Переводы 3-15К;количество слов: 5133

Раскрываясь

саммари: «— Ты не причинишь мне вреда, — говорит Цзинь Гуанъяо с такой уверенностью, что Лань Сичэнь почти готов поверить — если бы только не жгучая, мучительная потребность, рвущая ему жилы. Он хочет обернуть Цзинь Гуанъяо в себя, как в кокон, хочет брать, брать и брать, хочет наполнять и быть наполненным, хочет того, что даже не способен облечь в слова».
автор оригинала: Kika988
название оригинала: Unraveled
примечания: Примечание автора: Написано по дораме, но может свободно восприниматься в рамках других вариантов канона. Не даб-кон: авторское намерение состояло в том, чтобы обе стороны были полностью согласны на происходящее, даже если не вполне осознают это друг о друге.
предупреждения: mate or die
Лань Сичэнь затворяет за собой дверь и с легкой улыбкой обращается к женщине, которая беспокойно меряет шагами пространство снаружи.

— С ней всё будет в порядке, — заверяет он. — Она подпала под воздействие некоей странной энергии, но мне удалось очистить ее тело и разум с помощью музыки. Сейчас она спит, но когда проснется, то с ней всё должно быть в порядке.

Женщина всхлипывает от облегчения и чуть не заваливается назад, прямо на Цзинь Гуанъяо, но тот подхватывает ее под локоть и помогает вновь обрести равновесие.

— Вот так, — говорит он ровным, спокойным тоном. — Как я и говорил: музыка клана Лань способна совладать даже с самыми беспокойными энергиями. Вам не о чем больше тревожиться.

— Благодарю, Цзэу-цзюнь, — женщина дергано шагает вперед и сжимает ладони Лань Сичэня в своих. — Не знаю даже, как благодарить вас; вас обоих. Я никогда не видела ее такой... — Она замолкает; тяжело сглатывает. — Она была на себя совсем не похожа. Надеюсь, вы сумеете простить ее за неподобающее поведение.

— Прошу, не обременяйте себя лишним беспокойством, — произносит Цзинь Гуанъяо, и Лань Сичэнь согласно кивает. — Очевидно, что ее вины здесь нет.

— Мы найдем существо, которое стоит за этим нападением, — с улыбкой обещает Лань Сичэнь. — Оно больше не станет досаждать вашей семье.

Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо удаляются, попрощавшись. Они прокладывают извилистый путь между деревьев, внимательные к любым тревожным приметам, и тщательно проверяют редколесье вокруг сельской деревушки на любые признаки энергии злобы.

— Я рад, что ты обратился ко мне, — говорит Лань Сичэнь. — Мне никогда прежде не случалось видеть, чтобы энергия именно так действовала на человека. Эта девушка могла навредить кому-нибудь — или самой себе.

Цзинь Гуанъяо странно долго молчит, а затем признаётся:

— Мне доводилось уже встречаться с подобным.

Лань Сичэнь оборачивается к нему в изумлении.

— Когда? И что это было?

— Что это было, мне неизвестно, — отвечает Цзинь Гуанъяо. — Я был еще ребенком, когда это увидел. Один мужчина в городке, где я вырос, оказался... под воздействием. Никто не мог связаться с заклинателем, и у него не было ни жены, ни подруги, так что... так что его принесли в публичный дом.

Плечи Цзинь Гуанъяо напряжены, осанка даже слишком прямая, а взгляд устремлен вдаль, и Лань Сичэнь подавляет в себе желание потянуться к нему и успокоить. А-Яо всегда так осторожен в разговорах о своем прошлом, и Лань Сичэнь полагает удачей, что ему доверяют достаточно, и он вообще может хотя бы слышать нечто такое.

— Я знал его. То был тихий и безобидный человек. Его уважали. Но когда его привели в тот день, он... впал в бешенство. — Цзинь Гуанъяо хмурится при воспоминании. — Та женщина, которая приняла его... Он сделал ей больно. Неделю после того она пролежала в постели. И он был человеком мирным. — Он вздрагивает от воспоминания, и Лань Сичэнь наконец уступает себе — протягивает руку и кладет ладонь на плечо Цзинь Гуанъяо.

— Мы отыщем то, что за это в ответе, — говорит он твердо. — Прежде, чем подобное случится с кем-то еще.

Цзинь Гуанъяо кивает скованно, с мимолетной улыбкой, но Лань Сичэнь видит, как напряжение по капле уходит из его тела, и пока что этого довольно.


***

Их расследование длится уже пару часов, и солнце начинает опускаться за горизонт, когда Цзинь Гуанъяо вдруг застывает на месте и оборачивается к Лань Сичэню, а в тот же самый миг он и сам чувствует след враждебной энергии. В следующее мгновение из-за деревьев на них бросается сумрачная тень. Лань Сичэнь, не раздумывая, отодвигает Цзинь Гуанъяо себе за спину и одновременно поднимает руку с мечом, защищаясь.

Он шипит от боли, когда тварь соприкасается с ним; касание горит на руке, точно клеймо, как если бы между ними не было ни слоя одежды. Он наносит чернильно-черной тени косой удар мечом и уходит в сторону как раз вовремя — талисман, брошенный Цзинь Гуанъяо, пролетает именно там, где только что стоял он.

Талисман приземляется точно на грудь твари с явственно слышным шипением, и тотчас же дух начинает визжать от боли.

Лань Сичэнь убирает Шоюэ в ножны — он вполне доверяет талантам Цзинь Гуанъяо в обращении с талисманами, и уверен: пока что тот сдержит тварь в узде. И в самом деле, А-Яо стоит рядом с ним, не колеблясь, не сводя взгляда с твари, каждые несколько секунд пуская в нее талисман вслед за талисманом, пока Лань Сичэнь сосредоточенно вливает силу в музыку Лебин, и нежные ноты сяо разливаются среди поздних сумерек, вынуждая тварь замереть на месте.

Проходит совсем недолгое время, прежде чем дух — сколь бы туманным и бесформенным он ни был — рушится на колени, гневно шипя и брызгая слюной.

— Я вижу, чего ты хочешь, — завывает он, и Лань Сичэнь не знает, кому из них двоих это адресовано, но ему известна сущность этой твари, отчего кровь у него в жилах обращается в лед. — Оно гложет тебя, терзает тебя, ты так сильно этого хочешь. — Голос твари срывается на яростный вой — еще один талисман достигает цели.

— Молчать, — бросает Цзинь Гуанъяо, но тварь не слушается его.

— Я могу это устроить, — говорит она, и сложно утверждать что-то о черных глазах, утопающих в черноте лица, но Лань Сичэнь знает: тварь глядит прямо на него, ее взгляд пронизывает глубочайшие глубины его разума и видит там желания, в которых он сам не смел даже признаться себе. — Я могу дать тебе то, чего ты жаждешь, чего ты... Аррр-гх! — Речь твари обрывается с полузадушенным вскриком, когда Лань Сичэнь вливает в музыку еще больше силы.

Лань Сичэню хочется всё отрицать, хочется дать твари отповедь, но для этого ему бы пришлось перестать играть, и он так поступать не желает — ни ради чего. Он чувствует, как иссякает негативная энергия духа, угасая под несущей покой мелодией флейты, и это единственное, что имеет значение здесь и сейчас.

Всё почти уже кончено, когда тварь поднимает голову; полные злобы глаза пылают, точно тлеющие угли. Она воздевает руку, согнув когтистые пальцы в направлении Лань Сичэня. Цзинь Гуанъяо сдвигает брови, бросает еще один талисман, но дух только шипит, не обращая внимания на боль от бумаги, обжигающей его предплечье.

— Ты получишь то, чего желаешь сильней всего, — обещает тварь. Когти сжимаются в кулак, и мелодия Лань Сичэня сбивается — боль вспыхивает там, где тварь не так давно коснулась его. — Хочешь ты того или нет. А если нет... — Твари не предоставляется шанса завершить фразу — Лань Сичэнь играет немного пронзительную ноту, немного не в тон, но этого довольно, чтобы покончить с тварью. Та издает такой звук, будто ее душат, когда последний клочок ее энергий изгнан, и растворяется в ночи, будто дым.

Молчание кажется почти оглушительным после воплей твари и музыки Лань Сичэня. Лань Сичэнь глядит туда, где только что была тварь, словно бы ждет, не явится ли та снова.

— Эр-гэ, — мягкий голос Цзинь Гуанъяо возвращает Лань Сичэня к действительности. — Ты ранен.

Только тогда Лань Сичэнь осознаёт: он стискивает ладонью собственное предплечье, прижав пальцами то самое место, где пульсирующая боль сменилась странным, почти обжигающим жаром.

— Я в порядке, — непроизвольно отвечает Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо не возражает ему напрямую, только сжимает губы в тонкую линию — настолько открытое выражение недовольства, какое он только обычно и позволяет себе.

— Я буду в порядке, — поправляет себя Лань Сичэнь. — Как только мы доберемся до более уютных мест.

— Надеюсь, ты говоришь о том, что остаешься сегодня вечером в Цзиньлиньтай, — говорит Цзинь Гуанъяо. — Так я смогу, по меньшей мере, удостовериться, что ты отдохнешь как следует и поешь, прежде чем вернешься в Гусу.

— Я останусь, — с легкостью соглашается Лань Сичэнь, хотя при воспоминании о том, что говорила тварь, по его позвоночнику ледяными пальцами скользит тревога. Он отметает беспокойство прочь; Цзинь Гуанъяо — его названный брат и друг. Вполне естественно, что они наслаждаются обществом друг друга. Они постоянно останавливаются в гостях один у другого. Этот раз ничем не отличается от всех прочих.

А если изгиб шеи Цзинь Гуанъяо, когда тот разворачивается, чтобы указать направление к дому, притягивает взгляд Лань Сичэня чуть сильнее обычного — то что же: тут ничьей нет вины, кроме его собственной, и с этим своим изъяном он сразится позднее, когда будет один.


***

Путь в Ланьлин недолог, если лететь на мече, и это хорошо, потому что ко времени, когда они прибывают на место, Лань Сичэнь уже знает: его рана не настолько проста, как выглядит. Когда они приземляются на вершине золотой лестницы, он исходит потом, а раненая рука дрожит.

И, к тому же, от него требуется вся сила воли, вплоть до последней капли, чтобы не подвести свой меч вплотную к Цзинь Гуанъяо и не дотронуться до него.

— Эр-гэ! — Голос Цзинь Гуанъяо пробивается сквозь туман, окутавший его разум. — Ты ранен, прошу, позволь, я позову лекарей...

— Нет, — поспешно говорит Лань Сичэнь. — Нет, я в порядке. — Это ложь, и притом прямая, но на кону стоит куда больше, чем одно это правило, так что он надеется: его клан простит его. — Мне просто нужен отдых.

Каким-то образом ему удается добраться до гостевых покоев, которые успели сделаться ему почти вторым домом. Он вваливается внутрь и стаскивает с себя верхний халат сразу же, как только слышит, что дверь закрылась за ним.

Руку Лань Сичэня простреливает болью, но эта боль отчего-то кажется менее настойчивой, чем необъяснимый жар, пульсирующий внутри. Он не глупец; он догадывается, что это такое, чувствует признаки возбуждения в своей разгоряченной крови, но отказывается этому поддаваться. Тварь мертва; у нее нет никакой власти над ним, и он не уступит ее воздействию.

Он садится в позу для медитации, сосредотачиваясь на золотом ядре и настроившись исцелить руку как можно скорее. Сосредоточиться почти невозможно; он чувствует, как по лбу градом катится пот, чувствует каждый участок до ненормального чувствительной кожи, поверх которой скользит мягкая ткань одежд.

Его мысли раз за разом возвращаются к Цзинь Гуанъяо, к тому, как умело тот обращался с талисманами чуть раньше вечером, каким элегантным он выглядел, когда ветер трепал его волосы на обратном пути в Цзиньлиньтай. Это затрудняет медитацию, но как можно ожидать от него сосредоточения, если взамен он может думать о том, как нежно А-Яо произносит это — «эр-гэ», словно это значит для него нечто драгоценное.

— Эр-гэ? Эр-гэ!

Лань Сичэнь открывает глаза на выдохе и видит склонившегося перед ним Цзинь Гуанъяо; брови у того озабоченно сведены.

— Я не собирался мешать тебе, но ты не отвечал, и я начал беспокоиться.

— Прости, — говорит Лань Сичэнь; его голос звучит до странности грубо. — Я не слышал тебя.

Это, похоже, не успокаивает Цзинь Гуанъяо, который, немного откинувшись назад, оглядывает Лань Сичэня, оценивая его несколько растрепанное состояние.

Лань Сичэнь тяжело сглатывает под взглядом друга — и сожалеет, что тот не разглядывает его по иной причине.

— Лань Сичэнь, — произносит Цзинь Гуанъяо с толикой мольбы в голосе. — Прошу, позволь мне вызвать лекаря, или хотя бы твоего брата...

— Лань Хуань.

— Что?

Лань Сичэнь вздрагивает, прижимается щекой к ладони Цзинь Гуанъяо. Ему хочется большего, больше соприкосновения, но прямо сейчас он может думать только о том, как хотел бы услышать свое первое имя из уст Цзинь Гуанъяо.

— Мое имя. Лань Хуань. Тебе стоит использовать его.

Цзинь Гуанъяо моргает от изумления.

— Я не должен...

— Почему нет? Кто для меня ближе, чем ты? — Он наклоняется ближе, как будто так его слова станут убедительнее. — Никто не пользуется именем, которое дали мне при рождении. Ты мог бы — по крайней мере, когда мы наедине.

— Хорошо, — медленно проговаривает Цзинь Гуанъяо. — Лань Хуань. — Это... это звучит даже лучше, чем представлял себе Лань Сичэнь. — Я вызову к тебе лекаря. Ты ранен и у тебя жар.

Он поднимается, и Лань Сичэнь обнаруживает, что пытается последовать его примеру: угроза разоблачения мгновенно прорывается сквозь туман в его сознании.

— Я в порядке, — настаивает он. — Всего лишь царапина. Немного медитации, и... — Он замолкает, когда понимает, что Цзинь Гуанъяо сделался вдруг очень неподвижным и очень бледным. — А-Яо? Что случилось?

— Дух, — говорит тот с непривычной дрожью в голосе. — Он подействовал на тебя.

Лань Сичэнь вдруг понимает, что его состояние возбуждения до боли очевидно просматривается сквозь тонкую ткань нижних одежд — теперь, когда он стоит. Он краснеет и поспешно отворачивается, трясущимися руками нашаривая верхнюю одежду. Он натягивает ее, собирая спереди, не завязывая пояс, позволяя избыточным складкам ткани скрыть свой позор.

— Мне жаль, — говорит он, опустив глаза. — Вот почему мне нужно помедитировать.

В тишине комнаты негромкий смех Цзинь Гуанъяо звучит резко для слуха.

— Помедитировать? Эр-гэ, это не поможет. — Его голос сбивается. — Мужчина, о котором я тебе рассказывал, только один из немногих, кого я видел и о ком слышал в детстве. Это не проклятие, которое нужно снять, и не рана, которую можно исцелить. Это... это энергия, и она сожжет тебя изнутри, если ее не истратить.

— Истратить, — слабым голосом повторяет Лань Сичэнь. Он останавливается, понимая, что невольно подошел на несколько шагов ближе к Цзинь Гуанъяо, пока тот говорил. Он целенаправленно делает шаг назад, хотя больше всего на свете ему хочется протянуть руку и прикоснуться. Цзинь Гуанъяо кивает, выпрямляется, расправляет плечи. Его губы изгибаются в безупречно вежливой улыбке.

— Не стоит беспокойства, эр-гэ. Мы с этим справимся. В городе есть весьма укромный публичный дом...

— Нет! — Слово вырывается само, но Лань Сичэнь не сожалеет об этом. Он качает головой; живот скручивает при одной только мысли о том, что предлагает Цзинь Гуанъяо. — Я не могу на это пойти, А-Яо.

Губы Цзинь Гуанъяо сжимаются в тонкую линию.

— У тебя нет выбора, эр-гэ. — Он подходит на шаг ближе и кладет ладонь на руку Лань Сичэню. — Я знаю правила твоего клана, но ты умрешь, если не сделаешь этого. Только разумно делать исключения, если...

— Я не пойду в публичный дом, — выдавливает Лань Сичэнь сквозь стиснутые зубы. Сама мысль о чужой женщине — или даже чужом мужчине, — приводит его в отвращение. Все, на чем он может сосредоточиться, — это Цзинь Гуанъяо, и состояние это только усугубляется тем, насколько он близок.

Когда А-Яо так близко — это сладчайшая пытка из всех. Его губы так розовеют, словно он кусал их, пока никто не видит, и Лань Сичэнь сгорает от болезненного желания попробовать их на вкус.

Допустим, это желание само по себе не ново. Другое дело — то, как он подается ближе, пока не спохватывается и не отстраняется вновь.

— Ты должен уйти, А-Яо, — с усилием выдыхает Лань Сичэнь, зажмуриваясь.

На миг воцаряется тишина, и Лань Сичэнь практически кожей чувствует, как манеры в Цзинь Гуанъяо сражаются со здравым смыслом. Он не вполне уверен: чему из этого желает победы.

— Прошу прощения. Я не могу оставить тебя в таком состоянии.

Лань Сичэнь испускает вздох и плотнее запахивает на себе верхний халат. Цзинь Гуанъяо остается, он хочет остаться, даже зная, что происходит, так что, быть может...

«Нет», — твердо говорит он себе. Такой образ мыслей — скользкая дорожка, по которой он не может позволить себе спускаться. Он делает глубокий вдох и пробует снова:

— Рядом со мной сейчас небезопасно. Прошу, ты последний, кому я хотел бы причинить вред.

Смех Цзинь Гуанъяо звучит до странности ломко.

— Уверен: я также последний, кому грозит от тебя какая-то опасность, эр-гэ. Даже под воздействием духа человека не начинает влечь к кому-либо, к кому он не чувствовал влечения прежде. Позволь, я останусь и помогу, чем сумею.

Лань Сичэнь дрожит всем телом; его пронизывает волна жара еще более сильного, чем до сих пор. Вслед за этим сразу накатывает слабость, и он падает на колени, сжимая руки в кулаки, чтобы не потянуться к Цзинь Гуанъяо.

Он чувствует, как пот струится по его лицу, чувствует, как дрожат руки, и хочет, чтобы ему не пришлось этого делать. Он надеется, что Цзинь Гуанъяо будет помнить его таким, каким он был прежде, а не в теперешнем отвратительном виде.

— Мне жаль, — говорит он. Голос у него хриплый, голова опущена. — Мне так жаль, я хотел никогда не обременять тебя этим, но... А-Яо, ты — единственный, кого я желаю.

Цзинь Гуанъяо молчит, и Лань Сичэнь не поднимает головы. Он предпочел бы не видеть выражения предательства на лице друга.

Тишина между ними затягивается. Лань Сичэнь остается стоять на коленях, со склоненной головой, пока не слышит над собой шорох ткани. Он вскидывает голову — и распахивает глаза, когда видит, что Цзинь Гуанъяо снял пояс и верхний халат, и как раз откладывает их в сторону.

— Что ты делаешь? — спрашивает он сдавленным от ужаса голосом.

Цзинь Гуанъяо смотрит на него, упрямо сжав рот.

— Ты думаешь, что я просто так позволю тебе умереть, когда могу спасти тебя?

— Не так, — умоляюще произносит Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо подходит на шаг ближе, наклоняется над ним, и он чувствует, как ногти впиваются в кожу — настолько сильно стиснул он сейчас кулаки. — Прошу, прошу же, оставь меня. Я не смогу жить в мире с собой, если причиню тебе вред.

Цзинь Гуанъяо тянется к нему и берет одну из ладоней Лань Сичэня в свои. Он медленно, осторожно разгибает палец за пальцем и отзывается тихим, уязвленным звуком на то, как кровь приливает к отпечаткам-полумесяцам, оставленных вонзившимся в ладонь ногтями.

— Ты не причинишь мне вреда, — говорит Цзинь Гуанъяо с такой уверенностью, что Лань Сичэнь почти готов поверить — если бы только не жгучая, мучительная потребность, рвущая ему жилы. Он хочет обернуть Цзинь Гуанъяо в себя, как в кокон, хочет брать, брать и брать, хочет наполнять и быть наполненным, хочет того, что даже не способен облечь в слова.

— Ты не должен этого делать, — говорит Лань Сичэнь срывающимся голосом. — Ты не обязан, А-Яо. Ты не несешь ответственности за произошедшее, как и за мои чувства. Ни за что из этого.

— Эр-гэ... Лань Хуань, — Цзинь Гуанъяо вздыхает и протягивает руку, проводя осторожными пальцами вдоль челюсти Лань Сичэня. Затем открывает рот, как будто хочет сказать что-то еще, но просто слегка качает головой и наклоняется, чтобы поцеловать его.

Воздух застывает у Лань Сичэня в горле. Его рот приоткрывается под губами Цзинь Гуанъяо, и он тотчас же углубляет поцелуй, безотчетно стремясь как следует прочувствовать мягкое тепло этих губ, на которые так долго любовался издалека. От первого же прикосновения жар в его крови словно впадает в бешенство, превращается в обжигающее пламя, которое проносится сквозь него, лишая разума, оставляя по себе одну-единственную цель: ему нужно больше всего этого, больше прикосновений, больше поцелуев, больше...

— Прошу, — выдыхает он беззвучно, когда они, наконец, отстраняются друг от друга. Его руки находят путь к бедрам Цзинь Гуанъяо, и пальцы сжимаются сами собой; он чувствует под тонким слоем ткани теплую кожу, и это именно то, что нужно. Он не может сдержаться и наклоняется вперед в поисках большего, спускаясь поцелуями вдоль линии челюсти Цзинь Гуанъяо, остановившись только, чтобы потрогать зубами мягкий участок кожи под ухом. У А-Яо перехватывает дыхание, и это лучше любой музыки, которую он когда-либо слышал.

— Прошу, позволь мне... позволь...

— Да, — отвечает Цзинь Гуанъяо, откидывая голову, чтобы Лань Сичэню было удобнее. — Да, всё, что захочешь, только... — Он протягивает руки вперед и вверх, и Лань Сичэнь ощущает, как ему в прямом смысле слова становится легче — Цзинь Гуанъяо снимает с него заколку и откладывает в сторону, а Лань Сичэнь, между тем, снова принимается целовать его шею.

Лань Сичэнь не осознаёт движения собственных рук, пока не чувствует под пальцами обнаженную кожу и не слышит, как Цзинь Гуанъяо шумно втягивает воздух при этом касании. Он распахивает нижний халат Цзинь Гуанъяо, затем отодвигает ткань в сторону и стаскивает прочь, а следом опускает голову, запечатлевая раскрытым ртом жаркие поцелуи на обнаженном теперь плече. То, как вздрагивает Цзинь Гуанъяо под его губами, опьяняет; ему хочется чувствовать это снова и снова.

Вкус его кожи переполняет чашу терпения Лань Сичэня; он по наитию поднимает бедра, толкается ими вперед и стонет прямо в кожу Цзинь Гуанъяо, прижимаясь к нему всем телом, когда чувствует бедром ответное возбуждение А-Яо.

От этого соприкосновения желание в нем вспыхивает еще острее; ему нужно чувствовать А-Яо полностью, и немедленно. Он не собирается произносить этого вслух, но ему придется, потому что Цзинь Гуанъяо отодвигается ровно настолько, чтобы ему было удобнее раздевать Лань Сичэня. Закончив, он стягивает собственные штаны, и они остаются обнаженными друг перед другом.

— А-Яо, если ты хочешь уйти, то стоит сделать это сейчас, — Лань Сичэнь заставляет себя произнести это вопреки всем инстинктам, бушующим в его теле. — Потому что если я притронусь к тебе снова, то не уверен, что сумею остановиться.

— Ты остановишься, — говорит Цзинь Гуанъяо со всей уверенностью, какая только есть в мире. — Если я скажу, то ты остановишься.

Лань Сичэнь громко сглатывает и кивает. Он не понимает, как найдет в себе силы на что-то подобное, но он всегда доверял суждениям Цзинь Гуанъяо и не видит причин делать исключение сейчас.

Цзинь Гуанъяо подается вперед, упирается коленом в кровать между ног Лань Сичэня. Он протягивает руку и легко проводит ладонью по шее Лань Сичэня и по его плечу.

— Как... — Цзинь Гуанъяо замолкает, словно бы отвлекшись на то, как его пальцы скользят по ключице Лань Сичэня. — Как ты хочешь, чтобы это произошло? — Он поднимает взгляд, встречаясь с Лань Сичэнем глазами — и Лань Сичэнь вздрагивает от того, как они темны.

— Как угодно, — хрипло отвечает Лань Сичэнь. Его пальцы до боли стискивают простыни; он пытается держать себя в руках. — Я готов как угодно, но...

— Но? — переспрашивает Цзинь Гуанъяо, приподнимая уголки губ в улыбке. Он наклоняется ближе и оставляет на плече Лань Сичэня нежный поцелуй: мягкий отпечаток губ и теплое, мимолетное прикосновение языка.

— Но я хочу, чтобы ты был внутри меня, — негромко заканчивает Лань Сичэнь.

Цзинь Гуанъяо застывает без движения, а затем медленно отстраняется и широко раскрытыми глазами смотрит на Лань Сичэня.

— Не такое я ожидал услышать, — признается он. — Ты говоришь это не потому, что боишься причинить мне боль?

Лань Сичэнь качает головой.

— Нет. Я... я думал об этом прежде, среди прочего, — сознаётся он.

При этих словах на лице Цзинь Гуанъяо отражается несомненное удовольствие.

— Позже, — говорит он, опуская руки Лань Сичэню на плечи и медленно прижимая его обратно к постели, — я непременно хочу узнать, о чем еще ты задумывался. А пока что позволь мне...

Лань Сичэнь не собирается прерывать его, вовсе нет, и он уверен, что позже ему будет из-за этого неловко, но сейчас он больше не владеет собой и не может прожить ни секундой дольше, если не поцелует А-Яо. Он толкает себя вверх и завладевает его губами в жгучем поцелуе.

То, как Цзинь Гуанъяо удовлетворенно хмыкает ему в рот, словно поджигает его изнутри, побуждая двигаться дальше, и он раздвигает губы, отчаянно желая узнать, каков на вкус язык Цзинь Гуанъяо, запечатлеть его в памяти на будущее — когда только память у него и останется.

Пока губы Цзинь Гуанъяо блуждают по его телу, пробуя на вкус его пот, Лань Сичэнь пробегает руками по гладкой коже спины Цзинь Гуанъяо, крепко сжимает его бедра и тянет на себя, сам одновременно подаваясь вперед. Они оба стонут от соприкосновения, и мягкое, бархатное касание губ Цзинь Гуанъяо превращается в жгучий поцелуй-укус, от которого Лань Сичэнь хватает ртом воздух.

Ему кажется, будто его золотое ядро пылает, а прикосновения Цзинь Гуанъяо — единственное снадобье, которому под силу унять этот пожар.

— Прошу... — Он настолько одурманен, что не узнает собственного голоса. — А-Яо, прошу, ты мне нужен, оно так жжет, мне нужно... — Он едва способен дышать от необузданного желания, но всё в порядке; А-Яо нужен ему куда сильнее, чем следующий вдох.

— Всё хорошо, эр-гэ, — утешительно произносит Цзинь Гуанъяо. — Я здесь.

Он отстраняется на мгновение, и Лань Сичэнь настолько не помнит себя, что даже не смущается жалобного звука, который испускает при этом. Спустя несколько мгновений Цзинь Гуанъяо возвращается с плотно закрытой банкой — Лань Сичэнь смутно узнаёт сосуд для минерального масла, которым пользуется, чтобы чистить Шоюэ. Это слегка озадачивает его — до тех пор, пока Цзинь Гуанъяо не наклоняется между его ног, откупоривая банку и окуная туда два пальца.

— Я в порядке, — возражает Лань Сичэнь. — Мне не нужно этого, мне нужен только ты...

— Нет, — Цзинь Гуанъяо отвечает резко, но выражение его лица смягчается, когда он вновь опускает взгляд на Лань Сичэня. — Я не причиню тебе вреда, Лань Хуань. Только не тебе.

Что-то в этом кажется Лань Сичэню странным, но мысль вылетает из его разума, как только тонкий палец проскальзывает внутрь.

Лань Сичэнь может лишь умолять о большем, и его голос то и дело срывается, когда пальцы Цзинь Гуанъяо осторожно проникают глубже. Он двигается медленно, слегка неуверенно, но от этого его прикосновения не приносят меньше удовольствия. Он следит за тем, что делает — вскидывает взгляд, проверяя реакцию Лань Сичэня, запоминая каждое выражение его лица, сгибая пальцы точно так, как надо, когда замечает, что это заставляет его резко вздохнуть, и вынуждая его едва не всхлипывать от наслаждения, когда повторяет это снова и снова.

Ему хорошо, так хорошо, Лань Сичэнь никогда за всю жизнь не чувствовал ничего лучше. И этого недостаточно.

— Пожалуйста, А-Яо, мне не будет больно, обещаю. — Он сжимает плечи Цзинь Гуанъяо, впиваясь ногтями в мягкую кожу. — Я готов, мне нужно больше. Пожалуйста.

Цзинь Гуанъяо смотрит на Лань Сичэня и, похоже, доволен тем, что видит: он кивает и убирает пальцы. Лань Сичэнь может только ждать, затаив дыхание, пока Цзинь Гуанъяо наливает в ладонь еще немного масла и смазывает себя парой небрежных движений.

Закончив с этим, он наклоняется ниже, прижимаясь губами к губами Лань Сичэня в нежном поцелуе, который словно бы не имеет ничего общего с жаром, пылающим между ними. Цзинь Гуанъяо чуть отстраняется, всё еще соприкасаясь с Лань Сичэнем губами, и произносит:

— Пожалуйста, не пожалей об этом, Лань Хуань.

Лань Сичэнь открывает было рот, чтобы возразить, сказать, что он боится, что это Цзинь Гуанъяо будет жалеть — но с его уст срывается лишь сдавленный стон, когда Цзинь Гуанъяо входит в него.

Он чувствует напряжение, жжение на самой границе боли, но ничего иного Лань Сичэню не нужно. Цзинь Гуанъяо погружается одним плавным движением, полностью, и замирает, горячо выдыхая в ключицу Лань Сичэня.

— Скажешь мне, когда... — Цзинь Гуанъяо осекается, ахает — Лань Сичэнь подается бедрами вперед, принимая его еще глубже.

— Сейчас, — требует Лань Сичэнь; таким Цзинь Гуанъяо его еще не видел. Он снова толкается бедрами и наслаждается тем, как от этого замирает дыхание Цзинь Гуанъяо возле самого уха.

А потом он двигается — они двигаются вместе, — и ничто уже не имеет значения.

Они быстро входят в общий ритм — должно быть, благодаря тому, что так часто сражались рядом. Не приходится неловко подстраиваться, нет никаких мелких неудобств, никакого замешательства и суеты. Цзинь Гуанъяо плавно погружается в Лань Сичэня, и Лань Сичэнь цепляется за него, поднимая бедра навстречу каждому толчку.

Так горячо, и скользко, и — идеально. Цзинь Гуанъяо движется, точно струящаяся вода, и Лань Сичэнь касается его кожи повсюду, куда только может дотянуться, пробует на вкус его шею и плечи, прежде чем их губы встречаются вновь. Он обводит языком язык Цзинь Гуанъяо, втягивает его в рот и надеется, что сумеет вспомнить этот вкус, когда всё закончится. Цзинь Гуанъяо стонет, не прерывая поцелуя, и эхо этого звука отдаётся искрами в позвоночнике Лань Сичэня.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, когда они размыкают губы; его лицо так близко, что Лань Сичэнь может разглядеть каждую золотую искру в его широко раскрытых карих глазах.

— Только это, — выдыхает Лань Сичэнь — потому что, хотя жар в его золотом ядре уменьшается, его желание по отношению к Цзинь Гуанъяо ничуть не утихло; и неудивительно, ведь он скрывал эту нужду годами. — Только тебя.

Он стонет от особенно сильного толчка, откидывая голову на подушку от чистого удовольствия.

— Я уже близко, А-Яо, — предупреждает он.

— Хорошо, — Цзинь Гуанъяо дышит тяжело, рвано. — Кончи для меня, Лань Хуань. Я хочу тебя видеть.

Что-то в этом — мольба в голосе Цзинь Гуанъяо, отчаянная интонация, которая звучит искренне, несмотря на все обстоятельства, или же просто то, что он называет его по имени, — что-то стремительно подталкивает Лань Сичэня к финалу. Цзинь Гуанъяо едва успевает обхватить рукой его член, когда он кончает, содрогаясь в шквале удовольствия, подобного которому никогда не испытывал прежде. Оно накрывает его полностью, накатывает волнами, длится словно бы бесконечно. Кажется, проходят столетия, прежде чем он оказывается способен открыть глаза и взглянуть на Цзинь Гуанъяо, еще движущегося над ним.

Мгновение спустя Цзинь Гуанъяо следует за ним, вскрикнув, наклоняясь, чтобы со стоном приникнуть к нему в дрожащем поцелуе.

Они оба вздрагивают, прижавшись друг к другу, переживая последние искры наслаждения, пока наконец Цзинь Гуанъяо не отстраняется, упираясь одной рукой в грудь Лань Сичэня.

— Это...

— Оно ушло, — тихо подтверждает Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо кивает и поднимается, и на одно безумное мгновение Лань Сичэнь думает, что лучше бы он солгал.

Он натягивает было на себя покрывало, но замирает, видя красные отметины и синяки, проступающие на бледной коже Цзинь Гуанъяо. Следы укусов усеивают его шею и плечи, а на руках и бедрах явственно выделяются отпечатки пальцев. По спине тянутся вспухшие алые линии — от ногтей, бездумно царапавших нежную кожу. Ужас накрывает Лань Сичэня тяжелым одеялом, а Цзинь Гуанъяо спокойно набрасывает на себя тонкий нижний халат, не удостаивая свои синяки даже повторного взгляда.

— А-Яо, — произносит Лань Сичэнь с неприкрытым страданием. Цзинь Гуанъяо быстро поворачивается к нему, вопросительно глядя. Лань Сичэнь протягивает руку, и кончики его пальцев застывают над особенно темным синяком на шее Цзинь Гуанъяо, хотя он тщательно избегает прямого прикосновения. — Я сделал тебе больно, — его голос надламывается на этих словах, и в глазах вскипают слезы. Он не пытается их сдержать; к чему заботиться о сохранении лица после того, что он совершил с тем, о ком печется больше всех? — Ты должен был оставить меня. Я воспользовался преимуществом и причинил тебе боль, мне так...

— Не извиняйся передо мной, — обрывает его Цзинь Гуанъяо, и Лань Сичэнь отшатывается в удивлении. Он никогда не слышал, чтобы А-Яо говорил с ним таким тоном, хотя сейчас он несомненно заслуживает этого — учитывая то, что он совершил.

Цзинь Гуанъяо вздыхает, словно бы видя, в каком направлении потекли мысли Лань Сичэня, и сам берет его за руку, так и повисшую неуверенно в воздухе между ними.

— Не нужно извиняться, — говорит он уже тише, — потому что сегодня я не сделал ничего такого, чего бы я не хотел.

Услышав это, Лань Сичэнь точно каменеет. Мгновение молчания тянется бесконечно, прежде чем Цзинь Гуанъяо продолжает.

— «То, чего ты желаешь сильней всего» — так сказало то существо. — Он чуть сдвигается, плотнее запахивает наброшенный халат. — Желал ли ты меня, или всего лишь ночь со мной?

— Тебя, — отвечает Лань Сичэнь без малейшего колебания. — А-Яо, конечно же, тебя, только тебя. Но я никогда не хотел принуждать тебя к...

— Лань Хуань, — нежно перебивает его Цзинь Гуанъяо. — Если бы в точности такое же проклятие было наложено на меня, оно привело бы к тому же исходу. Я хотел этого. Не было никакого принуждения. — Он опускает взгляд на их сплетенные пальцы. — Я пойму, если ты предпочтешь, чтобы это был единственный раз; тебе нужно думать о своем положении и клане, но... — Он замолкает в замешательстве, и это настолько не свойственно Цзинь Гуанъяо, что Лань Сичэнь не может удержаться, чтобы не сжать ободряюще его руку.

— Мое сердце было бы разбито, окажись это так, — признаётся он. — И я бы пережил разбитое сердце, если ты не хочешь большего, но если хочешь... А-Яо, могу я поцеловать тебя? — Эта просьба почти смешна, учитывая всё, что они только что делали, но он смотрит открыто и честно, и Цзинь Гуанъяо может только улыбнуться в ответ и кивнуть, наклоняясь к нему навстречу.

Этот поцелуй — мягкий и нежный, ничего общего с теми, которые они делили совсем недавно, но нельзя отрицать, что глубинный жар по-прежнему чувствуется в нем, по-прежнему выжидает — пусть даже теперь нет уже никакого проклятия, на которое вышло бы его списать. Когда они отстраняются друг от друга, пальцы Лань Сичэня задерживаются на челюсти Цзинь Гуанъяо, а затем скользят чуть ниже, невесомо касаясь синяка на шее.

— Мне они нравятся, — признаётся Цзинь Гуанъяо, распахнув халат ровно настолько, чтобы можно было рассмотреть синяки на груди. — Хотя, полагаю, мне придется оставаться подальше от посторонних глаз, пока не поблекнут хотя бы те, что на шее.

— Оставайся со мной, здесь, — Лань Сичэнь говорит это, не задумавшись; мысль о том, чтобы проснуться и увидеть в своих объятиях Цзинь Гуанъяо, перевешивает все здравые соображения и чувства приличия. — Если хочешь, — добавляет он. — Знаю, твои комнаты недалеко, однако… — Его слова обрывает еще один поцелуй; губы Цзинь Гуанъяо, мягкие и нежные, осторожно накрывают его рот.

— Я надеялся, что ты об этом попросишь.
цитировать