Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 13877
автор: Lake_Badger

Скованные одной целью

саммари: Мэй Чансу действительно существовал, жил в цзянху и был другом Линь Чэня с юных лет. К сожалению, из-за болезни Мэй Чансу оказался на грани жизни и смерти - и уговорил Линей перенести в его тело сознание такого же умирающего Линь Шу, чтобы тот сумел совершить свою месть. Но всё пошло не совсем так.
предупреждения: открытый финал
Линь Шу плохо помнил, как он добрался до Ланъя. Помнил, как прорывался сквозь ветки, цепляясь длинной грязной шерстью. Помнил, что было холодно, а потом была буря, и стало ужасно мокро и тяжело идти. Помнил, как в голове билась одна жажда горячей живой крови. Помнил, как в Ланъя перед ним поставили плошку с восхитительно пахнущим супом. Помнил, как к нему пришёл Мэй Чансу — бледный, почти бескровный юноша, весь как будто из хрустящей бумаги. Он всё время страшно, надрывно кашлял, но отказывался уходить и каким-то удивительным чувством угадывал, что Линь Шу пытался сказать.

Линь Шу не помнил, как оказался в теле, принадлежащим Мэй Чансу. Помнил только, как увидел себя в зеркале и упал, попятившись. И осунувшееся лицо Линь Чэня, его лекаря. Серое, как от горя.

Потом он узнал, что его тело — мертво. И Мэй Чансу — тоже.

— Чансу был смертельно болен, — скупо пояснил Линь Чэнь. — Его ци была слишком слаба, чтобы выжить, но ты со своей здоровой ци мог бы излечить это тело изнутри, и поэтому он отдал своё тело тебе — чтобы ты выжил.

Он умолк и больше ничего не объяснял, только сосредоточенно втыкал иглы в его тело.

Линь Шу игл даже не чувствовал. Происходящее сейчас было совершенно невозможно, ведь как можно просто взять и отдать тело? Взять и перенести чью-то ци? Он слышал от отца про хозяев Архива, про то, что в Архиве хранятся многие тайны, но вот так?.. Управляться с жизнью и смертью — не небожители же они, в самом деле?..

— Зачем? — вырвалось у него.

Линь Чэнь продолжал ставить иглы.

— Потому что таково было желание Чансу, — произнёс он, не глядя в его сторону.

Эти слова всколыхнули в глубинах памяти Линь Шу смутные образы. Отчего-то — образ Линь Чэня, яростного, сверкающего взглядом, с резкими, ожесточившимися чертами.

«Ты требуешь, чтобы я убил тебя!..»

«Я всё равно не жилец, как и несчастный Линь Шу, так почему же не уменьшить зло в этом мире?» — возражал ему как будто Линь Шу сам — голосом Мэй Чансу: «Пусть там, где могло бы быть две могилы, будет одна, а тот, кто сумеет, — продолжит свой путь и восстановит справедливость для своего рода и семидесяти тысяч невинных солдат».

Память ли это была?..

Линь Шу встрепенулся, хватая Линь Чэня за рукав, и тот наконец поднял на него взгляд.

— Почему я… — Линь Шу осёкся, пытаясь облачить в слова те бурлящие в его голове ощущения, — у меня как будто всё перемешалось и я вспоминаю то, чего быть не могло. Ты уверен, — сказал он севшим голосом, боясь увидеть ответ в чужих глазах, — что я — Линь Шу?

Линь Чэнь смотрел на него бесстрастно, как будто его лицо (такое переполненное перехлёстывающими чувствами в — его? — памяти) было глиняной маской.

— Я это знаю. Потому что сам переливал твою ци.

Он отвернулся, вновь возвращаясь к иглам.

(«Ты знаешь меня почти всю мою жизнь, Чэнь, — шептал в его голове голос Чансу, и рука — как будто его собственная, но слишком тонкая, слишком непривычная к оружию — касалась разгневанного Линь Чэня за плечо. — Я не люблю бессмысленных жертв так же, как ты. Но с твоей помощью я могу сделать напоследок что-то хорошее для этого парня».)

Когда Линь Чэнь собрал иглы и ушёл, Линь Шу подобрал с пола зеркало. Вздохнул и поднял, вглядываясь в начищенную бронзовую гладь.

Тонкие спокойные черты Мэй Чансу исказила беспомощная гримаса.

***

У юного Линь Шу были беспокойные сны.

Чётче всего Чансу осознавал себя, когда Линь Шу спал. Тогда его измученное сознание давало себе небольшую передышку — и Чансу снова почти мог чувствовать собственное тело.

Уже не собственное.

Как случилось, что Чансу всё ещё жил — нет, неточное слово — мог что-то осознавать, он не понимал. Случайность — единственное, что приходило на ум, ведь ни Чэнь, ни дядюшка Линь не предполагали ничего подобного. Он сам — когда перечитывал свитки, размышляя о том, как спасти юного Линь Шу, — не находил сведений о подобном.

Он должен был быть — мёртв. И для всех — он был. Как сквозь туманную дымку в осенних горах Чансу видел, как Чэнь сменил небесного цвета одежды на небелёный шёлк и повязал в волосы траурную ленту.

Ему не было ещё и семи, когда хозяин Архива взял под крыло сына старого друга. Мэй Шинань, учёный и поэт, не вернулся из странствия в Великую Юй. Потом Чансу прочитал, что в те годы на границе Великой Лян и Великой Юй разразился мятеж хуа. Его отец оказался не в то время и не в том месте и потерял жизнь, а Чансу, потеряв отца, оказался на горе Ланъя.

Чэнь был тогда сам — восьмилетний мальчишка, но опекал «сяо Су» как мог, клянчил ему в кухне сладости, когда Чансу болел, и учил правильной стойке.

Сейчас его собственные воспоминания мешались с беспокойными снами Линь Шу, и в этих снах статный юноша — Сяо Цзинъянь, принц Великой Лян, — отчаянно звал «сяо Шу».

Сяо Су и сяо Шу. Разве оспоришь, что на роду им было написано стать единым целым?

Образ Сяо Цзинъяня сменился образом пожилого воина — отца — Линь Се.

— Выживи! — приказывал он, и приказ отдавался эхом снова и снова. — Выживи!

Линь Се умирал в огне, и в огне же умирал мир, и горели и плавились снега и горы Мэйлин, горел и плавился город, горело само Небо, и пламя, жаркое, беспощадное, разрывало Линь Шу изнутри.

Он кричал, и Чансу кричал вместе с ним.

И вместе с криком проснулся.

И на самую долю мгновения Чансу почувствовал, как в лицо ударил прохладный горный воздух, увидел перед собой распахнутые тревожные глаза Чэня, и вновь растворился в мыслях очнувшегося Линь Шу.

***

Чансу задыхался.

Он давно не чувствовал, как ему не хватает воздуха, как пережимает горло, как весь мир сужается на невозможности вдохнуть.

Он — Чансу — уже давно ничего не чувствовал, поэтому вновь переживать ясное ощущение наползающей смерти было странно.

Он даже не понял сразу, что чувствует само тело.

Где-то в глубине билась мысль о том, что нельзя умирать, что надо выжить, восстановить доброе имя армии Чиянь — мысль, или сознание Линь Шу?

Чансу сосредоточился на кончающемся воздухе и с силой выдохнул, затем напряг мышцы, всем телом делая один вдох. Сердце привычно скакало, как лихой заяц на охоте, и Чансу согнулся, мысленно стараясь задержать биение. Медленно, медленно, сердце выравнивалось, следуя мысленному счёту, и дыхание — сначала одними губами, потом ртом, потом — наконец — глубокое, доходящее до груди — возвращалось к нему.

Чансу зажмурился, вслушиваясь в мерный стук крови. В нос ему ударили запахи — хвои и медового цвета, как рядом с его комнатами в Ланъя. Он распахнул глаза и жадно уставился в раскрытое окно, за которым видно было далёкое зелёное ущелье, затянутое белой молочной дымкой.

Ещё один запах — ароматного, с горчинкой, чая — заставил Чансу опустить взгляд на стол, где стояла дымящаяся чаша. Этот чай Чэнь всегда заваривал ему, когда Чансу мучился бессонницей. Чэнь!.. Чансу обернулся, и как непривычно было ощущать движение мышц, чувствовать, как тянется кожа, как от резкого движения дёргает болью!..

Он слышал приближающиеся шаги, быстрые, лёгкие — Чэнь, это был Чэнь, это всегда был Чэнь, и Чансу едва не задохнулся снова — от накатывающих слёз. Глаза его застлало влагой, горло вновь сжалось, и Чансу снова ощутил, как содрогается всем телом и как бьётся — там, под его ощущениями — мысль «Выживи!».

Кашель сотряс его, и Чансу повалился на жёсткие доски.

— Выжить… — прохрипел его и не его голос. Линь Шу отчаянно пробивался сквозь скручивающие тело судороги. — Должен…

Чансу уже не чувствовал ног — и не чувствовал кашля. Чужой страх затопил его бешено колотящимся желанием жить.

«Дыши!» — мысленно потянулся к нему Чансу. И Линь Шу как будто замер, услышав его.

«Дыши!» — повторил Чансу, и следующий вдох он как будто снова ощутил в теле.

Двери распахнулись, и рядом очутился Чэнь, и голос Чэня — непререкаемый, громкий — приказал:

— Дыши!

Чансу, доверяя этому голосу, послушно вдохнул, и вместе с ним вдохнул Линь Шу.

Чувствовал ли Чансу дальше, как твёрдые тёплые руки Чэня удерживают его плечи, были ли это давние воспоминания, или уже воспоминания Линь Шу? Он терялся в этих воспоминаниях, и мысли его исчезали, оставляя за собой лишь отблески ощущений.

***

Линь Шу поднялся на укромную площадку за чайным павильоном, под изгибающейся тонкой сливой на уступе.

Там под навесом стояла поминальная табличка с высеченным именем: Мэй Чансу. Перед табличкой стояла плошка с баоцзы — свежими и пахнущими так сладко, что хотелось есть. Линь Шу опустился перед табличкой на колени, вытащил из мешка кувшин, откупорил — и полил землю рисовым вином. Зажёг куриться ароматную свечу, хлопнул в ладоши и низко поклонился.

Тем, что он дышал, ходил и мог помыслить о каком-то будущем, Линь Шу был обязан Мэй Чансу. Он засыпал и просыпался с этим знанием и вспоминал об этом всякий раз, встречаясь с Линь Чэнем между павильонов Архива.

Линь Шу разогнулся после третьего поклона, и взгляд его вновь зацепился за баоцзы. Это были специальные баоцзы, из теста, вымоченного в винном соусе, который делал дядюшка Сюй, и которые особенно любил Мэй Чансу.

Когда Мэй Чансу был уже совсем болен, Линь Чэнь всё время подкармливал его этими баоцзы, пытаясь заставить поесть хоть чуть-чуть, откуда-то вспомнил Линь Шу и покачнулся, как будто натолкнулся на невидимую стену. Он никак не мог об этом знать, ведь не мог же?..

Линь Шу обернулся, осматриваясь, и снова повернулся к табличке. Та стояла безмолвно, и только журчащий шорох источника за утёсом нарушал тишину.

Линь Шу прикрыл глаза, убаюкиваемый звуком текущей воды. Вода как будто направляла его мысли, собирая их воедино из разрозненных кусков. Так невзначай и как будто привычно.

Словно он уже бывал здесь, много-много раз.

Перед его внутренним взором вдруг встала, в ярких красках, картина: прозрачные брызги бились о камни и подставленную ладонь. Вода была холодной, и восхитительной на вкус в жаркий полдень.

— Чансу! — окликнул его звонкий голос, и холодные брызги вдруг залились ему за шиворот. Он подскочил, разворачиваясь и перехватывая руку смеющегося Линь Чэня. Тот отскочил. Юношеская чёлка лезла ему в глаза, и Чансу бросился к нем, повалив в траву и холодной рукой мстительно забираясь за пазуху.

Линь Шу вырвался из воспоминаний со сбившимся дыханием.

Из чужих воспоминаний — теперь он знал точно.

Он никогда не видел своего немногословного лекаря смеющимся, он никогда не видел этот источник, он никогда не чувствовал себя в Ланъя как дома…

Только теперь — чувствовал. И мог вызвать в памяти улыбку Линь Чэня. И мог с закрытыми глазами отыскать дорогу отсюда до павильона для гостей и до главного хранилища…

Линь Шу упёрся ладонями в землю, тяжело дыша. Если Мэй Чансу мог отдать ему своё тело, то почему не предположить, что он мог отдать ему свою память?

«Только ли память?»

Линь Шу мотнул головой, собираясь с мыслями. Замер. И попытался подумать о чём-нибудь, что мог знать только Мэй Чансу.

(— Чэнь. Это ужасные, чудовищные, безвкусные стихи. Я не собирался тебя укорять! Я против того, чтобы они висели на всеобщем обозрении!

— Надо было думать прежде, чем ты их мне написал. И вообще, это мои покои, так что никто их здесь не увидит. Твои поэтические таланты, как и твоя чёрная неблагодарность, останутся тайной.

— Я! Я буду их видеть и знать, что ты их видишь!..)

Линь Шу торопливо встал на ноги.

Комнаты Линь Чэня были чуть в стороне, ближе к голубятням, и Линь Шу пришлось спуститься ниже и опять подняться по узким ступенькам, чтобы дойти до нужного павильона. Он никогда не был внутри этого павильона (или был? в мыслях назойливо крутились обрывки — чужих — воспоминаний), но нашёл — словно ходил по этой тропе каждый день.

Линь Шу замешкался на пороге. Собрался с духом и постучал.

Ответа не было, и он осторожно отодвинул дверную створку. Внутри никого не было, и Линь Шу шагнул внутрь, озираясь по сторонам.

Ноги как будто сами привели его во внутренние покои, и он едва не задохнулся, только взглянув на стену над застеленной постелью. Там на свитке были каллиграфическим почерком начертаны строфы: «Горы и воды в моих снах / и крик голубиный у моего окна / напоминают о доме / где совсем позабыли меня».

***

Мэй Чансу был жив.

Нет. Не совсем так. Мэй Чансу не был мёртв.

Его воспоминания жили в Линь Шу. Его чувства жили в Линь Шу.

Его сожаления жили в нём тоже, и Линь Шу уже третий день старался не появляться там, где мог лишний раз столкнуться с Линь Чэнем.

(В мыслях Чансу его скупой на утешения лекарь подбадривал и жарко спорил, и уверял, что найдёт для Чансу излечение, и его словам очень хотелось верить, даже зная, что его поиски не увенчались успехом.)

Иногда Линь Шу казалось, что Мэй Чансу — не просто остался в этих воспоминаниях, но всё ещё рядом, прячется в глубине его собственных мыслей. Иногда, когда Линь Шу терялся в ощущениях, ему мерещилось ещё чьё-то присутствие.

Во снах — ему чудилось, будто кто-то зовёт и оберегает его. Чудилось ли?

В Архиве — ему казалось, будто кто-то ведёт его знакомыми тропами. Казалось ли?

Линь Шу бродил по закоулкам Ланъя — и узнавал и не узнавал их одновременно. Дерево, с которого Чансу неудачно упал, когда ему шла десятая весна. Хранилище, в которое Чансу и Чэнь (с каких пор в его мыслях было место «Чэню»?) залезли, когда им было обоим — одиннадцать? двенадцать? Не из баловства — они пытались разыскать сведения о мятеже хуа, но дядюшка Линь их тогда здорово отчитал и заставил до заката стоять на коленях и молчать. Они всё равно нашли способ переговариваться — стуком. Изобрели целый шифр.

Стук в его дверь заставил Линь Шу вздрогнуть.

— Заходите.

— Слышал ты, молодой командующий, прячешься, — проворчал Линь Чэнь, проходя к нему и берясь за запястье. — На редкость дурная затея — прятаться от лекаря. Потомственному военному не к лицу столь неразумное поведение.

Линь Шу смотрел на знакомые осунувшиеся черты лица — резкие, будто грубо выструганные из деревянного бруска, и видел сквозь них — совсем незнакомое лицо, смягчённое лукавой улыбкой, с удивительно красивыми глазами, такими тёмными и подвижными в волнении.

Может быть, мелькнула мысль, стоило поделиться своими опасениями с Линь Чэнем? В конце концов, если он помутился рассудком — разве не стоило бы первым делом обратиться к лекарю?

Тело его всё разом напряглось, как будто в ожидании атаки вражеской армии. Видно, кровь застучала сильнее, потому что Линь Чэнь нахмурился и поднял на него цепкий взгляд.

— Как ты себя чувствуешь, молодой командующий?

Линь Шу глубоким вдохом попытался успокоить натянувшееся струной тело.

— Я в порядке, — сказал он вслух и повторил самому себе:

— В порядке.

***

Это был сон Линь Шу — и одновременно его.

Чансу в первый раз со дня своей смерти (со дня, как он отдал своё тело) видел сон Линь Шу, наполненный образами собственной тоски и памяти.

Сегодняшний сон начался как обычно — с холодного перевала Мэйлин. Но горы покрылись зеленью, и вокруг выросли стены старой усадьбы.

— Сяо Шу! — громко позвал голос — и Чансу, обернувшись, увидел уже знакомого ему юного лянского принца — Сяо Цзинъяня.

В снах Линь Шу Сяо Цзинъянь был неизменно юн, и бодр, и всегда встречал Линь Шу улыбкой — даже в самых страшных.

Линь Шу отчаянно по нему скучал, и Чансу только надеялся, прислушиваясь к новостям, которые ему удавалось урвать, что страшный разлад в Лянской столице не коснётся седьмого принца.

— Задержался ты на своей северной границе, — сказал Сяо Цзинъянь. В руке его было яблоко, которое он скармливал тёмному жеребцу — Шаньфэну, вновь откуда-то знал Чансу. — Неужели совсем не соскучился?

Сяо Цзинъянь поднял глаза и посмотрел так серьёзно, что сердце бы сжалось, если бы Чансу чувствовал своё сердце.

— Очень соскучился, — сказал он — и это было совершеннейшей правдой.

— Так чего же ждёшь? Идём! — тот протянул руку. Чансу медлил.

Всего лишь сон, напомнил он себе.

— Ну же, сяо Су?

Алые одежды принца сменились нежно-голубыми.

Чансу уставился на него, неотрывно глядя, как неуловимо растекаются черты лица, перекраиваясь в иные.

— Чего ты боишься? Ну, — Чэнь сам потянулся к нему, беря за руку, и воспоминания о тепле будто прожгли Чансу насквозь. Чэнь, пусть во сне, стоял на расстоянии вытянутой руки, и не было в его глазах залёгшей усталости, и щёки не были выедены траурным постом, и он смотрел на Чансу с лукавой нежностью.

Чансу подался вперёд, сжимая Чэня в объятиях.

— Чансу, — в голосе Чэня больше не было лукавства, только одно разрывающее горе, и Чансу обнял его за лицо, гладя худые щёки, пальцами разглаживая тёмные мешки под глазами — потухшими, безнадёжными, Небо!.. Чансу приник к его неподвижным губам и замер, сжимая в руках плечи Чэня.

— Прости меня, — прошептал Чансу, крепче обвивая спину. Руки — Чэня — Цзинъяня — Чэня в ответ обняли его, и Чансу сжался в них, пытаясь отчаянно поймать чувство тепла.

— Прости меня! — выкрикнул он, чувствуя, как туманом расползается сонная реальность.

— Мэй Чансу?.. — окликнул его голос Линь Шу. Чансу обернулся — и сон кончился.

***

Линь Шу чувствовал его присутствие. Может быть, не так очевидно. Всё ещё сомневаясь. Но — чувствовал. И иногда — тянулся к Чансу, как будто пытался разыскать его в своём сознании.

Линь Шу всё ещё не рассказал о своих подозрениях Чэню — и за это Чансу был ему благодарен, но чувство тревоги его теперь не оставляло.

(И — не оставляя — передавалось Линь Шу.)

После очередного сна Линь Шу настиг приступ, похожий на те, что мучили последние годы самого Чансу. Конечно, гораздо слабее, но этого хватило, чтобы у Чансу закралось подозрение: его тело неизлечимо и теперь убьёт и Линь Шу.

Чэнь, услышав о случившемся, хмурился и долго прощупывал сердцебиение Линь Шу, и всё время Чансу мерещилось, что вот сейчас он каким-то неведомым образом обнаружит его присутствие.

Нет, что бы ни случилось, Чэнь — не должен был знать об этом ни в коем случае.

(Конечно, Чэнь не узнал его в токе крови, ведь у Чансу не было сердца — и не было крови, но какое же облегчение он испытал, когда Чэнь просто назначил Линь Шу иглоукалывание и принёс снадобье, ничего не сказав ни о болезни, ни о самом Чансу!)

И всё же каждое мгновение, что он (Линь Шу, не он, Линь Шу!) был рядом с Чэнем, Чансу как будто ощущал себя более живым. Казалось — ещё миг, всего прорвать эту пелену, что окутывала его нечувствующие чувства — и он сможет дотронуться до небелёного рукава, дотянуться до тепла родной руки, и иногда от этого осознания делалось невыносимо.

Он бы, конечно, всё равно не сумел — один раз Чансу не успел остановиться и мысленно потянулся к Чэню, пытаясь окликнуть того, уходящего из покоев Линь Шу в чудовищном раздрае, но ничего не произошло, и только Линь Шу застыл, прислушиваясь к себе.

Иногда, в одинокие ночи, Чансу позволял себе горькие мысли, что если бы у него было хоть несколько ударов сердца — если бы он мог хотя бы произнести несколько слов в утешение Чэню.

(Но Чэнь бы, конечно, не принял никаких утешений — тем более, от Линь Шу.)

Третий приступ застал Линь Шу перед самым отъездом в Ланчжоу.

— Нет! — взъярился Чэнь, и впервые за все те долгие месяцы, что Чансу видел его сквозь чужие глаза, в его взгляде не осталось бесстрастности. — Нет! Ты никуда не поедешь, пока я не пойму, что это за приступы!

Он развернулся, хлестнув Линь Шу рукавом, и Чансу ухватил его за край — не думая.

И — поймал.

Чэнь дёрнулся и обернулся:

— Что ещё?

Чансу отпустил пальцы. Линь Шу моргнул — и медленно отпустил руку.

— Нет. Ничего, — произнёс он.

Чэнь ушёл — молча. А Линь Шу так же молча уставился на свою руку.

«Мэй Чансу?» — раздался в мыслях его голос, и Чансу — если бы мог — затаил дыхание и провалился сквозь землю, лишь бы спрятаться.

Но прятаться было некуда — и он тоже молчал.

«Мэй Чансу?» — позвал Линь Шу снова.

И Чансу решился ответить:

«Да. Я здесь».

***

Мэй Чансу был жив.

Возможно, Линь Шу терял рассудок, но это открытие — пусть даже оно было желанной иллюзией! — заставило его испытать огромное облегчение.

Он не убил Мэй Чансу.

«Ты и не мог убить меня. Это было моё решение».

Мэй Чансу был не только жив, но ещё и ввязывался в споры.

«Это всё детали, — возразил Линь Шу, — и о них можно долго и бессмысленно спорить, но главное — я занял твоё тело».

А теперь выяснилось, что и умереть у Мэй Чансу не вышло, и застрял он… гуем? духом? Линь Шу терялся в догадках. Конечно, когда старый мастер Линь и Линь Чэнь разъясняли ему метод лечения, они оговаривались, что это редкий, малоизученный способ, что всё может пойти не так…

И всё же как Линь Шу был рад, что Мэй Чансу не умер.

Хотя сам едва ли согласился бы на подобное существование.

(Быть узником собственного тела — какая чудовищная насмешка!)

«Могу я что-нибудь сделать для тебя?» — спросил Линь Шу, когда уверился в происходящем. Перед глазами возникло закаменевшее лицо Линь Чэня, когда они столкнулись у поминальной таблички Чансу. Быть может, теперь Линь Шу сможет говорить с ним, не испытывая неизбывной вины…

«Не говори ничего Чэню. Прошу тебя».

Голос — или он воображал себе, что это был голос? — ворвался в его мысли.

«Но почему? — От чужой боли в собственном сердце было невмоготу, и Линь Шу ринулся в бой. — Он ведь оплакивает тебя! Разве не легче будет ему на сердце от знания, что ты не умер?»

Его как будто обволокло густым холодным туманом — страха, осознал Линь Шу спустя миг.

«Он похоронил меня единожды — и узнай Чэнь, что я не до конца мёртв, он выжжет собственную душу, он замучает себя до смерти, пытаясь спасти то, что спасти нельзя».

Страх в мыслях Чансу перемешивался с печальной нежностью.

«Ты ведь не мёртв! — возразил Линь Шу. — Может быть, есть шанс…»

«Нет! — прервал его Чансу. — Моя болезнь не оставила мне шансов. Если бы не твоя ци, моё тело было бы уже мертво».

Линь Шу смутно припомнил: Мэй Чансу действительно казался слабосильным и почти прозрачным.

«Это не болезнь тела, — пояснил Чансу, — но болезнь ци. Я жил с ней долгие годы — и отравленная ци разъедала моё тело. Боюсь, и сейчас она разъедает его — и убьёт и тебя, рано или поздно».

Линь Шу продрал мгновенный ужас. Успеет ли он завершить своё дело?

«Долго ли ты был болен? Сколько у меня времени?»

«Болезнь была со мной с детства, но явно проявилась пять лет назад, — откликнулся Чансу. — Но твоя ци сильна, у тебя… Думаю, у тебя есть где-то десять лет, если моя ци останется в твоём теле».

Десять лет. Линь Шу выдохнул.

«Этого достаточно».

***

Линь Чэнь отпустил его в Ланчжоу только в конце лета. Он долго и с подозрением следил за здоровьем Линь Шу, но приступы как будто прекратились, и, кажется, Линь Чэня удалось убедить в том, что это были остаточные явления — от ци Чансу.

Усадьба Мэй в Ланчжоу будила в Линь Шу почти те же странные чувства, что и Ланъя. Почти — но, пожалуй, сильнее, потому что Архив Ланъя для Чансу был родным местом, но усадьба в Ланчжоу — его вотчиной, и каждый угол здесь был обустроен по его вкусу, и каждый угол — напитан воспоминаниями.

Воспоминания теперь как будто приходили чаще, и Линь Шу то и дело замирал, обуреваемый ощущениями, которых никогда не испытывал.

В дальнем саду была специально сделана выложенная камнями тренировочная площадка, окружённая высоким густым кустарником. Здесь — танцевал с мечом Линь Чэнь, когда бывал в Ланчжоу. И снег в воспоминаниях превращался в белые лепестки, и в летний дождь, и в опадающие алые листья, а среди них кружился и кружился, взмётывая рукава, Линь Чэнь, спокойный, как горная вода. Он убирал цзянь и оборачивался на Чансу, усмехаясь, а Чансу послушно шагал к нему, протягивал руку и поправлял сбившийся рукав, убирал со лба налипшую под дождём прядь, снимал с волос застрявшие лепестки и смахивал с плеча несуществующую пылинку. Их рукава касались друг друга, сплетались, следуя за ними в объятьях, и тепло на кончиках переплетённых пальцев чудилось Линь Шу ещё долго после того, как воспоминания отпустили его.

(Мимолётно, как же остро он жалел мигом позже, что никогда не касался так Цзинъяня, что довольствовался одними только подначками и дружескими объятиями, рассчитывая на будущее, что так и не наступило!)

«Неужели ты думаешь, что такой человек, как Сяо Цзинъянь не примет тебя изменившимся? Едва ли он обратит внимание на другое тело, каким бы слабосильным ты это тело ни считал и как бы его ни стыдился».

Рассудительность в голосе Мэй Чансу переплеталась с насмешливостью, заставившей Линь Шу чуть покраснеть.

«Твоё тело — большая жертва и дар, за который я никогда не смогу отплатить сторицей, и я не смею возмущаться».

«Но ты — воин и привычен к телу, что слушается тебя, не сгибается в приступах болезни и способно биться за свою жизнь. Увы, я всю жизнь был хилым учёным, а болезнь подкосила моё изнеженное тело ещё больше».

(— Ты даже курицу не поймаешь, — нараспев прошептал Чэнь из-за спины, одним движением стаскивая с него заколку, — куда тебе поймать меня?..

— Чэнь! — вскрикнул Чансу, оборачиваясь, и закашлялся, поймав ртом собственные волосы. — Ты мог бы пощадить моё самолюбие и не напоминать о моих многочисленных телесных несовершенствах!

— Не напоминать? — С Чансу стащили ханьфу — и он весь вздрогнул от прохладного воздуха. — Но как мне не напоминать о том, что мне так дорого в тебе, драгоценный друг мой? — Чэнь обнял его жаркими голыми руками, как осьминог, крепко, и сдул с его глаз растрёпанную прядь. — Каждое несовершенство твоего тела — его отличительная черта, так милая моему сердцу. — Он наклонился к шраму на лопатке — это был глупый шрам, от которого Чансу так легко мог увернуться, и потому до сих пор испытывал неловкость, — и обвёл шершавыми губами. — Особенно, — голос Чэня прозвучал невыносимо близко, и его губы щекотно обминали нежную мочку уха, — они дороги мне напоминанием, что это тело — неумолимо и что оно борется за жизнь, не оставляя надежды, и помогает мне бороться за тебя.

Дыхание Чэня на вкус было сладким с винной кислинкой).

Вопрос — как ты мог отдать мне своё тело, когда был так счастлив? — вертелся на языке, но Линь Шу смолчал усилием воли, не желая терзать незажившие раны.

«Линь Чэнь всё же прав, — подумал он вместо этого, — тело Чансу заслуживает уважения за то, что не сдаётся, и разве мне, как воину, это не должно ценить?»

И ему показалось, что Чансу рассмеялся в глубине его мыслей.

***

Следующий приступ Линь Шу пришёлся на визит Чэня, и слабая надежда Чансу на то, что не придётся рассказывать Чэню правду о нём, таяла на глазах.

— Если бы это была остаточная больная ци, — Чэнь не произнёс его имени, и лицо его было — не прочесть, — то действие снадобья было бы такое же, как при болезни. Но это — не болезнь ци.

— Может ли это быть болезнь не ци, но самого тела? Ведь Мэй Чансу… — начал Линь Шу, совершенно зря не послушав предупреждений самого Чансу, и Чэнь взвился:

— Его болезнь не была болезнью тела! Только поэтому ты всё ещё жив! Потому что он отдал тебе практически здоровое тело, которое без отравленной ци в нём беспрепятственно вылечило собственные раны!

— Но ведь должна быть причина… — Линь Шу осёкся под его взглядом. Чэнь фыркнул, складывая руки в рукава.

— Должна. И это не тело, это ци, но в чём подвох?.. Как будто действительно осталась ци Чансу, но я вывел её из тела своими руками.

Чансу почти потянулся рукой к отвернувшемуся Чэню, так горестно задеревенели его плечи. Когда Чэнь и дядюшка Линь решились переливать ци Линь Шу, Чансу был уже очень слаб. Чэнь несколько раз пытался отложить процедуру, но Чансу взмолился сам.

(— Не терзай себя и меня больше, чем нам пришлось, пожалуйста, Чэнь. — Он прижался рукой к щеке Чэня, гладя пальцем линию скулы. Чэнь закрыл глаза, положив ладонь на его. Ресницы его дрожали.

— Моё тело предчувствует близкий конец, не лучше ли закончить всё, пока у ци Линь Шу ещё есть шанс его исцелить?

Чэнь передвинул его руку, прижимаясь к ней губами.

— Я чувствую себя палачом, Чансу. Палачом, отправляющим на казнь самого близкого, самого бесконечно ценного мне человека.

Голос Чэня сорвался, и Чансу почти ничего не видел от слёз.

— Разве не будет более жестоко для обречённого на казнь её всё время откладывать? — прошептал он, пытаясь второй рукой дотянуться до Чэня, но та, слишком слабая, упала — почти, Чэнь подхватил её и тоже прижал к губам. Чансу почувствовал на коже ладони его горячие слёзы.

— Прости меня, — прошептал Чэнь. — Я согласился с твоим решением и всё не могу принять его в своём сердце.

Солёные слёзы жгли Чансу глаза. Он моргнул. Чистая ткань рукава промокнула влагу, и он вновь увидел Чэня, смотрящего на него с открытой безнадёжностью, беззащитного перед его, Чансу, смертью.

— Оставь переливание ци своему отцу, Чэнь. Не мучай себя, — Чансу не мог даже подняться, чтобы поцеловать его. Чэнь как почувствовал его желание, опустился на колени, и его лицо оказалось совсем близко. Чансу обнял его, кончиками пальцев прослеживая крупный нос, высокий лоб, густые брови.

— Чансу. Разве я могу оставить тебя наедине с собой в самом конце?..

Их губы коснулись друг друга, и Чансу пил и пил его дыхание и солоноватые слёзы.)

— Мне нужно написать отцу, — заявил Чэнь, оборачиваясь. — И я остаюсь в Ланчжоу, пока не пойму, что происходит.

Линь Шу покладисто кивнул.

— Я прикажу постелить в Ирисовом павильоне.

Ирисовый павильон строился для Чэня — и под его комментарии. И если Чэнь не проводил всё время в покоях Чансу, Чансу проводил это время в Ирисовом павильоне.

— Я предпочту гостевые покои, — отстранённо отозвался Чэнь.

Линь Шу склонил голову, словно пристыженный воспоминаниями.

— Как пожелает господин лекарь.

***

Чэнь расположился в гостевых покоях — всего-то пройти через сад, и Чансу и хотел, и боялся столкнуться с ним.

С тех пор, как их с Линь Шу взаимодействие обнаружилось, они волей-неволей всё больше обменивались воспоминаниями, и что Чэнь заметил бы какой-нибудь случайный промах Линь Шу было скорее делом времени. Впрочем, для этого Чэнь должен был быть рядом, а быть рядом с Линь Шу он не жаждал, и Чансу, стыдясь собственных размышлений, надеялся, что Чэнь ничего не заметит просто потому, что будет избегать Линь Шу.

Пока что — Чансу оказывался прав. Единственный раз Линь Шу бездумно проговорился — ответил на вопрос Чэня стихом Чансу, но, к счастью, это удалось сгладить: Чансу подсказал и Линь Шу отговорился, что прочёл стихи в документах Чансу, что лежали на видном месте. Чэнь объяснение принял (да и как бы мог не принять?), и Чансу выдохнул.

Чэнь не обратил внимания и на неожиданные познания Линь Шу в целебных травах (что, впрочем, могло быть объяснено его знакомством с наложницей Цзин, матерью Сяо Цзинъяня), и разговоры их текли в одной и той же манере (Чэнь осведомлялся о благополучии и ощущениях Линь Шу, Линь Шу отвечал, как прилежный ученик отвечает цитаты Конфуция).

Чэнь не жаждал общения с Линь Шу и помимо обязательных осмотров и процедур появлялся только на обедах, куда, конечно, Линь Шу не мог его не звать. И Чансу как мог отмечал про себя и новые морщинки около губ Чэня, и его задумчивый взор, и — всё равно — аккуратность его рук и красоту черт, заострённую горем (но губы его казались всё так же нежны, а рассыпавшиеся по плечам пряди всё так же мягки).

Чансу не сразу понял, что что-то не то, когда тётушка Цзи принесла острый суп и разлила его по плошкам. И лишь когда Линь Шу поднёс чашу к губам, а в нос ударил резкий аромат мускатного ореха, Чансу рывком поднял голову. В детстве Чэнь однажды весь покрылся ужасной сыпью, только попробовав эту специю, и не может же быть, чтобы он не заметил…

Чэнь почти донёс ложку до рта, когда Линь Шу — Чансу — оба они — вскочил и опрокинул суп, который тут же разлился по столу, закапал небесно-голубые рукава Чэня — и оставил ярко-рыжие пятна на полах халата Линь Шу.

— Небо!.. — выдохнул Чансу, заставляя себя успокоиться. — Мне так жаль… Линь Чэнь, прости меня…

— Чансу, — и Чэнь оказался рядом, глядя ему в глаза, не дотрагиваясь, но сам воздух словно звенел между ними от накала, — неужели ты думал, что я не узнаю тебя?

Линь Шу как будто исчез, отошёл в сторону, оставляя Чансу самому разбираться (справедливо, но — беспощадно), и Чансу беспомощно смотрел на Чэня, а тот — смотрел в ответ. А потом взял его руку, всю в масляных каплях супа, и отёр собственным рукавом — тем, что ещё не был весь в рыжих пятнах.

От искрящейся надежды в его взгляде Чансу хотелось умереть.

И — из-за неё же — он не мог просто развернуться и уйти.

— Я почти мёртв, Чэнь… — прошептал он, и тут же очутился в крепких — любимых, как же он соскучился по ним! — объятьях.

— Чансу!.. — Чэнь сжимал его крепко и бережно одновременно и немедленно заглянул ему в глаза снова:

— Чансу.

Какие же у него всё-таки красивые были глаза!..

— Это тело теперь принадлежит Линь Шу, — заторопился объяснять Чансу. — Я лишь иногда могу чувствовать его — большей частью я почти не существую. Я не знаю, как так случилось, но, Чэнь, пожалуйста, умоляю тебя, не совершай глупостей!.. Я лишь воспоминание на задворках сознания Линь Шу, только не кори его, прошу тебя!..

— Чансу.

Чэнь улыбался. Впервые — с его смерти. Чансу чувствовал, что плачет.

— Ничего не бойся. Я что-нибудь придумаю. Ты не умрёшь, — Чэнь наклонился к нему через стол, и его губы коснулись губ Чансу. Мягкие, как он помнил. — И Линь Шу не умрёт. Теперь всё будет хорошо.

***

Линь Чэнь вынес свой лекарский вердикт быстро.

— Две души в одном теле, — заявил он, обмахиваясь веером, — разрывают это тело на части. Почти буквально. От этого и приступы.

— Иначе говоря, чтобы тело жило, один из нас должен умереть? — уточнил Линь Шу.

Линь Чэнь с резким хлопком сложил веер.

— Никто не умрёт, — сказал он с незнакомой Линь Шу жёсткостью. — С приступами можно бороться. Об остальном — я подниму записи Архива и посоветуюсь с отцом. Мы найдём способ.

— Если… — Линь Чэнь открыл рот, чтобы возразить, но Линь Шу остановил его жестом: — Если всё будет продолжаться, как есть. Сколько у нас есть времени?

«Сколько у меня есть времени?»

Линь Чэнь провёл пальцем по ребру веера и стукнул им в задумчивости по руке.

— Я не стал бы рассчитывать больше, чем на семь лет. Так что — поторопись, если у тебя есть дела. И главное, — он ткнул веером в его сторону, — не мешай мне вас лечить.

«Это Чэнь». Даже в мыслях Чансу сквозила нежность. «Он пугает тебя, потому что боится сам. Но он прав — тебе следует и поторопиться, и следить за здоровьем».

(— Любую болезнь можно вылечить, Чансу. Просто иногда это удаётся только следующим поколениям. Просто теперь пришло время твоей болезни.

Чансу сидел у пруда, перебирая зачем-то взятые с собой свитки, а Чэнь — лежал, раскинувшись, у его ног, мокрый, только что вылезший из воды. Голову Чэнь пристроил у него на коленях, и теперь весь подол халата у Чансу был мокрый.

— Столько поколений не могли найти лекарство, а ты, конечно, сможешь? — Чансу согнал севшую на лоб Чэню стрекозу. Тот только усмехнулся:

— Сын отличен от отца, каждое новое поколение отличается от предшествующего — разве не таков закон бытия?

Он замолчал, и Чансу погрузился в чтение.

Чэнь взял его пальцы и переплёл со своими.

— Чансу, — позвал он, — ты веришь мне? Что я тебя вылечу?

Чансу поймал его взгляд — серьёзный, глубокий, затягивающий — и сам крепче сплёлся с ним пальцами.

— Верю.)

«Если он сумеет спасти хотя бы только тебя, — подумал Линь Шу, — я помогу ему, чем смогу».

«Ты должен восстановить справедливость, — напомнил ему Чансу. — Не думай пока о болезни — используй всё, что у тебя есть сейчас. Чэнь — лучший лекарь, он продлил мою жизнь вдвое, но он не небожитель. Поэтому — поспеши».

«Мне придётся испортить твою репутацию».

«Я уже почти мёртв, какое мне дело до репутации? У меня была и остаётся лишь одна просьба, и ты её знаешь».

Линь Шу кивнул в пустоту. Если и было что-то, чем он не рискнул бы пренебречь, это была последняя воля его благодетеля Чансу. Теперь же — глядя в загоревшиеся жизнью глаза Линь Чэня — он тем более не осмелился бы нарушить своего обещания.

«Я буду его беречь», — пообещал Линь Шу мысленно ещё раз.

***

Мэй Чансу в Ланчжоу был не слишком известной величиной, вёл тихую жизнь и, очевидно, последние годы мало выходил за порог усадьбы, но через некоторое время после его возвращения в город у ворот стали появляться верные ученики.

Один был совсем ещё мальчишка, простоял у ворот всю ночь, даже когда ему сказали, что господину Мэю нездоровится. Линь Шу пришлось выйти — и мальчишка («Бо Цзюань, — объяснил Чансу, — сын торговца из книжной лавки») бросился ему в ноги, едва не разбив лоб о землю. Линь Шу и дёрнуться не успел.

Бо Цзюань просился к учителю обратно, клялся, что будет усерден и не посрамит доброе имя наставника.

«…Он-то не посрамит. В отличие от меня».

С его репутацией и связями Чансу разрешил Линь Шу делать всё. Пользоваться — как ему будет угодно. И с этой мыслью Линь Шу всё ещё неуютно свыкался.

Ученика следовало бы отпустить.

«Вернётся. Прогнать».

…но через несколько лет этот мальчик мог вырасти в грамотного, умеющего работать со сведениями, союзника. И подобная преданность учителю заслуживала уважения.

— Ты можешь прийти завтра, — разрешил Линь Шу вслух, и юный Бо весь размазался по земле.

Линь Чэнь, ждавший его поодаль, ничего не сказал — и не произнёс вслух и слова упрёка, но на лице его застыло непроницаемое выражение, которое в воспоминаниях Чансу появлялось лишь в мгновения обжигающего гнева.

Планы Линь Шу — и кем для этого придётся стать Мэй Чансу в глазах окружающих — Линь Чэню были известны. В общих чертах — ещё когда Линь Шу выздоравливал на Ланъя. Только вот тогда Чансу был мёртв, теперь же — то, что Линь Шу собирался совершить, перечёркивало Чансу любое возможное будущее, на которое он надеялся.

(«Я был бы наставником школы — а Чэнь приезжал бы иногда и мучил моих учеников, — рассказал ему как-то Чансу с усмешкой. — Это уже, конечно, неважно. Жаль только, что я не успел закончить комментарии к записям отца. Он собирал сказания о необычайном — во всяких далёких деревнях, странах… О лисах, духах и попавших впросак странниках».)

В кабинете Мэй Чансу было несколько книжных полок, по которым аккуратно разложены были свитки — о Чжуанцзы, о Дао в поэзии, «О лисах и духах», труд его отца, комментарии к Кун-цзы и Ле-цзы, которые Чансу собирал для учеников.

Линь Шу долго смотрел на предпоследнюю полку, не решаясь открыть переплёт, а потом вытащил верхнюю тетрадь с комментариями к Лун Юй — назавтра, для Бо Цзюаня.

Чансу молчал.

***

Солдаты армии Чиянь были преданы молодому командующему душой и телом.

Выживших — кого смог — разыскал Чэнь. Линь Шу долго колебался — раскрывать ли соратникам правду о том, что произошло. Он думал сначала представиться другом Линь Шу, соучеником, тем более, что Чансу был некогда знаком с наставником Ли — его собственный наставник у него учился. Но такой расклад повлёк бы много объяснений, да и уговаривать и уверять в намерениях их пришлось бы долго, а Линь Шу нужны были верные люди — и как можно скорее. Правда, которую он в итоге решил рассказать соратникам, была простой и краткой: умирающий Мэй Чансу пожертвовал жизнью во имя Линь Шу, но тело его теперь, к сожалению, болезненно и слабо. С подтверждением от Чэня эту версию принимали без лишних вопросов.

Так в усадьбе Мэй Чансу появился Ли Ган, бывший чияньский сотник, и тут же занялся охраной и укреплением владений. Вэй Чжэна и Чжэнь Пиня — двух боевых молодцов, слишком заметных в тихой усадьбе книжника — Линь Шу почти сразу отослал с указаниями. Поспешно, как будто опасался, что они успеют столкнуться с Чэнем.

Чэнь, когда приезжал, бывал в последнее время немногословен. Только первое долгое мгновение его взгляд каждый раз искал Чансу в лице Линь Шу и остывал, не находя. Линь Шу старался отступать иногда, чтобы позволить им хотя бы поговорить, но удавалось редко. Они выяснили, путём проб и ошибок, что проще всего одно сознание в другое перетекало сразу после сна — и иногда через медитацию. Но встречи с соратниками Линь Шу требовали от него постоянного присутствия и почти не давали Чансу шанса. Линь Шу чувствовал из-за этого вину, но Чансу настоял на том, что ничто не должно мешать его планам.

«Ради чего иначе я отдал тебе тело?» — возражал он, и Линь Шу нехотя соглашался.

Разве что разочарование в глазах Чэня всякий раз больно жгло.

И Линь Шу работал, усердно и временами — засыпая на ходу.

Ему нужны были люди, ресурсы, сведения — и закрепиться в цзянху. И — Чансу уверялся в том с каждым днём — Линь Шу был действительно отличным стратегом.

Про союз Цзянцзо, небольшой клан воинов цзянху, расположившийся недалеко от Ланчжоу, вспомнил Чансу. Предложил заслать туда кого-нибудь из соратников Линь Шу, и тот согласился. А потом развернул план и вызвал главу союза Цзянцзо на поединок.

«Твоё тело не выдержит!» — пытался втолковать ему Чансу, но Линь Шу только усмехнулся.

«Чтобы выиграть поединок не обязательно махать кулаками», — сказал он и отправил Ли Гана с приготовлениями.

Сходу попавшийся в засаду глава Цзянцзо сдался Линь Шу на милость, и через неделю по всему Ланчжоу уже разлетелись слухи о том, что у союза сменился глава.

Чэнь скупо поздравил Линь Шу в письме, приложив список новостей.

На развёрнутой в бывших покоях Чансу карте обозначились новые точки, а на свитке рядом ровным столбцом были начертаны имена и названия. Первая строка была вычеркнута.

— Глава, — обратился к нему Ли Ган, и Чансу запоздало царапнуло чуждое обращение. Глава. Не учитель, даже не мастер. Он, Мэй Чансу, глава воинского союза! Что могло быть нелепее?

Но его тело развернулось на голос, и его голос ответил Ли Гану.

Мэй Чансу, тихого учёного, больше не было; был только глава Мэй.

***

Хорошо, что покушение на главу Мэй случилось, когда Чэнь странствовал по делам.

Чансу ждал чего-то подобного, конечно: Линь Шу развернулся вовсю, союз Цзянцзо рос по часам. Кто в цзянху не почувствовал бы угрозы?

Из молодцев из Чиянь получились неплохие телохранители; только число позволило противникам всё-таки проникнуть в усадьбу и почти добраться до главы союза.

Чансу очнулся уже на следующий день, и вокруг суетились, разговаривая шёпотом, Ли Ган и лекарь Чжан, один из новобранцев Цзянцзо, спешно вызванный к главе.

Линь Шу успел отдать несколько указаний (и среди них «Не писать Линь Чэню») перед тем, как свалился в сон, утягивая за собой Чансу.

Он очнулся (они очнулись) второй раз, и рядом уже был Чэнь, с лицом, похожим на выдолбленную из камня статую, сумрачный и собранный.

— Итак, — сказал он тихим голосом, — ты, молодой командующий, похоже, решил, что законы в цзянху такие же, как в Великой Лян. Не спорю, что-то общее в них есть, но не все стратегии работают везде одинаково. Командующему армией стоило бы об этом помнить: что хорошо на равнине, не всегда обернётся быстрой победой среди озёр и болот.

Чэнь был в ярости. Холодной, расчётливой ярости — и собирался разодрать его (Линь Шу) на части.

— Линь Чэнь. Как человек, живущий в цзянху, тебе ли не знать, что не все издержки можно предсказать… — «Молчи!» — с запозданием попытался дотянуться до него Чансу, но Линь Шу уже заглотил наживку. Чэнь пригвоздил его к месту взглядом:

— Если бы ты, глава Мэй, — он почти выплюнул это «глава Мэй», — соизволил подождать немного больше и порасспрашивать в окрестностях Цзянцзо, в каких отношениях в последнее время старый Луо и его бандиты и союз Жэньхэ, ты мог бы предсказать, что они могут и объединиться против тебя.

— Не считай меня совсем уж бесталанным командиром, — оскорбился Линь Шу. — Я узнал про их давнюю распрю, и Чансу сказал…

— Чансу, — оборвал его Чэнь, — при всём его уме, ограниченно интересовался делами кланов цзянху. И твоя небрежность, к слову, чуть не погубила и Чансу тоже. Вместе с тобой. Позволь мне напомнить, что ты, глава Мэй, в ответе не только за себя, — голос его, тихий, бил, как увесистый молот. — Если тебя так подгоняет жажда мести и действия, то, может быть, в следующий раз ты вспомнишь хотя бы о человеке, который пожертвовал собой для того, чтобы ты хотя бы ползать мог, и перестанешь так безмозгло спешить.

Боль во всех мышцах, костях — страшная тяжесть и ноющая, тупая боль, особенно давящая в висках — охватила его. Чансу задышал резко и сорванно и уцепился за простыню пальцами, и в глазах Чэня отразилось почти мгновенное узнавание:

— Чансу! — Резкая тирада была забыта, и бережные руки Чэня удерживали его и разминали руки и виски и ставили невесомые иглы.

— Почему этот ужасный дурень не сказал, что у него всё так болит!

Чэнь коснулся его волос, и Чансу ухватился за его руку.

— Я сам дал согласие. Не вини Линь Шу, — Чансу с усилием погладил его костяшки, — он подготовился, как мог. Никто не может предусмотреть всего. И для него это правда незнакомое поле боя. Как и для меня. Ты ведь сам знаешь, Чэнь.

Он улыбнулся — попытался, — и губы Чэня дрогнули в ответ.

— Прости, Чансу, — его шёпот баюкал, и утихающая боль обволакивала сонным туманом. — Во мне нет твоей самоотверженности, но какая-то жалкая банда Жэньхэ!.. И рядом с тобой даже не было приличного лекаря.

Это теперь неважно, хотел ещё сказать Чансу.

«Мы будем осторожны», — промелькнула мысль в последний миг перед тем, как он опять забылся.

***

— Я ошибся. Но у меня был запасной план — и я всё ещё жив. — Линь Шу долго готовил свою речь. — Я понимаю твои опасения. Но я не могу бездействовать, и у меня нет времени, и никто, даже боги, не даст тебе невыполнимых обещаний не умирать.

— Что-нибудь ещё? — Линь Чэнь не поднял на него взгляд от своего лекарского варева. — Что-нибудь новое, чего я не знаю?

— Я не хочу с тобой ссориться, — честно ответил Линь Шу. Линь Чэнь хмыкнул.

— Я твой лекарь. И лекарь Чансу. Думаешь, что-то может заставить меня перестать им быть?

— И я тебе благодарен. Но я всё ещё надеюсь на твою поддержку. Не только как лекаря.

Линь Чэнь отмерил щепотку какой-то дурнопахнущей травы и бросил в варево.

— А что тебе, глава Мэй, нужно от меня не как от лекаря? Вступить в союз Цзянцзо? Это невозможно, я наследник хозяина Архива. Одобрение твоим планам?

Как невовремя замолчал Чансу! Поймать Линь Чэня в разговоре было так же сложно, как угря в воде.

— Одобрение — слишком сильное слово, — Линь Шу тяжело, но решительно опустился и сел рядом. — Я знаю, тебе не по нраву, что я делаю с именем Мэй Чансу, с его наследством, жизнью — не говоря о его теле. Я был бы в ярости, будь я на твоём месте, но всё, что я делаю, я делаю с его согласия.

— Очень удобно, не правда ли. Снимает с тебя всякую ответственность.

— Линь Чэнь! — воскликнул Линь Шу в отчаянии. — Что ты хочешь от меня? Я никогда не скрывал своих целей — и не скрываю их сейчас! Единственное, что мне нужно, — восстановить справедливость для армии Чиянь и всех погибших из-за заговора. Если бы можно было восстановить её и умереть, оставив Чансу его тело, я бы так и поступил, не раздумывая!

— Но это невозможно, — рявкнул Линь Чэнь, наконец вперивая в него взгляд. — А значит, жизнь Чансу зависит от тебя. Его имя, его дело — я не буду говорить об этом, но его душа! Его душа — зависит от тебя! Ты в его теле, ты сильнее, ты подавляешь его — и с чего ты взял, что у Чансу есть выбор? Он правда может не согласиться с твоими действиями?

— Может! — выкрикнул Линь Шу в ответ. — Может — и не соглашался. Чансу не хотел ничего говорить тебе!

— А ты был и рад последовать его совету?

— Ты знал о моих целях, когда спасал. Мог бы оставить меня умирать от яда.

Они оба замерли. Линь Чэнь закрыл глаза и открыл снова.

— Я знал, — наконец сказал он. — И я понимаю твой долг. Ты делаешь, что должен. Но, командующий Линь, если тебя действительно волнует жизнь Чансу, будь так добр, добавь к своей цели ещё одну: выжить. И дать вам обоим шанс.

Линь Шу медленно кивнул.

— И ещё, — продолжил Линь Чэнь, убирая варево с огня, — я нашёл кое-какие сведения о слиянии душ. Возможно, средство есть. Но придётся ехать в Восточную Инь. И — с вами с Чансу.

— В Восточную Инь? Но это больше полугода! Если не год! — вырвалось у Линь Шу.

— Поэтому я предупреждаю заранее, — отрезал Линь Чэнь. Думаю, такой стратег, как ты, сможет устроить свои дела, чтобы найти время для жизненно необходимого дела.

***

В воспоминаниях Чансу были горы и долы, и места, совсем незнакомые Линь Шу. И шумные ярмарки и города, и тихие, забытые горные храмы, и песчаные дюны, и шум моря.

(— Мы с Чэнем каждый год составляли дорогу на карте, — рассказывал Чансу, — а потом играли в кости. Кто выигрывал — туда ехали. Я до сих пор не могу доказать, что Чэнь мухлевал, но маршруты он выбирает отличные.)

В воспоминаниях Чансу путешествия становились как детские мечты Линь Шу, как невероятные рассказы его отца.

Сам Линь Шу путешествовал только по зову долга. Это и путешествиями-то было сложно назвать. Конечно, когда он ездил с Цзинъянем, было весело. И с отцом бывало. Но Чансу вспоминал путешествия с не очень знакомой Линь Шу тоской по — воле?

И, конечно, во всех его воспоминаниях был Линь Чэнь.

(Линь Чэнь, под дождём затаскивающий Чансу в придорожный кабак, в тепло; Линь Чэнь, мчащийся с ним верхом наперегонки; Линь Чэнь, подбирающий на берегу разноцветные ракушки…)

Линь Чэнь в настоящем, казалось, за кем-то гнался; они мчались сначала до моря, потом, в море, случилось вынужденное затишье, и Линь Чэнь мерил шагами палубу и выглядывал берег, и теперь, в Восточной Инь они опять куда-то торопились.

И даже на вопросы Чансу он отвечал скупо и то и дело исчезал с утра и до самой ночи в окрестных святилищах.

Восточная Инь была странным местом. Единственный город, который им пока довелось увидеть, был небольшой порт Хаката, куда они приплыли, и в порту даже продавали лянскую парчу и кое-где слышалась ханьская речь, но с тех пор по дороге им попадались одни деревни, и с местными приходилось изъясняться письменными знаками, а ещё чаще — жестами.

В столице — немногим больше, если не меньше, чем та Хаката, — их встретили в доме южночуского посла. Посол — Сянь Вэйюн — поприветствовал их обоих, как старых знакомых, и счастье, что, видно, нежданная встреча вытеснила его сознание и выпустила наружу Чансу.

Чай сменился переменой блюд, блюда сменились вином, и отвыкший от вина, разморенный Чансу приклонил голову на плече Линь Чэня.

Линь Шу и хотел, и не мог оставить их — и не видеть, не слышать, как Чансу заплетающимся шёпотом вспоминает прошлое и прижимает пальцы Линь Чэня к губам, а Линь Чэнь шепчет в ответ обещания, перебирая волосы.

Наутро Линь Шу проснулся собой, головой лёжа на груди спящего Линь Чэня, и их руки держали друг друга. Линь Шу, не в силах сдвинуться, зажмурился и притворился спящим, и спустя, верно, четверть стражи Линь Чэнь ушёл сам, укрыл его бережно одеялом и исчез.

Линь Шу не видел его до вечера, и ночью не сумел сомкнуть глаз. Даже обычно спокойный Чансу — волновался, и они прождали до утра, гоняя вэйци по расчерченной доске.

Линь Чэнь явился хмурый, мрачный, в грязи и копоти, и на руках держал — свёрток.

Мальчонку лет пяти — если на вид.

— Осторожно, — бросил он, — ребёнка не трогай. Он напуган и дерётся отменно. Человеческую речь понимает плохо. Лучше не подходи, а раздобудь ему чего-нибудь поесть.

Мальчик очнулся в тот самый момент, когда Линь Шу стоял перед ним с подносом еды, не зная, что и делать.

— Не двигайся, — где-то сказал Линь Чэнь. Мальчик смотрел на него большими недоверчивыми глазами. Линь Шу смотрел на мальчика, как на пороховую бочку.

Чансу опустился перед ним на корточки, разломил мандарин и протянул дольку.

***

Фэйлю (имя спасённому ребёнку дал Чэнь) различал их с Линь Шу. Нутром?

От Линь Шу Фэйлю начал принимать еду на второй день, но в остальном его по-прежнему шугался.

К Чансу же, стоило Чансу очнуться, Фэйлю сразу старался придвинуться поближе и слушал его внимательно и даже спрятался за его спиной, когда Чэнь хотел посмотреть перевязанную рану.

Чэнь на расспросы, где он взял Фэйлю, отвечал немногословно: по наводке пришёл в святилище, наткнулся на клан бойцов, практикующих даосскую алхимию, совмещённую с шаманскими практиками, помог отбиться, нашёл их прибежище, а там — запертого мальчишку, почти не понимающего речь.

Чэнь не договаривал многого, но Чансу (и Линь Шу) видели недосказанную историю в шрамах на его предплечьях, в ране на спине, в том, как Фэйлю спал, свернувшись в клубок, не принимая одеял, в самом тёмном углу.

И в том, как Чэнь то и дело прощупывал биение его сердца и украдкой добавлял в кашу сдобренные сладким мёдом снадобья.

На третий день Фэйлю наконец позволил укрыть себя одеялом и так и уснул, прижавшись к боку Чансу.

— Ты нашёл, что искал? — спросил Чансу негромко, глядя исподволь на тихо сопящего ребёнка. Чэнь, раскладывающий поодаль, чтобы не напугать Фэйлю, травы, качнул головой.

— Мои сведения оказались не точны, — он завязал тряпичный мешочек. — Боюсь, я напрасно проволок вас через пол-Поднебесной.

— Ты не нашёл, что искал, но что-то всё же нашёл? — уточнил Чансу, чувствуя его сдержанность.

Чэнь промолчал.

— Этот клан воинов, это ведь их ты искал? Что они делали с Фэйлю, Чэнь?

Тот помолчал ещё.

— Я не знаю всего — и не могу сказать точно, — наконец произнёс он. — Но похоже, что они пытались переселять и заточать души, и их практики… Это мерзость, Чансу. Не просто воздействие на ци, но её полное искривление, в Архиве почти нет сведений о подобном. Я нашёл упоминание только о переливании ци, решил проверить, ведь могли они знать больше? Но такого, — взгляд Чэня скользнул на Фэйлю, — я не ждал. Да и не нашёл почти никаких записей.

— Возможно, это к лучшему, — тихо сказал Чансу, встретив его взгляд и печально улыбнувшись. — Если бы ты нашёл записи, разве ты не рискнул бы разобраться в них? Попробовать обратить эти страшные техники во благо, какими бы они ни были опасными?

Чэнь не ответил, вновь возвращаясь к своим травам.

— В любом случае, — пробормотал он, — путешествие закончилось ничем. Как только Фэйлю оправится достаточно — можем возвращаться. Думаю, в начале луны уже выдвинемся.

В бок Чансу ткнулся носом и засопел Фэйлю, почти оказавшийся у него на коленках.

— Не ничем, — возразил он шёпотом, поправляя край одеяла. — Ведь ты спас Фэйлю.

***

Весть о назначении нового наследного принца Великой Лян — Сяо Цзинсюаня — пришла в Ланчжоу с цветом слив.

Линь Шу в тот день учил Фэйлю лепить снежки, и они перебрасывались сыпучими комками из рыхлого снега, и все полы плаща Линь Шу и меховой воротник уже были в белой крошке. Ли Ган в третий раз взывал к благоразумию главы, но Линь Шу отмахивался.

Чансу, отгоняя давние предостережения Чэня, втихую надеялся, что им будет позволено продлить эти мгновения ещё чуть-чуть. Линь Шу с Фэйлю сходились сложно. Фэйлю настораживало, что в одном теле сосуществовали они двое, и поначалу, похоже, считал Линь Шу коварным захватчиком, сразу и безоговорочно приняв сторону Чансу. Чансу — и Линь Чэнь — потратили немало дней и страж, успокаивая его и объясняю, что всё так и должно быть. Поэтому видеть их с Фэйлю беззаботно играющими было для Чансу радостью — и облегчением, ведь его собственное сознание так редко прорывалось на поверхность.

Новости принёс Чэнь, сам. Он ничего не сказал на тающий снег на подоле плаща Линь Шу, молча придвинул ему жаровню и бросил Фэйлю мандарин.

После чего вытащил из рукава донесение.

— Значит, четвёртый принц, — произнёс Линь Шу, сминая в пальцах кромку листа. Чансу видел в его воспоминаниях крикливого тощего юношу, долго отращивавшего жидкие усы, чтобы выглядеть солиднее, и теперь очень ими гордившегося. Сяо Цзинсюань в памяти Линь Шу боялся, как огня, гнева матушки и всё время пытался неловко лебезить перед старшим братом принцом Ци. Самого Линь Шу Цзинсюань тоже побаивался, сдуру согласившись как-то раз на поединок. Линь Шу навалял ему, даже не постеснявшись, что тот принц, а император, услышав жалобы Цзинсюаня, только посмеялся.

Досада Линь Шу была почти осязаема.

«Нрав твоего дядюшки-императора переменчив, — Чансу потянулся к нему сочувственно. — У нас есть время спланировать и сдвинуть его, когда придёт время, сяо Шу».

— Есть ещё кое-что, — Чэнь кивнул на письмо, — прочти, там дальше. Полагаю, это тебя заинтересует не меньше.

Сяо Цзинъянь, седьмой принц, в очередной раз провинившись непочтительным поведением, был выслан из столицы на дальний северный гарнизон.

— Непочтительное поведение! — фыркнул Линь Шу. — Если Цзинъянь — непочтителен, то кто у них за образец, Цзинсюань?!

— По крайней мере, граница сейчас спокойная, — отозвался Чэнь. — И это, кстати, недалеко от Ланчжоу.

«Ты можешь с ним связаться, — напомнил Чансу. — В самый раз: он далеко от столицы, можно провернуть встречу без лишних глаз. Чэнь всё подтвердит, а ты всегда сможешь доказать, что ты — это ты, ведь вы близкие друзья. Нам нужны союзники. И потом Сяо Цзинъяню должно быть не менее больно, чем тебе».

«Он не должен знать», — немедленно отсёк его предложение Линь Шу. Чэнь, наблюдавший за ними, как будто догадывался о содержании спора, поскольку заметил, как будто случайно:

— Говорят, принц Цзин был крайне разочарован решением отца-императора. Говорят также, что с его буйным нравом всякое может случиться; в столице едва ли не опасаются мятежа…

— Невозможно! — вспылил Линь Шу. — Цзинъянь никогда не пойдёт на мятеж.

— Никогда? Хорошо, — согласился Чэнь, раскрывая веер и отворачиваясь к саду.

Линь Шу смял бумагу и бросил её во вспыхнувший огонь жаровни.

***

Линь Чэнь вёл себя странно.

Линь Шу заметил это впервые, наблюдая, как тот осматривает Фэйлю. Нет, Линь Чэнь, как всегда, проверил жилку на запястье, прощупал место недавнего перелома, но его рука задержалась на запястье, как будто он ждал услышать что-то в сердцебиении Фэйлю, что-то особенное.

«Манипуляции с ци» — так Линь Чэнь говорил о произошедшем с Фэйлю в Восточной Инь. «Мерзость» — говорил он. «Никогда не восстановится полностью» — признал после пары лун. Но Фэйлю был с ними вот уже давно, больше года, а Линь Чэнь всё ещё с повышенной внимательностью отслеживал его — токи ци?

Он уходил от ответа, когда его спрашивали про Восточную Инь, и даже Чансу не рассказывал особенных подробностей.

«Чэнь всё пытается найти лекарство. И всё ещё считает, что случившееся с Фэйлю может помочь ему в поисках», — согласился Чансу.

— Что ты нашёл в Восточной Инь? — спросил Линь Шу прямо, когда Линь Чэнь приехал в Ланчжоу в усадьбу Мэй в следующий раз.

— Фэйлю, — тот съязвил. — Мало?

— Не только Фэйлю. Ты всё время недоговариваешь — конечно, ты не нашёл лекарство, это ты бы не стал скрывать, но — что-то похожее? — предположил Линь Шу вслух. Линь Чэнь вдруг рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

— К чему допрос, глава Мэй?

Линь Шу упрямо поймал его взгляд.

— Наше время на исходе. Моё время — ты обещал мне семь лет в лучшем случае. Из них прошло уже больше трёх, половина отпущенного срока, а мой план только начал разворачиваться. Я должен знать.

— Ты должен, — эхом повторил Линь Чэнь. — Всё во имя великого плана, мм?

Он отставил чашку с недопитым чаем.

— Ну что же, — проговорил Линь Чэнь, — тогда слушай, раз так настаиваешь. Клан, который забрал Фэйлю, не просто манипулировал токами ци, но переселял души. Практически бессмертие. Для этого им нужны были юные крепкие тела, как сам понимаешь. Фэйлю должен был стать таким сосудом. Для того, что переселение случилось, нужна долгая подготовка: сначала собственная ци подавляется, затем в тело вливается чужая — нужная, а после — они использовали снадобье на основе редкой травы бинсюй, крайне опасной и очень ядовитой при недолжном обращении. Трава бинсюй действует медленно — три луны, не больше, и всё это время жертва чувствует себя превосходно. Но за эти три месяца трава выпивает духовные силы. Ту душу, которая слабее. Поэтому, конечно, искалеченный ребёнок должен был бы исчезнуть без следа, но, как видишь, он выжил. А кем бы ни был тот, другой, — погиб.

— Их клан, — продолжил он, не обращая внимания на сжавшиеся добела пальцы Линь Шу, — пытался выяснить причины. Поэтому я и нашёл Фэйлю в клетке. В чём я уверен, правда, так это в том, что правды они не выяснили. Не знаю её и я.

— Значит ли это, — снова нарушил тишину Линь Шу, — что это трава бинсюй может спасти одного из нас?

— Она точно убьёт одного из вас! — взвился Линь Чэнь, но Линь Шу оборвал его:

— Но ведь тело перестанет умирать, да? Значит, один из нас будет спасён! Ты знаешь, где можно найти эту траву?

Линь Чэнь с размаху шваркнул чашкой об пол.

— Слушай ещё раз! Я не собираюсь даже готовить эту дрянь!

— Но ты можешь спасти Чансу. Линь Чэнь, — Линь Шу подался к нему, схватил за руку, — мне нужно только оправдать армию Чиянь и восстановить доброе имя родных. Но я не собираюсь забирать чужую жизнь. Если бинсюй спасёт Чансу…

— Ты хотя бы помнишь, что я сказал? — рявкнул тот. — Неизвестно, кто выживет! Это не твой выбор! И не мой! Неужели ты думаешь, я не думал об этом?..

Линь Чэнь закрыл глаза, тяжело выдохнул.

— Я не Чансу, — произнёс он. — Если… если бы был способ спасти одного, я не знаю, что бы я сделал. Чансу мне бы не простил, но я много раз думал — что если?

Линь Шу протянул упавшую руку и сжал его пальцы, осторожно.

— Ты бы так не сделал, — сказал он. — Даже если бы мог убить меня.

«Не сделал бы», — безмолвно согласился Чансу, и Линь Шу изнутри затопило тёплой нежностью.

— Но если бы ты нашёл такой способ, — добавил он, — я бы согласился, не раздумывая. Чансу заслуживает получить свою жизнь обратно.

Линь Шу на мгновение подумал, что услышит что-нибудь едкое, вроде «После того, как ты её исковеркал», но Линь Чэнь только качнул головой.

— Никто не умрёт, — сказал он. — Ни Чансу, ни ты.

***

Попросить Линь Чэня отправиться в Южную Чу была идея Чансу.

Линь Шу не надо было сосуществовать с ним в одном теле, чтобы знать: Чансу не хотел ещё раз умирать на его руках.

Линь Чэнь, в этом Линь Шу был готов поклясться, об этом тоже знал, но молчал.

Молчал, когда они обсуждали план, и молчал, когда приехал накануне и на целый день Линь Шу ушёл в тень, с трудом удерживаясь от предвкушения. К счастью, желание Чансу попрощаться перед отъездом, сейчас было сильнее.

Попрощаться.

Чансу поил Линь Чэня чаем, подливал ему вина и смотрел, и смотрел — и Линь Шу почти чувствовал, как болело его сердце.

Они лежали, обнявшись, на залитой луной постели, Линь Чэнь рассказывал об Архиве и новостях и читал свои безумные стихи, а Чансу спрашивал ещё о старом Лине, о давних знакомых и улыбался стихам, выписывая строки на его спине.

Чансу ушёл как по щелчку, ровно тогда, когда Ли Ган сообщил о приезде Сяо Цзинжуя.

Линь Шу отпустил его и развернулся к вошедшему Линь Чэню, сразу же принявшему деловой вид.

— Когда-то ты обещал нам двоим семь лет, — сказал Линь Шу. — Потом — ещё год, и ещё год, и ещё. С того дня, как вы с твоим отцом перелили мою ци в это тело, прошло почти двенадцать лет. Нет слов, которые могли бы достаточно выразить мою благодарность тебе.

— Не ходи кругами, спрашивай так, — тот усмехнулся. — Спросишь, сколько вам осталось? Ответ мой такой же, как и год назад: недолго. Но, пожалуй, конец наступит не завтра.

— Мне нужно два года.

— Конечно, тебе нужно два года.

Линь Чэнь запустил руку в широкий рукав и вытащил на свет небольшой мешочек.

— Это сильнодействующее средство, укрепляющее ци и тело, — пояснил он, вкладывая мешочек в руку Линь Шу. — На случай, если придётся худо, пока меня не будет рядом. О лекарях и указаниях я позаботился, лекарь Янь — хорош в своём деле. Но — больше всего здоровье вашего с Чансу тела зависит от вас. Я верю, что вы сможете удержаться от глупостей два года — от смертоубийственных, во всяком случае, но учти, — Линь Чэнь вперил в него многозначительный взгляд, — малейший намёк от лекаря Яня, и я еду в столицу.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Линь Шу и добавил, улыбнувшись:

— Значит, ты обещаешь мне два года.

— Обещаю? Осторожно предполагаю! — Линь Чэнь фыркнул. — Нахал.

— Ты бы не бросил Чансу, если бы не был уверен. И уж точно не поехал бы в Южную Чу.

Линь Чэнь поморщился.

— Два года, — напомнил он. — Два. Не больше. А потом я забираю Чансу в путешествие: только красоты природы, услаждающие взор, и беседы, услаждающие душу. Никаких интриг и грандиозных планов.

— Договорились, — согласился Линь Шу.

***

Чансу не бывал в Цзиньлине, но высокие стены и мощные вороты башни откликались давней тоской в воспоминаниях сяо Шу, и он смотрел на них с жадностью, как на старых друзей.

Он видел их во множестве и множестве снов, слышал о них — сяо Шу долго рассказывал в тяжёлые, сумрачные дни, всё никак не выговариваясь. И, как и сяо Шу сейчас, Чансу не мог бы сказать, хотел ли он их на самом деле увидеть, эти стены.

Всё было и знакомое, и чуждое им обоим, пусть и по-разному. И такими же знакомыми и чуждыми были люди, которых сяо Шу не видел долгие, долгие годы, а Чансу знал лишь по отражениям в чужой памяти. Княжна Му, бесстрашная Нихуан, юная невеста, опытная воительница, озорная девица, дразнившая их с Цзинъянем в детстве, насмешливая наставница, в несколько ударов заставляющая отступить Цзинжуя и Юйцзиня — все образы смешались в один.

Му Нихуан, которая не ждала ни погибшего Линь Шу, ни прославленного Мэй Чансу. Мэн Чжи, который ждал чудом спасшегося Линь Шу, и нашёл его. Сяо Цзинхуань и Сяо Цзинсюань, которые ждали Мэй Чансу и едва ли вспоминали о Линь Шу.

Се Юй, который громил армию Чиянь и убивал Линь Шу.

Когда командующий Се, хоу Нин, вышел ему навстречу, болезненному гостю старшего сына, сяо Шу замер на миг, и Чансу вступил, загораживая собой, как плотиной, бушующий поток ревущего гнева и клокочущей боли.

«Будет проще, если говорить с ним буду я, — сказал он сяо Шу, ещё когда они просчитывали план. — Не потому, что ты не сумеешь сдержаться; ты сумеешь. Но у тебя есть преимущество — я, так воспользуйся же им»..

А потом сяо Шу попал во дворец.

Чансу, учёный и сын учёного, воспитанник хозяина Линя, бывал представлен знатным людям, и бывал при дворе Северной Янь, и был несколько раз призван в Ецинь, чей тогдашний правитель водил знакомство с его отцом и почитал его труды. Он даже предлагал Чансу место наставника своих детей, но Чансу отказался и первый раз, и второй. Второй — потому как дело сяо Шу стало к тому времени их общим, а в первый — из нежелания покидать родные края и возлюбленного друга, конечно, но ещё оттого, что Чансу, пусть и со знанием вежества, при дворе ощущал себя вынутой из воды рыбой.

Сяо Шу — тому стоило лишь ступить за порог — во всех дворцах был своим. Он не запнулся после стольких лет в сложных распевных этикетных формулах, отмерял шаги, совершенно о том не думая,

Он помнил дворец — он был здесь когда-то счастлив, и перед ним расстилалось блестящее будущее, и дядюшка-император улыбался ласково и снисходительно, а любимая прабабушка кормила его любимыми печеньями, хоть он был уже совсем не ребёнок.

Когда прабабушка в полузабытии протянула ему печенье, Чансу отступил назад и почти почувствовал, как изо всех сил сяо Шу удерживает руку.

В тронный зал сяо Шу пошёл сам.

«Я должен посмотреть в глаза дядюшке-императору», — сказал он.

Чансу смотрел.

Император Великой Лян был… не таков, каким он ждал. Старше, чем сяо Шу помнил. Жестче, чем сяо Шу помнил.

Но одновременно — как будто суше. В императоре из воспоминаний сяо Шу била ключом жизнь, как бурная река, теперь же при взгляде на него Чансу вспоминались пустынные дюны — беспощадные к тому, что встречается им на пути, но бесплодные.

И сяо Шу, он знал, ожидал тоже иного.

«Двенадцать лет, — сказал он сяо Шу, когда они возвратились в усадьбу Се Юя, — большой срок».

И всё же Чансу спросил:

«Ты рад вернуться?»

Сяо Шу не ответил. Только повторил потом:

«Двенадцать лет. Как должно быть изменился Цзинъянь».

***

Сяо Цзинъяня они встретили случайно. Конечно, было известно, что он в столице. Конечно, у них был план. И другой план, на случай не случившегося первого. И ещё план. Сяо Цзинжуй, чистосердечный и прекраснодушный кузен, мог бы представить господина Су по всей форме — и с такой рекомендацией было бы достаточно легко наладить связи.

Но они наткнулись на Цзинъяня прямо во дворце, куда советника Су привела Му Нихуан, и первое, что увидел Чансу во взгляде Сяо Цзинъяня, было подозрение.

В снах, в воспоминаниях — Чансу видел его столько раз, что казалось, он знает о Сяо Цзинъяне почти всё. И это выражение лица — тоже, но никогда оно не было направлено на него — на сяо Шу.

«Да, Цзинъянь изменился», — прозвучал эхом голос сяо Шу.

Его шаг был резче, его сжатые в сосредоточенности губы как будто разучились улыбаться, его брови грозили то и дело нахмуриться, и открытый взгляд резал, как острый кинжал, как будто Цзинъянь вёл в бой свою армию — против всего мира.

Открытость стала оружием, прямодушие — щитом, не было больше товарища сяо Шу по играм, был опалённый войной генерал, но рядом с Цзинъянем стоял мальчик со Скрытого двора, и во взгляде этого мальчика читалось больше, чем любое донесение сказало бы о Цзинъяне.

Разочаровать такого Сяо Цзинъяня Чансу хотел бы меньше всего.

«Теперь будет сложнее завоевать его доверие, — сяо Шу перестраивал план, — но Тиншэн — хороший повод. И когда мы вытащим его со Скрытого двора, это может помочь».

Сяо Шу проговаривал детали, прокручивал один за другим неслучившиеся разговоры, и Чансу нестерпимо, невозможно хотелось его обнять.

«На его месте ты бы тоже отнёсся к себе с подозрением».

«Кто это отрицает?»

«Но у Сяо Цзинъяня доброе сердце, — сказал Чансу. — Он примет тебя».

Сердце Сяо Цзинъяня с неохотой принимало советника Су, но требовало справедливости.

Было, впрочем, то, в чём он не менялся: Цзинъянь по-прежнему пил чай только из чувства долга, предпочитал холод жаре и лук мечу.

И совершенно не собирался просить своего отца о милости, довольствуясь лишь тем, что делал дело и представлял ему плоды своих трудов. Когда-то, когда Цзинъянь был братом и воспитанником принца Ци, этого хватало — и император смотрел на него благосклонно и хвалил. Теперь действия Цзинъяня не вызывали у его отца ничего, кроме раздражения.

«И Цзинсюань и Цзинхуань помогают, — сяо Шу не испытывал никакого сомнения. — Они всегда отлично объединяли силы, когда было нужно. Ткнуть опального брата лицом в грязь — о, я представляю себе это в красках. Некоторые люди не меняются. Цзинъянь никогда не ответил бы им тем же, почтительный брат: они меня боялись больше, чем его. Что же, пусть боятся».

Борьба за советника была ожесточённой. Цзинсюань советника не любил и побаивался, чувствуя в нём угрозу, Цзинхуань развернул осаду по его покорению, почти как недоступную красавицу.

«Знал бы, что я Линь Шу!..» — едко проскальзывало в мыслях сяо Шу, и Чансу раз за разом заступал вместо него, со всем почтением приветствуя принца Юя.

Принц Юй смотрел на Су Чжэ — на Чансу — взглядом, полным внимания. Взглядом, который Чансу редко испытывал на себе.

Жадное внимание, — понял он, когда принц Юй прибыл в его новоотстроенную усадьбу, — вот, что это было. Жадное внимание, с которым, хоть и совсем по-другому, иногда смотрел на него Чэнь. Которое проглядывало редкими искрами в воспоминаниях сяо Шу о Цзинъяне.

И которого совершенно не было во взгляде Цзинъяня сейчас.

***

Иногда Линь Шу задавался вопросом: действовал бы он так же, будь у него та же цель, но двенадцать лет назад, когда он был боевым командиром? Счёл бы он свои же теперешние методы — приемлемыми?

«Разве отличается военная хитрость тогда и сейчас?» — возражал ему Чансу.

«Разве тогда я бы так подставил своего младшего брата Цзинжуя?» — возражал уже Линь Шу.

«Если бы это было необходимо — остановить его отца — разве ты отошёл бы в сторону?»

«Стал бы я так явно использовать чужую привязанность, чтобы потом разорвать её?»

Это была ещё одна мысль, которая не давала Линь Шу покоя. Привязанность Цзинжуя он вычерпал сполна, но между ними никогда не было ни разделённого ложа, ни обещаний, ни жадного внимания в его взгляде.

Было бы так легко ухватиться за взгляд Цзинхуаня, увлечь его, утянуть глубже, окутать сетью; Цзинхуань всегда был осторожен, но легко шёл за привязанностью. На какие только глупости он не пускался, лишь бы обратить на себя внимание дядюшки-императора!

Решился бы на такое Линь Шу двенадцать лет назад?

Это был вопрос, на который он не мог ответить.

«Что останавливает тебя сейчас?» — спросил Чансу, и Линь Шу перекрутил острый стыд.

«Это твоё тело».

Тело, которому Линь Шу был благодарен. Тело, которое любил Линь Чэнь, его лекарь, его спаситель, человек, которого он, как и Цзинъяня, совсем не хотел бы разочаровать.

Тело, которое знало чистое, искренне чувство.

«Я не могу — и не буду просить тебя».

«Я отдал тебе своё тело, — напомнил Чансу. — И если тебе нужно ещё раз моё согласие: вот оно. Я согласен».

«Нет!»

Чансу продолжил:

«Чэнь поймёт. Он счёл твоё дело достаточно важным, чтобы перелить твою ци в моё тело. Чэнь перевернёт землю, чтобы спасти любого из нас — и тебя тоже. Но как любой лекарь он готов к поражению — и знает, чего может стоить победа».

Он помолчал и продолжил ещё:

«Я предложил бы сам. Принц Юй вызывает у тебя сложные чувства, но я — гораздо дальше от твоих детских воспоминаний. Я могу разговаривать с ним и мог бы ответить на его желание. Если бы был один. Но сама мысль об этом противна тебе, и я понимаю твои сомнения. Это достойная причина. К тому же…»

Цзинъянь. Оба они не произносили его имя.

«Может быть Линь Шу двенадцать лет назад и воспользовался таким удачным шансом, — добавил Чансу. — Это не значит, что твоё решение сейчас неправильно».

Цзинъянь пришёл к нему с коробом сладостей от матушки. Сел на привычное уже место, разлил, не слушая возражений Линь Шу, чай и придвинул к нему жаровню.

Подозрительность в глазах Цзинъяня уступила место теплу, и Линь Шу сам не заметил, когда.

Они сидели, разбирая министерские дела, стражу, две — и это было почти как в юности.

И почти как в Ланчжоу, с Линь Чэнем.

Линь Шу затушил перед сном лампу. Ему давно не было так хорошо, и сердце потянуло внезапной тоской.

«Я скучаю по Чэню», — совсем тихо сознался Чансу.

Линь Шу закрыл глаза и вдохнул воздух. Совсем не такой, как в Ланъя.

«Я тоже», — подумал он и тогда понял, что это правда.

***

Цзинъянь взлетел в седло, из под копыт полетела земля, и Линь Шу отчётливо увидел воина, отправляющегося в решающий бой.

Цзинъянь был прекрасен в бою.

Он умчался, оставив после себя лишь клубы пыли, и Линь Шу запоздало спросил себя: может быть, ему стоило открыться?

Он знал: он ошибался, не раз, его раскусила Нихуан, его раскусила тётушка Цзин — никто не мешал им проговориться Цзинъяню. Пусть даже не нарочно. Линь Шу не знал только одного: насколько Цзинъянь уверен в своих подозрениях.

«Возможно он уже догадался, — вступил Чансу. — её высочество почтенная супруга Цзин могла отослать его, не догадываясь, что Цзинъянь знает».

«Но это маловероятно. Цзинъянь бы пришёл ко мне», — возразил Линь Шу. — Раз он не пришёл, всё ещё в безопасности».

Слова даже в мыслях прозвучали смешно. В безопасности — не считая, конечно, того, что они заперты на горе Цзюань в ожидании осады.

«Я не хочу, чтобы он знал».

«И хочешь».

«И хочу, — признал Линь Шу. — Но это не имеет значения».

Вокруг спешно собирался лагерь. Как в юности, только сейчас он был беспомощным наблюдателем.

«Стратегом. Это наш общий план».

«Стратегом, которому даже не доверят меча».

Он остановился и окинул взглядом снующих солдат. Этот бой ему предстояло провести в самых дальних покоях, не зная исхода до последнего.

«План хорош. У нас неплохие шансы выстоять».

Штурм, начавшись, тянулся бесконечно долго. Внутри дворца все молчали, прислушиваясь, и грохот боя от этого становился ещё громче.

Рядом был Тиншэн, и Линь Шу сжал его плечо.

Рукав оттягивал небольшой припрятанный кинжал.

«Сил твоего тела хватит на два удара».

«На один, — поправил Линь Шу. — И оттолкнуть Тиншэна».

Вероятность выжить Тиншэну, если оборону прорвут, была ничтожной, но ребёнок — ребёнок мог выскользнуть в неразберихе.

«Тем более, что прорвавшиеся будут куда больше увлечены его величеством».

Так мало сейчас зависело от них.

Наверное, именно поэтому в голове одна за другой всплывали бессмысленные мысли.

«Линь Чэнь меня проклянёт. За несдержанное обещание».

«Цзинъянь оправдает армию Чиянь. Даже если ему придётся отбивать столицу», — в тон ему прозвучал неслышный голос Чансу.

«Цзинъянь успеет», — подумал Линь Шу.

«Через полгода, — сказал вдруг Чансу, — всё будет кончено. Мы успеем застать алые клёны в горах Фэцань».

Их спасла Нихуан. Нихуан, невероятная, прекрасная Нихуан, за которой послал Цзинъянь. Как он сам, Линь Шу, не подумал?..

Он спускался по ступеням дворца, высматривая своих людей. Рядом пристроился Фэйлю.

А потом у лестницы остановился Цзинъянь и поднял голову. На его лице была кровь, но взгляд в одно мгновение разыскал его. Линь Шу. Мэй Чансу. Су Чжэ.

У Цзинъяня в глазах он впервые за два года в столице увидел радость.

***

Ночью его разбудило прикосновение к запястью.

Глазами сяо Шу Чансу смотрел на склонившегося над ним Чэня. Предрассветные сумерки скрывали его взгляд, но высвечивали скулы, знакомый изгиб губ и складку на лбу.

Чансу выбросило в мир запахов и ощущений, как всякий раз, когда сяо Шу отступал, и он глубоко вдохнул по привычке.

Чэнь, заметив, что он проснулся, опустился рядом на постель. Длинный рукав зашуршал по одеялу и зацепил руку Чансу.

— Я думал, ты ворвёшься в столицу, оповестив весь народ о своём появлении. — Чансу улыбнулся, почувствовав, как тот гладит его пальцы. — Напугаешь весь гарнизон, Ли Гана…

— Это — завтра, — Чэнь провёл по его губе, — сначала я хотел увидеть тебя.

От Чэня пахло дорогой и ночным холодом.

Пробуя на вкус его дыхание, Чансу вспоминал, как уже не надеялся больше его увидеть. И как заново изучал гибкие мозолистые руки, переплетающиеся с его, тяжёлые волосы, стекающие Чансу на лицо, губы, изгибающиеся в улыбке под его касаниями.

Вспоминать — вот так — было непривычно. Они никогда раньше не расставались дольше, чем на пару лун.

Как много он успел забыть за каких-то полтора года.

Чансу притянул Чэня к себе, переплетаясь с ним руками. Втянул шумно носом его запах.

— Спасибо, — прошептал он ему в ухо, касаясь губами мочки.

— Не говори ерунды, — прошептал в ответ Чэнь.

***

Линь Шу стоял у потайной двери, с зажжённой лампой в руке, и медлил.

«Ты жалел тринадцать лет, хочешь жалеть всё посмертие и обратиться в голодного духа?» — спросил Чансу.

«Цзинъянь…»

«Давно не наивный юноша. Он уже знает, кто ты, от чего ты ещё можешь попытаться его уберечь?»

Он поднял руку трижды постучал костяшками.

Двери раздвинулись сразу: Цзинъянь его ждал.

— Ваше высочество, — проговорил Линь Шу, неловко склоняясь с лампой в руках. Цзинъянь помолчал мгновение и повёл рукой:

— Не стоит церемоний. Проходи.

Покои Цзинъяня, его стол, всё было то же, что и в последний раз, когда Линь Шу был здесь зимой.

— Садись, — Цзинъянь пододвинул жаровню, вытащил чайный набор. — Что-то случилось?

Линь Шу опустился на подушку.

— У нас не было времени поговорить после той беседы с его величеством, — произнёс он. — Я был болен…

— Тебе не обязательно объяснять, — прервал его Цзинъянь, поднимая ладонь. — Я знаю.

— Я знаю также, — он продолжил, — что ты не хотел мне говорить. Но я рад, что я знаю.

Снова воцарилось молчание.

— Ты не спросишь, почему?

— Разве ответ, каким бы он ни был, будет достаточным?

Цзинъянь вздохнул, садясь напротив.

— Двенадцать лет — долгий срок. У тебя всё это время была другая жизнь. Ты едва выжил. Ты едва ли мог просто появиться в столице. Ты… — Цзинъянь покачал головой: — Ты ничего мне не должен, сяо Шу. Я рад уже тому, что ты жив. И тому, что твоё имя, и имя моего старшего брата, и имена семидесяти тысяч солдат будут очищены от клеветы.

Линь Шу взялся за предложенную ему чашку и обхватил её обеими руками.

Цзинъянь в его воспоминаниях смеялся и гневался, и в его глазах сверкали искры, и он подначивал его раз за разом, вызывая и смех, и гнев, и всё разом.

Цзинъянь перед ним смотрел на него с терпеливым спокойствием, но искры в его глазах никуда не делись.

Они провели порознь двенадцать лет, напомнил себе Линь Шу. В воспоминаниях некстати возник Линь Чэнь, яростно обещающий Чансу исцеление.

И сменился Линь Чэнем, соглашающимся на переливание ци.

— Моё здоровье плохо, — сказал Линь Шу. — Тётушка Цзин наверняка сказала тебе, но, может быть, сказала не всё. Мне повезло, что я прожил эти тринадцать лет. Даже мой лекарь не знает, надолго ли хватит его усилий. Я хочу поклониться предкам. Хочу увидеть тебя на престоле.

— Увидишь.

— Ты воин, Цзинъянь.

— Как и ты. Поэтому увидишь, — повторил тот. Опустил взгляд, и видно было, что он зажмурился.

— Я не хочу тебя терять. Но если я должен, — Цзинъянь вскинул голову, и искры в его глазах были от слёз, — я не отступлюсь до конца. И сделаю всё, что могу для тебя сделать.

— Я всегда мечтал попробовать ореховое печенье, — сказал Линь Шу и пояснил:

— С лещиной. Которое мне было нельзя. Но моё теперешнее тело к ним невосприимчиво. Жаль, что тётушка Цзин перестала их печь.

Цзинъянь моргнул, аа потом вдруг сорвался с места и исчез в коридоре. И не успел ещё остыть чайник, вернулся с целой плошкой, в которой с горкой были навалены печенья.

— Я… — начал было Линь Шу, но Цзинъянь оборвал его, поставив плошку прямо перед ним:

— Это свежие. И здесь разные, вот эти — мои любимые, те самые, которые ты очень давно попытался стащить. И потом едва не задохнулся.

Линь Шу протянул руку, взял одно печенье, надкусил. Почему-то во рту было солёно.

Цзинъянь, оказавшийся подле него, обнял его лицо и принялся обтирать скулы.

Линь Шу закрыл глаза и наклонил голову, совсем чуть-чуть. И оказался в его объятиях, а лоб его упирался в гладко вышитую ткань.

***

Когда они вернулись из Восточного дворца, Чэнь их уже ждал. Спрятав ладони в рукавах, он прохаживался по саду и смотрел сквозь всё ещё цветущие ирисы.

Разговор начал сяо Шу.

— Я должен отправиться с армией к северной границе. У меня нет иного варианта, как просить тебя о помощи.

— О помощи — зачем? — отозвался Чэнь. — Помочь тебе убиться?

— Помочь отбить атаку Великой Юй.

— Твоё тело не справится. Сейчас почти зима, а ты собираешься драться в северных горах. Драться! Ты почти четырнадцать лет не дрался, не участвовал в походах, и сейчас собираешься выиграть войну? И — прожить достаточно, чтобы выиграть войну?

— Мне хватит трёх лун, — заявил сяо Шу. — Тех самых трёх лун, которые действует трава бинсюй.

— Ты хочешь себя убить, — уточнил Чэнь.

— Я хочу прожить достаточно, чтобы победить, — ответил сяо Шу его же словами. — После чего Мэй Чансу наконец получит свободу. И жизнь.

Чэнь смотрел на него, как на сошедшего с ума.

— И ты так уверен, что умрёшь именно ты. Ты можешь убить Чансу.

— Этого не будет.

— Да? И ты так уверен, потому что?..

— Это не будет! — упрямо повторил сяо Шу. — Три месяца я буду растрачивать ци — и бинсюй поглотит меня!

— Никто не знает, кого выберет трава бинсюй! — Чэнь возвысил голос. — Она может выпить сначала его! Она может выпить вас обоих! И в любом случае — если ты выпьешь бинсюй, всё! Никто, сами небеса не уберегут тебя! Я не смогу помочь вам двоим — я никому из вас не смогу помочь!

— Ты не можешь помочь нам и без бинсюй! — выкрикнул сяо Шу, и Чансу рванулся к нему мысленно:

«Линь Шу!»

Широко распахнутые глаза Чэня так и застыли, не выражая ни боли, ни гнева.

«Сяо Шу. Позволь мне».

Чансу потянулся к Чэню, но тот отдёрнул руку, отворачиваясь в полоборота.

— Я уже говорил — я не буду использовать эту мерзость.

— Это тело слабо. Чэнь. Ты можешь сказать, сколько оно ещё продержится? Полгода? Год? Два? Даже если ты найдёшь лекарство, которого, скорее всего, не существует, долго ли потом проживёт измученное тело? Или до конца его дней ты не будешь отходить от постели? Чэнь, — он всё-таки взял его за руку и сжал, — благодаря ци сяо Шу я прожил на тринадцать лет дольше. Тринадцать лет с тобой. Даже одна встреча этого бы стоило, тринадцать лет — стоят гораздо больше.

Чэнь не смотрел на него, но больно стиснул его пальцы.

— Бинсюй убьёт одного из вас. Убьёт, понимаешь? Неужели ты думаешь, что я могу просто позволить вам умереть?..

— Моя ци слабее сяо Шу, — сказал Чансу. — Бинсюй выест её, и сяо Шу сможет жить дальше. В достаточно здоровом теле. Он наконец сможет вернуть жизнь, которую у него отняли, разве это не справедливо?

«Это несправедливо по отношению к тебе!»

Чэнь глубоко вдохнул.

— Вы двое можете считать, что спасаете другого, — прекрасно! Вы отлично спелись. Но это не так; один из вас умрёт.

— А если не использовать бинсюй, то скоро умрём мы оба.

— Не пока я жив! — крикнул Чэнь. Чансу обнял его, прижимаясь щекой к спине, удерживая на месте обеими руками.

— Ты не можешь просить меня убить тебя ещё раз, — прошептал Чэнь.

— Я прошу тебя спасти хотя бы того из нас, кого ещё можно спасти, — прошептал в ответ Чансу. — Пока не поздно. Кто бы из нас ни выжил, он будет жить. Вдвоём — мы погибнем.

Чэнь повернулся в кольце его рук, сталкиваясь с ним лбом. Чансу прижался к его губам. К закрытым векам. Зарылся пальцами в длинные волосы на затылке.

— Я не хочу ничьей смерти, — шептал Чансу. — Я хотел бы отправиться с тобой в путешествие. Я хотел бы, побывать в родном доме сяо Шу в столице. Но я уже получил так много, Чэнь. Я увидел, как подрастает Фэйлю. Как ты спасаешь жизни. Как восстанавливается справедливость. Я так благодарен за эти тринадцать лет, Чэнь, ты…

Чэнь прервал его поцелуем, горьковатым от слёз, и Чансу изо всех сил старался не вслушиваться в глухие удары собственного сердца.

***

«Это твоё тело. И я собираюсь его вернуть».

«То, что подарено от чистого сердца, не возвращают. Ты ведь не хочешь оскорбить меня, сяо Шу?»

«Я потратил тринадцать — четырнадцать почти лет твоей жизни. Пришло время её вернуть».

«Не потратил, а подарил. Если бы не ты, моё тело было бы мертво уже очень давно. К тому же теперь вся Поднебесная знает Мэя Чансу, стратега и советника. Я едва ли смогу занять твоё место и быть достойным преемником».

«Дело стратега и советника закончено; Мэй Чансу может стать главой школы, затвориться в Ланъя, стать императорским наставником…»

«А может вернуть имя Линь Шу и восстановить род».

«Или продолжить дело учёных рода Мэй».

«Сяо Шу…»

«Чансу».

«Это наша последняя ночь вместе. Стоит ли тратить её на споры?»

Линь Шу спустился по тропе от палатке ниже и поднял голову. На небе был только узкий растущий серп луны, и облака закрывали большую часть звёзд. Подул холодный ветер, и Линь Шу плотнее запахнул плащ.

«Если я выживу, — подумал он, — я буду слишком скучать без тебя, Чансу. Так не пойдёт».

«Как и я, сяо Шу».

Война с Великой Юй была почти закончена: Линь Шу был уверен. Оставались переговоры, но переговоры мог провести и Чансу.

Он закрыл глаза, вдыхая жгучий морозный воздух.

«Я не имею права тебя просить, — обратился Линь Шу мысленно. — Но если это буду я, пожалуйста, присмотри за Цзинъянем».

«Если останешься ты, пиши иногда Чэню, ладно?» — ответил ему Чансу.

Начинало светать, и Линь Шу медленно побрёл к палатке. Внутри тихо горела жаровня, а рядом, так и не заснувший, сидел Линь Чэнь.

Линь Шу опустился рядом, лицом ко входу.

Неслышно Линь Чэнь сел позади него, обнимая со спины. Линь Шу сморгнул слёзы и вжался в него.

— Спасибо, — прошептал он почти беззвучно. Линь Чэнь только обхватил крепче.

Через приоткрытую занавесь на входе в палатку начало пробиваться солнце.

Не задумываясь, он нашёл под плащом руку и сжал со всей силы, цепляясь за чужое тепло.

— Линь Чэнь, — позвал он шёпотом, не понимая, его ли это голос, или Чансу, или, может, ему уже мерещится.
Bacca2020.10.07 23:48
И еще раз скажу, я верю, что они оба живы.
цитировать