Аниме и манга 3-15К;количество слов: 6065
автор: blueberrysol
бета: Анни Ленц

Пособие по проведению школьной дискотеки (для начинающих)

саммари: История о том, как спустя три года после выпускного Бруно пригласил на танец самого красивого мальчика в классе.
Иногда мне стыдно за все, что я пережил, иногда мне кажется, было бы честней
Умереть после того, как усыпили Патрика, или после первого прослушивания «KID A»
В детстве я не мог себя представить взрослым, и мне было страшно, я думал, может,
Это из-за того, что я просто умру маленьким, от этой мысли все внутри съеживалось.

ночные грузчики — замри и умри

Поджигай, чувак! Я сам не понимаю, как
Мы в этом бешеном ритме живем.
Как найти в себе силы взорвать,
Осветив бесконечный мрак.
Я не хочу сдохнуть просто так
Под этим метеоритным дождем.
Тебе тоже нельзя умирать.

ЛСП — Метеоритный дождь


— Очень благодарен за приглашение, — говорит Бруно. Его губы расплываются в улыбке. Он держит ее несколько секунд, смотрит на нужных людей и продолжает лишь тогда, когда нужные люди улыбаются в ответ. — От меня, возможно, сейчас ждут напутствия, пожеланий, но в первую очередь я хотел бы сказать, как счастлив быть здесь.

Я не помню, когда я был счастлив в последний раз.

— …и как важно, что существует место, где мне всегда рады, и где я наконец-то нашел свой дом.
Они это любят, думает Бруно. Пусть почувствуют, что в их школе нашлось место и для ребенка со странным именем — мать Бруно итальянка — и смуглой кожей.

Бруно знает, что всегда отделывался легко. В его семье говорили только на русском, он никогда не был в Италии и не понимал — по крайней мере, до определенного момента, — почему другим людям так нравится спрашивать о «его» культуре. У его родителей не было денег на совместные путешествия, так что Италия оставалась для Бруно чем-то сродни Марсу, Шамбале и Темискире. Да и может ли в действительности существовать страна, так сильно похожая на сапог.

Школа, в которой Бруно проучился с первого по одиннадцатый класс, празднует пятидесятилетний юбилей. По этому случаю в актовом зале собрались все, кто имеет к ней отношение и кого при этом не стыдно показывать и будущим выпускникам, и родителям первоклассников.
В следующем году Бруно заканчивает один из московских вузов, и в названии его специальности есть солидное словосочетание «государственное управление». Формально он курирует программы поддержки талантливой молодежи в местной администрации, на деле — работает на человека, который готов спонсировать школу до тех пор, пока здесь учится его дочь.

Он идеальный кандидат для мотивационного выступления. К тому же на ногах у него — белые New Balance. Кажется, школьникам это нравится.

Бруно говорит еще несколько минут. Сам не помнит, о чем — мозг в такие моменты просто отключается, иначе Бруно бы точно стошнило от каждой произнесенной фразы.

Ему аплодируют. В зале много знакомых лиц, но никаких эмоций в нем они не вызывают. Из-за привычки держать все — и даже то, что давно ему не принадлежит или никогда не принадлежало — под контролем Бруно проверяет страницы бывших одноклассников и примерно понимает, кто недавно купил квартиру, кто развелся, кого на полном ходу вынесло на встречную полосу.

Бруно опускается на свое место и, пока незнакомая ему женщина говорит о том, что школьные учителя — это вторая семья, разглядывает актовый зал. Кажется, что он был здесь совсем недавно. Он легко может вспомнить, как перед последним звонком расставлял стулья, которые в обычные дни стояли рядами вдоль стен. На месте был и рояль, и тяжелый занавес со сломавшимся механизмом, и микрофонные стойки. Бруно не удивился бы, если бы кто-то задал ему вопрос: «Почему ты не на уроке?». Он, наверное, даже задумался бы, пытаясь нашарить в памяти ответ.

Действительно, почему он не на уроке? Взгляд Бруно падает на носки его белых New Balance. Он надевает их только тогда, когда отправляется куда-то на машине. В последнее время все чаще. Прошел несколько метров, и они уже запачкались. Вот и сейчас Бруно с досадой отмечает несколько пятнышек. Он наклоняется, чтобы стереть их салфеткой, и обнаруживает, поднявшись, что стул рядом с ним, до этого свободный, уже занят.

У его соседа длинные волосы, такие светлые, что он кажется альбиносом. В зале жарко, и он, зажав резинку для волос в зубах, собирает их на затылке.

Бруно замечает остатки черного лака на его большом пальце. Следы от нескольких проколов в ухе. Едва заметный шрам на переносице. Бруно узнает все эти детали — он до сих пор хорошо помнит, как выглядит Леоне.

Еще один пидор с пидорским именем, почему бы вам не подружиться.

— Привет, Леоне, — говорит Бруно. Почему-то он не знает, как того зовут на самом деле, но имя ему подходит. Может, так и зовут. В конце концов, Бруно — тоже не самое распространенное имя в московских школах.

Леоне удивленно поднимает на него глаза. Бруно чувствует, что его осматривают, оценивают — того и гляди, начнут взвешивать на весах сердце. Этот момент длится и длится, а потом недоверчивая гримаса сходит с лица Леоне, и он начинает хохотать.

Несколько человек оборачивается на него.

— Леоне? Серьезно? Меня так со школы никто не называл.

— Как видишь, мы снова в школе, — Бруно пожимает плечами и старается — и очень хорошо — казаться раздраженным, хотя на самом деле смущен. Он хочет спросить, как же в таком случае его называть, но не успевает. Женщина на сцене, говорившая о роли учителей в воспитании достойных граждан, заканчивает свою речь и говорит:

— А теперь выпускник нашей школы — мой бывший ученик — Леонид, расскажет нам, как стать полицейским.

На сцене она улыбается, но Бруно замечает, каким гадливым становится выражение ее лица, как только она занимает свое место в зале.

Значит, Леонид.

Он рассказывает, как после школы попал в армию, как потом поступил в колледж полиции, а теперь заканчивает его.

— Отрастил опять свои патлы. Думала, хоть армия из него выбьет всю дурь.

— Да там кроме дури ничего и нет, чего выбивать-то. Хоть бы его из колледжа вышибли, нам таких стражей порядка не надо.

Бруно прислушивается к учительским разговорам и понимает, что, скорее всего, и Леонид здесь не по своей воле. Правда, руководство колледжа выбрало на роль амбассадора не самого талантливого оратора. Практически всю речь Леонид читает со смартфона и, когда он спускается со сцены, ему почти никто не хлопает.

За официальной частью мероприятия следует концерт — впрочем, не менее официальный. Первоклассники поют под руководством учительницы, про которую Бруно помнит только то, что зовут ее не Наталья, а Наталия. Девятиклассник играет на рояле, и, глядя на его розовый пиджак, Бруно думает — лучше бы ты исполнил Элтона Джона, а не Чайковского. Впрочем, вряд ли репертуар выбирал именно он.

На выходе из зала Бруно сталкивается с заместительницей директора. Еще со школы Бруно помнит, что директор появляется в школе так редко, что вряд ли многие здесь знают, как он выглядит.

— Вы не уходите? — спрашивает женщина так, что знак вопроса в конце кажется лишним. — У нас впереди фуршет. Конечно, для наиболее… перспективных выпускников. А вы, я слышала, очень перспективный молодой человек.

— Хочется верить, — галантно улыбается Бруно.

Он знает самые ходовые слухи о себе: у него уже есть собственный кабинет, а в багажнике машины лежит бейсбольная бита. Может, в России действительно продается четыреста тысяч бейсбольных бит на один бейсбольный мяч (скорее всего, статистика и Илья Найшуллер врут), но в багажнике принадлежащего Бруно черного фиата лежит аптечка — а вот при себе он носит девяносто вторую Беретту и несколько ножей.

— Если хотите, я покажу вам наш ремонт. Он, правда, еще не закончен, но часть кабинетов уже обновлена: вы их просто не узнаете.

Ага, думает Бруно, для обновления оставшихся кабинетов школе требуются деньги его шефа.

— Обязательно. Но сначала хочу немного подышать свежим воздухом. В зале очень душно.

— И не говорите. Надеюсь, дети там не задохнутся. Это сейчас их мало, а на дискотеку придут почти все, будьте уверены.

Значит, скоро здесь будет много школьников. Бруно уже получил разрешение на сбор собственной бригады и думает, что кто-нибудь из толковых старшеклассников вполне ему подойдет.

Наконец Бруно оставляют в покое. Актовый зал занимает практически весь пятый этаж. Кроме него, здесь лишь несколько кабинетов — биология, химия и физика. Два из них закрыты, в третьем горит свет, лежат вещи выступающих. Несколько девочек, оставшихся присматривать за ними, поднимают на Бруно глаза и хихикают.

— Кого-то ищете?

Бруно закрывает дверь.

Этаж ниже пуст, классы закрыты. Он доходит до рекреации и подходит к одному из окон. До соседней школы меньше ста метров, окна там не горят, и Бруно кажется, будто он смотрит на огромный затонувший корабль.

У Бруно достаточно шрамов. Большинство появилось уже после школы — кратер от пулевого ранения под ключицей, следы сигаретных ожогов, похожие на родимые пятна, россыпь коллоидных рубцов по всему животу. Стараешься не замарать руки, а в результате их марают об тебя.

Однажды Бруно связали руки за спиной и подвесили его под потолок огромной, выведенной из строя холодильной камеры. Так он провисел несколько часов, пока шеф не отправил своих людей ему на подмогу. В другой раз его били так долго, что он потерял счет времени, и уже не отличал утро от вечера и день от ночи. Много всего было — но в кошмарах он всегда видит именно школу.

Он не может выбраться из здания, этажи оказываются закрытыми, и тусклые лампы в коридорах гаснут одна за другой. Он сидит на уроке и не знает, что сказать, несмотря на весь свой опыт. В одном из школьных туалетов он убивает человека — разбивает его голову об раковину, и звук раскалывающегося черепа неотличим от треска керамики.

В таких кошмарах школа всегда превращается в лабиринт, а в ее подвале — раньше там располагалась раздевалка — прячется что-то, от чего Бруно пытается бежать. Воспоминание о кошмаре становится слишком ярким, и он оборачивается, всматриваясь в темный коридор.

У противоположной стены стоит кто-то. Руки сложены на груди, голова опущена.

— Ты можешь и дальше называть меня Леоне, — произносит фигура и разворачивается, чтобы уйти. Бруно думает, что они вполне могут больше не увидеться, и эта реплика абсолютно лишняя.

— Очень приятно, Леоне, — говорит Бруно. — Не сочти за издевку, но меня зовут Бруно.

— Я знаю, — пожимает плечами Леоне, и Бруно рад, что в темноте не видно его лица, потому что он никогда не думал, что Леоне может знать его имя. Потом он вспоминает, что его представляли перед выступлением, и Леоне, возможно, в тот момент уже был в зале.

Он помнит Леоне с волосами, едва достававшими до подбородка, со смазанной помадой, и с синяками того же оттенка. Бруно помнит, как после суток без сна — отец снова оказался в больнице — сидел на трибуне школьного стадиона и смотрел, как младшеклассники гоняют мяч. Это был его выпускной класс, и Бруно плохо понимал, что делать, если отец уже не вернется домой. Взрослые друзья Бруно этого тоже не знали.

Солнце садилось, и его свет казался янтарным. Бруно жмурился и чувствовал себя мухой, застывшей в смоле и найденной археологами спустя много веков. Становилось зябко, но домой не хотелось, и Бруно рассматривал проходивших мимо людей.

Интересно, они чувствуют себя взрослыми?

Тогда он и увидел Леоне. Тот едва держался на ногах, и сначала Бруно подумал, что он пьян. Потом увидел кровавые подтеки на лице, заплывшие глаза — на его лице словно перемешивали красную и фиолетовую краску. И ведь на нем действительно была фиолетовая краска — на губах остались разводы помады.

Леоне тогда поднял глаза и посмотрел на Бруно. Он смотрел прямо, спокойно, точно это не кровь вовсе капала у него изо рта, и солнце золотило его волосы. Бруно тогда показалось, что в его голове случится короткое замыкание, если он сейчас же не отведет взгляд. И он отвел, а когда вновь посмотрел на дорожку, Леоне уже свернул в сторону.

Не задумываясь, Бруно провел по губам тыльной стороной ладони, посмотрел на нее, приподняв на уровень глаз, словно ожидал и там увидеть фиолетовые разводы. Не увидел.

Он настолько привык к Леоне из воспоминаний, что не уверен, хочет ли запоминать его заново.

Вот только сейчас Леоне еще красивее.

Из актового зала доносится музыка. Дискотека уже началась, и Бруно улавливает строчку «мальчики, соберитесь, это так некрасиво», усмехается про себя и перестает слушать.

— Отнял косяк у пятиклассника, — неожиданно говорит Леоне. Он протягивает Бруно косяк. В этот момент он похож на собаку, которая возвращает хозяину брошенный мячик.

— Неправильно, что дети вообще знают, что это такое.

Леоне хмыкает.

— Не то чтобы мы сами перестали быть детьми.

Леоне уходит. Бруно еще долго смотрит в окно, представляя себя капитаном, чей корабль вот-вот уйдет под воду. С неба идет то ли дождь, то ли снег. Бруно вспоминает, что еще не сменил летние шины на зимние, и момент рушится.

В соседнем классе он слышит возню. Что-то громыхает, звучат голоса.

— Тихо, пожалуйста. Ну пожалуйста.

Бруно практически моментально оказывается у двери класса. Лучше проверить — на дискотеках случается всякое, особенно если у одного пятиклассника уже отняли косяк. Бруно распахивает дверь и видит двух парней. Один из них, блондин, одет в зеленый костюм, который велик ему на несколько размеров, свисает с него мешком. Другой, брюнет, в спортивные шорты и черную футболку. Он выглядит так, словно его неожиданно забрали с урока физкультуры в начальной школе и подложили на парту к десятикласснику.

Бруно подскакивает к ним, расцепляет хватку блондина и кидает того на пол. Затем, волоча за собой брюнета, выскальзывает за дверь и подпирает ее плечами. С той стороны блондин судорожно молотит по двери кулаками.

— Открой! Открой!!! Откройоткройоткрой!!!

— Ты в порядке? — спрашивает Бруно. — Я должен был удостовериться, что все в порядке, когда его нет рядом. Он ничего с тобой не сделал?

— Ну, он собирался мне подрочить, — говорит парень. — Я был только за.

Уже который раз за вечер Бруно чувствует себя идиотом. Спас школьника от изнасилования в пустом кабинете географии, подвиг совершил.

Удары кулаков в дверь становятся еще сильнее. Кажется, что дверь готова слететь с петель, а то и вовсе проломиться.

— КАК! ТЫ! ПОСМЕЛ! ПОДУМАТЬ! ЧТО Я! МОГУ! С НИМ! ЧТО-ТО! СДЕЛАТЬ!!! ОТКРОЙ!!!

Удерживать дверь становится еще сложнее.

— Чувак, спасибо, конечно, но давай ты не будешь вмешиваться. Лады? Он бы никогда так не поступил, — говорит парень. Он ухмыляется. — Ну, огонь беру на себя.

Бруно отпускает дверь и отходит в сторону, и спасенный им парень замирает посреди дверного проема, так что второй парень вылетает прямо на него. Брюнет подмигивает Бруно, отдает честь и заталкивает своего друга обратно. Они продолжают переругиваться в классе, и, уже уходя, Бруно слышит почти синхронный вопль:

— Миста, какого хуя! Ты должен был стоять на стреме или где?! Что, «Великий султан» стоил бы того, что нас спалили?

Второй раз Бруно решает не вмешиваться.

Он снова поднимается наверх. В кошмарах он, по крайней мере, не чувствует себя лишним, не принадлежащим реальности, а здесь чувствует еще как.

Школьников в зале намного меньше, чем ему обещали. Стулья вновь расставлены вдоль стен и играет музыка — что-то из того, что Бруно иногда слышит в такси, если выбирается в город без машины. На одной из ступеней лестницы, ведущей со сцены, Бруно обнаруживает Леоне и направляется к нему.

Его вдруг берет такая досада, что он произносит первое, что приходит на ум:

— Подозреваешь, что это несанкционированный митинг?

Леоне поднимает на него глаза и кривит губы.

— Жду, пока поставят IC3PEAK.

Бруно садится рядом, и его раздражение улетучивается. Бруно помнит Леоне таким красивым, что у него перехватывало дыхание — перехватывает и теперь. В школе Бруно никогда не общался с ним, просто не мог найти подходящий повод, но запоминал каждую связанную с ним деталь. Это чуть не превратилось в обсессию, но именно в тот момент отец Бруно угодил в неприятности, и все завертелось.

— Как думаешь, скоро они допьют все, что принесли с собой?

— Не думал, что ты такой ханжа.

— Я просто жалею, что не последовал их примеру.

— У меня в машине есть виски.

У Леоне непроницаемое выражение лица.

— Хорошо, что не придется пить за школой, — усмехается он. — Погоди, ты серьезно?

— Да, если ты расскажешь, почему тебя называют Леоне, — улыбается Бруно.

Интересно, это считается за флирт?

— Серджо Леоне. Посмотрел «Однажды на Диком Западе» и решил, что это мой любимый режиссер. В «Контакте» сидел под таким ником, кино смотрел, но… — он медлит. — Всерьез меня так никто не называл.

— Понял, не буду.

— Нет, не понял, — Леоне качает головой. — Называй, мне нравится.

В зале становится все меньше людей и все больше мусора под ногами. Посреди зала танцует — дергается, если быть точнее — парень в нелепой шапке, но даже он не выдерживает третье повторение Skibidi.

— Заело у них там, что ли? — кривится Леоне, и в этот момент трек переключается.

Незабудка твой любимый цветок
Воздушный поцелуй станет самым горьким
Ты любишь говорить, что я тебя не люблю,
Что любить могут одни девчонки


— Под это я смогу танцевать, — Бруно поднимается и протягивает Леоне руку.

— Не боишься, что нас застукают учителя?

— Это им надо бояться, что они застукают нас.

Бруно как будто бы невзначай отводит полу пиджака в сторону.

— Серьезно? — Леоне закатывает глаза, когда замечает кобуру подмышкой, но приглашение принимает.

К этому моменту на танцполе уже никого, потому что танцевать под Тиму Белорусских могут эти странные выпускники, а вот лимонный «Гараж» сам себя за гаражами не выпьет.

У них под ногами золотые конфетти, несколько банок из-под энергетиков и фантиков. Над головой — стробоскоп разбрасывает цветные лучи, и светлые волосы Леоне кажутся красными, синими, фиолетовыми. Он одет в черное худи, ему жарко — на лбу выступают капельки пота.

Бруно хочет собрать их языком.

У Леоне отросли волосы. Бруно помнит, как они едва доставали до подбородка. Потом — в армии — были совсем короткими. Бруно видел фотографии, просматривал альбом за альбомом у всех, кто был у Леоне в друзьях.

Теперь они собраны в конский хвост до середины лопаток. Бруно кладет руку на затылок Леоне, чуть наклоняет его к себе, и Леоне послушно опускает голову. Бруно может в деталях рассмотреть его лицо, но не может разобрать его выражение. Словно Леоне это раскрытая книга с изорванными и выцветшими от старости страницами. Бруно берет его за волосы, прижимает еще ближе к себе, стягивает с волос резинку.

Волосы Леоне рассыпаются по плечам.

Он такой красивый.

— Ты такой красивый, — говорит Бруно.

Я хочу забрать его себе.

— Поедем ко мне, — говорит Бруно.

Бруно знает, что Леоне поймет его правильно. Он может послать Бруно, развернуться и уйти — вполне возможно, что они никогда больше не встретятся, но Леоне вместо этого прижимается к нему всем телом и едва заметно кивает.

Они покидают актовый зал прежде, чем кто-то вспоминает, что музыку нужно не только включить, но и выключить. В этот момент играет что-то, что подходит для школьной дискотеки еще меньше, чем все треки до этого.

Прости, мне придется убить тебя
Ведь только так я буду знать точно
Что между нами ничего и никогда
Уже не будет возможно


В коридорах никого нет. Бруно и Леоне спускаются по темным лестницам на первый этаж, чуть светлее становится только на лестничных пролетах — сюда доходит свет фонарей с улицы. Точно такую же картину — темный двор, залитый оранжевым светом — Бруно видел во время школьных дежурств. В такие дни нужно было приходить раньше всех и изображать часового, словно без тебя ни один ученик старшей, средней или младшей школы не донесет пакетик из-под сухариков до урны.

На первом этаже нет ни монстров, ни забаррикадированных дверей из кошмаров Бруно, но он все равно хочет взять Леоне за руку и довести до своей машины, чтобы тот точно никуда не делся. Он хочет затолкать его на заднее сидение и залезть следом. Они начнут целоваться прямо в машине, а потом поедут к Бруно домой.

Перед Бруно проносится еще сотня сценариев. Их так много, что, когда они доходят до машины, он уже с трудом верит, что Леоне идет за ним.

Леоне оглядывается на школу: несколько окон все еще горят, а из актового зала звучит музыка. На стекла одного из окон наклеены вырезанные из бумаги снежинки — вероятно, самое праздничное, что нашлось. На другом окне — светодиодная лента, согнутая так, чтобы получилось «50».

— Знаешь, что будет смешно? — спрашивает Леоне и целует его, не дожидаясь ответа на свой вопрос. От Леоне пахнет сигаретами, он выше Бруно и слегка склоняется над ним, накрывая его губы своими. Несколько секунд Бруно просто фиксирует детали — запах сигаретного дыма, стук сердца и то, как Леоне целует его, не закрывая глаз. Потом, наконец, отвечает на поцелуй. Он жадно вылизывает рот Леоне и чувствует столько нежности в этот момент, что хочет до крови прокусить его губы.

И это очень-очень смешно, правда. И то, что они целуются во дворе школы. И то, что они встретились здесь сегодня. И то, что они встретились здесь когда-то давно.

— У меня закончились сигареты, — говорит Леоне, отстраняясь.

— Заедем по дороге.

Они садятся в машину, почти не разговаривают по дороге. Бруно невольно думает о том, как все события этого дня, этого вечера, этой ночи превратятся в воспоминания. Как одно воспоминание плавно перетекает в другое. Как каждый из них остается наедине с собственной памятью.

Они останавливаются у ближайшего «Перекрестка», чтобы купить сигареты. Леоне с нетерпением ждет, пока продавец обойдет все кассы в поисках красного «Винстона». Бруно задается вопросом, зачем он курит эту гадость, зачем хоть кто-либо курит эту гадость, и заходит в аптеку.

Когда Бруно выходит с двумя упаковками презервативов и смазкой в руке, Леоне уже ждет его у машины. Он задерживает взгляд на упаковке с маркировкой L и заинтересовано хмыкает.

Бруно всегда берет упаковку со своим размером и одну запасную. Не все хотят быть с ним снизу.

— Аптечные быстро сохнут, — говорит Леоне и забирает из рук у Бруно смазку. — Я бы ее вообще выкинул.

Он копается в карманах худи и достает несколько мятых квадратиков. Бруно сначала принимает их за презервативы, а потом понимает, что это пробники смазки.

— Ты что, всегда носишь их с собой? — уточняет Бруно.

Кажется, это самая логичная вещь в мире. По крайней мере, в сегодняшней ночи точно. Леоне не отвечает.

В бардачке находится миниатюрная бутылка виски, Бруно протягивает ее Леоне. Тот выпивает залпом, и в ответ на вопросительный взгляд пожимает плечами.

— Ты за рулем.

Бруно наклоняется к нему, целует. Губы Леоне пахнут алкоголем и горчат.

— Поехали, — торопит его Леоне.

Они выезжают на дорогу, и Бруно включает музыку.

— Ты не против? — уточняет он, и Леоне мотает головой.

У него в плейлисте десятки исполнителей от Майлза Дэвиса, Джона Кейджа и Владимира Мартынова до Аквариума, СБПЧ и Сольвычегодска, но рандом всегда подкидывает Кровосток.

Перед возвращением домой Бруно всегда объезжает район, отмечая малейшие изменения — незнакомые машины, компании людей, новые стройки. Они кружат между домов, трансформаторных будок, детских площадок, почти полностью залитых бетоном скверов. Все тихо. С одной из площадок слышен звон бутылок, но сейчас Бруно не хочет с этим разбираться.

Приближаться, нюхать запах твоих волос
От запаха этого сердце под землю, потом в небеса


Вот и сейчас. Бруно думает, что он и правда хочет носом уткнуться в волосы Леоне.

Представляю, мы лежим в одних трусах
На поляне лесной между берёз
Ты мой член нежно в руку берёшь и сжимаешь
Но это мечты, понимаешь


А вот без лесной поляны они обойдутся точно. По крайней мере, без берез.

Он смотрит на Леоне и вновь видит то странное выражение, которое не может до конца считать. Ему кажется, что тот слегка покраснел, но света в салоне не достаточно, чтобы сказать наверняка.

Бруно вспоминает, что у него в кармане все еще лежит косяк, который сам же Леоне и отобрал у пятиклассника. Он отыскивает в бардачке зажигалку, делает несколько затяжек и передает косяк Леоне. Тот затягивается и наклоняется к Бруно, накрывая его рот своим и передавая сладкий — слишком сладкий на вкус Бруно — дым. В голове становится пусто, и он представляет себя героем компьютерной игры, чья единственная цель — на машине добраться до финишной прямой. К моменту, когда они подъезжают к дому и паркуются, косяк практически заканчивается. Бруно остается лишь докурить.

Квартира Бруно находится в старом доме. Они поднимаются на пятый этаж — в подъезде тихо, и на двух этажах не горит свет.

Леоне замирает на пороге квартиры, прислушиваясь.

— Мы здесь не одни?

— Нет. Здесь моя собака. Днем ее выгуливают, но она все равно без меня скучает.

Им навстречу из приоткрытой двери выходит собака. Это далматин, крупный, поджарый. Он обходит к Леоне и боком идет к Бруно, подставляя голову под его ладонь. Бруно треплет его по ушам.

— Это Леоне. Друг.

Леоне настороженно смотрит на собаку и в ответ получает такой же настороженный взгляд животного. Бруно усмехается — его веселит, как по-разному люди реагируют на животных. Он гладит пса и говорит, обращаясь то ли к нему, то ли к Леоне.

— Он не тронет тебя. Он только выглядит большим и страшным.

— Как его зовут? — спрашивает Леоне.

Ее.

Леоне протягивает собаке раскрытую ладонь, и она сосредоточенно нюхает ее, после чего демонстративно фыркает.

— Не любит курильщиков. — пожимает плечами Бруно. — Если честно, все еще не знаю, как ее называть. И прошлый владелец подсказок не оставил.

Прошлый владелец вообще мало что оставил.

— Пепперони, — говорит Леоне.

Бруно вопросительно смотрит на него.

— Назови ее Пепперони.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, хочу есть, — Леоне пожимает плечами.

— Наверное? — Бруно улыбается. — Есть идея. Не против немного пройтись?

Он дает Леоне шанс выбраться, отмотать время назад, словно они покинули школу порознь и больше никогда не встречались. И один из них закончил колледж, и стал полицейским, и успел прослужить не пять и не десять лет, прежде чем ему удалось выследить второго.

Бруно переодевает кроссовки — с белых New Balance на черные Nike — берет поводок и несколько собачьих игрушек.

Они сбегают по лестнице вниз. Собака тянет поводок, и Бруно старается держать ее рядом, ступать впереди, но лестница слишком узкая, так что в итоге они выстраиваются в процессию: собака, Бруно и Леоне.

Чтобы попасть в парк, нужно перейти дорогу и спуститься вниз по небольшой лестнице. Она не столько позволяет выйти к одной из парковых дорожек, сколько обозначает переход с людной улицы в парк. В детстве Бруно представлял, что лестница — переход из одного мира в другой. Однажды по ней пройдут все, кто ему дорог, и он пройдёт за ними.

По левую руку чернеет окнами огромная Ховринская заброшенная больница. Со стороны пустыря, который ее окружает, доносится собачий лай. Далматинец замирает на месте, прислушиваясь.

— Рони, — зовет он, и собака оглядывается на звук его голоса.

— Еще лучше, — усмехается Леоне. — Рони-Пепперони. Дочь разбойника.

В темноте черты его лица едва различимы, но Бруно помнит каждую, потому что всякий раз, когда представлялся случай, он рассматривал это лицо, старался запечатлеть его в памяти. В тот день, когда он увидел Леоне избитым, с размазанной помадой, с трудом волочащим ноги, он подумал, что Леоне не доживет до тридцати. Леоне шипел от боли, при каждом шаге его лицо кривилось, а Бруно просто сидел на трибуне школьного стадиона и провожал его взглядом. И старался запомнить, потому что в голове отчетливо звенела мысль: «Скоро запоминать будет нечего».

А теперь Леоне перед ним, и у него давно затянулись раны, и отросли волосы, и теперь до тридцати не доживет скорее сам Бруно. В конце концов, именно у него под пиджаком кобура с береттой, именно у него во внутреннем кармане спрятано несколько лезвий.

Дочь разбойника.

— Очень остроумно, — говорит Бруно. Не рассказывать же, что в детстве он любил сказки, и в отцовской квартире, в комнате, куда Бруно практически никогда не заходит, целый стеллаж заставлен книгами Ханса—Кристиана Андерсена, Астрид Линдрген и Туве Янссон.

— Почему ты решил стать полицейским?

— Мне говорили, соображаю я плохо, но бегаю хорошо.

— Это все?

— Не знал, куда себя деть после армии. Пошел в колледж. Там не нужны были высокие баллы, всем насрать. Платишь, и тебе рассказывают, что ты гордость страны и скоро ее врагам будешь руки скручивать.

— Можно только позавидовать, — получается чуть громче и чуть горче, чем Бруно хочется.

— С чего это ты заинтересовался моей судьбой? Это что, поможет тебе лучше меня трахать?

Бруно наклоняется и спускает Рони с поводка. Она моментально срывается с места и скрывается в ближайших кустах, оставляя их наедине.

— А что, если так? — вкрадчиво спрашивает Бруно. — Что, если я не хочу трахаться с воспоминаниями, а?

— Странно, что ты вообще меня помнишь, — говорит Леоне. — Неужели я единственный, кого на твоих глазах отпиздили?

Блядь.

Бруно никогда не думал, что тогда — на трибуне спортивного стадиона — Леоне его заметил. Тем более, запомнил.

— Вероятно, сейчас ты даже не стоишь в стороне, — говорит Леоне.

Бруно не понимает, имеет ли он в виду то, что Бруно должен присоединиться к тем, кто повалил его на землю и бил, пока у Леоне не пошла горлом кровь. Если это так… Бруно очень зол.

Бруно подходит к Леоне вплотную. Леоне, который обычно чуть сутулится, вытягивается перед ним по струнке. Отдашь команду — бросится в бой.

— Я никогда не трону того, кто этого не заслуживает, — говорит Бруно.

Иногда он не может заснуть и тогда, открыв окно, долго смотрит на остов пустующей больницы. Фонари на прилегающей к ней улице освещают часть пустыря и бетонных блоков, разбросанных перед ней. У стен самой больницы света почти нет, и можно рассмотреть лишь белый каркас, похожий на скелет. Кое-где на этом скелете виднеются рисунки графитчиков, изредка в окнах вспыхивает свет, лучи фонарей неловко скользят по помещениям и иногда выглядывают наружу, ощупывая стены. Бруно излазил все здание, был на каждом этаже и даже в подвалах, пока их окончательно не затопило, но и сам не рискнул бы идти без фонарика.

Ему было почти шестнадцать, когда он впервые убил человека. Мать к тому моменту уже укатила обратно в Италию, отец нарвался на плохих людей, и однажды один из этих людей появился на пороге их квартиры.

Его тело Бруно сбросил в шахту лифта больницы. Знакомые Бруно — коллеги — рассказывали, как после первого убийства их выворачивало наизнанку. Убийство далось Бруно легко. Он не сомневался, что поступил правильно. Но он едва не выблевал все внутренности, когда услышал звук, с которым тело упало на дно шахты. Точно мешок с картошкой.

Прошло четыре года, и может показаться, что Бруно справляется с убийствами хладнокровно, словно выполняет самую рутинную из возможных работ. Ему и самому так кажется временами, но, но ночам он смотрит на Ховринку и думает, что больше никогда не испытывал той кристальной уверенности в своей правоте.

— Откуда ты знаешь, что я этого не заслуживаю?

Может, Бруно и правда не разбирается в людях.

Может, он слишком очарован прошлым, и Леоне нужен ему, чтобы вспоминать время, когда в его жизни не было заброшенных лифтовых шахт, замусоренных пустырей, битого стекла под ногами. Шеф уже давно не отправляет его по мелким поручениям, и теперь Бруно чаще делает людям предложения, от которых те не могут отказаться, чем вывозит их в лес.

Он держит Леоне за запястья и говорит:

— Это я и хочу проверить.

Злость постепенно уходит.

Бруно держит Леоне за запястья, будто наручники замыкает. Он хочет быть с ним очень ласковым, но отчего-то знает, что сейчас Леоне хочет не этого. Он хочет порезаться об него, точно об остро отточенное лезвие.

Бруно берет его за подбородок. Леоне выше его, шире в плечах, но моментально подчиняется, словно Бруно делал это много раз до.

— Послушай меня. На той стороне парка — пиццерия. Мы возьмем поесть, дождемся возвращения Рони, вернемся ко мне.

Леоне никак не реагирует, и Бруно поворачивает его голову набок. Ему приходится слегка приподняться на мысках, чтобы его губы почти касались уха Леоне.

— Знаешь, что будет потом? Ты будешь сидеть на моих коленях, пока мне не надоест ласкать тебя. А когда надоест — буду наблюдать, как ты растягиваешь себя, чтобы принять мой член. Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь просить меня об этом. Пока у тебя в легких воздух не закончится.

Кажется, Леоне перестает дышать.

— Хочешь этого? — спрашивает едва слышно Бруно.

— Да, — говорит Леоне еще тише.

Пиццерия находится на другой стороне парка. Большие окна, несколько столиков внутри и несколько снаружи, автомат с газировкой. Все приличные заведения остались на другой стороне парка, и безымянная пиццерия здесь — остров света среди черных контуров деревьев. Это любимое место Бруно, потому что вокруг почти никогда не бывает людей, а те, кто проходят мимо, обычно не спешат на пригородные электрички.

За парком — железная дорога, и, если окно открыто, из своей комнаты Бруно слышит грохот колёс. Во Фроловской, где его отец рыбачил на плотине, железная дорога проходила совсем рядом с их домом, и Бруно засыпал под эти звуки.

Дачу продали незадолго до того, как уехала мама.

Они забирают пиццу и садятся на скамейке возле собачьей площадки. На ней никого нет. Рони носится где-то вокруг, несколько раз она подходит к Бруно и проверяет, все ли в порядке.

— Тебе надо заняться ее воспитанием, — говорит Леоне с набитым пиццей ртом. При этом он сидит на спинке скамейки, так что ноги стоят на сидении.

— Кто бы говорил.

— Что, хочешь заняться моим воспитанием? — ухмыляется он.

— Тебе, в отличие от Рони, придется покупать строгий ошейник.

И хотя Бруно нравится выражение, появившиеся на лице Леоне, он испытывает раздражение, потому что никак не может повторить тот момент на дискотеке, где они понимали друг друга, где они разговаривали, а не обменивались репликами.

— Я думаю уйти из колледжа, — неожиданно говорит Леоне. — Каждый зачет стоит денег, и все это знают. И ты узнаешь только то, что сначала унижают тебя, а потом унижаешь ты — того, кто слабее.

— Когда шеф понял, что меня можно показывать приличным людям, — Бруно делает паузу, чтобы было понятно его отношение к этой категории, — он организовал мне диплом. Я на Выхино-то был несколько раз всего, а считаюсь отличником.

На Выхино, где расположен вуз, Бруно действительно был лишь два-три раза, причем один из них был связан только с работой.

— Если бы ты занимался учебой, все равно был бы им. Я уверен.

— Спасибо.

Возможно, это лучший комплимент, который Бруно когда-либо делали.

— Хочешь работать со мной?

— Будешь обещать мне карьерный рост и дружеский коллектив? Или ограничишься стабильно развивающейся компанией?

— Нет, но воротить от себя будет меньше.

На мгновение Бруно задумывается, правду ли он говорит.

Иногда ночью он видит, как подростки пробираются на территорию Ховринки. Почти наверняка они пытаются отыскать там закладки, почти наверняка находят — шеф и его подчиненные не любят обманывать. Есть деньги — получаешь дозу, даже если эти деньги собраны по карманам твоих одноклассников.

Нет, он лжет.

Его все чаще тошнит от того, что он делает. Но он так хочет забрать Леоне себе.

— Лучше тебе нигде не будет.

А вот это правда. Бруно обнаруживает, что наивен настолько, чтобы думать: мы-то справимся, мы-то обязательно прорвемся, мы не сдохнем просто так.

Леоне кивает.

— Я подумаю. Не выйдет стать честным полицейским, придется стать честным бандитом.

Бруно закатывает глаза.

— Доедай и пойдем.

Они возвращаются. После гуляния Рони теряет к ним интерес и уходит в гостиную. Эта комната фактически принадлежит ей: квартира досталась Бруно от отца, и комнат в ней на две больше, чему ему нужно.

Отец Бруно прожил здесь всю свою жизнь, заставил свои комнаты хламом, связанным с охотой, рыбалкой и бог весть еще чем — Бруно помнит, как однажды у них в гостиной практически год стояла надувная лодка в полной готовности к плаванию. Когда отец умер, Бруно закрыл двери в его спальню и гостиную и не заходил туда, словно в квартире была только одна комната, принадлежавшая ему.

В ней он всегда поддерживал порядок, будто ее вот-вот приедут снимать для мебельного каталога.

Леоне стоит на пороге, и его взгляд скользит по комнате. Зацепиться не за что.

— Принести тебе чего-нибудь? — спрашивает Бруно.

— Я бы воспользовался душем.

Бруно кивает и отодвигает дверь стенного шкафа в поисках полотенца. Когда он оборачивается, Леоне стоит у окна и вглядывается в ровные ряды многоэтажек, выстроившихся с одной стороны парка. В темноте он кажется почти черным, словно не подгружается до конца изображение с другими цветами.

Леоне открывает окно, достает сигареты.

Бруно замирает с полотенцем в руке и смотрит, как Леоне подносит сигарету к губам, как выдыхает дым, и тот исчезает в темноте за окном.

Бруно подходит к нему сзади, и Леоне прислоняется к нему всем телом.

— Говорят, ее хотят снести.

— Уже много лет говорят.

Он стоит на том самом месте, где обычно стоит Бруно, когда не может заснуть. Он видит и бетонный скелет, и черное море деревьев, и звезды, которые видны, потому что света здесь очень мало.

Когда-нибудь ее действительно снесут. Когда-нибудь ее скелет будет перемолот вместе со скелетами тех, кто тонул в залитых водой подвалах, задыхался под обрушившимся бетоном, падал в шахту лифта.

Бруно надеется, что к тому моменту он будет жить где-то еще.

Пока Леоне принимает душ, Бруно сидит на кровати. Все его мысли крутятся вокруг Леоне, и когда тот возвращается, у Бруно уже стоит. Леоне садится к нему на колени, обнаженный. С его волос капает вода, но Бруно не торопится снимать одежду с себя.

Он покрывает поцелуями шею Леоне, его ключицы, его плечи, он прикусывает его соски. Выясняет, что они очень чувствительны. И все действительно заканчивается тем, что Леоне насаживается на его член, просит выебать его как можно сильнее, а потом то ли стонет, то ли скулит. И почти до крови кусает Бруно за плечо. И изливается ему в руку.

— Вылизывай, — приказывает Бруно, и Леоне послушно слизывает собственное семя с его ладони. Его все еще немного трясет после оргазма.

— Хорошо, — говорит Бруно.

Леоне лежит то ли в его хватке, то ли в объятиях. Бруно перекатывается набок и увлекает его за собой. Правой рукой он нащупывает где-то под ними полотенце и проходится им по всему телу Леоне. Собирает капли пота и спермы.

— Мне всегда было интересно, как я буду выглядеть с фиолетовой помадой на губах.

— Вся косметика дома, могу принести в следующий раз.

Бруно думает о том, какие аргументы подобрать в следующий раз, как убедить Леоне быть здесь, быть с ним. Что он еще может сказать, кроме «я хочу забрать тебя себе»?

— Закрыть окно?

— Да, пожалуйста, — отвечает Леоне сквозь сон.

Его длинные волосы разметались по подушке, а Бруно не может уснуть и лежит рядом в наушниках. Он дотрагивается до плеча Леоне. У него очень светлая кожа, и на ее фоне руки Бруно кажутся еще темнее.

Леоне старше его на год, но именно у Бруно шрамов столько, что хватит на них двоих.

Леоне переворачивается, смотрит на него из-под полуприкрытых век. То ли спит, то ли нет. Яндекс.Музыка предлагает ему очередной плейлист на основе прослушанных треков, но Бруно включает СБПЧ и ставит на репит «Нельзя сказать короче», потому что короче и правда не скажешь.
цитировать