Аниме и манга 3-15К;количество слов: 9644
автор: blueberrysol
бета: Анни Ленц

Ветер с Повельи

саммари: Булки. Кофе. Любовь.

Бруно Буччеллати покупает маленькую пекарню, окна которой выходят на самый зловещий остров Италии. Это лучшее решение в его жизни.
Will you wake me when we're almost halfway
I don't wanna take this trip alone
Cause I'd never reach my home
No I'd never reach my home

Villagers — Home


i.

Бруно перебрался в Венецию после того, как отметил двадцатый день рождения, а в Маламокко оказался на три месяца позже.

До этого он три года прожил в Неаполе, куда переехал из Лукки — точнее, из маленькой деревеньки в ее окрестностях. Там Бруно провел большую часть жизни и не против был бы провести ее остаток, но отцовская пекарня казалась в ней лишней. Практически в каждом доме были собственные рецепты хлеба и традиционного для этих мест пирога с рыбой, а кофе, сваренный в обычной турке, получался намного вкуснее, чем мог сделать Бруно.

В Неаполь Бруно уезжал налегке: перед отъездом приготовил выпечку и разнес ее по домам — просто так, чтобы попрощаться. У нескольких соседей спросил их фирменные рецепты, и те охотно ими поделились. Оставшиеся продукты тоже раздал.

Денег у него было совсем немного, но отцовский дом, на первом этаже которого и располагалась пекарня, он продавать не хотел. Бруно умел печь хлеб, умел раскатывать тесто так тонко, что оно становилось похожим на лист бумаги, знал около сотни продуктов, которые можно было положить в скарпачча. И все эти знания были прочно связаны с отцовским домом, так что он и не знал толком, что будет делать в Неаполе.

Садясь в автобус до города, Бруно смотрел на рассыпанные по береговой линии домишки и думал, что скоро он будет дальше от дома, чем когда-либо был и когда-либо собирался быть. Казалось, мир заканчивался там, где начиналась дорога, но водитель автобуса об этом не знал, и они ехали дальше и дальше. Море скрылось за горизонтом, со всех сторон развернулись поля, усыпанные цветами. Дул сильный ветер, и цветы трепыхались разноцветными волнами, будто автобус и не уезжал от моря. Бруно эта мысль успокоила.

А потом был Неаполь, слишком шумный и тесный. Бруно с первого взгляда невзлюбил его, и город ответил взаимностью. Работая в местных пекарнях, Бруно каждый день ждал, что Везувий проснется и набросится на рассыпанные у его подножия дома. Но Везувий спал, и море не спешило выходить из берегов, и чем больше времени проходило с тех пор, как Бруно сел в автобус до Неаполя, тем сильнее он убеждался, что нужно ехать дальше.

Так он и оказался сначала в Венеции, потом в Маламокко.

Границы мира снова раздвинулись.

ii.

У отца Бруно была лодка, и он часто брал сына в море.

Сначала они рыбачили ради удовольствия — приносили начинку для пирогов и пиццы, и мать Бруно жаловалась, что дом еще несколько дней воняет рыбой. Потом — и это был самый тяжелый период — они ловили рыбу, потому что им нечего было есть. Бруно было шесть, его мать навсегда уехала в город, и никто больше не жаловался на запах рыбы, который теперь окутывал дом. Его отец оплакивал мать, точно мертвую. Но когда он смирился с тем, что тоска по ушедшей жене не притупится, их дела стали выправляться. Они продавали улов, а на вырученные деньги обновляли оборудование в пекарне.

В конце концов они почти перестали выходить в море, но Бруно считал себя рыбаком и собирался оставаться им до конца жизни. Еще в Неаполе у него вошло в привычку разговаривать с местными рыбаками, так что о продаже пекарни, находящейся в одной из островных деревень, он узнал именно от них.

В Маламокко — деревня называлась именно так — было много белого цвета. Многие дома казались выгоревшими на солнце, потерявшими свои краски. Бруно понадеялся, что не совершает ошибку, покупая пекарню в очередной маленькой деревушке. Но его тянуло сюда, да и Камилло — хозяин пекарни — продавал свой дом за бесценок:

— Больше я не могу быть его хранителем, — сказал он Бруно, когда они обменялись рукопожатиями. — Камилло означает «хранитель», так что, видимо, придется не только профессию, но и имя менять.

Камилло хотел перебраться на материк, а Бруно изо всех сил старался сбежать оттуда. Они условились на цене, которая была слишком низкой даже для лодки, вкопанной в песок там, где заканчивался сад и начинался пляж.

Первый этаж дома и занимала пекарня. Она была практически такой же, как отцовская — наполненная простой, но готовой к работе техникой, со шкафами, полными муки разных сортов и специй, с бумажными рецептами и списками прошлогодних покупок, приклеенными к стенам. И пахла она так же — свежим хлебом, корицей, травами. Так, как пахла отцовская пекарня, когда они перестали ходить в море за рыбой. Еще до того, как Камилло показал ему спальню на втором этаже, Бруно решил, что сам станет хранителем этого места.

Дома, расположенные вдоль береговой линии, напоминали составленные вместе детские кубики. Здания выше трех этажей здесь строили редко, а самой высокой постройкой была колокольня церкви Санта-Мария Ассунта. Дом, купленный Бруно, отличался от остальных лишь тем, что возле него стояла меловая доска. Камилло с ее помощью извещал соседей о том, что приготовил сегодня, а редких туристов — еще и о названии пекарни. Местные знали его и так.

За домом начинался пляж, и ведущая к нему калитка пряталась в старой теплице. По словам Камилло, дверь постоянно открывалась и скрипела на ветру, так что с одной стороны он придвинул к ней холщовые мешки с удобрениями, с другой — ящики с землей. Только они и преграждали короткий путь к морю.

В день, когда были подписаны последние документы, и Бруно стал владельцем дома официально, между рассказами об оставшемся в сарае садовом инвентаре, неработающих розетках и местном почтовом отделении Камилло обмолвился:

— Ты только следи за теми, кто на остров хочет. Кофе-то они, может, и купят, но ты от них потом не отстанешь.
От тех же венецианских рыбаков, что рассказали ему о продававшейся пекарне, Бруно узнал, что совсем рядом с ней расположен заброшенный остров. Так что слова Камилло не удивили, но раздосадовали его:

— Не стоило ли сразу сказать, что здесь ошивается кто-то?

Фраза получилась слишком резкой.

— Да ты не волнуйся. Будь тут что-то серьезное, я бы тебе сказал. Просто местные парочки. Или подростки. Или туристы. Все пытаются пробраться на Повелью, — он неопределенно кивнул в сторону моря. — Их местные рыбаки иногда подвозят. Сначала делают вид, что призраков боятся, потом берут с дебилов по сто тысяч.
— Призраков?
— Ну, ты про Повелью что-нибудь слышал вообще, а? А то, может, и документами на продажу дома тоже заняться захочешь, — Камилло рассмеялся, а потом уже куда серьезнее добавил: — Но я не поэтому уезжаю. У меня бывшая жена в городе. Я и по ней, и по детям скучаю очень.
— Так что там с островом? — спросил Бруно.

Камилло собирался удариться в воспоминания. Кажется, он был неплохим человеком, и этого было вполне достаточно, чтобы Бруно начал думать об отце. Если бы Бруно уехал вместе с матерью, отец никогда не последовал бы за ними. Он даже не позвонил бы — ни когда заболел, ни когда впервые попал на операционный стол, ни когда понял, что уже не покинет стены больницы. Бруно не увидел бы его смерть.

— А, остров, — Камилло заговорил вновь. — Сначала там вроде как жили люди, а потом пришли солдаты и сделали так, что люди там жить перестали. Потом была чума. И карантин для матросов. И больница. И все дружно решили, что теперь там полно призраков.
— Возможно, мне и их стоит добавить в число потенциальных клиентов.
— Ну, разве что их ветром к тебе принесет.

На прощание они пожали друг другу руки.

— Ты хороший парень. Тут приезжих не особо любят, так что я сказал, что ты мой троюродный племянник.
— Это было совсем необязательно, — холодно ответил Бруно.

Камилло только махнул на него рукой, последний раз посмотрел на дом и направился в сторону автобусной остановки.

Бруно постоял еще немного на пороге, разглядывая прямоугольный кусок стены прямо над дверью пекарни. Вся стена, кроме этого прямоугольника, была светлого кораллового цвета, он же был чуть-чуть темнее. Бруно сообразил, что здесь была вывеска с названием пекарни, но однажды Камилло просто решил, что меловой доски вполне достаточно. С тех пор прошло много дождей, буквы с нее стерлись, и Бруно негде было узнать старое название пекарни.

Ему предстояло выбрать свое собственное.

iii.

Садового инвентаря в сарае не оказалось, зато в дальнем углу Бруно обнаружил несколько стопок детских книг, аккуратно перевязанных бечевкой, пожелтевшие коробки с настольными играми, шахматное поле и шашки, сложенные в деревянную миску. Вероятно, Камилло перенес сюда все это, когда его дети вместе с матерью переехали в Венецию.

Книги казались потрепанными. Их много раз перечитывали, внимательно разглядывая завитки букв, с которых начинались параграфы, и цветные иллюстрации. Бруно знал это, потому что по крайней мере часть книг помнил из детства.

Он перенес книги в пекарню и поставил за стойкой, где располагался кассовый аппарат. Переделывать первый этаж Бруно не планировал, собирался лишь добавить что-то, что позволит посетителям оставаться у него надолго.

Первый посетитель его пекарни и вовсе не собирался заходить сюда. Бруно разбирал заказанные из города продукты, когда заметил мужчину в полицейской форме. Он сидел на автобусной остановке через дорогу от пекарни и явно рассматривал Бруно. Бруно помахал ему, и мужчина опустил глаза, а потом поднялся со своего места. Бруно понял, что знакомство может не состояться, и направился прямиком к нему.

— Доброе утро, — он мог быть очень обаятельным, когда этого хотел. — Бруно Буччеллати.
— Слышал о вас.

Форменный китель, застегнутый на все пуговицы, несмотря на то, что жарко было уже даже утром, длинные волосы, небрежно собранные в хвост, и фиолетовая помада — этот полицейский был красивым и, насколько Бруно мог судить, тоже не местным.

— Красивый цвет, — сказал Бруно.

Полицейский не собирался говорить ему свое имя, но и не уходил.

— Что?
— Помада. Мне нравится твоя помада.
— А, привык к ней, — он пожал плечами. — Даже забываю иногда, что она на мне.
— Она никого здесь не смущает? Позавчера одна пожилая дама — не помню, как звали — прочитала вслух все меню, пока не убедилась, что готовить я буду только традиционные блюда.
— И какие же?
— Я долгое время жил в Неаполе, так что мой конек — сфольятелла.

Впервые за время разговора полицейский поднял на Бруно глаза.

— Вот как? Я уже испугался, что здесь будет очередная пиццерия.
— Если бы я и открывал пиццерию, то с дровяной печью. Не хочу переделывать все сейчас.

Он кивнул.

— И почему же ты против пиццерии? — Бруно попробовал продолжить разговор.
— Я не против, — сказал полицейский, а потом добавил: — Пицца — это банально. Сладости мне нравятся куда больше.
— Хочешь зайти? До открытия еще неделя, но сделать тебе кофе я как-нибудь смогу.

Полицейский помотал головой.

— Я добавлю взбитые сливки. И шоколадную крошку.

Бруно умел нравиться людям, но ему не были интересны те, кто немедленно попадал под его обаяние. Бруно почувствовал, что у его нового знакомого есть история, и немедленно воспринял это как вызов.

—…но только с одним условием: ты скажешь, как тебя зовут.
— Леоне. Леоне Аббакио.
— Очень приятно, Леоне. Так что, к твоей помаде здесь все уже привыкли?
— Каждому городу нужен свой фрик. Они решили, что легко отделались.

Он помолчал.

— А теперь ты стал главной новостью.

Бруно пожал плечами. Ему не нравилось быть в центре внимания, потому что люди всегда принимали его легкую улыбку, его готовность помочь за чистую монету. Бруно постоянно казалось, что он этому не соответствует и что он слишком устал, чтобы думать о других. Но он нравился людям, да и то, что жители Маламокко им заинтересовались, сулило прибыль пекарне.

Название ей он так и не придумал.

iv.

Леоне Аббакио был первым посетителем и после того, как Бруно открыл пекарню официально. В этот день Леоне зашел к нему и сделал свой обычный заказ, но, кроме карамельного маккиато, Бруно вручил ему коробку с пончиками.

Леоне посмотрел на коробку, затем на Бруно. Он открыл ее так осторожно, будто там была взрывчатка.

— Я не знал, любишь ли ты пончики, но подумал, что это, по крайней мере, отличная шутка.

Леоне был все еще занят тем, что разглядывал глазурь — Бруно смешал несколько красителей, так что она была фиолетовой, подходящей к его помаде по тону. Он растерянно уставился на Бруно.

— Копы и пончики. Классика, — терпеливо пояснил Бруно.

Леоне в очередной раз не понял отсылку к популярной культуре, и Бруно это позабавило. И, тем не менее, Бруно уже успел убедиться, что Леоне был отличным собеседником — он умел слушать, умел задавать правильные вопросы и — к удивлению Бруно — умел рассказывать.
Бруно хотелось бы верить, что они подружились.

— Одному мне с ними не справиться. Присоединишься? — Леоне поставил коробку с пончиками обратно на стойку. — А не то я решу, что ты хочешь меня отравить.
— А не поздновато ли для этого? — усмехнулся Бруно.

За неделю до открытия он начал тестировать на Леоне свои фирменные рецепты, так что к этому моменту Леоне был знаком практически со всем ассортиментом. Бруно даже приготовил ему струффоли, которое не собирался делать раньше рождественского сезона.

— И действительно, — согласился Леоне. — У меня дежурство в двенадцать, я посижу здесь пока?
— Конечно. Может, я даже посажу тебя к окну, чтобы привлечь покупателей.
— Мне кажется, я скорее их отпугну, — пробурчал Леоне, но послушно сел к окну.
— Было бы кого отпугивать, — спустя два часа Бруно сел рядом с Леоне и взял один из пончиков.

С лимонным кремом было бы лучше, подумал он.

Леоне оторвался от книги.

— Место не совсем удачное. В основном все идут на главный пляж, а сюда даже автобусы ездить перестали.
— Камилло обещал, что я смогу продавать кофе охотникам за привидениями.
— Или самим привидениям.

Бруно широко улыбнулся, потому что чувство юмора Леоне идеально совпало с его собственным.

— И я ему так же сказал.
— С другой стороны, вряд ли люди, погибшие от чумы, были бы отличными клиентами. Да и те, кому лоботомию сделали, тоже.

Бруно поднял на него глаза.

— Камилло не сказал? Здесь же была психиатрическая клиника. В шестьдесят восьмом ее закрыли, но ты только представь, что здесь творилось, если власти еще до Базальи до этого додумались.

Со своего места Леоне не мог видеть море, но все равно посмотрел в его сторону. Бруно взглянул в этом же направлении и почти что представил, какой вид открывается за ветвями акаций: белые облака, белые паруса, море спокойное, кажущееся прозрачным, и только над Повельей висит густой туман. И никто из рыбаков не знает, почему так происходит.

И никто — даже за двести тысяч лир — не был готов отвезти Бруно на проклятый остров.

— Ты знаешь, что иногда его называют островом смерти? Я вообще не знал местных легенд, когда переезжал из Неаполя. Просто хотел запихнуть себя подальше, не мог находиться в городе.

Так Бруно узнал, что Леоне родился в Неаполе, что он любил этот город и никогда не покинул бы его, если бы не смерть напарника.

Никто не был с Бруно так откровенен.

v.

Бруно проснулся.

Он знал, что чем скорее спустится на первый этаж, примет душ и сделает себе кофе, тем проще будет потом войти в привычный ритм: распределить подошедшее за ночь тесто по формам для выпекания, разложить начинку, пересчитать оставшиеся продукты, чтобы как можно раньше заказать те, что в ближайшую неделю закончатся.

Бруно уже был готов открыть люк, за которым начиналась лестница на первый этаж, но услышал шаги. Звуки, которые доносились из-за плотной древесины, можно было принять за что-то, чем они не являлись. И все же Бруно был уверен, что дело не в усадке фундамента, не в старых трубах и не крыше, которая при сильном ветре грозит развалиться.

Это шаги. И по темноте, которая окутывала комнату плотным кольцом, Бруно понял, что еще слишком рано — как для него, так и для посетителей.

В отличие от тех, кто решил навестить его дом посреди ночи, Бруно знал, на какие половицы можно наступать, а какие скрипят так, будто пол обвалится под ногами. Он присел на корточки, достал из-под кровати жестяной ящик, в котором держал документы и оружие — отцовский нож. Отец называл его ножом для разделки рыбы, но никогда не хранил на кухне. Он передал его Бруно, когда тому было двенадцать, и он, как и отец, стал прятать его, но уже в своей спальне.

Бруно сделал несколько шагов к двери.

Снизу послышался звон — кто-то задел ящик со столовыми приборами.

— Тихо! Тихо ты!

Выходит, их было как минимум двое. И они были настолько громкими, что вряд ли услышали бы Бруно, даже если бы он решил сменить пижамные штаны на хлопковые брюки и идти только по скрипучим доскам.

— Миста, заткнись! Перебудишь всех!
— Это я-то перебужу?!

Бруно подумал, что нож ему вряд ли понадобится. Его ночные гости явно не понимали, что делают.

На кухне было два холодильника: в один Бруно складывал продукты, предназначенные для пекарни, в другой — те, из которых готовил себе. Оба были открыты и справлялись с освещением кухни лучше, чем лампы, которые по вечерам зажигал Бруно.

Грабителей — если их так можно было назвать — было трое.

Один переворачивал кухонные ящики, открывал и закрывал снова духовые шкафы. Второй согнулся над кассовым аппаратом, пытаясь то ли открыть его, то ли приподнять. Третий сидел в зале, с умеренным интересом наблюдая за происходящим.

Подростки.

Он спустился вниз и встал у основания лестницы, дожидаясь, пока его заметят.

Тот, кто сидел за столиком, поднялся и сделал несколько шагов вперед — туда, где начинался свет.

— Что за…?! Триш!

— Молодец, Наранча, нам и представляться не пришлось.

Значит, Миста, Наранча и Триш. Двое парней и девушка.

— Уверен, на двери была табличка «Закрыто», — проговорил Бруно как можно спокойнее.

Он все еще держал нож и надеялся, что это напугало их достаточно.

— Послушай, мы ничего не взяли!
— Не успели взять!

Сначала заговорил парень в свитере и шапке, потом — в гавайских шортах и носках. Бруно принял решение, что пока он не разберется, кто из них Миста, а кто Наранча, он будет различать их по самым выдающимся предметам гардероба.

— Давай мы просто уйдем, лады? Мы тебе ничего не сделали, и там ничего…

Бруно больше всего интересовало, что скажет девушка. Из них троих она больше всего походила на лидера.

— Привет, меня зовут Триш. Это Наранча, — она указала на парня в гавайских шортах. — И Миста. Мы пришли без приглашения, но нас здесь никто не знает, так что вряд ли куда-то пригласили бы.
— Я догадываюсь.
— И мы уже уходим.
— Закройте холодильники и уберите за собой. Потом — посмотрим, — он уселся за столик, который был ближе всего к кухне и положил перед собой нож.

На какое-то время они замерли, а потом быстро — почти лихорадочно — стали носиться по кухне.

Небо за окнами стало светлее на несколько тонов. Но на кухне — без света, идущего от холодильников, — пока что было темно. Бруно поднялся со своего места, чтобы щелкнуть выключателем, и не без удовольствия отметил, что вся троица замерла и повернулась к нему.

Они еще не знали, что он собирался накормить их завтраком.


Хозяева единственного в городе отеля любили Леоне и успели полюбить Бруно. Леоне долгое время снимал у них номер, Бруно — ужинал. Уже месяц они приходили вместе — сидели на открытой веранде, пили вино, наблюдали за ящерицами, которые грелись прямо на мостовой.

— Если ты и ужинами меня будешь кормить, я начну думать, что ты собрался на мне жениться.
— Не волнуйся, — сказал Бруно. — Наш формат меня вполне устраивает. Но теперь мне придется приезжать к тебе.
— Целые три остановки, — пожал плечами Леоне, ковыряя вилкой салат с рукколой и креветками. — Стоп. Почему?
— Я нашел нескольких ребят. Они будут помогать с пекарней.
— Не видел, чтобы ты расклеивал объявления.
— Я и не расклеивал, — ухмыльнулся Бруно. — Они вломились ко мне, но не успели ничего разбить или сломать, так что я особо не разозлился и угостил их завтраком.
— Погоди… Ты угостил грабителей завтраком? Ты не думал позвонить мне?
— Думал. Но я не хотел тебя будить.
— Ты не хотел меня волновать.

Бруно показалось, что Леоне готов заплакать, но тот просто водил ногтями по столу и несколько раз приложился к бокалу с вином. Теперь он почти всегда казался Бруно грустным, и Бруно испытывал за это стыд.

Вполне возможно, что люди, столкнувшиеся с горем, которое было больше них самих, всегда чувствовали, что должны соответствовать этому горю, не могли оставить его позади.

Бруно и сам был из таких.

Этим вечером Бруно посадил Леоне на автобус, а сам возвращался пешком. Он выбрал дорогу, которая шла вдоль моря, а потом и вовсе спустился к воде. Сначала шел в мокасинах, а потом — когда устал от песка и мелких камешков, которые набивались в них, — босиком.
Море подступало к берегу, облизывало его ноги. Бруно смотрел, как солнце отступает за горизонт, и тени темнеют — становятся более резкими, почти угрожающими. В той стороне, где привычные уже очертания Повельи скрывались за туманом, тени становились мягче, бледнее.

Было темно, когда он подходил к дому, но он все равно заметил человека на автобусной остановке. Тот сидел неподвижно, но увидел его и весь подался вперед. Бруно подумал, что он хочет заговорить, но незнакомец вернулся на свое место, точно ожившая лишь на мгновение скульптура.

На пороге дома Бруно еще раз оглянулся на него, а потом закрыл дверь на ключ.

Он обещал Леоне быть осторожнее.

vi.

На следующий день он по-прежнему сидел на остановке. Рядом не было ни рюкзака, ни спальника. Ночи еще долго будут теплыми. В пригороде Неаполя у Бруно остался небольшой дом, и в такую погоду Бруно всегда спал на веранде, наблюдая за медленно чернеющим небом. И потому спящий на скамейке юноша показался Бруно одиноким. Настолько одиноким, что Бруно не удивился бы, окажись он призраком, которого принес ветер с Повельи.

Бруно поставил на поднос блюдо с поджаренными вручную тостами с апельсиновым джемом, несколькими круассанами, две закрытые кружки с кофе и направился в сторону автобусной остановки. Возможно, подумал он, юноша давно не ел и предпочел бы что-то более сытное, но Бруно собирался пригласить его на обед, так что голодным он не остался бы.

Бруно переступил порог пекарни, и юноша поднял на него глаза, потревоженный посторонними звуками — хлопком двери, звоном музыки ветра, шагами. У юноши был пристальный взгляд, от которого не укрыться — на несколько секунд Бруно показалось, что именно он явился непонятно откуда, спал под звездным небом, смотрел в сторону моря.

Он поставил поднос рядом с юношей и сел рядом.

— Могу я пожелать тебе доброго утра? Или это покажется издевкой?
— А это издевка?
— Нет.
— Джорно Джованна, — представился юноша.
— Бруно Буччеллати.

Джорно протянул руку для приветствия, и Бруно обратил внимание на то, какая жесткая у него ладонь. Рукопожатие показалось слишком крепким и долгим, будто он раздумывал, отпускать ли Бруно. В конце концов, все же отпустил.

У него были мягкие — почти детские черты лица, — и Бруно никак не мог понять, сколько ему лет. Зато чем больше он смотрел на Джорно, тем более отчетливо припоминал его.

Бруно точно знал, что они виделись раньше, но воспоминание ускользало куда-то на границы его сознания, словно забытый в первые утренние часы сон.

— Что ты здесь делаешь?
— Это автобусная остановка. — Джорно пожал плечами. — Я жду автобус.
— Не хочется огорчать тебя, но они больше здесь не ходят.

Джорно посмотрел на него, как на идиота, и спокойно произнес:

— Ходят. Один-единственный маршрут — как раз тот, который мне и нужен.

Он говорил настолько уверенно, что Бруно решил перевести тему. Спорить он не любил.

— Я принес тебе завтрак.

Джорно расплылся в улыбке, и его лицо, будто бы подсвеченное ей, вдруг стало более взрослым. Он казался теперь не только спокойным, но и умиротворенным, и Бруно не понимал, чем он заслужил эту улыбку. Возможно, он заслужил ее в прошлой жизни, и это объясняло, почему Джорно с самого начала показался ему знакомым. Но Бруно не верил ни в прошлые, ни в грядущие жизни, так что просто спросил:

— Мы могли раньше встречаться?
— Вряд ли, — сказал Джорно с набитым ртом. — А что?
— Мне показалось, что я тебя откуда-то знаю.

Может, Джорно — а так ли его зовут на самом деле — сбежал из дома, и теперь по всему городку расклеены листовки с его фотографией. Или он опасный преступник, и о нем рассказывали в местных новостях. Или же он просто приснился Бруно однажды, и этот сон его так до конца и не покинул.

Что за глупости.

— Круассаны вкусные. И тосты. И кофе.
— Спасибо.

Бруно бы и дальше сидел с ним, но из-за угла показалась сеньора Кваттроки. Она медленно, основательно шагала в сторону пекарни, и Бруно перебежал дорогу, чтобы придержать ей дверь.

— Мой дорогой, ты как всегда галантен, но лучше побереги это для моей племянницы. Ее зовут Триш, и она будет от тебя в восторге.
— С нетерпением жду встречи, — ответил Бруно почти машинально и перед тем, как закрыть за собой дверь, посмотрел на остановку, точно и она грозила в скором времени обратиться в сон.

Джорно сидел с прямой спиной, и пиджак, который он накинул себе на плечи, напоминал королевскую мантию. Когда Джорно заметил, что Бруно на него смотрит, он снова улыбнулся, а затем поднес ладонь к губам, тронул губы кончиками пальцев и послал Бруно воздушный поцелуй.

vii.

В обеденный перерыв зашел Леоне.

— Не нашел никого похожего в наших базах, отправил запрос соседям, — он даже не поздоровался. — Но никаких розысков или спасательных операций, ничего такого.
— Хорошо.
— На самом деле, ничего хорошего. Мы просто не знаем, чего от него ждать. Будь он замешан в ограблении, мы бы внимательно следили за сейфом. Попадись он с травкой, мы…
— Попросили бы поделиться? — спросил Бруно, пытаясь сохранить серьезное выражение лица. — Черт, Леоне. Я всегда слежу за сейфом, и шестнадцатилетнему подростку вряд ли удастся меня напугать.
— Я… — начал Леоне и замолк, словно его голос дал осечку.

Я боюсь за тебя.
Я не хочу тебя потерять.


Бруно мог бы продолжить эти фразы за него. Слова повисли в воздухе, и Бруно протянул руку, чтобы дотронуться до запястья Леоне и успокоить его.

— Прости, — наконец сказал Леоне. — Наверное, я слишком переживаю.
— Я вас познакомлю. И тебя, и ребят. Будем надеяться, что кто-то из нас понравится ему настолько, что он решит отложить свои планы по массовому убийству.
— Бруно Буччеллати, я арестовываю вас за отвратительное чувство юмора.


Бруно пригласил Джорно на обед, и тот остался до позднего вечера — вымыл посуду, убрал столики и поболтал со всеми — с Леоне, Мистой, Наранчей и Триш — так, словно давно их знал. Даже Леоне оказался втянут в их разговор, хотя Бруно подозревал, что его боевой дух поддерживали исключительно канноли. Бруно добавил достаточно вина к рикотте.

С кухни доносился звон посуды, и равномерный гул, с которым вода проходила по трубам. Бруно поймал Леоне у самой двери и спросил:
— У нас все нормально?
— Да, — кивнул Леоне.

Уголки его губ опустились вниз, но взгляд казался спокойным и немного уставшим.

— Бруно, — сказал Леоне. — Он очень симпатичный.

Бруно с трудом удержался от того, чтобы расхохотаться. Леоне уже скрылся из виду, и вода на кухне перестала течь, а он все так же стоял в дверном проеме.

— Пройдемся? — спросил Бруно у Джорно, высунувшегося из кухни.
— Почему нет.

Бруно протянул ему кружку горячего шоколада и спросил:

— Не хочешь помогать мне с пекарней? Сегодня ты очень хорошо справлялся.
— И совершенно бесплатно, — согласно кивнул Джорно. Он снял с кружки пластиковую крышку, чтобы напиток быстрее остыл. — Я думал, у тебя уже есть помощники.
— Руки лишними не бывают, — Бруно едва не пустился в перечисление всех вещей, которые нужно сделать, доделать или переделать.
— Пожалуйста, — Джорно отпил из кружки и поморщился. Все еще слишком горячо. — Пожалуйста, оставь штампы при себе.
— Обычно они производят впечатление.
— Не на меня.

Какого черта. Бруно пытался впечатлить бездомного, который проводил ночи на автобусной остановке, и у него не получалось это сделать. Ему стало неловко, что он вообще затеял этот разговор и что предположил, что Джорно захочет помогать ему. Тем более, в доме не было лишней комнаты.

— А что производит впечатление на тебя?
— Ты хороший. Такой — я бы сказал — фундаментально хороший. Этого вполне достаточно.
— Это тебе так кажется.
— Нет, не кажется, — упрямо повторил Джорно и замолк, словно здесь и доказывать ничего не требовалось.
— Я думал, мне здесь будет лучше. А в результате я только и делаю, что смотрю на чертов остров. Замечал, как рядом с ним тускнеют краски?

Он всегда просыпался затемно, слушал окружившие дом звуки — шум, с которым волны облизывают берег, разноголосое стрекотание насекомых, трепет их крыльев. После темноты приходил туман, который заполнял собой все видимое пространство, и лишь после этого всходило солнце. И так каждый день — туман таял, уступая свое место солнечным лучам, и только над Повельей он становился все гуще и гуще.

— Мне казалось, тебе здесь нравится, — сказал Джорно так, словно они были знакомы давно.
— Я просто не знаю, как попасть домой, — пожал плечами Бруно.
— Очень просто. На автобусе.

Должно быть, он считал это смешным.

viii.

Бруно поднялся наверх. Старая лестница скрипела под ногами, и он боялся оступиться, хоть за последние полгода пользовался ей сотни раз. Из окна были видны редкие звезды — самые близкие, потому что туман струился по воде и расползался во все стороны. Укутанные им лодки напоминали лес — только острия мачт торчали, прорезая белую пелену.

Отсюда был слышен плеск волн, откуда-то с пирса доносились голоса. Венеция никогда не засыпала, и даже поздней ночью здесь не было тихо. Иногда Бруно не хватало этой тишины, и тогда он разглядывал тёмный силуэт Повельи, видневшийся вдалеке.

Там не было никого и ничего — только тихие руины и шелест волн. Должно быть, если стоять в главном корпусе и смотреть прямо перед собой, можно было увидеть кофейню, которая принадлежала Бруно. Он поежился, представляя кого-то, кто сейчас смотрел на него, а потом расслабился — возможно, этот кто-то так же скучал по людским голосам, по фонарному свету и запахам свежеприготовленной еды, как Бруно скучал по тишине.

Люди любили его, и он относился к ним с добротой, потому что ему нравилось быть добрым. Но любил ли он людей? Нет.

Вставать затемно — нужно достать поднявшееся за ночь тесто, добавить начинки и сунуть в огромный духовой шкаф, нагретый до нужной температуры. Он любил возиться с тестом, так что занимался им в первую очередь. Мисте или Наранче — в зависимости от того, кто из них помогал ему сегодня — достанется забота о кофемашине. Бруно подумал, что ни один человек в здравом уме не доверил бы им кофемашину, но под его руководством они справлялись вполне сносно.

Нескольких часов сна было вполне достаточно. Тем более, он всегда мог приготовить себе кофе. Но вместо того, чтобы ложиться, он считал минуты, оставшиеся до подъема, и составлял завтрашнее меню, и смотрел на остров, почти полностью растворившийся в тумане.
Шаги на лестнице. Тот, кто поднимался к нему, и не думал красться, а добравшись до последней ступеньки нетерпеливо постучал.

— У тебя горит свет. Не делай вид, что спишь, — произнес Джорно.

Бруно все же нашел ему комнату — просто выкинул из сарая весь хлам и перенес туда топчан, стоявший в глубине кухни. У Бруно было подозрение, что когда-то сарай и был комнатой: стены были утеплены, а в той, что выходила в сад, и вовсе было проделано небольшое оконце.

Там было уютно. И кажется, это было связано с тем, что теперь там был Джорно.

Бруно был ему рад, но слишком устал для гостей, так что застыл на месте, и Джорно застыл тоже. Он не забрался, ожидая приглашения, но Бруно и не собирался его приглашать.

— Что-то случилось?

Джорно посмотрел на него так, будто Бруно сказал что-то невпопад.

— Что здесь вообще может случиться? — Джорно пожал плечами. — Хочу показать тебе кое-что.
— Это не может подождать до утра? — спросил Бруно как можно мягче. Он устал от сюрпризов, а особенно — от того тревожного чувства, что Джорно давно ему знаком, но воспоминание о нем постоянно ускользает.

Джорно похож на сон, который Бруно никак не может вспомнить.
Джорно похож на сон, в который Бруно хотел бы вернуться.


— Нет, не может. Пойдем, тебе понравится. А если нет — завтрашняя смена за мой счет.
— Ты прекрасно знаешь, что я не смогу оставить тебя без денег.
— Ага, — подмигнул Джорно.

Его голова исчезла в люке, и Бруно спустился следом. В коридоре было темно. Джорно нигде не включал свет, и Бруно в очередной раз подумал, что тот намного больше подходил на роль грабителя, чем на роль пекаря.

Джорно распахнул дверь, которая вела в сад, переступил через порог и скрылся в густой листве, начинающейся прямо у входа в дом.
Её не было здесь раньше, и Бруно начал вспоминать, как можно проверить, находишься ты во сне или наяву. Это все равно не поможет, подумал он и сделал шаг вслед за Джорно.

Они прошли сквозь арку плюща, который разросся так сильно, что дверь за ним практически не было видно, и вышли на садовую дорогу. Она должна была привести их к единственной теплице, за которой Бруно успевал следить, но вместо этого они оказались в небольшой гранатовой роще.

Её просто не могло здесь быть — её не было вчера и не будет завтра, — но листья деревьев дрожали на ветру. Бруно коснулся одного из стволов, затем протянул руку к плоду.

В этот момент Джорно обернулся и мягко отвел его руку.

— Они ещё не созрели. Потом вернёшься за ними.

Джорно держал его за запястье. Его ладонь была мягкой, но он слишком сильно сжимал руку Бруно. И тот невольно задумался, какой силой обладал Джорно, и как постепенно он учился соизмерять ее.

А еще Бруно обратил внимание, что на манжетах его белой рубашки вышиты маленькие божьи коровки.

— Ты, кажется, хотел мне что-то показать? — спросил Бруно так, будто одной только рощи, взявшейся не пойми откуда, было недостаточно.

Джорно отпустил его руку, и они пошли по тропинке, постепенно утопающей в высокой траве. За гранатовыми деревьями пряталась старая теплица; часть ее стекол была выбита, и в открывшиеся отверстия просачивались стебли, усыпанные цветами. Бугенвиллия обвивала каркас теплицы, надежно скрывая его от глаз.

Уже темнело, и Бруно не удавалось как следует рассмотреть сад, и он оглядывался, стараясь запомнить все, что видел и слышал. Многие из растений он видел впервые: листья точно из гофрированной бумаги, а цветы больше ладони.

Ему хотелось остаться здесь, не сходить с места, потому что все вокруг было хрупким, и теперь он, а не Джорно должен был соизмерять свою силу. Джорно спокойно двигался вперед, приминая траву и отодвигая ветви акаций.

В теплице горели фонари — огоньки свечей, вставленных в них, мелко дрожали. Казалось, что каждое новое дуновение ветра могло затушить их, но они продолжали гореть. Свет у них был тусклым, но очень теплым.

Вокруг фонарей крутилась мошкара, снаружи теплицы пели цикады, раздавался звон музыки ветра.

Стол был заставлен терракотовыми горшками с вереском, которые Бруно планировал вынести на веранду. Кроме вереска, здесь росли розмарин, базилик и много растений, которые Бруно просто не мог опознать.

Между горшками он заметил небольшую плетеную корзину, ручку которой обхватывал вьюнок.

— Серьезно?
— Тебе не нравится? — осведомился Джорно.

Он выглядел раздосадованным.

— Я просто не понимаю свою роль здесь.

Он не спросил, откуда взялся сад. Скорее он пытался понять самого Джорно — откуда он взялся и чего хочет.

Джорно подхватил корзину и направился к противоположной двери теплицы — раньше ее здесь не было, а теперь появилась. Бруно почувствовал запах жасмина, а потом его легкие заполнил морской воздух — свежий, холодный. Здесь на листьях лежала уже не роса, но соленые капли, которые приносил прибой.

За домом должна была начинаться ухоженная и оттого кажущаяся неживой лужайка, потом асфальтированная дорога, которая кончалась у самого пирса. Но асфальт исчез, как и лужайка, и теперь под ногами был дощатый настил, который едва справлялся с тем, чтобы полностью не уйти в песок.

Бруно разулся и оставил ботинки на пороге теплицы.

У причала их ждала лодка.

— Совсем скоро отпущу тебя спать.

Джорно забрался в лодку. На песке остались следы его босых ног.

Бруно проследовал за ним.

Это была та самая лодка, что все это время стояла на берегу, закопанная в песок. Краска облупилась с бортов, и дно было усыпано опавшими листьями. В этот момент он даже порадовался, что на ней не было мотора — не хотелось лишний раз нарушать тишину.
Джорно взялся за весла.

— Давай я? — предложил Бруно, но Джорно отрицательно покачал головой.
— Это ведь моя идея.
— Здесь редко бывает так тихо.

Берег был погружен в темноту, и редкие огни — фонари в саду, свет в окнах домов — напоминали звезды. На небе их все равно больше.

— Остановимся здесь.

Небо медленно становилось сине-сиреневое. Последние лучи солнца оставляли на нем розовые прожилки, но они быстро терялись в тумане. По правую сторону темнела Повелья, и чем ближе лодка подплывала к ней, тем более густым становился туман. Казалось, будто остров обернули в несколько слоев марли.

Конечно, если они продолжат движение навстречу острову, туман станет менее густым. Он будет окружать лодку со всех сторон и расступаться, как только они будут подплывать ближе. Бруно передернуло, когда он представил, как течение продолжит нести их к острову, как постепенно станет холоднее, а все звуки сойдут на нет.

Но туман точно куполом накрыл Повелью, и они не переступили его границ. У линии горизонта море столкнулось с небом, и лунный свет рисовал на воде тропинку.

Джорно открыл вино и разлил по бокалам, которые были аккуратно уложены в корзину. Кроме бокалов, в корзине лежали фрукты и заранее нарезанная треугольниками кростата. Она занимала почти половину корзины, и куски лежали друг на друге, чтобы хоть как-то уместиться в ней.

— Надеюсь, пропажа некоторых продуктов тебя не слишком расстроит, — Джорно протянул Бруно один из бокалов. — И то, что я использовал твою кухню. И твой рецепт.
— Рад, что все это тебе пригодилось, — пожал плечами Бруно. — И совершенно не понимаю, как все…
— Я влюблен в тебя, — прервал его Джорно.

Словно этим можно было объяснить и то, что сад разросся за один вечер, и то, что сухие листья на полу лодки стали вдруг зелеными, а потом сплелись между собой, образовывая лиану.

Джорно казался старше, чем есть на самом деле. Он не отвел глаза и посмотрел на Бруно так, будто бросил ему вызов.

Бруно отпил из бокала. Вино было сладким, даже слишком сладким на его вкус, но он чувствовал нотки лимона, и напиток казался ему продолжением сада.

— Я ждал, что ты скажешь нечто подобное.

Джорно выпил свой бокал залпом, отставил его и протянул руку, чтобы дотронуться до Бруно.

Он сжал его ладонь и произнес:

— Я скучал по тебе.

Бруно не мог отвести взгляд от его лица. Ему казалось, будто он практически вспомнил Джорно, и осталось подобрать лишь одну деталь, чтобы восстановить всю картину.

— Прости, не стоило тебя дразнить.
— Не стоило, — согласился Джорно, и уголки его губ поползли вверх. — До берега полкилометра вплавь.
— Не забывай, что я вырос у моря. Плаваю хорошо, — Бруно наклонился вперед, точно здесь их мог кто-то подслушать. — Но я не собираюсь никуда уплывать.

И Джорно первым поцеловал его.

Бруно закрыл глаза. Ему было так спокойно, как будто все его проблемы остались на берегу, а он смог убежать.

Он вспомнил, как впервые увидел Джорно, как они впервые разговорились. Тогда он казался чересчур уверенным в себе, сейчас же Бруно подумал, что эта уверенность абсолютно оправдана. Ему хочется сдаться ей на милость, точно он присягает на верность главе преступного клана.

— Слишком громко думаешь, — Джорно прервал поцелуй, а потом снова — уже с большей настойчивостью, — прижался губами к его губам.

Бруно приоткрыл рот и впустил его язык. Поцелуй получился влажным. Джорно пытался делать все и сразу — своим языком встречать язык Бруно, вылизывать его рот, прикусывать губы.

Бруно отставил бокал, который все еще держал в руке, отодвинул и саму корзину, притягивая Джорно к себе. Теперь они сидели рядом, и Бруно положил руки на плечи Джорно.

Удивительно, как он мог быть одновременно спокойным, гордым, даже грозным, и настолько нетерпеливым, до неловкости жадным.

— У нас много времени впереди, — Бруно накрыл его рот своим, поцеловал неспешно и обстоятельно.

Джорно в его руках обмяк. Он вцепился в воротник и приник так близко, словно пытался согреться.

У границы тумана становилось зябко.

— Ты не замерз? — спросил Бруно.

Джорно пожал плечами.

— На самом деле это не совсем то, ради чего мы здесь.
— Разве?
— Подождем немного, увидишь сам.
— Мне нравится то, что я вижу сейчас, — произнес Бруно, и ему немедленно стало стыдно за эту реплику. Он умел флиртовать только с покупателями, и сейчас этот рабочий навык казался неуместным.

Хотя Бруно и правда нравилось то, что он видел перед собой.

У Джорно были зацелованные, чуть припухшие губы. В неярком свете, исходящем от фонаря, выражение его глаз казалось почти безумным, будто огоньки плясали и в них. Тени дрожали, как дрожит лунная дорожка, протянувшаяся по воде.

С одной стороны — растекшиеся по воде мазки лунного света, с другой — непроницаемая завеса, которая постепенно становилась все более и более прозрачной.

Черный силуэт Повельи казался трафаретом, закрепленном на небе, которое и само не намного светлее. А потом он увидел, как на колокольне зажегся свет — резко, словно включили прожектор. Он прорезал тьму холодными лучами, абсолютно безразличный и к Бруно, и к Джорно. Один из лучей прошел прямо над ними, и контраст между светом и тьмой был таким резким, что луч казался осязаемым. Бруно приподнял ладонь так, чтобы она очутилась в поле света, и она показалась бледной, лишенной жизни.

Возможно, именно в этот момент ему стоило проснуться.

Джорно поймал его руку и вернул в темноту. Фонарь на носу лодки горел слабо, словно свеча хотела погаснуть, не выдерживая конкуренции с ярким светом маяка.

— Я знаю, что остров охраняется, но ни разу не видел, чтобы они зажигали маяк. Черт, я даже не знал, что там есть маяк.
— Есть. Миста говорит, что в семидесятых колокольню вообще хотели снести, но потом переделали — думали, будет указывать кораблям путь.

Свет маяка погас так же неожиданно, как и загорелся. Лучи пропали, словно их и не было, и только лунная дорожка подрагивали на воде. Вокруг было море, спокойное и будто состоящее из темноты.

— Ты уверен, что здесь безопасно?
— А что, ты думаешь, может случиться?
— Это не ответ. Я впервые вижу, чтобы там горел свет. И разве он не должен указывать кому-то дорогу?

Джорно пожал плечами.

— Лично мне он показался красивым. Возвращаемся?

Больше вопросов, чем ответов.

— Возвращаемся.

На обратном пути он снова попытался задавать вопросы. Когда и как Джорно успел переделать сад? Знал ли он, кто зажег на маяке свет? Расскажет ли он наконец, что происходит?

— Бруно!..

Нос лодки уперся в песок — они уже почти были дома.

— Бруно, я просто хотел показать тебе маяк, — Джорно сделал шаг на берег и резко обернулся к Бруно, который пока сидел в лодке. — Никакого подвоха.

Бруно никогда не видел его таким раздраженным.

— Мне стоит извиниться, — наконец произнес он. — Я просто не знаю, как себя вести.

Он не знал, как вести себя, когда другие люди делали для него что-то приятное. Он умел организовать праздники и дарить подарки, умел принимать гостей. Кажется, можно было сказать, что он умел радовать людей, делать их чуть более счастливыми, чем они были до визита в его кофейню.

Но чужая забота сбивала его с толку.

— Лучше уж скажи, что никогда не был на свиданиях, — сказал Джорно шутливо. Раздраженного тона как ни бывало.
— Был, но обычно мне не нравилось.
— А сейчас?

Бруно подумал, что у Джорно тысяча выражений: он казался спокойным, готовым принять любой ответ, но Бруно успел провести с ним достаточно времени, чтобы узнать в его голосе сомнение.

Джорно держал руки в карманах, и на момент Бруно показалось, что он скрещивает пальцы на удачу.

Он вышел на берег, смазывая следы Джорно на песке. Еще несколько шагов, и он оказался вплотную к нему, прижался губами к губам.

— Да, мне очень понравилось.
— Пирог. Ты так и не попробовал пирог, — Джорно тут же вернулся к полушутливому тону.

Они вместе затащили лодку на берег и перевернули, чтобы она успела просохнуть. Бруно взял корзину с нетронутым пирогом и бокалами, которые чудом остались целыми, и они направились к дому. Джорно уговорил его попробовать кростату здесь и сейчас, и Бруно надкусил один из завернутых в тканевую салфетку треугольников. Вишни в его начинке были такими спелыми, словно их собрали только что — в этом саду, наполненным запахом цветов и едва слышными шорохами — листьев, травы, насекомых.

Джорно шел первым, иногда оглядываясь, и показывая Бруно новые и новые цветы. Он знал название каждого, и в конце концов у Бруно появилось подозрение, что он выдумывал их на ходу.

В доме они разделились — Джорно отправился в душ, Бруно еще раз проверил зал и кухню, словно за время их отсутствия кто-то мог пробраться сюда. Он снова чувствовал себя уставшим, но это была приятная усталость, к которой лишь немного примешивалась тревога. Наверху это чувство ушло совсем.

В спальне они лениво целовались. Джорно потерял терпение первым и мягко толкнул Бруно на кровать. Бруно откинулся на матрас и засмеялся.

— Мне вставать через четыре часа.
— Потерпишь.
— Ты сам это сказал.

Джорно признал поражение.

— Завтра. Обещаю, что завтра мы закончим это свидание как надо.

Джорно кивнул. Они лежали так, что голова Джорно покоилась на груди Бруно. Он должен был слышать сердцебиение Бруно, и от этого ему становилось не по себе. Почему-то ему подумалось, что, вслушиваясь в биение сердца, Джорно может разобрать его на части. Неживое сделать живым.

Вот оно, подумал Бруно.

Вот что я обязательно должен помнить, сказал он себе. Несколькими секундами позже он провалился в сон.

ix.

Утром покупателей было немного. У местных нет привычки забегать за кофе перед работой, а туристов в Маламокко почти нет. Бруно позволил себе встать на десять минут позже, но солнце вставало рано, и когда он спустился вниз, золотистый свет заливал первый этаж кофейни.

На столике у лестницы стояла корзина для пикника. Бруно заглянул в нее, еще не понимая, что хотел там увидеть. Может, пустую бутылку из-под вина, два бокала, остатки выпечки и фруктов, или сухие листья, совсем как те, что лежали на дне лодки и оживали на его глазах, оплетая их босые ступни. Может — совсем ничего.

В корзине он нашел пустую бутылку, треугольные куски кростаты и фрукты, усыпанные мелкими осколками. Один бокал они все же разбили. Возможно, ему еще раз стоило проверить, не спит ли он, потому что все, что осталось от вчерашней ночи, не казалось реальным.

Спустя час, когда первая выпечка была практически готова, Бруно перевернул табличку, которая висела на двери и сообщала, что пекарня закрыта. Только тогда он разрешил себе выйти в сад, хотя уже знал, что именно увидит там. Зелень, покрытые росой листья разных размеров и форм. Разбитые окна теплицы, сквозь которые зеленые стебли тянутся вверх и переползают на соседние крыши.

Часть свечей еще горела, и насекомые все так же крутились вокруг них, не замечая, что ночь давно уступила место утру. Там, где начинались гранатовые деревья, Бруно заметил свои ботинки.

— Еще не передумал? — Джорно вышел в сад.

Бруно почудилось, что каждый цветок повернулся к нему, точно к солнцу. Сад наполнился жизнью, и Бруно отчетливо услышал пение, жужжание, стрекотание.

Джорно обвил его руками, лбом уткнулся в плечо. Он обнял так, как обнимает свою жертву змея, постепенно сжимая хватку. Он потянул Бруно назад, к дому, к коричному аромату, которым свежая выпечка пропитала первый этаж. Бруно разжал его руки, повернулся к нему.

Джорно был так же реален, как сад, как корзина для пикника. Хотя Бруно впервые видел его с распущенными волосами. Шаг вперед, и они оказались почти вплотную, и Бруно вгляделся в его лицо так, точно видел впервые. У него были по-детски мягкие черты лица, полные губы и глаза, которые казались то зелеными, то синими. Почему-то Бруно не сомневался, что в Джорно вообще не было той мягкости, которой ждешь от обладателя такого лица.

В этот раз Бруно поцеловал его первым.

Они стояли на пороге дома. Джорно гладил его спину и плечи, намеренно смял рубашку. Он оторвался от поцелуев только затем, чтобы оставить засосы на шее Бруно, и Бруно подался ему навстречу, подставил шею и сам расстегнул верхние пуговицы рубашки, чтобы облегчить ему задачу.

— Я хочу заняться с тобой сексом, — сказал Джорно, и это прозвучало почти так же буднично, как вчерашнее признание.
Бруно усмехнулся:
— Хорошо, но придется подождать кого-то из мальчиков — должен же кто-то стоять на кассе. И давай откроем наконец кофейню.

Отпирая входную дверь, они обнаружили Наранчу, который сидел на пороге с пультом управления от своего дрона.

— Привет! — поздоровался он с Бруно, а потом заметил Джорно, стоявшего у Бруно за спиной. — Джорно, и ты здесь! Говорят, сегодня туман над Повельей начал рассеиваться.
— Проходи, — Бруно пропустил его в кофейню, и Наранча плюхнулся за ближайший к двери столик.
— Наранча, у меня есть к тебе небольшая просьба, — сказал Джорно. — Сможешь побыть за главного?
— Кассовый аппарат! Серьезно, Джорно? Как ты себе это представляешь?

Теперь Наранча старался не ругаться в присутствии Бруно. Бруно не просил его об этом, да и не имел ничего против ругательств, но вся его команда в один прекрасный момент решила, что ему нужно показывать лучшие версии себя.

— Наранча, за последние месяцы ты многому научился. Я просто уверен, что ты отлично справишься. Даже если что-то произойдет, ничего страшного.
— Что может произойти? — от похвалы Наранча расслабился и сразу начал храбриться. — Конечно, я справлюсь. А куда вы, кстати?

Джорно подмигнул Наранче, и Бруно предпочел бы не видеть краску, которой залилось его лицо. Наранча, судя по тому, как он старательно отвел глаза, предпочел бы не видеть самого Бруно.

Бруно чувствовал себя немного неловко, но когда Джорно захлопнул дверь в спальню, ему стало легко.

Он рассмеялся и, прижимая Джорно к двери, поцеловал его, переходя от губ к линии челюсти и шее. Коленом он слегка развел ноги Джорно, и их бедра соприкоснулись.

— Я уже начал бояться, что мне одному хочется трахаться
— Мне не нравится, когда меня недооценивают, — прошептал Бруно, прикусывая мочку его уха.
— Можешь использовать это в качестве оружия.
— Мы не соперники, — произнес Бруно как можно мягче и укусил нежное место чуть ниже его уха.
— Эй!
— Больно?
— Все нормально. Просто думал, что ты будешь более ласковым.
— Я могу быть более ласковым, — и эти слова прозвучали тихо, на выдохе, а потом его губы прижались к шее Джорно, но на этот раз это было легкое, почти воздушное прикосновение. Его правая рука мягко скользнула по животу Джорно, а левая легла ниже пояса — туда, где сквозь ткань джинс прощупывался его стояк.

Джорно резко выдохнул, а потом подался вперед, точно он мог оказаться к Бруно еще ближе.

— Или у тебя просто давно никого не было? Здесь не так много людей, с которыми…

И Бруно впервые подумал — господи, он такой засранец.

— Просто Леоне не разрешает трогать шею. И вообще, — произнес Бруно очень медленно, — В этот момент он уже обычно стоит на коленях.
— Хочешь, и я могу встать.
— Нет. Сейчас я хочу смотреть на твое лицо.

И Джорно улыбнулся.

Это была не усмешка, а полноценная улыбка. Уголки губ поползли вверх, и глаза казались теплыми, как воды Венецианской лагуны.
Когда они наконец-то добрались до кровати, Бруно лег на спину, а Джорно устроился на его бедрах. Джинсы, рубашку и белье он оставил на полу и теперь — обнаженный — прижался к Бруно всем телом. Даже сейчас, когда на Бруно остались его холщовые брюки и футболка, задранная до груди, Джорно казался более собранным, более целым, более живым.

Он был довольно тихим и, когда Бруно слегка сбавлял темп и чуть медленнее двигал рукой, лежащей на его члене, а потом проводил ногтями, прочерчивая линии выступающих вен, прикрывал от удовольствия глаза. Бруно слышал, как Джорно произносил его имя — почти растерянно, почти жалобно. Он и дальше хотел смотреть на Джорно, сидящего на его бедрах — на то, как меняется его выражение лица, как промокают от выступившего на лбу пота пряди волос, как он тяжело дышит и наконец кончает себе на живот.

Но вместо этого он позвал Джорно:

— Иди ко мне.

Одной рукой Бруно обнял его за плечи, другой — продолжил дрочить ему, пока не почувствовал влажное семя на своем животе, и Джорно не обмяк в его руках, накрывая его волной золотистых волос.

Когда его дыхание успокоилось, Бруно аккуратно перевернул его на бок и сел.

— Как думаешь, как там Наранча?
— Справляется. Я уверен в его квалификации и совершенно точно не хочу обсуждать его сейчас.

Вслед за ним Джорно сел на кровати, почти вплотную к нему. Его рука легла на колено Бруно и поползла выше.

— Мы еще не закончили, — произнес Джорно. — Говори, чего ты хочешь. Неужели пойти работать?
— Меня вполне устроят твои руки.
— Устроят? — спросил Джорно. Его ладонь замерла на внутренней стороне бедра Бруно, совсем близко от его паха.
— Мне нравятся твои руки, — Бруно взял вторую ладонь и поднес ее к губам, словно присягая на верность. — Мне нравишься ты.

Он сидел на краю кровати со спущенными до щиколоток брюками и спиной опирался на грудь Джорно. Одна его рука оглаживала торс, то и дело задевая соски, другая — двигалась вверх и вниз по члену. Джорно тоже решил быть ласковым, хотя и казалось, что он не привык таким быть. И только в конце, когда Бруно оперся на него всем весом, тяжело задышал и выстонал что-то, что не смог разобрать сам, хватка Джорно стала сильнее, и одна из рук замерла на горле Бруно.

Она не сжалась, а лишь слегка надавила и тут же отпустила, когда Бруно кончил и попытался заново наполнить легкие воздухом. Ладонь поползла вверх, к его губам, и на этот раз Бруно поцеловал подушечки пальцев.

— Вернемся?

Джорно нехотя отпустил его.

— Боишься, Наранча спалил твою кухню?
— Боюсь, они с ребятами уже делают ставки, кому из нас будет больно сидеть.
— Может, нам тоже нужно поставить? — ухмыльнулся Джорно.

Бруно с трудом удержался от того, чтобы не закатить глаза.

x.

На кухню они вернулись в свежей одежде, и перед тем, как спросить у Наранчи, все ли в порядке, Бруно попытался сделать виноватый вид. Спасло его только то, что он руководил пекарней и формально являлся боссом практически всех присутствовавших.

За крайним столиком — там, где стояла корзина для пикников, сидели Миста и Леоне. Миста, судя по увлеченному выражению на его лице, рассказывал что-то про Канал Сирот, или Остров смерти, или проклятый дом из района Сан-Марко. Судя по салфеткам, покрытым крошками и каплями вишневого сока, приготовленного Джорно пирога больше не осталось.

— Три покупателя, — произнес Наранча, как только увидел их. — И я не собираюсь извиняться, если обнаружится, что в кассе должна была остаться другая сумма.
— Ничего страшного, — заверил его Бруно.
— Я же говорил, что ты справишься, — встрял Джорно, — Ты и весь день продержаться сможешь, правда?

Наранча заметно встревожился.

— Мы хотим съездить в город, — сообщил Джорно так, будто они все решили.
Мы хотим?

Он уже готов был провалиться в тревогу, но Джорно накрыл его ладонь своей.

— Ты же не пожалел вчера? Пожалуйста, для меня это очень важно.

Еще несколько секунд назад он казался абсолютно спокойным, а сейчас вся его энергия уходила на то, чтобы скрыть волнение.

— Леоне, у тебя есть дежурство сегодня?
— За пекарней присмотрю. У меня как раз выходной.

Бруно подошел к Леоне, и тот поднялся из-за стола, чтобы с ним поздороваться. Рукопожатие для них всегда было и приветствием, и способом спросить, все ли в порядке.

С появлением Джорно их отношения не изменились. Они были друзьями.

— Прости, что сваливаю на тебя все дела.

Бруно старался говорить тише, хотя Миста уже переключился на выковыривание грязи из-под ногтей с помощью зубочисток.

— Все в порядке, — также тихо ответил Леоне. Все это время он не разжимал руки, словно это был последний раз, когда они могли касаться друг друга, и он старался запомнить Бруно.
— Я очень рад за вас.
— Ты говоришь так, будто мы уезжаем на медовый месяц.
— И еще ты ненавидишь меня, — Джорно подошел к ним, и Леоне бросил на него полный раздражения взгляд. — Но лично мне ты нравишься.
И ты был с Бруно, когда меня здесь не было. Не думай, что я отниму его сейчас.
Леоне кивнул. Он знал, что спорить с Джорно было бесполезно.
— И еще, — голос Джорно стал вкрадчивым, — Ты всегда можешь присоединиться.
Джорно, — Бруно старательно скопировал его тон, — Пожалуйста, встань за кассу.

За окном раздался гудок. Бруно, у которого за ночь на заднем дворе вырос целый сад, не удивился появлению автобуса на заброшенной остановке.

Он сел у окна и бросил взгляд на свой дом. Белые стены, красная крыша, по которой ползет плющ. Еще несколько месяцев, и он закроет окна на втором этаже. Еще год, и он закроет то место, где должна была быть вывеска.

Он вспомнил, как так же уезжал из Лукки, потом из Неаполя, смотрел на то, что оставалось позади и начинал скучать раньше, чем оно исчезало за первым из множества поворотов.

День кончался, и солнце собиралось исчезнуть за горизонтом. В эти часы он обычно делал скидку на выпечку, а на крыльце расставлял небольшие, приторно пахнущие свечи.

Вероятно, поздней ночью они уже будут дома. Или найдут в городе недорогой хостел и появятся под утро. Вероятно, уже завтра он снова будет расставлять свечи и пытаться предугадать, какие ароматы закончатся быстрее всего — жимолость, жасмин, кокос, ваниль, тропические фрукты или лесные ягоды.

И все равно ему почему-то казалось, будто он прощался с островом. Оставлял его и не обещал вернуться.

— Джорно?

Но Джорно уже занял одно из кресел в начале салона и переговаривался с водителем.

Бруно еще раз кинул взгляд за окно — его друзья уже подошли к автобусу

Он снова сказал:

— Леоне, приглядывай за пекарней, ладно?

Наранча и Миста как по команде сделали обиженные лица.

— Наранча, приглядывай за Леоне. Миста, передавай привет Триш.

Бруно сел рядом с Джорно и еще раз оглянулся. Он так и не придумал название пекарне и думал об этом, пока они не выехали из Маламокко. За окном замелькали заборы, заросшие плющом, а потом дорога вышла к морю.

В небе не было ни облаков, ни назойливых чаек, на море — ни одной лодки, и только очертания Повельи помогали определить, где заканчивается вода и начинается воздух. Бруно впервые увидел остров без тумана, и Повелья предстала во всем великолепии — ставшая маяком колокольня и корпус больницы, напоминавший скелет морского чудовища, выброшенного на берег.

Бруно закрыл глаза, прислонился лбом к стеклу.

Засыпая, он сжал руку Джорно так сильно, как только мог.

xi.

— Ты вернулся, — говорит Джорно.
— Я и не уходил никуда, — отвечает Бруно прежде, чем открывает глаза.

Деревянные стены и пол, когда-то давно покрытый лаком, плетеная мебель и широкие подоконники, заставленные горшками. Он помнит место, где находится, он никогда и не забывал его, но узнавание требует времени.

Он помнит пересохшую землю в горшках, где сейчас расцветают розы. Помнит скрип досок под ногами. Помнит грохот, с которым открывалось то единственное окно, откуда можно было увидеть море.

Это отцовский дом. Его горшки, в которых никогда до этого не было роз, его скрипящие доски, его окно с видом на море. Бруно лежит на веранде — там, где всегда спал его отец, — и пытается понять, в какой момент он успел умереть еще один раз.

Джорно сидит рядом, держит его лицо в ладонях и улыбается так ярко, что Бруно не может решить, хочет он прикрыть глаза или и дальше любоваться этой улыбкой.

Он замечает, что руки Джорно дрожат.

— Ты опять вздумал обмануть смерть?
— Целых три раза, — смеется Джорно. — Черт, сначала я подумал, что смогу вытащить вас вместе, а потом оказалось, что смерть дело одинокое. И у каждого она своя, ты не мог видеть остальных.
— Хочешь сказать, я даже воображаемых друзей себе придумать не смог? Только тех, кто уже были мне друзьями? И что моя смерть была островом?
— Самым страшным островом во всей Италии! — Джорно поднимает руки над головой и сгибает пальцы, изображая когти. Он отвечает только на последний вопрос и ухитряется вставить жест, которым обычно пугают маленьких детей, в рассказ о том, как ему удалось воскресить погибших друзей.
— Остров разделен на две части, а между ними неглубокий канал. Я откуда-то знал, что делать: перейти с одной половины острова на другую, зажечь маяк и увезти тебя оттуда, сделать так, чтобы ты пошел со мной по доброй воле, понимаешь? Смерть — это всегда ритуалы.
— Я живой? Или я сделан из гальки? — спрашивает Бруно.
— Ты живой. И ты сделан из… Бруно, тебе точно не понравится то, что ты услышишь, — Джорно делает еще одну попытку улыбнуться, и Бруно жалеет, что вообще перебил его. — Я боялся, что ты откажешься ехать.
— Впервые слышу, чтобы Джорно Джованна чего-то боялся.
— Бруно, ты можешь быть чертовски пугающим.

Бруно протягивает ладонь и дотрагивается до его щеки.

— Как и ты. Кто еще может похвастаться, что побывал в загробном мире?
— Технически, еще ты, Леоне и Наранча. Наранче там особенно понравилось.
— Не сомневался.

Бруно вновь откидывается на подушки, закрывает глаза и прислушивается к себе. У него бьется сердце, и легкие вдох за вдохом наполняются кислородом. У него болят места недавних ушибов, урчит от голода живот, а еще пересохло во рту. Эти ощущения делают его живым, и он наслаждается ими, а когда открывает глаза видит, что Джорно так и сидит возле него.

— Я скажу остальным, что ты проснулся.
— Останься со мной, — просит Бруно. Он знает, что Джорно достаточно милосерден и обязательно выполнит его просьбу.

xii.

Автобус прибыл на конечную остановку.

Бруно Буччеллати дома.
Schwesterchen2020.11.16 21:54
Спасибо за историю!
цитировать