Переводы 15К+;количество слов: 15997

Переговоры с горем

саммари: Спустя пять лет после событий в храме Гуаньинь Лань Сичэнь получает в подарок том песен, написанных Цзинь Гуанъяо. Но музыка, которую он играет, — нечто большее, чем просто песня, и вскоре жизнь и благополучие Лань Сичэня повисают на волоске, в то время как он изо всех сил пытается разгадать обступившие его тайны — и спасти Цзинь Гуанъяо, пока не стало слишком поздно.
автор оригинала: Nomette
название оригинала: grief negotiations
примечания: пост-канон, fix-it, ангст с хэппиэндом; иллюстрация к тексту — https://archiveofourown.org/works/25921486
Глава 1
Сон мертвых


Стенают в битвах сонмы отлетевших душ.
Их отпевают только плакальщики-старцы.
Над полосой заката сплотились толпы туч.
Неудержимый снег кружит в метельном танце.
В углу горлянка-тыква, нет зелена вина.
В печурке тлеют угли… да греет ли она?
Давно вдали от мира, и нет вестей совсем,
Тоскую за письмом… кому пишу, зачем?

Ду Фу, «В снегопад», перевод Э. В. Балашова


Обратный отсчет до безумия Лань Сичэня начинается дождливой весенней ночью, почти пять лет спустя после произошедшего в храме Гуаньинь. В цзинши тепло, окна закрыты от дождя, и мягкий хор водяных капель звучит нежным аккомпанементом к исполняемой музыке. Внутри комнаты Лань Сичэнь сидит напротив Ванцзи и Вэй Усяня и играет для них на флейте. Он хороший музыкант, и ноты замедляются, тянутся, стонут от боли, точно старая рана, заполняя пространство вокруг своим бессловесны, настойчивым посланием, покуда длится и длится песня.

Прошло уже очень много времени с тех пор, как Сичэнь играл для кого-то.

После того, как песня заканчивается, они втроем сидят в невозможно затянувшейся тишине, и Сичэнь чувствует себя очень утомленным и очень старым. Прежде он так хорошо умел заполнять тишину словами, но с того дня в храме Гуаньинь речь перестала даваться ему легко.

— У этой твоей песни есть имя? — любопытствует наконец Вэй Усянь.

Его нет.

Сичэнь написал ее, сидя в одиночестве в своей комнате и думая о том, как пил чай у реки вместе с Цзинь Гуанъяо, и в его сознании это воспоминание оставалось для нее единственным заглавием. Он изо всех сил пытается найти способ выразить это на словах, но все они обращаются пустотой. Он спрашивает себя: зачем вообще согласился на эту встречу.

— Его нет, — говорит Сичэнь наконец, и они еще какое-то время сидят молча.

— Мы могли бы придумать какое-нибудь, — предлагает Вэй Усянь. По мере того, как идут годы, он выглядит всё больше и больше самим собой: нахальным, дерзким и, быть может, даже чуточку выше ростом, чем когда-либо в своей жизни был Мо Сюаньюй. Он выплескивает свою самость при каждом удобном случае: блестящий, резкий, настроенный на Ванцзи подобно тому, как компас настроен на север.

— Мгм, — соглашается Ванцзи. Он остается самим собой, немногословный, как и всегда; надежная скала, служащая Вэй Усяню опорой. В первые месяцы после храма Гуаньинь Сичэнь завидовал очевидной, сверкающей связи между ними, но теперь чувствует от этого одну только усталость. Как и от большинства вещей.

— Есть предположения? — вежливо спрашивает он, заранее зная, что проигнорирует каждое слово.

Вэй Усянь выдает пару-другую предположений — дурацких, как на подбор, — и Ванцзи выражает ему свое неодобрение, искоса поглядывая на него из-под ресниц.

— Как бы тогда назвал ее ты? — вопрошает Вэй Усянь. — «Песня для флейты»?

— Композиция с таким именем уже существует, — отвечает Ванцзи. Настает через Вэй Усяня уставиться на него.

— Серьезно? Кому вообще можно прийти в голову назвать песню, которую исполняют на флейте, «песней для флейты»? Должно быть, это был Лань.

— Это описательное название.

— Оно не описывает ничего, что не было бы очевидно.

— Оно традиционное. — Подобный аргумент звучал бы лучше, если бы не исходил от Ванцзи, который сразился на горе с тридцатью тремя старейшинами ради своей любви, и не был адресован Вэй Усяню, который сделал для слома традиций больше, чем кто-либо иной, известный Сичэню. Вэй Усянь чует слабое место и наносит удар.

— Твой гуцинь зовут Ванцзи, — говорит он.

— Твой меч зовут Суйбянь, — не остается в долгу Ванцзи.

Сичэнь садится поудобнее и наблюдает за тем, как они продолжают пререкаться, согретый звучанием человеческих голосов и очевидной привязанностью этих двоих друг к другу. Славно видеть младшего брата таким счастливым.

— Золотой чай, — говорит он, как только завершается эта небольшая перепалка. — Вот как я назову песню.

На комнатку опускается тишина, а затем Вэй Усянь и Ванцзи молча обмениваются взглядом, смысл которого Сичэню не удается прочесть. Он слегка задет. Он привык, что его встречают молчанием, но никак не ожидал, что с ним так себя поведет не кто-нибудь, а Ванцзи.

Поначалу, когда люди вокруг него замолкали, то делали это из сочувствия; теперь же, спустя пять лет, оно обернулось осуждением. Люди думают, что ему следовало уже пережить это; что пять лет — слишком долгий срок, чтобы оплакивать убийцу; что если он достаточно в порядке, чтобы молча трудиться в библиотеке, то он достаточно в порядке и для того, чтобы ходить на ночные охоты и возвратиться в мир дипломатов и хвастунов. Но его это не интересует, и он не собирается возвращаться.

— Я тебе кое-что принес, — говорит, наконец, Вэй Усянь.

— Вэй Ин, — предостерегающе произносит Ванцзи.

— Он взрослый человек и может сам решать за себя, — огрызается Вэй Усянь, а следом принимается копаться у себя в мешке и достает оттуда какие-то бумаги. — Цзинь Лин делал дома кое-какую уборку и нашел это. Какие-то музыкальные композиции авторства Цзинь Гуанъяо. Их собирались сжечь, но... я решил, что им лучше быть у тебя.

— Почему у меня?

Вэй Усянь смотрит ему прямо в глаза.

— Я думаю, ты единственный, кто вообще его знал. Если кто и сможет разобраться в этих бумагах, то это ты. Или нет. Если захочешь сжечь их, то, думаю, это право тоже должно принадлежать тебе — а не какому-нибудь мелкому чиновнику, который хочет выслужиться.

Вэй Усянь — блестящий и резкий, и он до сих пор носит на себе шрамы от того, как волна общественного мнения ударила по нему и потащила, погребая под собой. Сичэнь может оценить это. Он принимает свитки и разворачивает их, гордый тем, что руки у него не дрожат. Это почерк Цзинь Гуанъяо, прекрасный и безупречный; каждый штрих — точное подобие другого.

Когда Сичэнь впервые повстречал Цзинь Гуанъяо, его почерк не был и близко настолько хорош. Сичэнь дал ему свиток с лучшей каллиграфией, какую смог отыскать, и едва не сломал себе голову, пытаясь найти способ сказать о том, что, по его мнению, это может быть полезно. Теперь он спрашивает себя: насколько поверил тогда Цзинь Гуанъяо этим сладким словам, а насколько — наоборот. Свиток он, должно быть, оценил, потому что Сичэнь помнит, как увидел, что манера его письма изменилась, грубые штрихи превратились в совершенную копию с того свитка, что дал ему Сичэнь. До самого дня своей смерти Цзинь Гуанъяо всегда писал свои письма именно на такой манер.

— Благодарю, — говорит Сичэнь и действительно имеет это в виду. Затем он протягивает руку и щелкает Ванцзи по лбу, как делал, когда они были детьми. — Ты пытался помешать ему отдать эти свитки мне?

Ванцзи молчит. Это почти равнозначно признанию вины.

— Если найдешь что-нибудь еще, передавай мне сразу, — говорит Сичэнь Вэй Усяню и не обращает внимания на суровую гримасу Ванцзи. Он горд тем, насколько ровным остается его голос на следующей фразе:

— Ты не знаешь, что стало с его гуцинем?

— По-моему, Цзинь Лин его разбил, — уныло отвечает Вэй Усянь. Цзинь Лин пошел не в того дядю, думает Сичэнь, и тут же вынужден сделать сам себе выговор. Да, Цзян Ваньинь раздражителен и порывист, тогда как Цзинь Гуанъяо был добр и обходителен, но Цзинь Гуанъяо был также интриганом и убийцей. Определенно, лучше быть быком на базаре, чем лисой в траве.

Если бы только Сичэнь мог заставить себя поверить в это.

— Я позаимствую один из ученических инструментов, — говорит он взамен. Хорошо будет иметь какой-то личный проект. Он работал над систематизацией библиотеки и поддержанием ее в порядке, поскольку это работа, которой он мог заниматься в тишине, но неплохо будет отвлечься от просматривания свитков.

— Ты учился когда-нибудь играть на гуцине? — любопытствует Вэй Усянь. — Один призрак научил меня играть кое-какие песни, которые я знаю, но, к сожалению, он умел играть только на флейте. — Это бесцеремонное замечание вызывает у Сичэня смех, и собственное лицо при смехе ощущается странно. Ему давно уже не случалось улыбаться.

— Вэй Ин, — говорит Ванцзи медленно. — Почему ты ни разу это не упоминал?

— Призрака? Я в то время был вроде как занят, — говорит Вэй Усянь, и это один из способов сказать, что он был по горло в войне и безумии, и быстро тонул. Как и они все.

— Ты не занят сейчас.

— Сейчас это уже не важно, — бодро отмахивается Вэй Усянь. — Да это не так уж и странно. Если подумать, люди все время учатся чему-то у мертвых. Просто обычно для этого используют свитки.

— Мгм, — говорит Ванцзи. Сичэнь не вмешивается. Это та тайна, которую он охотно позволит разгадывать своему брату.

— Ты играл когда-нибудь на нефритовой дицзы? — спрашивает он вместо этого.

— Показуха, — ответ Вэй Усяня звучит оскорбленно. — Постой, если только они тебе нравятся?..

— Нет, они ужасны, — говорит Сичэнь, и Вэй Усянь изо всех сил демонстрирует облегчение.

— На удивление благоразумно для того, кто играет на сяо, — шутит он.

— На удивление терпимо для того, кто играет на дицзы, — отвечает Сичэнь, и Вэй Усянь давится от смеха.

— А я думал, что добрый брат здесь ты!

— Только любовь способна снести ту бамбуковую флейту, что была у тебя раньше, — отвечает Сичэнь, и у Ванцзи краснеют уши. На мгновение воцаряется тишина, а следом они оба принимаются возражать одновременно.

— Было не так уж плохо, — лжет Ванцзи.

— Я скрывал свою личность, — настаивает Вэй Усянь.

— Ты был раскрыт сразу же, — отмечает Сичэнь.

— Не сразу, — протествует Вэй Усянь, и разговор вновь переходит в перепалку. Это мило. Они разговаривают до самого часа отхода ко сну, а затем расстаются на куда более радостной ноте, чем в начале встречи. Сичэнь возвращается в комнату, что много лет служила ему местом заключения, с бумагами в руках и кладет их на прикроватный столик. Он ложится в постель, зная, что бессонница не даст ему уснуть; уже давно это стало его проклятием — вечно уставать и никогда не высыпаться.

Сегодня ночью он позволяет себе вспомнить прежние времена, когда они с Цзинь Гуанъяо засиживались допоздна, вполголоса обмениваясь сплетнями, планируя собрания, обсуждая музыку и поэзию. Он вспоминает тихие вечера в Гусу — их приглушенные, чтобы никого не разбудить, голоса, и вспоминает звонкие вечера в Ланьлине — безмолвную тишь, прерываемую сладкими нотами гуциня Цзинь Гуанъяо. Цзинь Гуанъяо отведено было целое собственное крыло, и nfv они поздно по вечерам предавались сочинению музыки.

Цзинь Гуанъяо никогда не был настолько склонен к бессоннице, как Сичэнь, но всегда прилагал усилия, чтобы составить Сичэню компанию в эти поздние часы, как бы сильно ни уставал он сам. Как правило, Сичэнь старается не останавливаться на этих воспоминаниях, старается не вспоминать, как Цзинь Гуанъяо, утомленный, клонил голову, пытаясь не заснуть, но всё же держался ради Сичэня. Вспоминать это кажется... предательством. Кажется эгоистичным вызывать в памяти образ своего доброго и мягкого друга, когда этот же самый человек причинил столько вреда столь многим другим людям. Но эти воспоминания — всё, что у него осталось, и сегодня Сичэнь позволяет себе соскользнуть в сон, вспоминая более светлые времена.

На следующее утро он завершает обычную свою рутину — завтрак и уборку, — прежде чем развернуть свитки, как ребенок разворачивает подарок. Вот они, условные обозначения Цзинь Гуанъяо; его почерк бросает туда-сюда между безупречными иероглифами и грубыми росчерками пометок, которые он намеревался оставить в тайне. Сичэню знакомо и то, и другое. Вэй Усянь говорил, что песни не окончены, но Сичэнь подозревает, что никому просто не удалось прочесть их правильно.

Он работает весь день, а затем, испугавшись того, как сильно продвинулся вперед, решает впредь отводить на работу только краткое время перед отходом ко сну. Когда он закончит, не останется ничего больше, и ему хочется не расставаться с этой загадкой чуть-чуть подольше. Она — словно послание из прошлого.

После того, как он переписывает сокращенные записи обычным образом, остается только определить, что они делают. Тем вечером Сичэнь рано заканчивает свои занятия, но на следующий вечер набирается храбрости и проверяет вариации, пока не обнаруживает, что это мелодия, помогающая растениям идти в рост. Он вспоминает, как Цзинь Гуанъяо беспокоился о сокращении урожаев на западе из-за разлива реки, и вспоминать об этом едва ли не больнее, чем об искаженной Мелодии Ясности.

Медленно, фрагмент за фрагментом, песни складываются в нечто цельное, пока не остается только одна — длинная, сложная пьеса, полная извилистых отступлений и странных музыкальных тем, где мелодии повторяются и отражаются в сходном с одержимостью стремлении к совершенству. Сичэнь поначалу не собирался играть ее, но стоит ему начать — и кажется, что продолжать легче, и он неуклюже пробирается сквозь композицию на гуцине. Она звучит знакомо.

Пьесу никогда не играли для него, он в этом уверен, и все же она — словно воспоминание. Сичэнь думает, что, быть может, слышал ее, лежа в постели в Башне Кои, в тепле и неге, и звук музыки, которую играл Цзинь Гуанъяо, плыл к нему сквозь стены. Мысль причиняет боль.

Он возвращается к песне снова и снова, даже после того, как всё прочее уже выяснено. Она делает что-то. Сичэнь ощущает это. В движении струн чувствуется энергия, нечто, что задевает его за живое. Но каков именно должен быть эффект? Вот последовательность нот, что помогают укрепить золотое ядро, и последовательности, используемые для исцеления, а также при ковке оружия, но целое остается неясным. Всё вместе словно в тумане.

Весна переходит в лето, а лето в осень, и однажды холодной ночью Сичэню снится, как открывается гроб, и он, дрожа, сползает с постели — только для того, чтобы в коридоре его тихо настигло искажение ци.

***

Сичэнь приходит в себя по частям. Прежде всего у него появляется смутное ощущение, что он лежит на спине. Следом он пытается пошевелить запястьями и обнаруживает, что те не подчиняются. В отдалении звучит голос, слишком далекий, чтобы разобрать, звуки расплывчаты и неясны.

— Все-таки надо было их сжечь, — слышит он, и фраза водой проливается сквозь него. Медленно, мучительно, сознание возвращается к нему, и он просыпается, обнаруживая, что находится в лазарете, и тело у него одеревеневшее, как если бы его избили до полусмерти. Пальцы непроизвольно дергаются, впиваясь в матрас. Левым глазом он ничего не видит.

— Он пришел в себя! — говорит кто-то, и вот уже Ванцзи и Вэй Усянь, собравшись у его постели, переговариваются между собой о меридианах и аномальной реакции. Их голоса — гул, различимый то лучше, то хуже. Взгляд Сичэня перемещается против его воли, порхает от одного предмета к другому, и он чувствует себя так, словно его может оторвать и унести прочь.

— Хватит, — говорит кто-то.

— Я в порядке, — бормочет он.

— Не похоже на то, — скептически замечает Вэй Усянь, а следом его выталкивают из помещения.

— У тебя было искажение ци, — говорит Ванцзи.

Сичэнь вполне осознает это. Он только не понимает — почему. В последнее время он не делал ничего странного. Сейчас не одна из тех годовщин, каких он старается избегать. День рождения Цзинь Гуанъяо давно прошел, как и Не Минцзюэ, как и тот день, когда их вместе сложили в гроб. Он даже не пробовал никаких необычных техник самосовершенствования. Последнее, что он делал интересного, это сыграл для себя самого перед сном небольшой концерт. Возможно ли, чтобы искажение ци возникло от скуки?

— Хмм, — говорит Сичэнь и пытается сесть — только чтобы обнаружить, что привязан к постели. Он вздыхает. В одно мгновение перед ним разворачивается будущее. Ему будут читать нотации. Его комнату обыщут, а ему самому предпишут чрезвычайно скучный восстановительный режим, и когда он достаточно поправится, Лань Цижэнь вызовет его к себе и они целую вечность будут сидеть один напротив другого в разочарованном молчании.

Вот только... всё идет не так. Назначается скучный режим тренировок. Сичэнь проводит много времени в лазарете, в одиночестве, в мыслях о том, как умирал здесь его отец. Но когда приходит время вновь опробовать свои навыки заклинателя, происходит нечто странное. Его техника выдыхается. Они с Ванцзи в недоумении глядят на струны, а следом Сичэнь пытается снова.

На сей раз струна отзывается громкой, диссонирующей нотой — и лопается. Отдача швыряет их на пол и заставляет Сичэня перекувыркнуться вокруг себя. В конце концов он оказывается на животе и поднимает голову, ошеломленный. Он никогда прежде не рвал струны. Он и Ванцзи в замешательстве смотрят друг на друга.

— Брат... — говорит, наконец, Ванцзи. — Что произошло?

Но Сичэнь и сам этого не знает.

Его отводят к специалисту; специалист не может сказать ничего. Его отводят к врачу; врач ничего не может сказать тоже. Его просят взлететь, и его меч не держится в воздухе; его просят сыграть, и его музыка выходит диссонирующей и спутанной, и никто не может сказать, почему. Он чувствует себя водяными часами с дырой внутри, из него всё капает и течет, и ритмы, бывшие естественными прежде, делаются искаженными и несоразмерными.

С ним пробуют то одно, то другое. Его заставляют есть острую пищу. Его заставляют избегать острой пищи. Его заставляют поститься. В него втыкают иголки. Его заставляют полтора дня просидеть под водопадом — без какого-либо эффекта, за тем исключением, что он вымок насквозь.

«Больше бессмыслицы, чем за столом переговоров», — произносит голос в голове Сичэня, и он пытается не обращать внимания на то, как сильно его звучание напоминает Цзинь Гуанъяо. Он не хочет пытаться отговаривать кого-либо от попыток излечить его, но уже давно подозревает, что на самом деле неизлечим. Если внешнее совпадает с внутренним — что же, он будет делать всё, что в его силах.

Он по-прежнему способен разбирать книги в библиотеке, но никого это, похоже, не утешает.

Как-то вечером он, Ванцзи и Вэй Усянь сидят у Ванцзи в комнате и строят предположения. Точнее, предположения строит Вэй Усянь, а Ванцзи находит дыры в его идеях, Сичэнь же вежливо предоставляет Вэй Усяню необходимую информацию. Ему больше не полагается быть одному — на случай, если у него случится еще одно искажение ци; и из всех возможных вариантов он предпочитает этих двоих.

— Если бы только Вэнь Цин была жива, — говорит, наконец, Вэй Усянь и с несчастным видом плюхается на спину.

— Хм, — отзывается Сичэнь. Никого извне ордена к делу еще не привлекали, но это только вопрос времени.

— Вот почему, — говорит Вэй Усянь, так и лежа на спине, — из всех, кто только есть в твоем ордене, ты словно бы меньше всего интересуешься тем, почему с тобой это происходит?

Сичэнь какое-то время раздумывает над этим вопросом.

— Я по-прежнему могу выполнять работу, которой занимался и раньше, — проговаривает он, наконец. — Я разобрал все песни, оставшиеся от Цзинь Гуанъяо, кроме одной последней, и с ней так и не добился никакого успеха.

— Неужели тебе всё равно? — спрашивает Вэй Усянь. Сичэню не должно быть всё равно. Это его долг — не быть безразличным, поддерживать себя в должном состоянии, на случай... на случай, если возникнет нужда проткнуть мечом каких-нибудь еще дорогих друзей. Он явно слишком долго тянет с ответом — потому что теперь Ванцзи глядит на него в тревоге.

«Всему виной прекрасное ланьское лицо, — произносит голос у него в голове. — Оно делает людей слепыми».

— Быть может, вы сумеете помочь мне разобрать эту песню, — говорит Сичэнь, и его неуклюжий уход от ответа остается незамеченным. Почему они настолько удивлены? Неужели думали, будто он все это время был счастлив? Возможно, в его расхваленном лице и вправду есть какой-то изъян; нечто такое во всей этой предполагаемой красоте, что затмевает правду.

Он приносит переписанные ноты песни и раскладывает их на столе, и они трое собираются вокруг.

— Вот так вот! Это определенно что-то, — завороженно произносит Вэй Усянь. Он без остановки забрасывает Сичэня вопросами, расспрашивая, каким будет воздействие одной части мелодии или другой, и на лице у него написано очевидное восхищение. Прежде Сичэнь недолюбливал Вэй Усяня за то, как тот поступил с Ванцзи, но теперь переменил мнение. Он мог признать про себя: при всей несдержанности своей натуры, Вэй Усянь — прирожденный гений.

— Этот фрагмент выглядит в точности как мой призыв для Вэнь Нина, — бормочет он. — Но направление другое. Зачем вот так описывать круг?

— Призыв? — переспрашивает Сичэнь.

— Да, это примерно тот же диапазон, но эта мелодия не настроена на темную энергию. Эта направляет энергию в человеческое существо весьма специфическим образом, но то, что она делает, мне незнакомо.

— Контролирует разум? — спрашивает Ванцзи.

— Если и так, то как-то странно, — говорит Вэй Усянь. — Но, сказать честно, я так не думаю. Такое чувство, что это комбинация из множества всего, но я не уверен — чего именно. Ты пробовал играть ее? Что вышло в результате?

— Энергия собиралась, но не делала ничего, — отвечает Сичэнь. — Или... что бы она ни делала, я не могу сказать, каким было воздействие.

— Этот фрагмент, — проговаривает себе под нос Вэй Усянь. Уходя, он забирает свиток с собой, и Сичэнь проводит следующие несколько дней в ожидании, что тот заскочит и объяснит, что в точности случилось, но этого не происходит. Дни продолжают сменять друг друга.

«Ты ожидаешь чересчур многого», — заявляет голос у него в голове. Возможно, это неправильно, что он звучит с так горько, но горечь — единственное, что осталось Сичэню от Цзинь Гуанъяо. Он дорожит ею.

Проходит месяц. Ванцзи и Вэй Усянь отправляются в путешествие, потом возвращаются. Повседневные заботы Облачных Глубин текут мимо, и Сичэню становится всё хуже и хуже; его зрение мутнеет день за днем, мышцы подергиваются в самый неподходящий момент, слух затуманен каким-то отдаленным, высоким звуком. Это будто звон колокола, днем и ночью, и сон почти полностью покинул его. Никто не замечает. Его телесный распад как будто бы обязан иметь значение, но на деле это лишь продолжение всё того же, дней, что сливаются воедино, как размываемые водой.

«Тебе настолько сильно его не хватает?» — спрашивает Сичэнь у себя, но ответ очевиден. Настолько. Он столь же дурен, как и его отец, если не хуже.

Он лежит в постели и делает вид, что может урвать себе немного сна, когда окно распахивается и в комнату молча пробирается Вэй Усянь. Удивительно, но Ванцзи с ним нет. Сичэнь садится в постели и ждет объяснений.

— У меня есть теория насчет того, что с тобой не так, — шепотом говорит Вэй Усянь, когда добирается до его постели.

— О? — спрашивает Сичэнь так, как если бы не слышал каждую скверную теорию под светом солнца. Вэй Усянь, тайком пробравшийся в его комнату, сам по себе сулит неприятности, но Сичэнь воздержится от суждений, пока не выяснит в точности, каковы эти неприятности из себя.

«Ты слишком вежлив», — сообщает внутренний голос.

«Я буду настолько вежлив, как захочу», — думает в ответ Сичэнь.

Вэй Усянь осторожно наблюдает за ним.

— Я, кажется, понял, что делает та песня. Понимаешь ли, после того, как я лишился своего золотого ядра, Вэнь Цин научила меня похожей мелодии.

Он напевает один из тактов, и сердце Сичэня начинает биться чаще.

— Этот фрагмент помогает сосредоточить энергию и удержать ее в одном месте. После... операции мне нужно было подлечиться. Для меня невозможно было снова сформировать золотое ядро, но я оказался способен перенаправить энергию в своем теле по новым каналам. И вот что я думаю: Цзинь Гуанъяо был не особенно сильным заклинателем, потому что его никто как следует не учил и он начал слишком поздно. Думаю, он мог написать эту песню, чтобы укрепить собственное золотое ядро.

Цзинь Гуанъяо всю жизнь приходилось полагаться на милость более сильных людей; песня, направленная на укрепление золотого ядра, — именно та вещь, над которой он мог бы работать. Сперва Сичэнь хочет возразить, что подобное изобретение было бы представлено миру, но следом ему приходят на ум все те случаи, когда Цзинь Гуанъяо высмеивали за его слабость, и он оставляет эту мысль при себе.

— Отчего же песня, которая должна укрепить мое золотое ядро, произвела такое воздействие?

— По-моему, ты вовсе не укрепил свое золотое ядро. По-моему, ты создал себе второе.

— Что? Это невозможно.

— Не должно быть возможным, — отзывается Вэй Усянь. — Но вот эта последовательность... есть два разных способа исполнять эту песню. Один из них сродни призыву и направляет энергию к исполнителю. Это похоже на последовательность, которой я обычно вызывал Вэнь Нина. Другая последовательность направляет энергию в обратную сторону.

Сичэнь неуверенно складывает пальцы поверх груди.

— И какая между ними разница?

— Одна из них предназначалась для Цзинь Гуанъяо, чтобы играть самому и направлять энергию к себе. Другая — для того, кто играл бы на аккомпанирующем инструменте и также направлял энергию к Цзинь Гуанъяо. Ты сыграл обе и создал энергетическую петлю внутри себя. Именно этот фрагмент мы никак не могли разобрать, так что ты, должно быть, исполнял его снова и снова, пока петля у тебя внутри не стала самоподдерживающейся и не начала разъедать твое золотое ядро. Во всяком случае, такова теория.

— Второе золотое ядро, — повторяет Сичэнь. — Тем не менее, я должен бы быть в состоянии контролировать оба, если только... — Он колеблется. Слишком нелепым кажется произносить это. — Цзинь Гуанъяо мертв и похоронен, — говорит он наконец. Никакая иная сила не может претендовать на энергию у него в груди.

— Да... — говорит Вэй Усянь — не настолько твердо, как хотел бы слышать Сичэнь.

— Да? — переспрашивает Сичэнь.

— Когда ты так делаешь, то выглядишь совсем как твой брат, — Вэй Усянь морщится. — В точности, как он, когда он не в себе.

— Похоже, будто я не в себе? — спрашивает Сичэнь самым ровным тоном из возможных. Он не в себе. Он в ярости, но не осознавал, что сдал настолько, чтобы позволить эмоциям отразиться у себя на лице. Вэй Усянь отступает ровно настолько, чтобы оказаться вне его досягаемости.

— Это просто теория, — говорит он, занервничав. И всё же, кажется, здесь есть нечто большее. Зачем вламываться к Сичэню и сообщать ему всё это, если это только теория? Зачем делать это без Ванцзи?

— Что здесь еще, Вэй Усянь? — спрашивает Сичэнь.

— А-а... — нервно начинает Вэй Усянь. Он пытается придумать хорошую ложь. Сичэнь не намерен давать ему такую возможность.

— Эта петля сойдет на нет? Или всё так и продолжится, пока я не умру?

— Нет! — Сичэнь не может сказать, лжет Вэй Усянь или нет, и это его злит.

— Тогда что ты от меня скрываешь? — требует он. Вэй Усянь замирает на мгновение, а следом, позабыв все достоинство, бросается в бегство. Сичэнь пытается догнать его, но его пальцы просто не успевают сомкнуться на одежде улепетывающего Вэй Усяня. У него появляется сильное искушение выбраться из окна и выследить Вэй Усяня, но... Но в последние дни его зрение ненадежно, и он не сможет ничего противопоставить Вэй Усяню, если тот воспользуется заклинательскими техниками для побега, и если его поймают вне его комнаты, то неприятностям не будет конца. И все же Сичэнь обдумывает это дольше, чем следовало бы, прежде чем вернуться обратно в постель.

Лежа без сна в темноте, он кладет руку себе на грудь, пытаясь ощутить энергию, растущую него внутри, — порождение песни, написанной мертвецом.

— А-Яо, — шепчет он, но ответа нет. Он и не ожидал его услышать. Но какая-то часть его, какая-то крохотная, печально трепещущая часть, надеялась. Смешно. Даже если Цзинь Гуанъяо вернулся бы, что они могли бы сказать друг другу? Эгоистичный вопрос. Здесь, в темноте, в обществе одних лишь развалин собственного тела, Сичэнь знает в точности, что он сказал бы Цзинь Гуанъяо, если бы мог.

— Мне жаль, — шепчет он. — Мне очень, очень жаль.


Глава 2
Господин у ворот


Увядший раньше времени цветок
Нас огорчает солнечной весною,
Но вечный ветер времени жесток —
Он все сметет и все возьмет с собою.
И ты не в силах защитить цветы,
И время ты остановить не в силах —
Так пей вино до самой темноты,
Чтобы от дум избавиться постылых.
Взгляни, как птицы до седой зимы
На кладбище гнездятся без тревоги,
Где, сторожа могильные холмы,
Гранитные лежат единороги.
Пойми все то, что ныне понял я, —
Не верь гордыне, жадной и лукавой,
Не потеряй, гонясь за жалкой славой,
И самый смысл и радость бытия.

Ду Фу, перевод А. И. Гитовича


На следующий день после того, как его втайне навестил Вэй Усянь, утро Сичэня проходит так же однообразно, как всякое другое утро после храма Гуаньинь; каждое мгновение кажется застывшим и неподвижным. Допустим, теперь у него два золотых ядра, и что с того? Он едва ли способен сражаться, но он не сражался и до того. Ему почти не удается самосовершенствование, но он не занимался этим и прежде. Вокруг него люди приглушают голос и шепчутся, словно у смертного одра, но точно так же они делали все те недели и месяцы с тех пор, как умер Цзинь Гуанъяо, с тех пор, как он объявил, что уходит в затвор. Все так полны жалости и не перестают говорить о том, как ужасно Цзинь Гуанъяо поступил с ним — и это больнее всего. Сичэнь не хочет быть еще одним трупом, который бросят на погребальный костер репутации его брата.

Он хотел бы поговорить с Вэй Усянем, вытянуть из него то, что тот скрывает — но Вэй Усянь уже исчез. Сразу же после его беседы со Старейшиной Илина они с Ванцзи вдвоем отправились куда-то: предположительно, расследовать вероятное использование темного пути. Предположительно. Сичэнь способен распознать надуманный предлог, когда слышит его.

Он пытается вытянуть сведения из своего дяди, но тот, хотя и знает что-то, не желает говорить об этом с Сичэнем. Молчание только усиливает его решимость. Он не ребенок. Он имеет право знать. Лань Цижэнь, Ванцзи, Вэй Усянь: все они недооценивают его. Хорошо же. Он добудет информацию где-нибудь еще.

Во-первых, Сычжуй.

Сычжуй — истинный сын его брата: вежливый, с безупречными манерами, изысканный и не очень-то искушенный в тонком искусстве вранья. После недолгого разговора Сичэнь узнаёт, что Сычжуй частенько навещает орден Цзинь и чувствует смутную вину за это, а спустя час он понимает, что Сычжуй, Цзинъи и Цзинь Лин запутались в каком-то странном любовном треугольнике. Или же они встречаются все трое.

Тем лучше для них.

— А твой отец знает про тебя с Цзинь Лином? — спрашивает Сичэнь, и Сычжуй затихает — одновременно смутившись и ужаснувшись. Да, определенно встречаются.

— Цзэу-цзюнь, — наконец выговаривает он. — Что такого там необходимо знать?

Сичэнь похлопывает его по голове. В точности как Ванцзи, Сычжуй плохо умеет лгать.

— Тебе лучше рассказать ему, — примиряюще говорит Сичэнь.

— Но как вы?.. — Сычжуй обрывает сам себя и сидит в смущенном молчании, с ярким румянцем на лице. Сичэню хочется смеяться.

— Я был когда-то дипломатом, — напоминает он. Другие часто с жалостью говорят о том, как Цзинь Гуанъяо обманул его, но Сичэнь позволял себя обманывать. — Вэй Усянь будет очень рад за вас.

— Пожалуйста, хотя бы ему не говорите, — выпаливает Сычжуй.

— Почему? Ты стыдишься?

— Нет, — Сычжуй не решается посмотреть в глаза Сичэню. — Я просто хотел... Я еще даже Цзинь Лину ничего не сказал. — Его голос делается еще тише. — Мы с Цзинъи работаем над этим.

Ах, эта юность и такие милые тревоги. Сичэнь надеется, что война никогда больше не придет в Гусу, что Сычжую, однажды уже потерявшему всё, не придется терять свою семью вновь.

— Я ничего не расскажу, — обещает Сичэнь.

— Вы не думаете, что это неправильно?

— Любовь — лишь одна обязанность среди многих других, но я верю, что ты справишься как нельзя лучше, — говорит Сичэнь и оставляет краснеющего юношу.

После Сычжуя он пытается поговорить с Цзинъи, спустя несколько дней — с Цзинь Лином. Юный глава ордена частенько приезжает в Гусу навестить своих друзей, так что Сичэню не составляет труда улучить момент и побеседовать с ним наедине.

Впрочем, беседа не идет так, как ожидалось. Стоит Цзинь Лину осознать, с кем он говорит, он погружается в напряженное молчание, уставившись на лотосы в пруду. Это молчание болезненно натягивается между ними, и Сичэнь вспоминает, что они не разговаривали ни разу после храма Гуаньинь. Они не разговаривали с тех пор, как Сичэнь проткнул мечом его дядю.

— Я хотел попробовать достать его из того гроба, — наконец произносит Цзинь Лин. Им обоим нет нужды уточнять, о ком он. — Но никто меня даже не слушал.

— Вот как, — говорит Сичэнь, и даже эти короткие слова застревают в горле. Цзинь Лин сильно изменился за прошедшие пять лет. Он стал выше, и в его взгляде видна затаенная ярость — это так похоже на Цзян Чэна. Прежде он боялся. Теперь он стал выше, старше и опытнее, и весь его страх преобразился в кипящую ярость.

— Цзян Чэн сказал мне, что, даже если бы он согласился, Лань Цижэнь и другие ордена никогда бы не позволили этого. Но если бы вы были главой ордена Лань, вы бы разрешили?

— Да, — с трудом выдавливает Сичэнь.

— Я так и думал, — отвечает Цзинь Лин. Он всё еще не смотрит на Сичэня. В руках он вертит цветок, и, пока они сидят в молчании, он рвет на кусочки стебель и лепестки и роняет обрывки на землю. Жизнь не была добра к Цзинь Лину.

— Вы знали? — спрашивает вдруг Цзинь Лин. — Каким он был?

Сичэнь думал над этим вопросом долго, очень долго.

— Нет, — говорит он наконец. — Со мной он не был... таким.

Цзинь Лин горько смеется.

— В это я верю.

Он поднимает руку к шее и резко опускает на полпути, и Сичэнь знает — он думает о струне Цзинь Гуанъяо, обвившейся вокруг его горла. Было бы лицемерием пытаться утешить его сейчас, и потому Сичэнь не делает ничего. В тот день в храме Цзинь Гуанъяо угрожал жизни Цзинь Лина. В тот день в храме Цзинь Гуанъяо спас жизнь Сичэню, и эти решения лежат между ним и Цзинь Лином тяжелым грузом.

Молчание тянется — и наконец рвется, не выдержав. Цзинь Лин встает. Сичэнь тоже. Они стоят друг напротив друга, и руки Цзинь Лина сложены на груди в неосознанном подражании Цзян Чэну.

— Вы неплохо выглядите для того, кто считается больным, — с подозрением говорит Цзинь Лин. — Вы хотите что-то мне сказать?

— Что, например?

— Не знаю. Загадочные советы, всякое такое. Вы знаете, что Сычжуй и Цзинъи скрывают от меня.

— Да. — Сичэнь не может не улыбнуться, видя, каким дерзким юношей стал Цзинь Лин.

— И скажете мне?

— Нет.

Цзинь Лин театрально вздыхает.

— Я уехал из Лотосовой Пристани, чтобы убраться подальше от Вэй Усяня, а здесь мне говорят то же самое...

— Вэй Усянь в Лотосовой Пристани?

— Остановился там ненадолго, но как-то это слишком затянулось. Он совершенно невыносим. — Тут до Цзинь Лина наконец доходит вопрос, и он хмурится. — Но вы же должны и так знать, где он?

— Я был болен, — отвечает Сичэнь.

Цзинь Лин смотрит на него очень подозрительно, и Сичэнь рад этому. Прекраснодушным Цзинъи и Сычжую не помешает друг, который не доверяет никому. Он оставляет Цзинь Лина наедине с его мрачным настроением и возвращается в свои комнаты — планировать следующий шаг.

Юньмэн. Они подозревают, что он одержим? И, возможно, собираются вернуться вместе с Цзян Чэном и его плетью? Отправились ли они в храм Гуаньинь, где Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ лежат в вечных муках? Среди старшего поколения нет никого, кто был бы достаточно близок к Вэй Усяню или Ванцзи, чтобы знать что-нибудь полезное, а расспрашивать за пределами Облачных Глубин — слишком подозрительно и займет слишком много времени. Сичэнь думает о безмолвной ярости Цзинь Лина, о тихом смущении Сычжуя, о том, как Вэй Усянь исчез через окно. Он думает о тихом голосе внутри, который говорит ему, что никто не расскажет ему правду — он должен докопаться до нее сам, собственными руками.

Этой ночью он пробирается в комнаты Ванцзи.

Это несложно сделать, хотя отчасти Сичэнь хотел бы, чтобы это оказалось труднее. Он ожидает, когда же придет чувство вины, когда же он поймет, что поступает неправильно — но ничего не происходит. Более того, весь этот процесс развлекает его так, как давно уже не бывало. И что же это говорит о нем? Остается надеяться, что он не нахватался вредных привычек от Вэй Усяня.

Личные покои Ванцзи выглядят в точности как, как помнит Сичэнь, но в то же время они полностью изменились. Цвета Вэй Усяня вторглись на знакомые столы и полки, черные одежды и красные ленты для волос смешиваются с оттенками белого Гусу Лань. Прежде пустые стены теперь украшены жизнерадостными рисунками тушью, изображающими различные уголки Облачных Глубин — вот Сычжуй кормит кроликов, вот Цзинъи прикорнул под высокой ивой. Только на одном рисунке есть сам Ванцзи, и он висит около постели. Ванцзи там смотрит на зрителя, едва заметно улыбаясь, и его лицо полно невыразимой нежности.

Сичэнь не должен завидовать, но ничего не может с собой поделать.

Нечестно с его стороны в чем-то обвинять брата. Ведь не нарочно же Ванцзи стал живым примером того, как жестоки могут быть последствия неправильной любви к не тому человеку — но всё же. Всё то времяпосле войны, осознавая, что он влюблен в Цзинь Гуанъяо, Сичэнь не мог перестать думать о своем брате. Он думал о том, что сделал Ванцзи — и что не мог сделать он сам, о примере, который он, как старший брат, должен был подавать, а потом Цзинь Гуанъяо объявил о помолвке и было уже слишком поздно.

Сичэнь думал, что после этого его любовь угаснет, что со временем он будет думать про Цзинь Гуанъяо всё меньше и меньше. Он не знал тогда того, что знает сейчас: любовь — это вымогатель, который всегда получает свое. (Если бы только он сказал хоть что-то — если бы Цзинь Гуанъяо не женился на собственной сестре — если бы доверял ему — насколько всё могло бы обернуться иначе? Сичэня осаждают сотни мертвых вероятностей).

Он отставляет свою горечь в сторону и принимается за дело. Идеально организованный стол Ванцзи — просто подарок для шпионов; все его письма аккуратно сложены стопкой и четко подписаны. В основном это скучные повседневные дела, благодарственные записки от селян и старые доклады. Несколько писем от Сычжуя или Цзинъи. Ничего полезного — хотя всё это и позволяет Сичэню составить представление о происходящем во внешнем мире, где царит покой, поскольку главы орденов всё еще слишком измучены сражениями их юности.

Письма Вэй Усяня куда интереснее. Он работает над различными изобретениями, и половина бумаг, валяющихся грудой на его столе, покрыта неразборчивыми заметками. На одном из листов схематично нарисован человечек — похоже, думает Сичэнь, что это он сам — и рядом нацарапано что-то про золотые ядра. Глаза человечка нарисованы крестиками, будто бы он уже мертв. Не слишком вдохновляюще. Сичэнь сворачивает это письмо, чтобы получше разглядеть его позже.

Одно из писем — от Не Хуайсана, и Сичэнь заставляет себя очень аккуратно положить его назад, пока у него не перестают дрожать руки. В письме Не Хуайсан утверждает, что очень беспокоится о Сичэне. Судя по всему, он слышал, что Сичэню нездоровится, и предлагает прислать врача — в свое время Мэн Яо дразнил Сичэня, что тот плохо контролирует свою силу, но сейчас ему кажется, что он мог бы сломать шею Не Хуайсану одной рукой. Это письмо он откладывает прочь.

Что бы он ни искал, здесь ему этого не найти. Сичэнь выходит из комнаты, не убежденный ни в чем, и возвращается в свои покои, где ложится в постель и глядит в потолок. Кажется, будто всё, что делает, приводит его обратно сюда, словно бы он пойман в замкнутом кругу времени, заперт, как его мать. И всё же...

Сичэнь поднимается и зажигает свечу, чтобы в последний раз взглянуть на заметки Вэй Усяня. Там что-то есть, что-то, что ему необходимо знать. Он чувствует это. Его тело — словно подожженный запал, подходящий к концу, и он должен знать, что случится после этого. Он всматривается в заметки до тех пор, пока иероглифы не начинают складываться в нечто читаемое. В итоге выходит следующее: золотое ядро — петля — призыв — перенос — смерть. Вот, значит, как. Обратный отсчет в его сердце. Сичэнь не опечален, не в отчаянии и даже не удивлен.

Он чувствует облегчение.

***

На следующий день Сичэнь долго спит, а проснувшись, обнаруживает, что его тело слушается еще хуже, чем обычно. Ноги подкашиваются, и он опускается на пол, едва попытавшись встать с постели; перед глазами плывут большие черные пятна. Левая рука не двигается, и его не оставляет необъяснимое ощущение, будто кто-то вдалеке зовет его. Если заметки Вэй Усяня не лгут, ему недолго осталось это терпеть.

Сичэнь лежит в постели и раздумывает, не попробовать ли уснуть снова, но в итоге любопытство берет верх. Да, он умирает — но он хочет знать, как и почему. Так попросту нечестно — Вэй Усянь и Ванцзи знают это, а он нет. К тому же, кто-то в окрестностях играет на флейте, и далекие протяжные ноты отгоняют сон. Сичэнь поднимается. Он кое-как добредает до кухни и заставляет себя хоть что-нибудь съесть на чистой силе воли; люди, мимо которых он проходит в коридорах, не говорят ни слова. Возможно, Вэй Усянь прав, и в Облачных Глубинах слишком много молчат.

Расшевелив свое бесполезное тело, он направляется в библиотеку и ищет информацию о золотых ядрах. Если Вэй Усянь думает, что Сичэнь умирает, значит, он покинул Облачные Глубины, чтобы что-то сделать с этим — но что? Должно быть, это связано с призывом в песне, с Цзинь Гуанъяо. Сичэнь обшаривает всю библиотеку, но не может найти нужных свитков и наконец усаживается у окна, запивая свое разочарование чаем. Флейта по-прежнему играет, и музыка будто бы стала еще хуже. Она невыносимо раздражает его издерганные нервы. Где же свитки, которые ему нужны? Не ослеп же он, в самом деле?

Нет, возможно... возможно, свитки кто-то забрал. Сичэнь, передвигая непослушные ноги, подходит к главному столу и проверяет записи — и обнаруживает, что те самые свитки действительно взяли, и никто иной, как Лань Ванцзи. Но прошлой ночью Сичэнь просмотрел каждый листок бумаги в комнате Ванцзи, и этих свитков там не было.

Должно быть, Вэй Усянь забрал их с собой. Должно быть, свитки ему нужны. Но для чего? Впридачу к этому он взял книгу о призыве душ и еще одну — о ритуалах для разговоров с мертвыми. Зачем Вэй Усяню могли понадобиться старые пыльные ритуалы ордена Лань, если он сам — величайший некромант всех времен?

Сичэнь выпрямляется; боль в груди становится всё сильнее. Он не обращает внимания. Его меридианы истощены под нагрузкой сразу двух ядер, и ему часто становится плохо без всякой причины. Но боль нарастает и нарастает, обессиливая, едва позволяя вдохнуть. Колени подгибаются, и он падает на пол, больно ударившись локтями — но это лишь капля в водопаде его мучений.

Песня флейты превращается в нестерпимый зов, каждая нота сотрясает его до костей. Сичэнь смутно понимает, что эта музыка всегда играла для него, только для него одного — а потом он слышит это. Голос Цзинь Гуанъяо.

— Я здесь, — произносит он.

Это не искажение ци. Это что-то другое. Сичэнь закусывает губу, чувствуя вкус крови во рту, но остается в сознании. Он готов закричать, когда что-то внутри него надламывается, рвется. Энергия волной прокатывается по нему, заставляя мышцы содрогаться, бесцельно расслабляясь и сокращаясь. Сердце колотится так, точно сейчас разорвется, всё тело дрожит от этого звука. Нечто изливается из него — и исчезает.

Медленно и неохотно боль спадает, оставляя Сичэня хватать ртом воздух на полу библиотеки. Из прокушенной губы натекла лужица крови. Он делает дрожащий вдох и садится; тело ноет, словно после многих часов боя. Но теперь он может ясно видеть. Музыка флейты исчезла, и отравленный туман, застилавший его зрение, развеялся. Сичэнь призывает свой меч. Еще утром ему понадобилась вся сила воли, чтобы просто дойти от своих комнат до кухни, но сейчас он с легкостью поднимается на ноги. Его меч парит в воздухе рядом, подчиняясь каждому приказу. Второе ядро исчезло.

Горячая волна ярости охватывает его, и руки сами собой сжимаются в кулаки. Сичэнь еще никогда не чувствовал себя настолько обманутым. За одно утро он успел понадеяться, что у него есть шанс обрести покой, обрести некую связь, сколь угодно призрачную, с теми, кого он подвел, — но теперь всё это пропало. Что такого сделал Вэй Усянь?

Он по-прежнему мрачно сидит в библиотеке, когда входит нервничающий Сычжуй с подносом с чаем в руках. Сичэнь чувствует, как рана на губе начинает заживать, и это злит его еще больше.

— Цзэу-цзюнь, — осторожно начинает Сычжуй. — Как вы себя чувствуете?

— Всё хорошо, спасибо, — лжет Сичэнь. Он чувствует ровный пульс своего золотого ядра, то, как его тело медленно оправляется после недель болезни. Кажется, будто он никогда и не играл ту мелодию Цзинь Гуанъяо. Он замечает, как Сычжуй отводит глаза, и жестом приглашает его подойти к столу.

— Зачем ты здесь, Сычжуй? — спрашивает он.

— Просто проверяю, как вы, — отвечает Сычжуй, не глядя в лицо Сичэню.

— Почему? Кто сказал тебе это делать?

По реакции Сычжуя Сичэню всё становится ясно. Конечно, это его брат, такой самостоятельный.

— Куда отправился мой брат? — спрашивает Сичэнь. Сычжуй не отвечает, и Сичэнь ловит его за руку, крепко сжав. — Куда?

— Юньпин, — выдыхает Сычжуй.

Юньпин, где храм Гуаньинь запечатан и охраняем сотней стражей. Юньпин, единственное место в Юньмэне, откуда не было ни одного письма в бумагах Ванцзи, — словно бы кто-то забрал их все. Юньпин, где Вэй Усянь этим утром сделал что-то, повлиявшее на ядро Сичэня. Юньпин, где был Цзинь Гуанъяо.

— Спасибо, — говорит Сичэнь и улыбается.

***

Дальше остается только сыграть Расспрос. Меридианы Сичэня еще недостаточно оправились, чтобы он мог играть что-то в тот же день, его энергия еще движется неравномерно, но уже на следующее утро он встает пораньше и готовит инструмент. Прежде чем начать играть, он тщательно проверяет, заперты ли двери. Никто не должен знать, о чем он намерен спрашивать.

— Где Цзинь Гуанъяо?

Струны дрожат и рассыпаются спутанными нотами — это значит, что четкого ответа нет. Сичэнь уточняет вопрос.

— Жив ли Цзинь Гуанъяо?

Струны молчат, кажется, целую вечность, бесконечно тянущееся мгновение, но Сичэнь терпелив. Он знает. Подобно тому, как путник сосредотачивается на одной лишь дороге, он долго шагал вперед, видя только беспрестанно поднимающийся крутой склон перед собой, но теперь он наконец добрался до обрыва. Пора прыгать.

«Цзинь Гуанъяо жив», — объявляют струны. Сичэнь не осознает собственной реакции; он продолжает задавать вопросы, словно бы во сне.

— Кто вернул его?

Духи не знают.

— Он ранен?

Духи не знают.

— Где он?

Цзинь Гуанъяо в Ланьлине. Цзинь Гуанъяо пойман, заперт каким-то образом. Сичэнь хочет задать еще один вопрос и замечает, что у него дрожат руки; он резко приходит в себя. На один блистательно глупый момент он задумывается, не рассказать ли всё Лань Цижэню, а потом вспоминает — кто он такой, и кто такой Цзинь Гуанъяо.

Никто не поможет ему.

Хорошо же. Он сделает всё сам.

Весь день проходит для Сичэня как во сне. Словно бы извиняясь перед Сычжуем, он проводит несколько часов за помощью младшим ученикам, затем отправляется на прогулку в сады. Осень меркнет, перетекая в зиму, и листва вязов уже сменила зелень на золото. Сичэнь находит уединенное место и принимается упражняться с мечом — впервые за годы. Это оказывается легче, чем он ожидал; старые, привычные стойки и движения словно впечатаны в его тело годами тренировок. Он научился сражаться еще ребенком, а затем научился убивать во время войны Низвержения Солнца — убивать снова и снова, с безжалостной точностью, которую высоко ценил даже Не Минцзюэ.

Сичэнь хотел бы сказать, что чувствовал нечто особенное, когда проткнул мечом своего возлюбленного, но на самом деле это было легко. Теперь он поднимает меч, ощущая, как стонут отвыкшие от движений мышцы, и повторяет последовательность выпадов. Вверх, вниз, влево, вправо. Нужно немало времени, прежде чем он снова станет прежним, но времени у него нет. Он уходит сегодня.

Он упражняется до самых сумерек, затем окунается в холодный источник и отправляется на ужин. Он является чуть раньше, и, пока он сидит в ожидании, старейшины то и дело подходят поговорить с ним. Некоторые хотят пожаловаться на Ванцзи, на что Сичэнь только улыбается. Другие выпрашивают сочувствие по поводу всяческих телесных болей. Кое-кто замечает его улучшившееся здоровье, и Сичэнь вежливо смеется.

— Ты выглядишь намного лучше, чем раньше! Я рад, что ты решил перестать жить в прошлом, — добавляет кто-то, и улыбка Сичэня примерзает к лицу.

Жить в прошлом? Если бы он мог уйти в прошлое, он не вернулся бы оттуда, счастливо живя там, где ему было место. Он жил в настоящем, в ужасном, одиноком и безутешном настоящем. День и ночь он боролся сам с собой, обременяя свое тело скучными задачами, скучными делами, скучными разговорами, лишь бы не позволять себе соскользнуть в воспоминания. Он был заперт в настоящем годами.

Но теперь, когда хотя бы некая часть Цзинь Гуанъяо жива, когда прошлое явилось к Сичэню и властно требует свою долю, когда он ощущает прошлое повсюду вокруг, во всем, что он делает, — теперь кто-то смеет приходить к Сичэню и заявлять, что он выглядит лучше.

Что такое время? Прямая это или круг? Сичэню совсем не кажется, что он живет в настоящем. Скорее он наблюдает сцену из прошлого, но с другой перспективы. В тот вечер, когда Ванцзи ушел, чтобы сражаться за Вэй Усяня на Погребальных Холмах, он не сказал никому ни слова. Он сидел за столом со своим обычным спокойствием и Сичэнь, который еще не понимал, что любовь может сделать с человеком, заключил с облегчением, что его брату становится лучше.

Он знает теперь то, что не понимал тогда — как легко бывает, когда принял решение, когда заглянул внутрь себя самого и понял наконец неисправимую природу своего сердца.

Сегодня.

Сичэнь — сын своего отца, сын своей матери, и в нем есть тот же дух сопротивления, что и в Ванцзи. Он уйдет сегодня, он уйдет один, и — как Ванцзи — он заплатит любую цену, которую придется заплатить.

Он выдерживает ужин в Гусу с уверенностью актера, который знает, как заканчивается пьеса и ничуть не заинтересован в текущей сцене, и никто ничего не замечает. Когда с едой покончено и посуда убрана, Лань Цижэнь отмечает его хорошее настроение и просит сыграть что-нибудь, и Сичэнь слушается. Он сидит под пытливыми взглядами родственников и играет ту самую старую любовную песню. Ванцзи играл эту песню в тот вечер, когда ушел, и их мать играла ее для них из своей темницы. Это песня основателя клана, песня начала ордена Лань, и ноты поднимаются и падают, возвращаясь в конце к тому же звуку — мелодия, звучащая сквозь века снова и снова, словно сердцебиение ордена.

Когда песня окончена, повисает тишина, а затем раздаются тихие шаги — члены клана расходятся по своим личным темницам. Наступает час отдыха, как наступал тысячи раз, и огни повсюду в Гусу гаснут, затопленные волной темноты. Ночь застаёт Сичэня вооруженным мечом, флейтой и картой. Его окно закрыто, свет погашен, и в тишине он выскальзывает прочь, чтобы присоединиться к песне.


Глава 3
Неразделенный мир


Будь в молодости пьяницей усердным.
Жить до ста лет дано немногим смертным,
А как бы в тридцать голос не умолк!
Сейчас весна, и дни мои легки,
Гляжу: cтрекозы над водой летают
И крылышками еле задевают
Поверхность очарованной реки.
И вот я говорю своей весне:
«Мы знаем, как меняется природа,
Ты – только миг, ты – только время года,
Но в этот миг не изменяй ты мне!»

Ду Фу, перевод А. И. Гитовича


Лань Сичэнь был еще ребенком, когда впервые взлетел на мече, и он до сих пор помнит, как земля уходила у него из-под ног, и как отец крепко обхватил его руками за плечи, удерживая ровно. Ему всегда нравилось летать. Теперь, когда ночь уносится прочь под ним, он думает о том, как нервничал, взлетая, Цзинь Гуанъяо, как ему всегда было неуютно в воздухе. Несмотря на весь актерский талант, некоторые вещи скрыть невозможно, а Цзинь Гуанъяо провел свое детство в грязи. Другие заклинатели насмехались над ним за это, даже когда он уже был Верховным Заклинателем, шептались у него за спиной о нахальстве простолюдина, дерзнувшего овладеть воздухом. Теперь это уже не имеет значения. Если Цзинь Гуанъяо больше не может летать, тогда Лань Сичэнь понесет его.

Он ныряет в гущу деревьев, медленно лавируя между ними, держась как можно осторожнее. Расспрос не мог сказать ему многое о конкретном месте — похитители Цзинь Гуанъяо, должно быть, установили талисманы, отвращающие духов. Это вряд ли значит хоть что-то. Сичэнь справится.

Во время Низвержения Солнца он часто проводил разведку в одиночку, разыскивая группки людей, которых никто другой не мог или не хотел спасти. Он может чувствовать те деревья и тех людей, точно предмет, обернутый в шелк, как если бы мог протянуть руку сквозь завесу времени и коснуться их на другой стороне.

Время мчится вместе с ним на его мече; время тяжестью давит на его губы. Время приносит его на другую сторону леса и наблюдает, как он готовит засаду. Вот декорации: небольшая пещера на краю леса, вход куда охраняет единственный скучающий часовой. Хотя Сичэнь никогда раньше не был в этой пещере, сцена не выглядит незнакомой. Вскоре, знает он, Шоюэ пронесется сквозь воздух по его воле и отправит часового на перерождение. Но сначала — увертюра. Сичэнь подносит к губам флейту и играет последовательность негромких, спокойных нот.

Шум ветра стихает. Шуршание листвы, шепот воды, шелест птичьих крыльев вдалеке — всё выцветает, в то время как его слух сосредотачивается на отдаленном гуле человеческих голосов. Это шпионская техника. Это техника А-Яо, и Лань Сичэнь осознал, что за драгоценный дар был ему преподнесен, сразу же, когда Цзинь Гуанъяо научил его ей.

Человек у входа молчит, не выдавая никакой информации, кроме звука дыхания, но глубже в пещере переговариваются голоса. Сичэнь различает три отдельных голоса, ни один из них ему не знаком. Судя по звучанию, они люди необразованные: в интонациях слышится отчетливый деревенский акцент. Ничего опасного. Необученных людей могло быть достаточно, чтобы защитить пещеру от любопытствующих охотников, но не от него.

— Не нравится это мне, — говорит один из мужчин. — Плохая это примета, все эти призраки. Это неправильно.

— Вот теперь ты сделался суеверным?

— Нет, но... Вэй Ин был связан с этим делом, а это то еще имя.

— Цзинь Гуанъяо — то еще имя, но погляди на него сейчас! Только и делает, что рыдает. Какой-то там заклинатель. Думал, он будет зрелищем позанятнее.

Еще дальше в пещере слышится другой голос, и за этим следует мгновение дезориентации — два разговора смешиваются, накладываются один на другой.

— Я могу убить тебя, есл...

— Это действительно о..?

— ...сопротивляется.

— ...анъяо? Да, это он.

— Прошу, — шепчет новый голос, и он звучит так, как будто его обладатель находится на пороге смерти. Пульс Сичэня подскакивает, и он стремительно прекращает действие заклинания. Кровь стучит у него в ушах. Он знает достаточно. Он знает, что Цзинь Гуанъяо здесь и вполне жив, чтобы страдать, и единственное, что стоит между ним и Сичэнем — это четверо человек.

Шоюэ лишь на миг вспыхивает в лунном свете, и голова часового с глухим стуком падает на землю. С обнаженным мечом Сичэнь проходит вглубь пещеры. Вход узкий, путь внутрь плохо освещенный, низкий и продуваемый ветром. Сичэнь вынужден идти, пригнув голову, не видя ничего дальше следующего поворота; нетерпение толкает его вперед, осторожность удерживает на месте. Мертвый, он никак не поможет Цзинь Гуанъяо.

Он заворачивает за угол — и оказывается лицом к лицу с тремя мужчинами, сидящими вокруг небольшого фонаря. Первый умирает, захваченный врасплох, не успев даже вскрикнуть, когда Шоюэ рассекает ему горло. В воздухе разливается запах крови. Второй мужчина хватает с земли копье и бьет им в Сичэня. Тот отступает назад, поспешно вскидывая ножны и принимая удар на них. Шоюэ вылетает из его пальцев и разрубает противника от плеча до паха. Он умирает мгновенно. Третий из мужчин дрожит от страха, чересчур крепко сжимая пальцы на рукояти своего лишенного души меча.

Эти люди даже не заклинатели. Сжалившись над этим последним, Сичэнь выбивает меч из его руки, а следом поднимает его за шкирку и тащит за собой из пещеры. Этот человек юн — ему, должно быть, только слегка за двадцать, и одежда его не сильно лучше лохмотьев. Сичэнь прижимает его к стене и кладет руку поперек его горла. Но не надавливает. Пока что нет.

— Мое имя — Лань Ванцзи, — произносит он ровным тоном и ждет, пока на лице человека напротив не отразится узнавание. Это не занимает много времени. Имя Ванцзи известно повсюду, и сейчас в темноте Сичэнь выглядит в точности как он. — Я пришел за Цзинь Гуанъяо.

Эти слова — удар впотьмах, но они срабатывают. Пленник Сичэня в ужасе пытается вытащить нож из рукава и заколоть его, но его рукам недостает ловкости. Сичэнь выхватывает у него нож и ломает пополам одной рукой.

— Где он? — спрашивает Сичэнь. — Можешь рассказать мне — или станешь рассказывать Вэй Усяню.

Пленник сжимается и дрожит, точно пожухлый лист.

— Ох, мужик, господин, достопочтенный заклинатель, Ханьгуан-цзюнь, я, я не знаю. Я ничего не знаю, клянусь. Какой-то человек, он называл себя Ляо Чжэнсу, нанял нас для охраны, и никаких вопросов. Я и не спрашивал. Я не знаю, чем занимался начальник.

— Что ты знаешь?

Парень явственно ломает себе голову в поисках хоть каких-то сведений, какие мог бы продать Сичэню.

— Вопросы! — выпаливает он, наконец. — Они задавали вопросы. И там был призрак! Такая... штука. Я видел, его держали в какой-то вроде бы сети, и слышал, как у него спрашивали о всяком. Поили его кровью.

Вопросы, думает Лань Сичэнь. Информация. Орден Цзинь не имел недостатка в богатстве, но валютой Цзинь Гуанъяо была информация. Он знал то, что другие пытались скрыть, и свободно делился этим богатством с Сичэнем — только с ним одним. Если бы тот, кто это сделал, был уверен, что его не разоблачат, тайны Цзинь Гуанъяо стали бы тем сокровищем, ради которого не жаль раскопать его могилу.

— Что изменилось? — спрашивает Сичэнь. Это несложный вопрос: как раз такой, какой дает человеку достаточно веревки, чтобы на ней повеситься.

— Та девица! — восклицает парень. — Его сестра! Эта сучка была с нами с самого начала. Всё шептала и что-то говорила начальнику.

Сестра?.. У Цзинь Гуанъяо было в избытке единокровных братьев и сестер, но Сичэнь не припоминает. чтобы кто-то из них был особенно близок к нему. Но тайны Цзинь Гуанъяо — глубокий колодец, и теперь, после всего, что произошло, Сичэнь может признаться сам себе, что он, в конечном счете, не знал А-Яо. Не по-настоящему. Никто не знал.

— Вчера тут были кое-какие неприятности, и девица эта... Затевает такая какой-то там чудной ритуал. Никого не впускают. А сегодня — она берет и пытается сбежать.

Сичэнь непроизвольно сжимает руку на плече парня, и тот морщится от боли.

— Что дальше?

— Она сбежала, — говорит тот. — Его... Цзинь Гуанъяо... привязали к алтарю. Вот все, что я знаю.

Сичэнь и его пленник рассматривают друг друга в белом свете луны. Что значит еще одна смерть в бесчисленной череде других, которые Сичэнь причинил во время войны? Он убил других охранников только потому, что те оказались у него на пути, и человек перед ним виновен ровно настолько же. Запрещено воскрешать человека из мертвых, запрещено выкрадывать его кости с места назначенного им наказания под землей. Невинные не начинают с «я не знаю». Но этот охранник, к тому же, молод и глуп, и сколько бы раз Сичэнь ни делал это — убивать он всё равно не любил.

— Проваливай. Не дай мне снова тебя поймать.

Он запечатывает парню рот, и тот срывается с места — пускается бегом в лес, как будто боится, что Сичэнь передумает. Сичэнь не смотрит, как тот сбегает. Он вновь поворачивается к пещере, и мрак опять поглощает его.

Теперь, когда охранники мертвы, пещера беззвучна, безмолвна, темнота безупречна и не нарушена ничем. Река выточила эти полости, и пока он идет, он слышит отдаленный шум черной воды и чувствует тревожное покалывание на коже. Темная энергия вьется в воздухе: свидетельство обиды за пределом его понимания. Люди умирали здесь. И всё же Сичэнь идет всё дальше, пока, наконец, слабый проблеск света не озаряет проход, и он не оказывается в пещере побольше, освещенной жутковатым сиянием.

В центре пещеры воздвигнут алтарь, и на нем, привязанный, лежит человек, крепко опутанный веревками и талисманами. Какой-то мужчина стоит над этим алтарем с ножом в руке. Сичэнь не принимает решения о том, чтобы сорваться с места. Он двигается еще до того, как в его мозгу сформировалась законченная мысль.

А-Яо!

Сичэнь прыжком пересекает каменный пол. Огонь вспыхивает под ним, и ему остается пол-мига, чтобы осознать, что он наткнулся на защитный барьер, прежде чем он вдыхает жар. Весь мир исчезает в пламени. Тело кричит ему бежать прочь, но здесь Цзинь Гуанъяо. Чувства Сичэня кричат, что это должен быть он — так что Сичэнь впивается зубами себе в нижнюю губу и терпит.

Его меч врезается в самое сердце барьера, и сопротивление обрушивается на него волной. Одежда дымится, мышцы болят от напряжения, боль, раскаленная и яркая, пронизывает каждое сочленение его тела. Он толкает Шоюэ вперед со всей яростью пяти лет, проведенных в трауре, и барьер поддается. Пламя гаснет. Его меч рассекает чистый воздух пещеры и разрубает пополам мужчину у алтаря. Шаг за неровным шагом, Сичэнь подтаскивает себя к алтарю и отталкивает умирающего в сторону, отчаянно вглядываясь в новое лицо человека, который должен был быть Цзинь Гуанъяо.

Он молод. Он спит или без сознания; под левым глазом у него уродливый рубец. Кто-то разбил ему губу. Сичэнь замирает над алтарем, захваченный тем, как вздымается и опадает грудь Цзинь Гуанъяо, захваченный дрожью его ресниц и очертаниями его щуплого тела, и скорбит по всем маленьким частичкам его, что были поглощены могилой и никогда не вернутся. Это не то лицо, которое он любил. Сичэнь с трепетом гадает, будут ли на этом новом лице ямочки, улыбнется ли оно хоть когда-либо. Он ли это? Может ли это и в самом деле быть он? Сомнения захлестывают Сичэня, и он отчаянно хватается за обнаженное запястье бессознательного человека. И тогда он чувствует это.

Дрожь энергии пробегает по его руке, цепь замыкается, и он ощущает, как его ци вздымается и перетекает в человека на алтаре. Этот процесс заставляет его хватать ртом воздух, но ему не больно. Это похоже на исполнение обещания. Сичэнь еще секунду глядит на лицо лежащего на алтаре человека, а следом достает меч и принимается разрезать путы и убирать талисманы. Ноги Цзинь Гуанъяо оказываются прибиты гвоздями к доскам внизу, и при виде этого Сичэня точно окатывает горячей волной. Он выдергивает гвозди голыми руками.

С алтаря доносится тихий стон.

Глаза Цзинь Гуанъяо распахиваются, и он приподнимается на локте, уставясь на Сичэня поверх своего израненного тела, словно во сне. Молчание повисает между ними. Взгляд Цзинь Гуанъяо останавливается на мече Сичэня, затем на его окровавленных руках и на его лице. Он отшатывается. Неразрезанные веревки по-прежнему удерживают его, и...

Опустошение разливается по его лицу. Оно застывает на грани плача, а следом срывается в абсолютное горе; его черты уродливо искажаются. Он начинает плакать. Его голова с тяжелым стуком падает обратно на камень. Слова умирают у Сичэня в горле. Он никогда не видел, чтобы Цзинь Гуанъяо плакал вот так. Даже в храме Гуаньинь, даже когда Не Минцзюэ спустил его с лестницы, Цзинь Гуанъяо никогда не переставал владеть собой. Он знал лучше многих иных: искреннее горе отталкивает зрителей, и это сродни надругательству — видеть, после всех этих лет, как он наконец обнажается полностью.

— А-Яо, — начинает он, и Цзинь Гуанъяо вздрагивает всем телом. Он всхлипывает теперь; не изящными крохотными слезами, но в жалкой и уродливой манере человека, которому только что разбили сердце.

— Просто сделай это, — хрипло выговаривает Цзинь Гуанъяо. Сделай что, едва не спрашивает Сичэнь, а следом осознаёт. Цзинь Гуанъяо пришел в себя и увидел Лань Сичэня, стоящего над ним с мечом. Цзинь Гуанъяо думает, что это Лань Сичэнь совершил с ним всё это.

— Я... нет, — произносит Сичэнь. Он отступает назад, давая Цзинь Гуанъяо пространство для маневра, но глаза у того закрыты. Он высвободил одну руку и теперь закрывает ею лицо. Сичэнь делает тогда единственное, что приходит ему на ум, и запечатывает меч. Осторожно опускает его на алтарь и отходит на шаг.

— Я здесь, чтобы спасти тебя, — говорит он. Он повторяет это снова и снова, пока не видит, что слова достигли цели. Цзинь Гуанъяо несмело открывает глаза. Его взгляд падает на меч рядом с ним, и он хватается за него, прижимает к себе, стиснув крепко, словно спасительную веревку. Тогда — и только тогда — он решается поднять на Сичэня взгляд сквозь влажные ресницы.

— Я не причиню тебе вреда, — обещает Сичэнь, сам готовый заплакать. — Никогда больше. Я знаю, что я сделал это, и я... Мне жаль. Мне так жаль.

Пальцы Цзинь Гуанъяо до белизны сжаты на Шоюэ, но Сичэнь видит, как к нему помалу возвращается самообладание. Его тяжелое дыхание постепенно успокаивается, становится более размеренным, и свободной рукой он вытирает слезы у себя с лица.

— Я жив, — говорит он наконец, и это не то чтобы вопрос. — Я жив. Что случилось?

— Не знаю, — говорит Сичэнь, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно и мягко. Цзинь Гуанъяо прямо сейчас — словно раненый зверь, и Сичэнь не хочет пугать его.

— Я был... — шепчет Цзинь Гуанъяо. — Я был в гробу. — Он вздрагивает. Его брови сходятся вместе, как будто он пытается вспомнить что-то. — Кто-то задавал мне вопросы, а потом я оказался здесь. — Он выглядит так, будто пытается не расплакаться снова. — Последнее, что я помню перед этим, — храм.

— Мне жаль, — шепчет Сичэнь. Цзинь Гуанъяо прерывисто вздыхает, все еще держась за Шоюэ, словно дитя, цепляющееся за игрушку, но ничего не говорит в ответ. — Могу я подойти ближе? — осторожно спрашивает Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо кивает. Он смотрит, как Сичэнь распутывает веревку, а следом Сичэнь помогает ему сесть. Разве странно это — положить руку на поясницу Цзинь Гуанъяо? Разве неправильно чувствовать, что прикасаться к нему — именно то, что нужно? Их жесты — словно ржавый ключ в старом замке, но они всё же подходят друг к другу.

— Спасибо, — тихо произносит Цзинь Гуанъяо, и это он. Это действительно он. Лицо другое, но голос, жесты, улыбка — все они на месте. Сичэнь думал, что никогда уже не увидит их снова.

Он осознаёт, что улыбается, и отворачивается, и Цзинь Гуанъяо никак не комментирует это.

— Здесь безопасно? — спрашивает он взамен.

— Думаю, да, — отвечает Сичэнь. — Я не столкнулся ни с кем особенно компетентным. — Он вспоминает о мертвеце, лежащем на полу, и подталкивает труп поближе к Цзинь Гуанъяо, чтобы тот взглянул. — Ты узнаешь его?

Цзинь Гуанъяо хмурится — самую малость.

— Не могу вспомнить, — говорит он, и его голос звучит удивленно. — Я знаю, что видел его однажды, но... Я не могу вспомнить.

Сичэнь смеется, хотя это и жестоко, и Цзинь Гуанъяо вопросительно глядит на него.

— Добро пожаловать в обычную жизнь, — говорит он, и на этот раз Цзинь Гуанъяо хмурится по-настоящему. Это делает его похожим на разозленного хомяка. Он еще чуть дольше смотрит на мертвого человека, а следом у него на лице расцветает легкая усмешка.

— Он был на конференции в Ланьлине, в составе группы торговцев, — торжествующе объявляет Цзинь Гуанъяо.

— Невероятно, — говорит Сичэнь предельно искренне, и Цзинь Гуанъяо смотрит на него так, словно не уверен: не посмеялись ли над ним только что. Что бы он ни увидел в лице Сичэня, это заставляет его опустить голову, уставившись в пол.

— Как много времени прошло? — спрашивает он едва слышным голосом.

— Пять лет, — отвечает Сичэнь.

— Пять лет, — повторяет Цзинь Гуанъяо. Он с трудом перебрасывает ноги через алтарь и как будто раздумывает, не сделать ли шаг, прежде чем отказывается от этой мысли. Без меча, со слабой ци, он полностью во власти Сичэня.

— Что ты собираешься со мной делать? — спрашивает он, и голос у него такой тихий.

Сичэнь не знает, что отвечать. То, что он хотел бы сделать, невозможно. Он хочет отправиться с ним обратно в Ланьлин и сидеть вместе с Цзинь Гуанъяо в садах прошлого, до того, как всё успело произойти. Он хочет поцеловать руку Цзинь Гуанъяо и сделать так, чтобы тот понял, как многое в Сичэне умерло вместе с ним, как ничто в Сичэне не осталась нетронутым горем. Он хочет спросить — почему.

— Я не знаю, — признается Сичэнь. — Позавчера я и понятия не имел, что снова тебя увижу.

Молчание расцветает между ними, и в тишине Сичэнь слышит свое сердцебиение, слышит, как разрозненные ноты мыслей начинают складываться в мелодию. Чего он хочет? Чего не хочет? Он думает о Цзинь Гуанъяо, лежащем на алтаре в слезах, и думает — только не этого. Что угодно, только не это.

Отдаленный звук голосов нарушает тишину. Цзинь Гуанъяо бросает на Сичэня панический взгляд. Шоюэ всё еще у него в руках, и он прижимает меч к себе еще один последний раз, прежде чем передать обратно Сичэню. Голос громкий и далекий, но приближается. И Сичэнь знает этот голос.

— Вэй Усянь, — шепчет Цзинь Гуанъяо. Никаких сомнений, что Ванцзи с ним. Цзинь Гуанъяо глядит на Сичэня с мольбой во взгляде, и Сичэнь слаб — всегда был слаб. Он знал, что он слаб, когда покинул Гусу, знал, что слаб, когда прошли первые сорок девять дней траура и его горе по-прежнему не уменьшалось и не поддавалось переговорам, сколько бы вестей о злодеяниях ни приходило к нему. Никто не мог сказать ничего, что помогло бы ему снова стать целым, но теперь...

Его сердце лежит с ним рядом на алтаре. Даже если это неправильно, даже если это глупо, даже если это приведет его к смерти — это именно то, чего он хочет.

— Если небезопасно быть Цзинь Гуанъяо, тогда будь кем-то еще, — говорит он, и Цзинь Гуанъяо улыбается — улыбается по-настоящему.

— Цзэу-цзюнь, — говорит он мягко.

— А-Яо, — отзывается Сичэнь. — Разве мы не ближе, чем это?

Голоса приближаются. Сичэнь и Цзинь Гуанъяо приводят себя в готовность, словно актеры, ожидающие, пока поднимется занавес, и вот он, Вэй Усянь. Сияние меча Ванцзи озаряет пещеру, и Сичэнь с Цзинь Гуанъяо оборачиваются, чтобы вместе встретить пришедших.


Глава 4
Два раунда переговоров и капитуляция


Голос Вэй Усяня слышно издалека. Его слова эхом отдаются от стен, повторяясь, сливаясь в неразличимый поток звуков. Он входит в пещеру в ореоле странного света: бледное сияние Бичэня вперемешку с нечестивым свечением его темного пути. Цзинь Гуанъяо при виде их пригибается, горбит плечи, словно бы пытается сжаться и спрятаться, и Сичэнь вспоминает — что случилось в последний раз, когда Цзинь Гуанъяо видел Ванцзи. Для Сичэня после событий в храме Гуаньинь прошло пять долгих, мучительных лет. Для Цзинь Гуанъяо — меньше дня.

— Не бойся, — мягко говорит Сичэнь. Он играет роль заклинателя, который успокаивает человека, попавшего в беду, но в то же время он искренен. Это повод для того, чтобы посмотреть на Цзинь Гуанъяо и улыбнуться. Цзинь Гуанъяо понимает — как всегда понимал — и робко улыбается в ответ.

— Вы знаете их? — спрашивает он, играя свою роль.

— Это мой брат и его спутник. Они здесь, чтобы помочь.

В этой фразе куда больше уверенности, чем Сичэнь чувствует на самом деле. Лицо Вэй Усяня окутано алой дымкой, а его тень шевелится, будто живое существо, пока он пересекает пещеру. Ванцзи за его спиной шагает молча, сжав губы в тонкую линию. В любое другое время, в любом другом месте Сичэнь был бы рад видеть брата, но здесь и сейчас Ванцзи — его враг. Что бы ни случилось, он не должен узнать, что Цзинь Гуанъяо жив.

— Брат, — окликает Сичэнь, и Вэй Усянь устремляется вперед.

— Цзэу-цзюнь! — с энтузиазмом восклицает он и останавливается перед самым алтарем. — Не ожидал увидеть тебя здесь! Как ты себя чувствуешь?

Сичэнь чувствует: нужно отвлечь их, не дать задать слишком много вопросов — и побыстрее. Он импровизирует. Лучшая ложь — это правда, в конце концов.

— Мне стало лучше, — говорит он, нацепив самую вежливую и самую фальшивую из своих улыбок. — Вчера со мной едва не произошло искажение ци в результате некоего таинственного воздействия на золотое ядро, но это неважно. Такая мелочь едва ли стоит упоминания.

Вэй Усянь морщится — самую малость, но Сичэнь не обращает на него особого внимания. Он смотрит на Ванцзи, своего младшего брата, своего всегдашнего товарища, единственного во всем мире, кто должен был бы понимать всю глубину скорби Сичэня. И всё же — Ванцзи не сказал Сичэню ни слова обо всем этом. Он знал, что в Юньмэне что-то происходит, знал, что Сичэнь болен, и не сказал ни слова.

Нет, Ванцзи не одобряет Сичэня и Цзинь Гуанъяо. В этом Сичэнь уверен.

— Ты был болен, — говорит Ванцзи.

Сердце Сичэня гулко стучит в ушах, к лицу приливает кровь, и он смутно понимает вдруг, что он не просто боится. Он в ярости. Он выдержал годы неодобрения, плохих советов, доброжелательных родственников, но чтобы Ванцзи, из всех людей, лгал ему — это невыносимо. Это приводит в ярость. Он преобразует свой гнев в ряд отточенных слов и говорит.

— Как же так выходит — ни один из тех, кого я люблю, не может быть честен со мной? — спрашивает Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо рядом с ним на алтаре замирает. — Неужели я выгляжу так, словно вежливая ложь принесла мне хоть сколько-то счастья?

— Я не лгал, — отвечал Ванцзи. Его лицо неподвижно, но Сичэнь надеется, что его задело за живое.

— Если придираться к формальностям, он не лгал тоже.

— Друзья, досточтимые нефриты Гусу, благородные мужи — и вот тот человек за вами, кем бы он ни был, — может, нам стоит продолжить этот спор позднее? К примеру, когда мы выберемся из пещеры, где проводили темные ритуалы. — Глаза Вэй Усяня мрачно отблескивают алым, будто потусторонний огонь горит в его черепе. Сичэнь не доверяет ни ему, ни его темному пути, но он решает пока что не давать волю ярости. Лучше приберечь ее, использовать как отвлекающий маневр позже, если понадобится..

— Сдерживание, защита, призыв, голос, — говорит Вэй Усянь, и знаки, названные им, загораются и затем гаснут. Его взгляд падает на Цзинь Гуанъяо, точно удар, и он улыбается. За его улыбкой прячется смерть. — Кстати, кто ты такой?

Сичэнь хочет вмешаться — невыносимо, так, что вся кожа зудит, — но он держит рот на замке. Если он вдруг начнет говорить за незнакомца, это будет слишком подозрительно, и потому он вынужден изводиться молча, пока Цзинь Гуанъяо выходит в центр сцены.

— Старейшина Илина, господин, я... я мало что знаю, — говорит Цзинь Гуанъяо. В его речи слышен сильный юньмэнский акцент, так далекий от безупречного произношения повелителя Башни Кои. Это прекрасный отвлекающий ход. Никто и не подумает подозревать, что такой акцент принадлежит бывшему Верховному Заклинателю. — Меня зовут Хуа Фанцзы. Я странствующий заклинатель. Я работал поблизости от границ Юньмэна, когда один человек нанял меня, чтобы помочь построить небольшой защитный барьер. Я пришел сюда, думая, что буду работать, а в итоге оказался привязан к этому алтарю...

«Хуа Фанцзы» вздрагивает и поворачивается к Ванцзи и Сичэню.

— Вы ведь из Гусу, верно? Вы против темного пути? — Он умоляюще смотрит на Ванзци, словно бы боится, что Вэй Усянь причинит ему вред. Это восхитительное представление, и это немного успокаивает страх Сичэня. Возможно, они выберутся отсюда живыми.

— Они — да, я — нет, — жизнерадостно отвечает Вэй Усянь. — Но не бойся, я тебя не обижу. Человеческие жертвоприношения — для мерзавцев и недоучек.

— Вэй Ин, — укоряюще произносит Ванцзи.

— Знаю, знаю, — отмахивается Вэй Усянь. Он смотрит куда-то в воздух над алтарем, и энергия обиды закручивается вокруг него медленными струями. Его глаза движутся, прослеживая нечто, невидимое Сичэню, а затем он оборачивается к Ванцзи и улыбается.

— Я нашел, кого здесь можно расспросить, — радостно говорит Вэй Усянь. — Лови меня! — Он пошатывается, и Ванцзи мгновенно оказывается рядом, подхватывая его тело прежде, чем оно рухнет на землю. Вэй Усянь остается недвижен, с закрытыми глазами и бледный как труп, но облако темной энергии клубится вокруг него, точно туман около горной вершины.

«Хуа Фанцзы» недоумевающе смотрит на Ванцзи, но явно не осмеливается спрашивать.

— Сопереживание, — поясняет Сичэнь. Страх возвращается с новой тошнотворной силой. Что знает Вэй Усянь? Что он уже видел, и что видит сейчас? Сичэнь не может сражаться с ним. Сичэнь мог бы направить Ванцзи по ложному следу, будь он один, но против двоих...

— Что ты делаешь здесь, брат? — спрашивает Ванцзи.

— Расследую.

— У тебя было искажение ци?

— Я выжил, — отрезает Сичэнь, и Ванцзи больше не задает вопросов. Они так и сидят в молчании, в пропахшей кровью пещере, энергия обиды касается их кожи, точно липкий туман, и несколько минут спустя Сичэнь подходит к Цзинь Гуанъяо и начинает осторожно направлять ци к его ранам. Он занимался исцелением на поле боя сотни раз, и оттого это легче — проделывать нужную последовательность движений, действовать так, словно под его ладонями сейчас вовсе не его личное чудо. Цзинь Гуанъяо здесь.

Наконец, Вэй Усянь шевелится на руках Ванцзи и выпрямляется, криво улыбаясь. Сичэнь ужасно, чудовищно завидует. Он не должен, конечно. Но Цзинь Гуанъяо — рядом с ним, полный боли и страха, а Лань Сичэнь не может даже назвать его по имени.

— Прошу прощения, — прерывает он, когда кажется, что Вэй Усянь и Ванцзи сейчас начнут целоваться. — Что ты нашел?

— Всё это место устроено для того, чтобы говорить с мертвыми, — поясняет Вэй Усянь, и улыбка сходит с его лица. Он вздыхает и выворачивается из объятий Ванцзи, мгновенно — стоит его ступням коснуться камня — превращаясь вновь в Старейшину Илина. Он говорит как человек, который прошел через смерть и вышел с другой стороны.

— Сюда приводили заклинателей и крестьян, а потом убивали на алтаре. Их тела стали составляющими для ритуала, а души были разбиты, ослаблены и принесены в жертву, чтобы восстановить другую душу. Люди, которые втайне раскопали эту могилу, задавали вопросы про деньги, сокровища и секреты, и был только один дух, способный ответить на эти вопросы, и они очень, очень сильно хотели знать.

— Чей дух? — спрашивает Сичэнь, глядя Вэй Усяню прямо в глаза — соврет он или нет.

Старейшина Илина, погибель клана Вэнь и создатель Тигриной Печати, поспешно прячется за спину Ванцзи. Видны только его руки, обхватившие Ванцзи за пояс, и Сичэнь с трудом подавляет желание вздохнуть. Голос Вэй Усяня приглушен одеждами Ванцзи.

— Я только хочу сказать: я его труп точно не выкапывал! Не для того я столько старался, чтобы его похоронить! У меня, конечно, плохая репутация насчет поднятия мертвецов, но вот к этому я вообще никакого отношения не имею.

— Вэй Усянь, — произносит Сичэнь.

— Это Цзинь Гуанъяо, — бормочет Вэй Усянь. — Кто-то тайно вырыл его гроб. Мы... в общем, мы его нашли. Он тут в соседней пещере.

— Покажи мне, — требует Сичэнь.

Вэй Усянь высовывает голову из-за Ванцзи и изучает Сичэня, а затем начинает тянуть Ванцзи к выходу. «Хуа Фанцзы» вдруг говорит очень тихо:

— Почтенные заклинатели, я не могу идти.

— Брат, останься здесь с ним, — предлагает Сичэнь в порыве вдохновения. Цзинь Гуанъяо может справиться с Ванцзи: его брат целеустремлен и проницателен, но он ему нелегко дается общение с людьми. Ванцзи кивает. Идеально. Сичэнь оставляет их в темноте и следует за Вэй Усянем к гробу его братьев.

Пещера, где лежит бывший гроб Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо, пугающе тесная; она наполнена костями и мерзким ощущением накопившейся энергии обиды. Сам гроб разбит, его крышка расколота с одной стороны и валяется в пыли. На вид ничего особенного, и всё же — Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ томились здесь годами.

— Где Не Минцзюэ? — спрашивает Сичэнь.

— Не знаю, — говорит Вэй Усянь, а затем сжимает губы в тонкую линию. Он опускается на колени возле гроба и щурится, словно пытается что-то разглядеть. — Я многого не знаю. Что знаешь ты, Сичэнь? Почему ты здесь?

— Расспрос, — просто отвечает Сичэнь. — После того, как мое ядро вчера подверглось воздействию, я хотел узнать, что изменилось. Я спросил духов, где Цзинь Гуанъяо, и они привели меня сюда.

— Но его здесь больше нет, — задумчиво бормочет Вэй Усянь. — Духа Цзинь Гуанъяо, я имею в виду. Они, должно быть, держали его здесь месяцами, это место прямо истекает энергией обиды — но сейчас он исчез. — Сердце Сичэня начинает биться чаще. — Позавчера я призвал его, но на середине призыва связь оказалась разорвана. Думаю, эти люди запаниковали. Они не хотели, чтобы я получил доступ к духу. Поэтому они использовали части трупа в ритуале, чтобы уже точно никто не смог больше призвать Цзинь Гуанъяо.

— Ритуал... — повторяет Сичэнь в ужасе от того, что Вэй Усянь уже знает.

— Насколько мне кажется, этот ритуал похож на тот, что призвал меня в тело Мо Сюаньюя, — тихо произносит Вэй Усянь, и у Сичэня холодеет внутри.

Он всё-таки знает. Сичэнь думает, не запечатать ли ему рот. Он думает, не попробовать ли оглушить его или связать, но это Старейшина Илина, и в этой пещере темной энергии больше, чем воздуха, и Сичэнь никак не сможет одолеть его. Если только не прикончить его одним ударом. От этой мысли Сичэню становится совсем нехорошо. Он хочет защитить Цзинь Гуанъяо — хочет этого каждым ударом сердца, каждой каплей крови в своем теле, — но этого он сделать не может. Не с Сычжуем, не с Ванцзи. Не с Вэй Усянем.

— Но знаешь что, — продолжает Вэй Усянь. — Если он и вернулся, не думаю, что это хоть в малейшей степени мое дело.

В пещере тишина, пустой гроб лежит между ними, и наконец Сичэнь осмеливается заговорить.

— Нет? — шепчет он, почти боясь надеяться.

— Кто я такой, чтобы мешать кому-то еще начать заново? — тихо говорит Вэй Усянь. — Скольких людей убил я? Мать, учитель, сестра — только начало моих преступлений. И к тому же... это всё только предположения. Нет никаких доказательств, что он жив. — Вэй Усянь поднимает голову и подмигивает.

— Вэй Усянь... — выговаривает Сичэнь и отворачивается, не в силах вынести его понимающей улыбки. Он был готов к худшему с тех пор, как вошел в эту пещеру, и эта неожиданная доброта оказывается едва ли не слишком сильным ударом. Сичэню не сразу удается взять себя в руки достаточно, чтобы выразить благодарность.

— Я ничего не делал, — говорит Вэй Усянь. — Я рад, что твое ядро, похоже, восстановилось. Я предупредил бы тебя о путешествии в Юньмэн, но мы и правда не знали, какой кавардак здесь произойдет.

— Что ты сделал, чтобы восстановить мое ядро?

— Честно? Понятия не имею. Может, это был вообще не я. Если Цзинь Гуанъяо призвали обратно в его тело, это могло исправить тот болтающийся поток энергии, — но я этого не делал. Оно как-то само получилось.

— Хмм, — кивает Сичэнь, и впервые за годы он чувствует себя так, словно... ему повезло. Ему невероятно повезло. Он будто проснулся, будто последние годы были лишь долгим ужасным кошмаром, и в то же время ему кажется, что он во сне. Кажется невозможным этот вот разговор над открытым гробом, и еще более невозможным — то, что Цзинь Гуанъяо жив и ждет его здесь за стеной. Его гнев растаял, сменившись чем-то незнакомым. Возможно, это надежда. Сичэнь опускает взгляд на гроб и вдруг пинает его в глупом порыве, и Вэй Усянь смеется.

— Осторожно, занозу не загони, — советует он.

Вдвоем они быстро осматривают помещение и, не найдя ничего интересного, возвращаются в соседнюю пещеру. «Хуа Фанцзы» сидит на алтаре, и Ванцзи передает ему слабо мерцающую энергию. Они оба поднимают взгляд на Сичэня — одновременно — и Сичэнь хочет улыбнуться. Он не делает этого. Его гнев — лучшее оружие против Ванцзи; законопослушного, праведного Ванцзи, который совсем не умеет лгать так, как Сичэнь.

— Его нет здесь, — говорит Сичэнь; его губы складываются в ровную, безрадостную линию. Изобразить скорбь совсем несложно; он носил это выражение так долго, что оно приросло к лицу, словно маска. — Нам следует забрать господина Хуа в Гусу и позаботиться о его ранах.

— Лучше это сделать тебе, а мы останемся здесь и поизучаем кое-что еще, — предлагает Вэй Усянь, шаркая ногой по одному из узоров на земле.

Ванцзи смотрит на Вэй Усяня, потом на Сичэня, потом качает головой.

— Брат, ты был нездоров. Позволь нам сопровождать тебя.

— Лань Чжань, — возражает Вэй Усянь. — Кто-то должен остаться здесь и охранять доказательства. И потом, тут столько всего можно расследовать! — последнее он произносит едва ли не нараспев, и Цзинь Гуанъяо смотрит на него так, будто готов забраться назад в гроб.

— Что ж, расследуй, — неохотно соглашается Ванцзи. — Мы отправим сигнал, чтобы вызвать подкрепление.

Он не упоминает о безопасности Вэй Усяня. В этом нет нужды. В таком месте, как это, полном до краев темной энергии, Вэй Усянь в безопасности настолько, насколько это возможно.

— Ну да, конечно, — отвечает Вэй Усянь. — О, Лань Чжань, только не позабудь обо мне в дороге!

— Мгм. Я скоро вернусь.

Цзинь Гуанъяо ловит взгляд Сичэня, и они переглядываются в молчаливом сочувствии. «Они всегда такие?» — написано на его лице. Увы, всегда.

— Идем, — говорит Сичэнь Цзинь Гуанъяо, поднимает его на руки и выходит.

Если Вэй Усянь и Ванцзи намерены строить глазки друг другу, пусть занимаются этим наедине. Есть странное удовлетворение в этой грубости, в поступках, которые он никогда бы не решился совершить прежде, и когда Сичэнь добирается до выхода из пещеры и видит звездное небо наверху, он думает о том, чтобы просто улететь прочь и никогда не вернуться.

Это желание длится недолго. Цзинь Гуанъяо шевелится — едва заметно, словно ему неудобно, — и Сичэнь тут же вспоминает о несметном числе его ран. Он осторожно опускает его на траву около тела охранника и начинает играть тихую мелодию исцеления, зная, что этого не будет достаточно. Ему нужна настоящая медицинская помощь. Ему придется вернуться в Гусу. Сичэнь с удивлением понимает, что не хочет возвращаться, что его тошнит от его комнат, от ордена, от безжалостного и неизменного ритма монашеской жизни. Он хочет сбежать.

Но здоровье Цзинь Гуанъяо важнее желаний Сичэня, и потому Сичэнь продолжает играть. Мелодия исцеления — медленная, нежная, предназначенная для того, чтобы облегчать течение потоков энергии в поврежденном теле. А-Яо научил его этому. Эта техника — военный трофей, украденный с погребального костра клана Вэнь. Пока Сичэнь играет, усталая улыбка появляется на лице Цзинь Гуанъяо, и он касается самого краешка рукава Сичэня.

— Спасибо, — шепчет он хрипло. Сичэнь не может прервать мелодию, чтобы ответить, но он надеется, что Цзинь Гуанъяо знает. Он надеется, что каждая нота, каждое движение, каждый жест ясно показывают, как же сильно Сичэнь хочет, чтобы Цзинь Гуанъяо снова был в порядке.

Звуки шагов нарушают музыку, и Ванцзи появляется из пещеры. Он кивает Сичэню, снимает сигнальный огонь с пояса и запускает его в небо. Символ их клана ярко вспыхивает в ночи, и Сичэнь позволяет своей мелодии плавно сойти на нет. Вскоре заклинатели клана Лань заполонят эту пещеру, осматривая вещи всех тех людей, которых убил Сичэнь. Он надеется, что они ничего не найдут.

Они возвращаются в Гусу. От этой мысли Лань Сичэню становится нехорошо, и всё же — возможно, это его последнее возвращение. Это придает ему смелости. Он ушел однажды. Он может уйти снова, и снова, столько раз, сколько понадобится. Твердо держась за эту мысль, он берет Цзинь Гуанъяо на руки, и они с Ванцзи взмывают в воздух. Луна прибывает, уже почти полная, и ее свет обращает всё в черненое серебро. Они летят в тишине по серебряной небесной дороге, лес внизу мелькает смазанными пятнами. Сичэнь устал, его тело не одобряет столь поздний час, но он переживал вещи и похуже. Цзинь Гуанъяо — в его руках, спит или притворяется спящим, и стоит Сичэню подумать об этой невозможной реальности — он становится легче перышка.

Рядом с ним Ванцзи летит, подставив лицо ветру, суровый, готовый к битве. В лунном свете он почти в точности походит на редкие воспоминания Сичэня об их отце. Цинхэн-цзюнь редко улыбался. Лань Ванцзи досталась более счастливая жизнь, чем их отцу. Из всего, что остается в Гусу, труднее всего думать о том, чтобы покинуть его, — но Лань Ванцзи больше не тот застенчивый ребенок, что везде следовал за Сичэнем по пятам. У него есть партнер и сын, и когда Сичэнь уйдет, найдутся другие, кто позаботится о нем.

Лань Сичэнь любит своего брата. Он всегда будет любить своего брата, как бы сильно ни злился на него, но среди всего того, что он понял в храме Гуаньинь, есть вот что: любовь не равна пониманию. Ему не нужно, чтобы Ванцзи понимал его любовь или причины его поступков. Если это — последний раз, когда он летит рядом со своим братом, этого достаточно.

Они одолевают половину пути, когда брат Сичэня заговаривает.

— Я могу понести его, — предлагает он.

— Нет, — отрезает Сичэнь.

— Ты болен, — повторяет Ванцзи, и на сей раз это просьба.

Сичэнь чувствует, как его гнев разгорается снова. Это против всех его дипломатических привычек — быть настолько злопамятным, но как бы сильно он ни желал примирения, он не может погасить пылающий в нем огонь. Он не отвечает. Они уже в воздухе над Гусу, когда Ванцзи говорит снова.

— Возможно, Вэй Ин сможет найти его еще раз, — тихо произносит он.

— Возможно, — эхом отзывается Сичэнь, совершенно точно зная, где сейчас дух Цзинь Гуанъяо. Интуиция подсказывает ему держать рот закрытым, увести разговор подальше от этого обрыва. И всё же он говорит. Если это — их последняя ночь, он хочет быть честным.

— Ванцзи, когда Вэй Усянь был мертв, что бы ты сделал, чтобы увидеть его снова? Что, если бы у тебя был один шанс его увидеть, и ты бы упустил его? Что тогда?

Ванцзи молчит .

— Цзинь Гуанъяо — не Вэй Усянь, — говорит он, когда они начинают снижаться к Гусу.

— Да, — соглашается Сичэнь. — Ты любишь Вэй Усяня.

Он не добавляет, что он любил Цзинь Гуанъяо, но думает, что Ванцзи и так слышит это в его словах. Они проходят через первый защитный барьер Гусу, и «Хуа Фанцзы» шевелится на руках у Сичэня.

— Брат, — очень серьезно говорит Ванцзи. — Перестать обвинять себя. Ты не подвел его. Он подвел тебя.

Лицо Ванцзи выглядит таким искренним в бледном лунном свете. Он не понимает, что чувства Сичэня к Цзинь Гуанъяо — в равной мере любовь и вина. Сичэнь провел свою жизнь в попытках быть хорошим примером для него и всех остальных, и все они были так разочарованы, когда Сичэнь оказался таким несовершенным.

— Мы подвели друг друга, — негромко произносит Сичэнь. — Если бы я мог загладить вину перед ним, я бы сделал это. Я больше не хочу быть один.

— Ты не один, — яростно говорит Ванцзи.

— Младший мой брат. Я всё еще рассержен на тебя.

— Я хотел защитить тебя.

Защитить и не позволить увидеть, как будут выкапывать кости его друга. Не позволить увидеть призрак Цзинь Гуанъяо, когда призрак Цзинь Гуанъяо был с ним каждый день все эти пять лет.

— Он тоже этого хотел, — отвечает Сичэнь и знает, не глядя, что эта колючка вонзилась глубоко. — Хотел бы я, чтобы он меньше меня защищал и больше доверял. Я должен был быть смелым, как ты.

— Ты не знал, — возражает Ванцзи.

— Но теперь знаю, — тихо говорит Сичэнь.

Цзинь Гуанъяо в его руках проснулся и лишь притворяется спящим, и этот разговор вскоре окончится. Сичэнь испытывает искушение попрощаться напоследок с братом, сказать ему, что он гордится тем сияющим источником света, которым стал его маленький Лань Чжань. Но он молчит. Он кладет руку на плечо брата и улыбается ему со всей приязнью, какую только может вызвать в себе, а затем они приземляются в Облачных Глубинах, и их тут же окружают ланьские заклинатели с множеством вопросов.

Толпа разделяет их, и Сичэнь не сопротивляется. Лань Цижэнь уже идет к ним, и Сичэнь готовится к последней лжи, которую ему придется рассказывать своему дяде.

***

Сичэнь переживает ночь и просыпается ближе к полудню; всё тело ноет от вчерашних неожиданных усилий. Но эта боль — куда лучше, чем чувствовать, как распадается его золотое ядро, и он приветствует ее. Он встает, потягивается, затем добывает свой завтрак и съедает его в последний раз в уединении своих комнат. Когда-то это были комнаты его отца, а после того, как он уйдет, возможно, они перейдут к Ванцзи. Это хорошая мысль. Он и эти комнаты достаточно долго терпели присутствие друг друга; пришла пора им обоим сменить общество на более приятное.

Покончив с завтраком, Сичэнь откидывается на спину, готовясь к последнему делу, которое нужно выполнить, прежде чем покинуть это место. Он должен поговорить с Цзинь Гуанъяо. Он должен знать. Сичэнь хочет услышать из уст самого Цзинь Гуанъяо, почему он сделал всё то, что сделал, хочет услышать его оправдания. Он хочет, чтобы его убедили, хотя и знает, что этого не произойдет. Он также знает, что это не имеет значения.

А-Яо будет думать об этой беседе как о переговорах, но это не так. Это капитуляция. Ничто из того, что говорили, пока Цзинь Гуанъяо был мертв, не смогло убедить Сичэня перестать любить его, и он сомневается, что любые слова, сказанные теперь, когда Цзинь Гуанъяо жив, изменят это. Сичэнь любит его — и на этом всё; так же, как Ванцзи любит Вэй Усяня, так же, как его отец любил их мать. Эта любовь разрушила его, изменила непоправимо, но, возможно, он может быть полезен снова — пусть даже только для Цзинь Гуанъяо.

Он встает и приводит себя в порядок перед зеркалом, поправляет одежды. Он странно спокоен. Он готов — точно настало утро давно ожидаемой казни. Он выходит. Цзинь Гуанъяо в той же комнате, где Сичэнь оставил его прошлой ночью, и его глаза широко распахиваются, когда Сичэнь поднимает занавесь и проскальзывает внутрь.

— Цзэу-цзюнь, — говорит он.

— Тише, меня не должно здесь быть, — отвечает Сичэнь. Кажется, будто ему снова неполных двадцать, будто он прокрался сюда, впервые нарушив распорядок. Он подмигивает, и поднятые плечи Цзинь Гуанъяо опускаются — совсем немного.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— Я хотел поговорить с тобой, — признается Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо напрягается снова. Сичэнь берет его за руку, проверяет его пульс и следит, как ритм поднимается и утихает в ответ на близость к нему.

— Как ты себя чувствуешь? — нежно спрашивает он.

— Уже лучше, — отвечает Цзинь Гуанъяо. Он может стоять, к чести здешних врачей, но всё еще выглядит усталым. Его ужасные окровавленные лохмотья сменили на чистые, ничем не примечательные одежды, и без крови на лице он куда больше похож на себя самого. Он выглядит юным. Владелец тела, должно быть, был не старше, чем Сичэнь в начале Низвержения Солнца.

— Давай присядем, — предлагает Сичэнь и указывает на низкий столик, как во всех гостевых комнатах. Цзинь Гуанъяо наливает им чай, и Сичэнь делает долгий глоток, прежде чем начать.

— Для меня прошло пять лет, — говорит он, и его усталость, должно быть, отражается в голосе, потому что Цзинь Гуанъяо опускает голову. — Точнее, не совсем пять лет. Осталось сорок семь дней до точной годовщины. Я не собирался считать дни, но когда перестал, все дни сливались воедино, и я не мог ни за чем уследить. Тогда мой дядя перестал просить меня участвовать в делах ордена.

Цзинь Гуанъяо делается очень незаметным и тихим.

— Мне не хватало тебя, — говорит Сичэнь. — Не думаю, что я был честен больше нескольких раз с тех пор, как ты умер. Следует оставаться дипломатичным. Ты ведь понимаешь. Но — и я знаю, что это одновременно эгоистично и неправдоподобно, — я хотел бы, чтобы сейчас мы были честны друг с другом.

Теперь Цзинь Гуанъяо выглядит уже не жалким, но испуганным. Вправду ли это необходимо? Или Сичэнь кажется ему настолько угрожающим?

— Я начну, — говорит Сичэнь. — Мне не хватало тебя. Я не собираюсь причинять тебе вред, что бы ты ни сказал.

Цзинь Гуанъяо явно не слишком обнадежен этим. Сичэнь поднимает чашку и делает глоток, давая Цзинь Гуанъяо столько времени, сколько нужно, чтобы собраться с мыслями.

— Похоже, ты уже принял решение о том, как поступишь, невзирая на то, что я скажу, — наконец шепчет он. — Я хотел бы знать твой приговор.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — повторяет Сичэнь со всей возможной убежденностью. Он опускает пустые ладони на стол и ждет.

— Я не понимаю, — произносит Цзинь Гуанъяо, и Сичэнь вздыхает. Он пытается держаться ободряюще, но у него, очевидно, ничего не выходит. Цзинь Гуанъяо смотрит так, словно боится, что в любой момент Сичэнь перепрыгнет через стол и задушит его голыми руками.

— Я люблю тебя, — говорит Сичэнь, глядя ему прямо в глаза. Вот так. Прямее быть уже невозможно. — Я люблю тебя и мне не хватало тебя. Мне не хватало тебя каждый день, пока ты был мертв, и каждый день я ненавидел самого себя за это. Я ненавидел то, что ты убил нашего брата. Ненавидел то, что ты лгал мне, что ты обратился к заговорам и убийствам, когда тебе нужна была помощь, вместо того, чтобы попросить меня.

— Я ненавижу то, что не помогал тебе достаточно, когда ты был жив, — яростно продолжает Сичэнь. Он понимает, что повысил голос, и делает усилие, чтобы говорить тише. — Ненавижу то, что Не Хуайсан обманул меня.

Он думал, что он спокоен, прежде чем войти в эту комнату; он ошибался. Теперь, начав говорить, он словно бы истекает кровью — точно слова выплескиваются прочь, пока он не остается ни с чем. Цзинь Гуанъяо смотрит на него с потрясением и ужасом, но Сичэнь не останавливается. Он не может. Кажется, будто он произносит речь на собственных похоронах, и если замолчать — он не знает, сможет ли заговорить снова.

— Ненавижу, что убил тебя. — Он чувствует, как на глазах выступают слезы. В горле жжет и першит, и выталкивать слова приходится с усилием. — Прости, — хрипло говорит он. — Мне жаль. Мне очень, очень жаль... я...

— Не извиняйся, — прерывает Цзинь Гуанъяо. Он всё еще выглядит потрясенным, но уже не испуган. Он тянется через стол и берет ладонь Сичэня в свои руки.

— Я прощаю тебя, — выговаривает он. — Я простил тебя еще до того, как умер, я... Сичэнь, не извиняйся передо мной. Ты был единственным человеком, благодаря которому моя жизнь имела смысл.

— Тогда почему ты не доверял мне? — требовательно спрашивает Сичэнь. Он едва узнает собственный голос сквозь завесу горя. — Почему ты не позволил мне помочь тебе?

— Я хотел быть тем, кем ты меня считал, — шепчет Цзинь Гуанъяо. — Я так сильно этого хотел, но я боялся. Боялся Не Минцзюэ, я... я думал, ты будешь ненавидеть меня, как все остальные.

— Я люблю тебя, — повторяет Сичэнь.

— Все так говорят. Это ничего не значит.

— Значит, когда это говорю я, — отвечает Сичэнь, и лицо Цзинь Гуанъяо искажается. Он отдергивает руки и закрывает лицо, наклонив голову, и начинает плакать. Его плечи содрогаются, дыхание вырывается рваными клочьями, но он не всхлипывает. Он плачет в абсолютном молчании, как любой ребенок, слишком рано понявший, что никто не придет и не утешит его. Сичэнь обходит стол и обнимает Цзинь Гуанъяо за плечи, и Цзинь Гуанъяо цепляется за него и плачет.

— Прости, — бормочет он. — Прости.

— Не извиняйся, — шепчет Сичэнь, осторожными, короткими движениями гладя его по спине. — Ты ничего не сделал мне.

Цзинь Гуанъяо смеется — это страшный звук.

— Все остальные мертвы, — говорит он. У него перехватывает дыхание. — Я убил свою жену, — произносит он с неверящим ужасом. — Я убил свою жену, я держал в заложниках Цзинь Лина, и ради чего? Я всё равно... всё равно умер.

Он срывается на безмолвный всхлип, вздрагивает всем телом, пытаясь вдохнуть. Его голова — под подбородком Сичэня, и несмотря на все страдания, Сичэнь не может удержаться от толики радости. Ему никогда еще не доводилось держать Цзинь Гуанъяо так близко. Так что он сидит и обнимает его до тех пор, пока наконец слезы не иссякают, и Цзинь Гуанъяо выпрямляется, глядя на него через слипшиеся ресницы. Сичэнь хочет целовать его лицо. Он не делает этого. Он убирает волосы Цзинь Гуанъяо с лица, и тот дрожит, словно вот-вот заплачет вновь.

— Сичэнь, — шепчет он и тут же закрывает рот.

— Да? — осторожно спрашивает Сичэнь.

— Что мы будем делать?

Сичэнь не может солгать. Он мог бы обойти эту тему, притвориться, что не мечтал именно об этом с того момента, как обнаружил, что Цзинь Гуанъяо жив. Нет — еще раньше. С того момента, когда Цзинь Гуанъяо умер, дух Сичэня не мог найти покоя в собственном теле, стремясь воссоединиться с тем, кого больше не существовало.

— Давай уйдем, — говорит он. — Отправимся куда-нибудь еще.

— Куда? — спрашивает Цзинь Гуанъяо.

— Куда угодно, — отвечает Сичэнь. — Куда-нибудь подальше, туда, где безопасно. Я не участвовал в делах ордена с самой твоей смерти.

— Прости, — снова шепчет Цзинь Гуанъяо. Самообладание возвращается к нему, хотя его лицо всё еще залито слезами — его новое лицо, с красными пятнами сейчас. Сичэнь легонько щелкает его по лбу, как делал с Ванцзи, когда они были детьми.

— По-моему, мы уже договорились, что нам обоим жаль, — замечает он, и Цзинь Гуанъяо не смеется — но он улыбается, самую малость. Тут он, похоже, осознает, насколько они близко, и с извиняющимся видом отстраняется, склонив голову. Он отходит на пару шагов и кланяется. Его лоб касается пола, и он лежит так, распростершись, извиняясь без слов.

— Поднимайся! — яростно говорит Сичэнь. — Мне никогда не нравилось видеть, как ты унижаешься.

Цзинь Гуанъяо лежит ничком еще мгновение и только потом садится.

— Спасибо, — наконец говорит он. Его голос дрожит от эмоций. — Мне кажется, ты — единственный добрый человек во всем этом мире, Лань Сичэнь.

— Всё не так уж плохо, — отвечает Сичэнь. — Как насчет той женщины, которая продавала нам сладости со скидкой на рынке в Ланьлине?

Цзинь Гуанъяо по-прежнему не смеется, но улыбается. Улыбка перетекает в полный обожания взгляд, словно бы он не в силах поверить, что Сичэнь в самом деле перед ним. Настоящий ли это взгляд? Сичэнь не знает, и его это не волнует. Что — настоящее, что — игра? Различить невозможно. Всё — одно и то же. Он улыбается в ответ.

В знакомом мне доме я пение ваше слыхал, — начинает он, цитируя стихи Ду Фу, и смотрит, как лицо Цзинь Гуанъяо наполняется недоверчивым счастьем. — У старого друга я с вами встречался не раз. Здесь, к югу от Цзяна, прекрасные есть уголки. Цветы опадают — я снова приветствую вас.

Прежде они с Цзинь Гуанъяо выпивали вместе поздней ночью под крышей Башни Кои, и цитировали друг другу стихи под тысячами звезд. Цзинь Гуанъяо был таким остроумным, и образованным, и полным интереснейших сплетен, и Сичэнь был так счастлив иметь такого друга. Эти воспоминания мучили его годами, проходя перед его глазами снова и снова, пока не выцвели, точно истертая ткань, — но сейчас они сияют ярче, чем когда-либо. Сичэнь наконец-то свободен от них.

Будут другие беседки, и другие ночи, новые чаши вина и новые стихи — потому что теперь, когда Цзинь Гуанъяо вернулся, всё стало новым опять, и всё возможно.

Далеко на север был я увлечен волной мятежной, но меня счастливый случай спас от смерти неизбежной, — шепчет Цзинь Гуанъяо. Это тоже стихи Ду Фу, сложенные им после долгой разлуки с женой. Сичэнь берет Цзинь Гуанъяо за руку, пока тот произносит последние строки. — Ночь глубокая настала: в полуночном освещеньи друг на друга смотрим молча, словно видим в сновиденьи.

Они уходят этой ночью, летя на Шоюэ, и следуют за западным ветром.
цитировать