Что делал Эд, Освальд не смотрел. С техникой у него всегда было плоховато, но он видел, как заводили дирижабль, и постарался запомнить побольше — где давление, летевшее сейчас куда-то в красный сектор, где рычаг, где ручка управления... Наверное, в глубине души слишком надеялся, что как-то выкрутится. Опять.
— Все? Оз, время!
Дирижабль сильно тряхнуло; пол накренился.
— Все. Или в реку, или на склады. На нежилой район.
Эд крепко обхватил его за талию — он, оказывается, успел пристегнуться к лестнице — и выскочил в иллюминатор, выдергивая за собой.
В лицо ударил ледяной ветер; их тут же понесло в сторону — теперь Освальд различил вертолет. Так Джим все-таки решил помочь... Эд держал крепко, хотя не слишком удобно, пальцы вмиг закоченели, и Освальд порадовался, что от лестницы они по крайней мере не отвалятся.
Их втянули в вертолет вместе с лестницей; Освальд повалился на пол и прикрыл глаза. Чудовищное напряжение мало-помалу отпускало, и он начал осознавать: выжил. Не умер. Не надо умирать, не надо отдавать себя Джерому, не надо падать в реку — вообще ничего больше не надо, потому что и он сам, и его любимые люди в безопасности.
Пролежать с закрытыми глазами ему удалось не больше трех секунд, потому что его обняли, притискивая в теплое и мягкое, в нос ударили цветочные духи, и звонкий голос Айви произнес.
— Я так рада, что мы успели!
Он отстранился — мягко отвел ее руки и отодвинулся.
— Спасибо. Я думал, в этот раз не выживу. Это Джим дал вертолет?
Эд поморщился. Он избегал взгляда в глаза и вообще держался отстраненно.
— Это Уэйн дал. Я позвонил Фризу, потому что подумал, что нам поможет лед, Фокси сказал, что полиция не даст свои вертолеты, но дал номер Уэйна...
— А я сама позвонила, — перебила Айви. — Вы же решили, что меня можно в курсе не держать.
— Извини.
Прозвучало не очень натурально и без капли раскаяния.
— Я знаю, что ты хотел удержать меня подальше, но не надо за меня решать. И... можно совет? Захочешь отослать Мартина подальше, спроси сначала его, чего хочет он. В дурацкий элитненький интернат или жить с тобой.
Отослать Мартина подальше Освальд решил давно и твердо, но когда Айви заговорила об этом вслух, внутри все неприятно заныло. Он заметил вдруг, что глаза у нее красные и припухшие — плакала. Переживала. Из-за него.
— Я спрошу.
Эд тронул его коленку.
— Можно я посмотрю, что с твоей ногой?
— Потом. Дома.
Отвечать ему было почему-то неловко. И в глаза смотреть тоже не получалось. Хотя Освальд как раз и не врал про свои чувства, просто загнал их подальше, не разрешая себе лишний раз думать, прокручивать в голове, переживать... Ему хотелось, чтобы Эд обнял и еще раз повторил все то, что говорил по телефону, загадал дурацкую загадку, хоть про любовь, хоть про пингвинов, чтобы утешительная ложь оказалась правдой, но Эд провел ладонью по его ноге, чуть задержавшись на щиколотке, поднялся с пола и принялся отстегиваться от лестницы. Пушку он отбросил к стене, на что Фриз, сидевший за штурвалом, быстро показал ему кулак.
Ничего — он жил с нелюбовью три года и проживет еще сколько угодно. Почти все можно перешагнуть, преодолеть, если не забыть — то затолкать поглубже и не доставать. Сегодняшний день вообще хорошо бы спрятать как можно дальше. Вместе с болью, с чужими прикосновениями, с вонзившейся в спину кушеткой, с глазами Джерома, с...
Он прикусил губу, заставляя себя удержать слезы. Не сейчас, не при Айви, не при Фризе. И не при Эде. Не расклеиваться. Нельзя.
Вертолет сел — прямо на крышу полицейского участка. Вид отсюда был так себе — несколько столбов дыма из разных районов, толпа перед входом; еще на крыше стояла целая делегация. Прекрасно. Теперь люди, которых он не жаждал видеть, будут смотреть, как он не держится на ногах.
Айви молча подала руку, и Освальд принял.
— Я с вашей полицией разговаривать не буду, — буркнул Фриз, стаскивая пилотский шлем. — Имей в виду, Пингвин, Нигма сказал — это в зачет будущего района.
— Имею в виду. И спасибо. Без твоей ледяной пушки я бы здесь не стоял. Я такого не забываю. Заберешь любой район.
Освальд не стал уточнять, что перед тем, как вручить район, власть придется восстанавливать, и делать это, скорее всего, надо будет долго — кто там остался-то, и многим надо будет заново объяснять, кто такой Пингвин и почему его лучше слушать. Его мир держался на страхе, как было до него — в мире Фальконе, в мире Совиного суда, в мире распрей Дюма и Уэйнов...
Они все плохо кончили, как и Pax Penguina.
Опираясь на теплую надежную Айви, он выбрался из вертолета. Толпа — полицейские, юный Уэйн со своим дворецким, еще какие-то люди без формы и потому неопознаваемые — закричали и замахали руками.
От этого внутри разливалось приятное тепло. Как всегда и бывало — когда толпа приветствовала его, победителя выборов, его, помогающего приютам, его, возглавившего войну с монстрами... Без страха люди начинали отдавать любовь, но чем их удержать, если любви надолго не хватает?..
Эд шагнул ближе, подхватил под вторую руку, распределяя вес; Айви чуть слышно выдохнула. Ей, наверное, и правда было тяжело тащить его в одиночку, просто она не жаловалась, а он не сообразил, потому что думал о себе. Эд поддерживал осторожнее, чем она; Освальд заставил себя не отдергиваться и не отстраняться. Это ведь не Джером. Другие руки, другой человек...
— Опирайся как удобно, — шепнул Эд. — И не бойся, начнешь падать, подхвачу. И ногу твою я все-таки посмотрю.
Джим, на удивление торжественный, хотя и мрачный, вышел навстречу.
— Вы спасли Готэм. Прости, Освальд, мы не могли помочь, но я рад, что все разрешилось.
«Разрешилось»... Если забыть то, что с ним делал Джером, если забыть дирижабль и то, как он собрался умирать, можно, конечно, было бы назвать это «разрешилось». Но закричать Джиму в лицо — значило рассказать всем. Не только Джиму. Все узнают, что случилось. Что Джером с ним сделал. Будут осуждать, шептаться, может даже жалеть, но главное — будут знать.
— Да, Джим. Все разрешилось. Но видишь ли, не хватает одной маленькой детали. Вы арестовали Джерома Валеску?
Пальцы Эда на его руке сжались крепче.
— Нет. Мы арестовали Тэтча. Крейн ускользнул, Валеска сбежал, когда дирижабль начал падать. Но главное, что город не пострадал и жертв почти не было.
Джим сказал это так радостно. Почти не было жертв. То, что Джером с ним делал, ведь не считается. Никого не интересует.
— Ясно. Что ж, мы уходим. Всего хорошего.
Айви начала было что-то возражать, но Освальд пихнул ее в бок. Она дернула носом, но замолчала — поняла, к счастью, что обижаться можно попозже, а сейчас надо с законопослушным видом исчезнуть как можно дальше от полиции.
Они спускались молча. Ногу то и дело прошивали вспышки боли, но Освальд уже притерпелся. Лучше пусть нога болит, чем думать о Джероме снова и снова. Сосредоточиться на простой и ясной боли и не представлять снова и снова то, что представляется, когда закрываешь глаза.
Начинало вечереть. День получился какой-то бесконечный — еще с вчерашней войны; перестрелка с Софией, атака на ее базу, победа — огнемет обжигал ладони, но Освальд понимал: это все, это конец, она больше не воскреснет и не перейдет ему дорогу, не отберет Готэм; надежда на то, что все хорошо и завтра принесет только новые победы, Джером, его глаза, его руки, его...
Нет, об этом думать нельзя. Тогда получится, что Джером все-таки сломал его и победил.
Полиция и так не смогла поймать ни его, ни Крейна, потому что Джим в некоторых вещах неразумен как десятилетний.
Освальд резко остановился. Они едва успели выйти на улицу и не прошли и полквартала до остановки.
— Что такое? — встрепенулась Айви.
— У меня к тебе просьба. Забери Мартина у врачей или кто там его забрал. Не будут отдавать, убеди, я разрешаю использовать что угодно. И езжайте домой.
— А ты куда? Может, мы Виктора позовем?
— А я скоро вернусь. И обойдусь без Виктора. Позови его лучше, чтобы отвез тебя и Мартина, так будет спокойнее.
Пару мгновений они молча глядели друг на друга. Айви не выдержала первой — отвела взгляд.
— Я все сделаю. Но вы хоть звоните. Сам же понимаешь, каково это — не знать...
Глядя, как она уходит, Освальд подумал с удивлением, что действительно успел крепко к ней привязаться. Со всей ее нелепой заботой, с полным непониманием личного пространства, с оптимизмом на границе с детской наивностью...
А она — к нему.
Тянуть ее с собой Освальд не хотел. Ему вообще было сложно оставаться с кем-то рядом — держать лицо, разговаривать, не показывать, что хочется только спрятаться. Перед Эдом можно было не сдерживаться, он и так уже слишком много видел — и его Освальд не прогонял.
К тому же без Эда он бы все равно далеко не ушел. Трость сама собой не появилась, ортез тоже, и без посторонней помощи любая попытка ходьбы усложнялась в разы.
— Что ты задумал? Ты ее отослал, потому что задумал что-то, да?
Освальд кивнул. Эд перехватил его руку, подтягивая поближе.
— Я знаю, куда он пошел. Джером, в смысле. У них в цехах осталось немного сырья, думаю, что это план В.
— Черт... я вроде видел какую-то цистерну. Оз, давай скажем полиции. Серьезно, пусть Гордон хоть что-то сделает сам.
— Нет, Эд, ты не понимаешь. Я не усну спокойно, если не увижу сам, как он сдох.
Эд покачал головой.
— Ладно. Ладно, давай сделаем как ты хочешь. Чем тебе помочь?
— Машина и пистолет. Мы за последние сутки столько угнали, что еще одна погоды не сделает.
Это даже было бы смешно, если б не было грустной правдой: вздумай тот же Джим предъявить обвинения — им только угонов хватило бы на двадцатку, и это не считая убийств, шантажа, расстрелов и еще краж по мелочи. Сутки выдались очень насыщенные. Слишком.
— Ладно. Подожди, я позвоню Ли.
— Только не надо надо мной так трястись, как будто я сейчас развалюсь.
Эд вздохнул и отстранился, осторожно выпуская. Освальд поймал равновесие и ухватился за стену дома — по счастью, они шли по дальней стороне тротуара от дороги.
— Я просто переживаю. И хочу, чтоб Джером сдох. Он посмел тебя тронуть, и я его убью.
В его глазах появился знакомый блеск, а в голосе — знакомые нотки; для Загадочника весь мир был одним игровым полем, но вот сейчас он, кажется, был серьезен как никогда. И он, и Эд — оба они.
— Я сам. Если не возражаешь.
— Не возражаю, но пойду с тобой.
Эд отошел, набирая номер, и Освальд сполз по стене, прикрывая глаза. Он совсем запутался — что Эд чувствует? Почему не оставляет, зачем жалеет, что теперь делать ему самому — как подпустить кого-то близко, как жить дальше, как выстроить все заново?
Он до смерти устал. Знал только, что выдохнет спокойно, когда Джером Валеска перестанет быть. Иначе в этом городе никогда не будет безопасно — ни для Мартина, ни для него самого, ни для тех безумцев, кто решил оставаться рядом, несмотря ни на что.
— Оз? Ты в порядке?
Открыв глаза, Освальд обнаружил, что Эд стоит рядом на коленях и осторожно встряхивает за плечи.
— Да, прости. Я просто... отключился, наверное.
— Ли скоро приедет. Она не рада.
— Давать мне пистолет? Я верну. Сначала верну Готэм, потом выдам ей в Нэрроуз какие-нибудь привилегии, можешь так и передать. Она мне помогала, я такое не забываю.
— Вообще-то она не рада, что я решил остаться с тобой.
Эд устроился рядом, прислонившись спиной к стене. Сидеть на мокром холодном асфальте стало, пожалуй, не лучшим их решением за сегодня, но Освальду уже было все равно.
— А ты решил?
— Я... понимаю, тебе трудно мне верить. Я не слишком хорошо с тобой поступал. Но я сказал тебе правду. Мне ни к чему одному. Мне без тебя вообще как-то бессмысленно. Я пытался. Только так получилось, что счастлив я был не вторым человеком в Нэрроуз, а твоим главой администрации. И еще пораньше, когда мы жили у меня.
Освальд молчал. Асфальт перед глазами дрожал и расплывался.
— Скажи что-нибудь? Оз, пожалуйста. Я чувствую себя очень неловко. Боже, теперь я несу чушь.
— Знаешь, Эд, я так долго пытался перестать что-то к тебе чувствовать, что сейчас мне сложно. Я очень хочу тебе поверить, потому что любил и люблю. Но мне сложно.
По крайней мере, честность Эд заслужил.
— Но ты можешь дать мне шанс? Остаться с тобой и доказать? Я понимаю, что как раньше, уже не получится.
— Не получится. Придется строить что-то новое. И... я не знаю, что будет, но рад разделить это с тобой.
Пальцы Эда накрыли его собственные. Освальд осторожно вытянул их, чтобы взять за руку — ему казалось, так правильнее. И спокойнее, потому что так он контролировал, что происходит.
— Знаешь, Оз, сказать Джиму Гордону, что я люблю тебя, оказалось проще, чем сказать тебе.
— Вот теперь ты и правда несешь чушь.
Они оба рассмеялись — немного вымученно, зато искренне. Освальду казалось — между ними лопаются натянутые невидимые струны. Постепенно, медленно. Но однажды, наверное, они лопнут все, а он перестанет каждый миг ждать подвоха или вспоминать другого человека, когда Эд будет его касаться.
Когда приехала Ли, уже успело стемнеть. Она громко хлопнула дверцей, выдергивая их обоих из транса, одарила Освальда непередаваемым взглядом и протянула пистолет. Эд вскочил, забирая оружие.
— Спасибо тебе. Ты очень нас вы...
— Я, кстати, еду с вами.
— Это почему?
— Потому что вы хуже Джима. Оставишь одних, и вы по уши в дерьме.
Эд не нашелся с возражениями. Освальд, впрочем, тоже.
Опираясь на стену, он поднялся.
— Нам к «Эйс Кемикалс», Ли.
— Спасибо, что уточнил, потому что за руль я тебя не пущу, ты машины не возвращаешь.
Пока они ехали, чувства постепенно будто бы отключало. Исчез страх — впрочем, страх ушел первым, с прикосновениями Эда. Злость — сил злиться уже не было. Боль — не вполне пропала, не растаяла, просто отступила внутрь, успокоенная скорой местью за все, что Джером сделал. Осталось только холодное, стылое желание мести. Смерти. Отнять чужую жизнь и сделать так, чтобы этот человек больше не тронул ни его самого, ни дорогих ему людей.
Наверное, Эд бы на его месте выстроил сложную многоходовку, как когда-то с ним самим. Наверное, Джим попытался бы арестовать, упустил и оставил на свободе. Но Освальд не хотел многоходовку и тюрьму, он хотел вычеркнуть из бытия, перешагнуть и как-то жить дальше. Месть нужна не затем, чтобы поглумиться. Месть нужна затем, что ты живешь — а твой враг нет, и он уходит из жизни, осознавая, за что и почему.
Наверное, хорошие люди так не поступают, но Освальд и не настаивал на том, чтобы быть хорошим. Быть живым, счастливым и отомстившим его совершенно устраивало.
Оцепление вокруг «Эйс Кемикалс» успели убрать. Видимо, полиция собрала все, что смогла найти, и занялась ловлей преступников в других местах; Освальд, в общем-то, даже не удивился. Если бы готэмская полиция работала получше, ни Фальконе, ни Марони, ни другие мафиозные кланы не смогли бы подняться, и в Готэме царила бы тишь да гладь, как в соседнем Метрополисе.
— Эд, дай пистолет.
— Ты удержишь? У тебя руки дрожат.
— Удержу. Я в порядке.
После замечания Освальд понял: да, правда дрожат. Его всего потряхивало.
— Я тебе трость привезла, — сказала Ли. — Эд упомянул, твоей ноге хуже. Как врач говорю — лучше прими меры пораньше, а то не сможешь ходить.
Он серьезно кивнул.
— Непременно последую твоему совету.
Пока Освальд выбирался из машины, Эд успел отойти и бегло осматривал территорию. Ли понизила голос.
— Постарайся его поберечь. Не знаю, за что, но он тебя действительно очень любит. Поэтому у нас с ним ничего и не вышло по-настоящему.
Эд вышел на свет — длинный темный силуэт, черная тень на серо-стальной стене.
— Я постараюсь. Спасибо, Ли. Если можешь, дождись, пожалуйста, нас, я буду очень признателен.
Идти, опираясь на трость — чужую, не подобранную по росту и руке — было все же проще. Принять помощь Эда — удобнее, но лучше пусть у него обе руки будут свободны, рассудил Освальд, и хотя бы один из них сможет передвигаться свободно.
Куда им дальше, он помнил.
Лестница — не думать о том поцелуе, не-ду-мать, нельзя, — верхние пролеты. Темный коридор — не смотреть на лампы под потолком. Не смотреть, нет их, нет, нет, нет. Есть Джером, который смеется, когда другим плохо, и чтобы до него добраться, этот путь надо пройти до конца.
Не думать.
Не вспоминать.
Неважно.
Эд каким-то образом почувствовал, что что-то не так. Оказался рядом, хотя только что держался на три метра впереди.
— Хочешь, уйдем? Или позвоним Гордону?
— Нет. Нет, я сам. Я в порядке.
Снова лестница. Нельзя стучать тростью, нельзя громко дышать — здесь слишком хорошая акустика. Идти тихо. Думать о том, как не шуметь. Не о Джероме. О тишине. Только о ней.
Второй цех — там, где держали заложников и готовили смесь для газа — и вправду не пустовал. Осторожно выглянув из-за угла, Освальд увидел их обоих, и Крейна, и Джерома. Мальчишка бегал по нижнему этажу — видимо, не мог доверить тонкий процесс никому, кроме себя. Джером стоял наверху, почти над цистернами, и наблюдал.
Освальд отбросил трость — так, что она с грохотом проехалась по металлу.
Джером обернулся.
— О, привет, птичка. Я такой неотразимый, что ты все-таки ко мне прилетел? Хочешь жить долго и счастливо или понял, кто тут выиграет?
Шаг. Еще шаг. Нога подламывалась. Боль не давала ни кинуться безоглядно вперед, ни задохнуться от гнева и ярости. И каждое мгновение напоминала — кто ее причинил.
— Прилетел. Ты же подарил мне летное средство.
Пол под ногами чуть дрогнул — на подвесной проход шагнул Эд.
— А загадочный парень тут что делает? А, понял, он все-таки приревновал. Ну извини, кто первый успел, тот и сорвал розочку.
Теперь Джером повернулся к ним лицом. И отвернулся от перил.
— Я пришел тебе кое-что напомнить.
— Да? Наш поцелуй? Тебе понравилось, хочешь повторить? Иди сюда. Посмотрим, как злится загадочный парень.
Левая рука Джерома медленно ползла к пистолету. Правая оторвалась от перил — он картинно поманил Освальда пальцем.
— Не совсем. Видишь ли, пингвины не ручные птички. Пингвины хищники, а в своей стихии ты их не поймаешь.
Он выдернул пистолет и выстрелил трижды. Плечо и обе коленные чашечки.
Вскрикнув, Джером рухнул на самый край.
— Загадочный парень не приревновал, — сказал Эд, подходя поближе. Ли притащила пистолет и ему, и он держал Джерома на прицеле. — Загадочный парень хочет загадать тебе загадку: что это такое — зеленое, красное, крутится, крутится, крутится? А, ты даже ответить не можешь. Ладно. Подскажу. Это ты через две секунды.
Зарычав, Эд с силой толкнул Джерома вниз — в бурлящую ядовитой зеленью цистерну. Тело изломалось в полете — и пропало.
— А то у Гордона начнутся вопросы, — выдохнул он. — Кстати, а Крейн где?
— Не знаю и мне все равно, если честно. Пусть полиция ловит.
Освальд покосился на пистолет и швырнул вслед за Джеромом.
— Поехали домой. Я уже, кажется, больше не могу.
— Конечно. Конечно, поехали. Только можно...
— Что?
Эд осторожно притянул его к себе и коснулся губами губ. Не надавливая, не принуждая раскрываться и впускать себя, просто коснулся, совсем не настойчиво и не требовательно. Не удерживая, только давая опору и оставляя возможность отстраниться. Просто «я здесь».
— Вот что. Дома эта твоя мелкая любительница растений будет меня осуждать.
— Она не будет. Спаси меня еще пару раз, и она будет шутить про «долго и счастливо» не хуже, чем... — Освальд кивнул в сторону булькающей цистерны.
У Эда сделалось странное лицо.
— Ну и пусть шутит. В каждой шутке есть доля... Но сейчас я просто хочу домой. И пиццу. Давай позвоним Айви и попросим заказать пиццу.
— Только если без ананаса.
— Без ананаса.

***

— Это не интернат, — повторил Освальд в шестой раз за полчаса. — Мы будем забирать тебя домой каждые выходные.
Мартин продолжал смотреть на него глазами самого несчастного ребенка на свете.
— Метрополис совсем рядом, — подхватил Эд. — Если что-то пойдет не так, мы сможем быстро приехать и разобраться.
— А если тебя начнут обижать, бей по слабым местам, как я учил. Но я не думаю, что сразу начнут, эта «Лютор Миддл Хай» похожа на приличное место.
Мартин предъявил ответ:
«Вы обещали собаку».
— На день рождения. У тебя как раз закончится второй семестр, мы проведем вместе пасхальные каникулы и вместе выберем щенка.
«А вот Уэйн учился дома».
— Оз, это он у тебя научился. Все, Мартин, бегом собираться. Два чемодана, выбери самое нужное, и раз папа сказал, что щенок будет, значит, щенок будет.
Мартин изобразил всем лицом страдание, но все-таки пошел в свою комнату. Освальд очень надеялся, что собираться, а не демонстративно дуться.
Ему самому не то чтоб хотелось расставаться — но ребенку надо учиться. Элитная школа — хороший старт, ну и неплохой полигон для практики. Безопасно учиться защищать себя от любого, кто обидит, заводить друзей, искать союзников и расправляться с врагами так, чтобы на этом не поймали. Освальд и сам когда-то с этого начинал, правда, школа была в Нэрроуз, а не при «Лютор Корп.», с перспективой учиться потом в университете при ней же и работать в ней же. Эта самая «Лютор Корп.» очень заботливо взращивала себе кадры, Уэйну бы поучиться.
Оставлять его в Готэме очень не хотелось. Слишком... нестабильно, слишком мрачно — они уже третий месяц не могли толком начать отстройку «Айсберга», хотя Барбара давно все подписала. Но кто-то выкрал документы, потом делопроизводитель, занимавшийся их вопросом, был найден повесившимся в ванной... Им мешали, и Освальд никак не мог вычислить, кто.
Если бы не Эд — каждый день, рядом, вместе, утром, вечером — так, как у них это было в недолгое мэрство — он бы с ума сошел. Или кого-нибудь публично таки приубил и все-таки нарвался на арест. Но Эд вовремя успокаивал, вмешивался в разгорающиеся конфликты и мягко гасил, уводил его на воздух продышаться, и чуть ли не впервые в жизни Освальд чувствовал себя настолько защищенным. Как будто можно спокойно повернуться спиной, подставить шею — и тебя не ударят. Только обнимут. Согреют. Никогда больше не оставят одного.
На второй месяц Эд притащил папки с их делами. Стащил в полицейском участке — на вопрос, а как ему удалось, он только таинственно улыбнулся.
Папки они сожгли в камине. Золу выгребла Айви и заявила, что она очень полезна для цветов, так что их преступления отправляются создавать новую жизнь. Шутка была дурацкая, но они смеялись как сумасшедшие, смеялись и пили вино, отмечая свою свободу.
Теперь игра пошла на другом уровне. Не попадаться и не переступать грань так, чтобы в этом можно было обвинить. Шантаж, торговля информацией, наводки, подсказать нужных людей и возможных партнеров по бизнесу милым интеллигентным людям — это все требовало больше доказательств, на этом не поймать, если не вычислять специально, а Джиму было слишком не до них. Освальд слышал, полиция ловит очередного серийника, но тут помочь ничем не мог: этот конкретный помешался на картах, а из Аркхэма никого похожего по профилю не удирало. Он посоветовал позвонить коллегам в Метрополис, а потом подумал о Метрополисе сам. Не о переезде — о том, что Мартин мог бы там учиться, а не ходить в готэмскую гимназию, где до сих пор считали, что неговорящий мальчик — это очень смешно и спихнуть его с лестницы — тоже отличная шутка. Когда родители шутников распрощались с работой, от гимназии стало больше толку, но ребенку надо было ходить в нормальную школу в нормальном городе. Но не слишком далеко, потому что отсылать его насовсем не хотелось. Хотелось видеться, смотреть, как он взрослеет, как учится, начинает встречаться с девочками, ну и что там делают нормальные подростки.
Эд идею одобрил, а Мартин в восторг не пришел. Это было ожидаемо, но Освальд все же не предполагал, что реакция окажется настолько острой. Ему было грустно — потому что Мартин не хотел избранного для себя будущего — и тепло — потому что Мартин не хотел уезжать из-за него. Потому что любил.
Рождество выдалось сырое и дождливое, и провожать Мартина на учебу было вдвойне тоскливо. Освальд ухитрился намертво привыкнуть, что он есть в доме — что по утрам в столовой пахнет какао, что по всему дому валяются записки, что старые портреты Ван Далей теперь украсились и их с Мартином общим. Официальное усыновление тоже запаздывало, но заняться им плотнее Освальд решил на летних каникулах Мартина. Все равно все и так знали, что они семья.
Мартин долго махал, высунувшись из машины — несмотря на ледяной дождь. Освальд смотрел вслед с крыльца, пока машина не скрылась из виду.
— В субботу Виктор его привезет, — Эд положил руку ему на плечо. — На тебе лица нет. Что такое?
— Только сейчас понял, что чувствовала моя мама, провожая в интернат меня. Но Мартин сильнее, чем был я. И увереннее.
— Ты же его учишь. Боюсь представить, во что он вырастет.
— А я, пожалуй, не боюсь.
Эд усмехнулся.
— Ну, пожалуй. Пойдем в дом, холодно.
В гостиной пахло какао и повсюду валялись записки. Эд тронул губами висок Освальда и пошел заваривать чай.
Пять дней до выходных, наверху — детская, в которой надо прибрать; их с Эдом общая спальня и оба кабинета, за окном — теплицы Айви; так много дел, так много нитей не упустить и так много за спиной — заслонить и защитить. Так много слабостей. Так много хрупких мест.
И так много силы. Хватит, чтобы прожить ненормальную, необывательскую жизнь, в которой будет место для любви.
Общую.
цитировать