Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 153353

Повесть об искушении и праведности

саммари: История Мэй Чансу от первой битвы при Мэйлин до второй, по событиям канона, но с одним небольшим дополнительным обстоятельством. Которое и превращает сурового мстителя в... сами увидите.

примечания: Рабочее название этого фика - "Анжелика, маркиза Буйволов". Тернист и сложен путь героя к цели... и усыпан павшими к его ногам мужчинами. Также мимо пробегали гламурные вампиры и сексуальные оборотни. Любовный роман; полиамория; 15 мужчин Мэй Чансу; хули-цзин; исцеляющий секс.
ЧАСТЬ 1. Ланъя

Линь Чэнь оставил обросшего шерстью бедолагу во внутреннем дворике под присмотром одного из младших служителей. Злобы и желания бежать гость не проявлял, опростал чашку замешанной на снадобьях куриной крови, поклонился вежливо да и забился в угол. Как бы там ни было, а слышать разговоры о своей болезни больному не всегда на пользу. Потом Линь Чэнь еще успеет перед ним похвастаться, как ловко он сумел определить недуг, о котором не во всякой книге есть хотя бы упоминание, даже в Нэй Цзин.

Старого Хозяина он отыскал в дальнем павильоне, том самом, отведенным под странные механизмы для счисления небесных сфер, вращающиеся без устали. Поклонился мимолетно: «Сын приветствует отца!» – и застыл в недолгом ожидании. Уж батюшка всегда умел разглядеть, когда нетерпение Линь Чэня имело под собой основания, к тому же знал, что на третьем десятке лет тот с вещами пустячными к отцу не приходит.

– Чем порадуешь престарелого родителя? – спросил Линь-старший с любопытством.

– Отец, я определил источник недуга того человека, которого привел вчера! И отыскал в книгах упоминание, что он излечим, – сообщил Линь Чэнь гордо.

Отец махнул ему рукой присаживаться, и Линь Чэнь, смиряя охватившее все тело нетерпение, которое требовало расхаживать, размахивать руками и декламировать, сел и пересказал все два с половиной найденных им рассказа о таинственном яде Огня-Стужи, о снежных жуках на покрытых снегами горных высотах, о превращении, которое постигает несчастных, а также о том, какими средствами можно избавлять их от приступов, приносящих невыносимые страдания и мутящих рассудок. До своих наблюдений о характере биения сердца и соображений о составе целебной кровяной смеси и ее наилучшей очистке он добрался с особой гордостью, потому что это был небольшой, но уже его собственный вклад.

– Яд такого рода копится в теле внутри полых костей, но, если извлечь его оттуда, бедняга исцелится и вернет себе прежний вид, – договорил он с торжеством, а потом прибавил смиренно, зная, что с лекарским ножом отец управляется много искуснее, чем он сам: – В чем сын и просит отцовского наставления.

– Все эти изыскания ты провел меньше чем за день? – уточнил Старый Хозяин. – И убежден, что причиной недомогания является именно яд Огня-Стужи?

Линь Чэнь решительно кивнул. Для лекаря есть должное время ведать сомнения – как и должное время отвергать их, иначе больной отправится к Желтому источнику раньше, чем услышит свой диагноз. А в своих умозаключениях он был уверен.

– Ты достоин похвалы, – сказал отец одобрительно. – Отрава снежных жуков явно повинна в тех странностях, что творятся у твоего больного с сердцем и кровью. Но все же, тебе ничего не показалось странным?

– Лучше спросите, что в этом больном не странное, батюшка, – позволил себе усмехнуться молодой лекарь.

Старый Хозяин покачал головой.

– Слышал ли ты когда-либо прежде о яде, от которого человек становится зверем? Да-да, зверем, как же еще назвать безъязыкое существо, покрытое шерстью, желающее крови, теряющее разум… Сунь Укун, божественное создание, могуч и хитроумен; смертному же, который претерпел подобное превращение, трудно остаться в здравом рассудке.

– Однако наш гость именно в здравом рассудке, – отмел возражение Линь Чэнь. – Он говорит резонные вещи, и его речь пусть неразборчива, но разумна и мне понятна.

– Пока что – резонные. И если это мычание и ворчание можно назвать речью; ты их понимаешь исключительно в силу собственной природы, сын.

Линь Чэнь удивился. На эту тему отец не заговаривал с ним почти никогда; он достаточно рано и честно посвятил сына в тайну его происхождения, а затем словно задался целью разубедить его, что родиться от союза человека-даоса и белой лисы-оборотня значит получить в наследство какие-либо особые свойства. Пусть предания и утверждают, что таким детям суждено великое будущее. «Трудись, и ты достигнешь большего, чем прочие», – вот все, что он говорил.

– То, что ты разбираешь его речь, уже говорит о многом. А теперь сам задай себе вопрос: как зовется человек, обладающий физическими статями зверя?

– Оборотень, – ответил Линь Чэнь незамедлительно.

– Верно. Оборотень, чей язык понятен тебе, полукровке… Ты знаешь, что Северные горы, в том числе и возле Сливового перевала – вотчина лис-оборотней? И вовсе не тех, что встали на путь добродетели и духовных практик, подобно чтимой госпоже Цинху, твоей матери. Для буйных обитателей Мэйлин одинокие и беспомощные люди – редкая забава; вот как этот несчастный мальчик. Обратить его в подобного себе и насмехаться, гоняя по горам… потом забросить.

– Подобного себе? – переспросил Линь Чэнь оторопело. Даже глаза прикрыл, не веря. Вот это – несчастное, потерявшее дарованный предками облик существо, неуклюжее лохматое чудище, в котором мается душа славного парня, – подобно волшебным и прекрасным хули-цзин? Разве что шерсть, оказавшаяся белой, когда из нее вымыли всю грязь… так и у овцы шерсть тоже белая, а безмозглая скотина годится только на то, чтобы ее стричь и забивать. – Да ничего же общего!

– Хули-цзин нужны годы, чтобы получить доступ к человеческому обличию; значит, обращенному ими человеку тоже потребуется время, чтобы должный облик в нем созрел, если только его жизнь не оборвется раньше, – воздел палец Линь-старший. – Благословение богам, такое обращение происходит нечасто, иначе бы рассказами о волшебном яде Огня-Стужи полнились бы все книги.

– Вы хотите сказать, отец, что лаоху хитры и скрытны, живут они дольше людей, а книги – всего лишь знаки чернилами на листах или бамбуковых дощечках? – Лин Чэнь расстроенно покачал головой.

– Чэнь-эр, Мастер Архива безусловно должен доверять письменным источникам, но иногда даже их нам приходится поверять своим разумом.

– Получается, мы не можем в точности доверять ничему, что говорят лекарские своды про лечение от яда Огня-Стужи, потому что там похозяйничал лисий хвост, заметавший следы.

– Это… возможно, – согласился отец спокойно, но Линь Чэнь успел заметить проблеск досады в его глазах. Солдата никак не порадует намокший порох, а хранителю знаний точно не по нраву, что его драгоценные записи содержат намеренную ложь.

– Я умею лечить раны, умею и отравления, – без хвастовства заметил сын. – А вы, отец, способны исцелять даже тех, кто стоит на грани смерти. Но против лисьего колдовства что можем поделать – что вы, что я сам?

– Совсем немного, – согласился Старый Хозяин. – Но раз уж ты обладаешь даром понимать речи этого человека, ты можешь хотя бы разделять его общество и облегчить ему тяжесть трансформации добрым словом и укрепляющим питьем.

– Я бы хотел сделать для него большее. – Линь Чэнь вздохнул. – Юноша заслуживает этого – своим упорством, стойкостью и тем, что даже в подобном состоянии сумел добраться от Мэйлин к нашему порогу.

– Кстати, а кто он таков? – поинтересовался его отец. – Я уже понял, что он чудом спасся из той большой битвы на Сливовом перевале между Великой Юй и Великой Лян, но, к несчастью, попал в лапы диким обитателям этих гор. Однако возможно ли, чтобы ты, расспросив, узнал у него больше?

Линь Чэнь посмотрел на него изумленно. Нечасто ему приходилось рассказывать что-либо, о чем отец не знал бы прежде, чем успевали прозвучать первые слова.

– Сын просит прощения у отца за то, что был невнимателен в речах, – он склонил голову. – Я полагал, что вы и так знаете: на наш порог явился племянник императора Великой Лян и младший командующий лянской армии, заочно приговоренный за измену, которой, как он убеждает, не совершал.

Отец поднялся на ноги – мгновенным, плавным, текучим движением, которое никак не вязалось с его почтенным возрастом.

– Ты говоришь, что вот это покрытое шерстью чудище – сын и правая рука командующего Линь Се? Проводи меня к нему. Я должен посмотреть на него собственными глазами.

***

Отец никогда не бывает жесток, напоминал себе Линь Чэнь, натирая руки экстрактом мыльного ореха и споласкивая под водой такой горячей, что впору чай заваривать. Суров – пожалуй, нимало не снисходителен к людским слабостям – по настроению, но не жесток.

Но если этого не знать, то манера, в какой он разговаривал с молодым Линь Шу, походила едва ли не на допрос вражеского лазутчика, обманом проникшего в крепость. Сам Линь Чэнь выступал в скромной роли знатока варварских наречий при командующем, переводившего речи бедолаги, который не знает нормального языка.

С каждым выдавленным через силу неразборчивым словом Линь Чэнь проникался к молодому Шу симпатией. Действительно, только человек незаурядный сможет – раненый, обожженный, а затем исцеленный чудом, зато с потерей человеческого облика, – добраться от Мэйлин до гор Ланъя. Путь неблизкий и хитрый. Остатки некогда богатого и добротного поддоспешника сносились на бедолаге до неразличимых лохмотьев, он исхудал, ноги были сбиты в кровь – и все же воинская осанка его так и не оставила. Вместе с решимостью. Сейчас, накинув халат на мохнатые плечи, он смотрелся смешно и трогательно, но под пушистым мехом явно таилась железная воля. И он заслуживал помощи.

Однако отец с каждым его ответом мрачнел все больше, а потом и вовсе встал, прервав разговор на половине, и чуть ли не выволок Линь Чэня в соседний дворик.

– Ты что творишь? – накинулся он на ничего не понимающего сына. – Ладно бы простецы из деревни, но ты?

Линь Чэнь посмотрел недоуменно. Он определенно не успел натворить ничего такого, что бы вызвало неудовольствие батюшки, да еще столь явное.

– Я не понимаю… Не будет ли отец так добр просветить глупого сына?

– Не понимает он… Слова его ты, вон, отлично разбираешь, – проворчал Хозяин Архива и усмехнулся, словно не он только что отчитывал сына. – Ладно, случай и вправду интересный, и если ты желаешь, чтобы я помог ему, я приму во внимание твое желание. Но уж только твое собственное, а не то, что наводит на тебя лисьими чарами мальчишка, сам не понимающий, что творит!

Линь Чэнь принял этот урок с благодарностью. Он никогда не дерзал спрашивать отца, как именно тот познакомился с госпожой Цинху и даже довел степень этого знакомcтва до такой близости, что сумел продолжить род. Есть такие вещи, которые почтительный сын никогда не должен узнавать о своих родителях, и вообще, бывает и такое знание, которое ведет не ко благу, а только к недостаточно крепкому сну. Однако было неоспоримо, что о хули-цзин отец знает немало, и то, что он объяснил Линь Чэню сейчас, было знанием уникальным и полезным, дающим название тем смутным ощущениям, которым он просто не придавал внимания. Отныне поддаться на крючок волшебного очарования, скрытого за белым или рыжим мехом, Линь Чэню не грозило.

Поэтому он точно теперь знал, что вся симпатия, которую вызывал у него пушистый пришлец с гор Мэйлин, его и только его собственная.

Отец вообще с охотой давал ему полезные уроки. Урок номер два – как не позволить лекарскому ножу дрогнуть ни на волос, когда режешь тело человека, тебе небезразличного. И ладно бы только режешь…

– Снадобье, изгоняющее яд Огня-Стужи, больному надобно будет ввести внутри самих костей, а для этого – надломить каждую из них. Я дам ему настой цветков белого дурмана, но держать его в таком состоянии слишком долго опасно, если только ты хочешь сохранить ему здравый рассудок, поэтому действовать придется быстро. Так что заниматься им буду я, а ты – наносить надрезы, готовить само зелье, смотреть и учиться. Кроме того, не забывай, нам придется иметь дело с той частью плоти и крови, которая ведает в теле сопротивлением заразному мору и гниению. Поэтому, хоть ты будешь всего лишь мне помогать, руки у тебя должны быть белые и нежные, как у девицы, промытые в трех водах с уксусом и соком алоэ.

Линь Шу тоже услышал самое главное – про необходимость переломать все кости. Отец объяснил ему эту необходимость равнодушным тоном, как и то, что он вправе отказаться от лекарской пытки. А тот, стиснув зубы, решительно кивнул. «Хочу стать человеком», – прибавил он своим почти неразличимым ворчанием.

Линь Чэнь знал зачем. И хотя цель оправдать семьдесят тысяч душ показалась ему далекой, туманной и огромной, точно гора Лишань, но недостижимой она не была. Всего лишь слепящей, как девятые небеса.

Поэтому он послушно разрезал, наполнял снадобьем полые иглы, без дрожи и каких-либо чувств слушал треск ломающихся костей, фиксировал, отводил кровь, заклеивал разрезы – и не чувствовал усталости, лишь отдаленно удивился, когда стены вокруг покачнулись. Отец, конечно, все заметил, но ни слова не произнес, лишь показал глазами, где собирается вводить новую иглу, и Линь Чэнь, устыдившись, взял себя в руки.

Когда потом он увидел результат их совместных усилий, безжизненный и туго спеленутый, словно гигантская куколка шелкопряда, то даже усомнился, живой ли перед ним человек.

– Молодой, сильный, сердце у него хорошее, – заметил отец спокойно, пока подмастерья поливали им обоим на руки, и сбегающая с них вода из красной делалась едва розовой. – Большую часть яда из его тела мы вывели, что до остального – заживет. Из пыточной люди еще в худшем виде выходят – и живут потом, а я твоего гостя сложил как головоломку без единого изъяна и боль отвел насколько мог. Дадим его телу, да и нам обоим, отдохнуть до завтрашнего утра – и будем лепить ему лицо.

Линь Чэнь посмотрел на него вопросительно.

– Ты, конечно же, знаешь, что лисы-оборотни поглощают человеческую ци и тем совершенствуются. Его источники ци отворены начавшимся процессом превращения, но одновременно яд Огня-Стужи разрушил их и сделал уязвимыми. Он точно человек, разом лишившийся и нательного платья, и крыши над головой посреди зимы, поэтому ему никогда не превратиться должным образом, пройди хоть сотня лет. Если мы не дадим ему человеческого облика сами, он так и останется разумным, говорящим, покрытым шерстью зверем. Не та судьба, которую отпрыск Линей-военачальников себе хотел, если ты его правильно понял. – Линь Чэнь подтвердил кивком, что да, понял верно, и его отец договорил: – А раз уж нам придется снять с него кожу, пусть обреченный казни государственный преступник получит и новый облик, под которым его не узнает никто. Решай сам, каким он будет.

– Я?!

Совершенномудрый, обретая знание, теряет способность удивляться, но до этого состояния Линь Чэню было еще определенно далеко.

– Он теперь твой. Разве не таково было твое желание, сын? Или ты хотел просто привести диковинку в Архив и сбросить тяжкую ношу на своего немощного родителя? – Хозяин Архива помолчал. – Так случилось, что его покойному отцу я обязан дружбой, и уж не выгоню его чудом выжившего сына на мороз. В дальних павильонах Архива найдется место и для диковинки – человека, покрытого шерстью, а образованный столичный мальчик не останется на горе Ланъя без работы. Это не то, чего он хочет, но все же это способ выжить, а кто сказал, что под этими небесами все наши желания исполняются?..

– Почтительно надеюсь, что Небеса не наказали моего батюшку настолько неблагодарным бездельником в качестве отпрыска, – обиженно отозвался Линь Чэнь. – Разумеется, я не собирался оставить Линь Шу без помощи и не думал о том, чтобы возложить ее на ваши плечи.

– Хм. Сыновняя почтительность – дело хорошее. Но ты понимаешь, что это надолго, Чэнь-эр?

Линь Чэнь хорошенько подумал. Потом встал и почтительно поклонился – церемонии, которых между ним и отцом не бывало почти никогда.

– Ваш ничтожный сын, хоть и происходит от достойных и одаренных всеми добродетелями родителей, пока не совершил ничего выдающегося. Если боги привели Линь Шу к нашему порогу, быть может, это знак? Этот юноша воистину желает перевернуть небеса и опрокинуть чашу справедливости на иссохшую от злодеяний землю. И, пожалуй, без меня ему этого не сделать.

– Дети! – выразительно сказал Линь-старший, обращаясь к закатным небесам. – Ну что ж, развлекитесь. Можешь начать с того, что решишь, как будет выглядеть твой новый друг. Ты ведь понимаешь, что даже в человеческом облике он все равно не избавится от того, что дали ему хули-цзин?

Линь Чэнь успел себе представить белый пушистый хвост на вполне человеческом теле, прежде чем понял, что тот имел в виду. Привлекательность, как ни странно это звучало сейчас по отношению к бесчувственному и с ног до головы покрытому ранами пациенту.

– Он должен быть красив, отец. Я понимаю.

***

Путь в тысячу ли начинается с первого шага, и будущую красоту Линь Чэню удалось узреть тоже далеко не сразу. Сначала были точно отмеренные зелья, непрестанные наблюдения за током крови, иглоукалывание, перевязки и полный запрет для себя самого отчаиваться. И понемногу недвижное, обмотанное повязками создание, которое поили жидкими отварами через трубочку, начало шевелиться в постели и издавать осмысленные звуки помимо стонов.

В этот день на радостях Линь Чэнь позволил себе чашку драгоценного киноварного вина. Одну. Потому что выпей он сейчас больше, свалился бы и проспал не меньше пары суток. Отец бранил его за то, что он все время бодрствует в покоях больного, но упрямством Старший и Младший Хозяева Архива были равны, а правило, что один лекарь не вмешивается в дела другого без приглашения, соблюдал даже отец.

Но когда больной медленно пошел на поправку, Линь Чэнь трезво решил, что даже гениальным лекарям надо когда-то спать, есть, учиться, ежеутренне исполнять воинский канон и ежедневно читать книги. И, памятуя об этом, он отобрал для ухода за выздоравливающим пару подмастерьев посмышленее. И дал им строгий наказ: «Ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволять больному того, что я прямо не разрешил. Если попросит недозволенного – отказывать вежливо и сразу звать меня, в любое время дня и ночи. Не получится позвать меня – можете изобразить из себя деревенских дурачков и громко рыдать: «Ай, не велено!» Но болвана, который самолично решит: «Подумаешь, от этого же не будет никакого вреда», – выгоню за ворота немедленно».

Он понадеялся, что эти просьбы окажутся невинными, вроде помощи встать или лишнего глотка укрепляющего снадобья. Лис-оборотень совершенно не обязательно бывает злонамерен. Оборотень, который даже не подозревает о своей природе…

Да, Линь Чэнь не сказал ему всей правды. Отложил это открытие, потрясающее сами основы мироощущения, до дня снятия повязок. Когда Линь Шу смирится со своим новым лицом, тогда же ему легче будет принять и новую сущность, а заодно и выбрать себе новое имя. Сейчас же он объяснил честно, что мог:

– Мы извлекли из твоего тела яд, но он непоправимо повредил твои источники ци. Нет, дело вовсе не в том, что ты несколько месяцев странствовал, прежде чем добраться до нашего порога. Вред был нанесен уже тогда, когда ты покрылся шерстью. Так что жизнь тебя теперь ожидает хворая, а век – недолгий, но это лучшая участь, чем лежать обгорелым трупом на склонах Мэйлин. Насколько недолгий? Обещаю, на исполнение твоего заветного желания времени тебе хватит, если ты будешь подчиняться лекарским предписаниям. Пока я с тобою, ты не умрешь.

Линь Шу только кивнул, стискивая зубы – с тем же стоическим выражением в глазах, с каким воин выслушивает приговор лекаря о необходимости отрезать размозженную в бою руку. А чтобы дальше тот не вздумал себя слишком жалеть или страдать виной, Линь Чэнь прибавил:

– Ты – уникальный случай для целителя, который я намерен наблюдать со всем тщанием. Приготовься, что тебе придется видеть меня, засыпая и просыпаясь, и ты не избавишься от моей компании надолго ни при каких обстоятельствах. Будешь беседовать со мною, смеяться моим шуткам, делить со мною трапезу, обсуждать сорта чая и при желании – рыдать в рукав моего халата. Полагаю, прежде ты недужил не часто и не знаешь самых важных для больного правил, так я тебе скажу. Во-первых, не должно быть ничего, о чем ты бы стыдился мне сказать. Во-вторых, нет и не будет ничего, что меня от тебя отвратит. И в-третьих, ты должен слушаться меня, как не слушался мать и отца. Запомнил? Или это нужно выписать тушью и золотом на шелковом свитке лучшим уставным письмом и повесить на стену перед твоими глазами?

– Ты, Линь Чэнь, – деспот, каких еще не рождали эти небеса, – прохрипел замотанный в повязки больной и закашлялся. Лекарь распознал в этом кашле смех, поэтому не слишком разволновался. – Ни один… кхе… ни один узник не содержится в таких невыносимых условиях. Им позволено хотя бы отдохнуть от своего мучителя…

Он пошевелил рукой, и Линь Чэнь понятливо подхватил его ладонь и легко сжал. Мол, тут я, никуда не денусь, не волнуйся… в смысле, не надейся.

– Ой, помолчи уже, – бросил он, удобно устраивая на груди у больного тыкву-горлянку и поднося к его губам толстую соломину. – Пей, не отвлекай занятого человека.

– Опять отруби для свиней, – пробурчал человек незанятый, послушно втягивая полезную для сращивания костей жидкую еду: молочная сыворотка, растертый в порошок кунжут и немного меда. – Гадость.

Не сказать, чтобы с этим больным Линь Чэню было легко. Особенно когда челюсть зажила, и ничто не мешало тому болтать вволю. Чересчур хорошо подвешенный язык, привычка командовать, упорство, к счастью, не доходящее до упрямства, порывистый нрав, доведенный бездействием до крайности, и отличная память человека образованного – все вместе создавало смесь ядовитую, как экстракт голубого лютика, хотя странным образом привлекательную. И лисьи чары тут были совершенно ни при чем, в этом Линь Чэнь был уверен так же, как в своем умении сложить сломанную кость из осколков.

– Пива и пельменей с бараниной не завезли, – отозвался он неторопливо, раскладывая свои свитки на столе.

– Ты сидишь у меня тут день и ночь, – заметил Линь Шу. – И если бы ты лакомился пельменями, даже втихомолку, я бы их, наверное, почуял даже с расстояния в несколько ли. Ты ведь держишь пост? Зачем?

«Уж с курятиной ты бы их точно учуял», – подумал Линь Чэнь не без иронии. Хули-цзин обожают курятину, это известно всем. Проверять свое предположение на деле он не желал: разумно ли дразнить мясным запахом хищника, который вынужден из-за тяжкого недомогания сидеть на рационе из овощных отваров, орехов и бобов? К тому же для воздержания Линь Чэня была еще одна важная причина: он не верил в гадания и приметы, но все же считал, что жертва, принесенная богам от всей души, может прибавить тебе капельку удачи. А поскольку его тело, отдавшее лечению немало сил, мяса хотело уже всерьез, то и жертву можно было считать настоящей.

– Не хочу спугнуть везение, – ответил он коротко.

Что на такое скажешь? Они помолчали. Лекарь шуршал бумагой, больной хлюпал полезным пойлом из трубочки. Линь Чэнь только нашел интересный абзац про повадки хули-цзин, сопоставил его со знанием про яд Огня-Стужи и перенес на отдельный лист: «… живут в пещерах и любят холод, однако обладают особыми чарами, и когда касаются хвостом земли, может разгореться пламя...» – как лежащий заговорил:

– Мать столько времени не отдает дитяти, сколько ты со мной сидишь, – произнес он тихо и на этот раз без яда в голосе. – Хватит ли моей жизни, от которой и так немного осталось, чтобы расплатиться с тобою за заботу?

– На базаре расплачиваться будешь! – рявкнул на него Линь Чэнь, прикрывая собственное замешательство. – Лежи уж… подопытный.

Только, рявкнув, он понял, что же сейчас сделал этот негодник. Как тот одним словом родил сразу смятение, доверительность и что-то теплое в груди, не имеющее названия, но уж точно не жалость. Лисьи чары на полукровок, конечно, не действуют. Но с лисьим умом и отрастающим такими темпами метафорическим хвостом Линь Шу ему, пожалуй, придется быть настороже.

***

Трудно сказать, как там отрастающие хвосты, а вот отрастающая кожа Линь Шу чесалась невыносимо. Каждый день подмастерья перепеленывали больного, точно огромного беспокойного младенца, и наносили заживляющую мазь. Прежде мехом у него не были покрыты только ладони, ступни, губы, ну и те места, про которые даже спьяну не упоминают. Теперь все прочее представляло собой нежную, едва подживающую поверхность, которой не только что коснуться – пристально взглянуть на нее было боязно.

Умения терпеть боль молодому командующему хватало, зато желание почесаться явно сводило его с ума. Это – и еще несомненная и такая естественная для ослабевшего хули-цзин жажда человеческих прикосновений, в которой тот, возможно, не отдавал себе отчета. Линь Чэнь как мог по несколько раз на дню разминал ему стопы и кисти, воздействовал на активные точки, стараясь погрузить в полусон, но помогало слабо.

Когда Линь Шу первый раз поймал его пальцы губами, Линь Чэнь возблагодарил все свое самообладание.

– На них же выжимка из алоэ, – ухитрился произнести он ровно. – Ты что, горечи не чувствуешь?

– Не-а, – отказался тот, не разжимая губ и уже прихватывая зубами чувствительные подушечки.

– Щекотно, – признался Линь Чэнь. Это было небольшим преуменьшением, в действительности он чувствовал себя так, словно окунул пальцы в очень теплую воду, в которой настояли сразу корни женьшеня, лимонника и горянки. Все три растения, как было известно любому практикующему лекарю, более всего полезны престарелым мужьям, желающим произвести впечатление на юных жен. – Мелкая месть целителю, который заботится только о твоем здравии, – недостойное деяние, Линь Шу!

– Не выпущу, – пообещал тот невнятно, – пока не пообещаешь взять соломинку и почесать мне спину под бинтами.

Глаза у него, обычно светлые, точно крепкий настой пу-эра, сейчас потемнели, зрачки расширились. Хвост… определенно, тот хвост, которого на самом деле не было, распушился и пошел в дело.

– А, вот, значит, как? Забыл, что говорит трактат о военном искусстве? «Упорствующие с малыми силами делаются пленниками сильного противника». – Линь Чэнь осторожно потянул пальцы и договорил: – Ты мне будешь должен дань за ничем не спровоцированное нападение. А сейчас потерпи, подействует мазь, и твоей спине станет легче.

– Дань? Забирай все, что я имею, и меня самого в рабство, – согласился Линь Шу. – Только отвлеки меня чем-нибудь. Этот зуд сводит меня с ума, в буквальном смысле. Мне уже несколько дней снится, что я прикован цепями возле колодца, доверху полного горячих пельменей. Ты можешь себе представить что-либо более нелепое?

– Ты уже второй раз поминаешь эти несчастные цзяоцзы, – вздохнул добрый и снисходительный, в сущности, лекарь. Он-то прекрасно понимал, что дело не в еде и что именно то, чего не хватает юному лису-оборотню, он сам дать не в состоянии. Но как это объяснить бедолаге? – Если пообещаешь не тянуть в рот пальцы, особенно – мои, я что-нибудь с этим придумаю.

Жевать стянутой повязками челюстью, мучая едва наросшую кожу, не стоит. Но превратить так страстно желаемый пельмень в жидкую кашицу и осторожно скормить просящему – почему бы и нет? Отказывать в просьбах Линь Шу только потому, что тот просит, Линь Чэнь и не думал. Он не ставил себе целью воспитать в своем пациенте аскезу и силу воли: воли у того и так хватило бы на двоих, а разумные ограничения, налагаемые собственным телом, ему еще предстояло постичь на опыте.

То же, как возмутительно молодой Шу сейчас к нему подлизывался (в буквальном смысле слова подлизывался!), не имело к намерению лекаря потворствовать безобидным капризам никакого отношения.

Но все же Линь Чэнь вышел продышаться на свежий воздух, чтобы вернуть мыслям совершенную ясность. До павильона, где сейчас работал его отец, было ходу почти целый ли по извилистым, ведущим вверх и вниз, тропинкам. Достаточно времени, чтобы обдумать вопрос.

– Ты все-таки не выдержал? – с интересом спросил его Линь-старший, подняв голову от своих трудов.

– Не посмею разочаровать отца, – ответил Линь Чэнь чопорно. – Пока держусь.

– И как? Только отвечай честно.

– Честно? – усмехнулся Линь Чэнь. – Наверное, так же я себя чувствовал бы, если бы меня женили. На капризной, язвительной и хрупкой барышне, лица которой я даже еще не видел. Вот, жду, когда оно покажется из-под алой вуали.

– Отрадно видеть, что ты настолько расположен к своему личному пациенту, – ответил отец невозмутимо, оставив без замечаний выбранное им сравнение. – Но, предполагаю, ты явился не единственно затем, чтобы поделиться этой радостью? Мне доложили, что молодой Линь Шу идет на поправку, и вряд ли в этом деле есть что-то, с чем ты не справился бы сам.

– Непочтительному сыну стыдно. Батюшка высоко ценит мои ничтожные умения, я же пришел усомниться в его совершенных знаниях.

– Гм. Дай подумать. Вряд ли ты сомневаешься в том, достаточно хорошо ли я удалил яд – значит, тебя беспокоит, верно ли я угадал причину превращения молодого Шу?

Линь Чэнь молча кивнул. В конце концов, искушение и распутство ведомы не только оборотню, но и человеку, а случаи, когда больной от благодарности лекарю за облегчение страданий приходил к приязни и страсти, не были чем-то исключительным.

– Подвальное хранилище, павильон Желтой Змеи, «Искусство лисьих наваждений» и примечания к нему. Надеюсь, это разрешит твои сомнения. Но какая тебе разница сейчас, есть ли под подолом его халата невидимый хвост? Обрастать шерстью он больше не станет, а восполнять пострадавшую ци таким способом, как это свойственно лисам, сможет очень нескоро. И, – веско добавил отец, глядя ему в глаза, – все равно не с тобой.

– Знаю. «Молодые лисы, которым не исполнилось полусотни лет, получают энергию в любовных утехах от мужчин». Женская инь им бесполезна, а от других лис и даже полукровок они ничего воспринять не могут вовсе. Нет, со мной молодой Шу будет учиться знанию о том, кто он таков и какие условия налагает его природа, – возразил Линь Чэнь, нимало не смутившись. Уж если произнес при отце сравнение с юной невестой, стоило ждать укола в ответ. – Если, конечно, батюшка не пожелает пригласить в Архив на постой в качестве почтенных наставников лисье семейство из ближайших гор.

– Ну уж нет, – фыркнул Старший Хозяин. – Наша голубятня слишком для меня ценна.

Он встал и прошелся по павильону, подметая подолом белого халата безукоризненно чистый пол.

– Что ж, учи. Ты ведь уже начал делать заметки и составлять для него списки заранее? Когда довершишь свой трактат о хули-цзин, прежде чем переписывать набело, принеси посмотреть мне. Книжное знание – великая ценность, но и великое искушение добавить нечто от себя.

***

Когда все-таки настало назначенное время снимать повязки, молодой Шу был с самого утра просто невыносим. Вздыхал, ерзал, отказался от завтрака, запросился на свежий воздух, потом, передумав, принялся просить прикрыть ставни. Что творилось с его током крови, и говорить нечего: пульс скакал, как обезумевший кролик, то замирающий в бесчувствии, то в панике несущийся вскачь.

Сразу после неудавшегося завтрака Линь Чэнь позвал двоих служек, чтобы те отнесли больного в купальни и оставили там сидеть в теплой влажной комнате по крайней мере на полстражи. Пар с лечебными травами облегчал дыхание и увлажнял тело – и дольше тянуть было уже бессмысленно.

Бинты снимать он начал с рук. Виток за витком, узкие пальцы с синеватыми – даже в этом тепле – лунками ногтей. Худые запястья. Кожа да кости – и хоть кожа эта была бледной и ровной, Линь Чэнь отчетливо видел, сколько сил выпило из больного преображение.

– Почему ты молчишь? – спросил Линь Шу тихо.

– А что мне говорить? – фыркнул Линь Чэнь. – Сделано как надо, но я слишком горд, чтобы хвалить собственную работу. Приподними руку, я нанесу бальзам. Вот так, согни теперь. Не саднит?

– Ничуть. Наверное, нет смысла спрашивать, сильно ли я изменился?

«Из тебя уже нельзя вычесать достаточно шерсти на одеяло», – нет, эта шутка, пожалуй, подождет другого раза.

– Сам решишь. Сейчас я сниму повязки с твоих плеч и головы и дам тебе зеркало. И если тебе не понравится то, что ты увидишь, тогда, боюсь, придется посылать в Ланчжоу за белилам, румянами, сурьмой и опытными служанками, умеющими рисовать лицо красавицам…

Линь Шу предсказуемо не обиделся, что его сравнили с красавицей, но поймал его ладонь и стиснул.

– Ты смеешься надо мной. Сними бинты немедленно, или у меня сердце разорвется от ожидания.

– Давай сам, – Линь Чэнь вложил в его пальцы краешек тонкого полотна, повел руку. – Только зажмурься сперва.

– Зачем?

– Уж не затем, чтобы не ослепнуть от красоты. Я промою тебе лицо начисто. Сок маклеи щиплет, если попадет в глаза.

На лице, созданном его воображением и искусством Линя-старшего, все время выздоровления лежал пропитанный мазями тончайший шелк, и, снимая его сейчас, Линь Чэнь вдруг почувствовал ничем не оправданное волнение, словно и вправду откидывал алую вуаль с лица девицы. Ох уж этот лис, даже сейчас пробует свои чары, сам того не сознавая…

– Открывай глаза.

Идеально ровная бледная кожа. Узкое прекрасное лицо той формы, что у красавиц зовется «дынное семечко». Родинка на виске. Чуть припухшие губы. Тонкий нос с горбинкой. Глаза изящного разреза, про такой говорят – «как два ивовых листа»; сейчас эти глаза распахнулись – в ошеломлении или ужасе, не поймешь…

Белый лис как есть. Созданный морочить, лгать и похищать сердца.

– Ну как, мне стоит посылать в Ланчжоу за киноварью и белилами?

– Это не я, – прошептал молодой Шу изумленно.

Батюшка оказался совершенен в том, чтобы прозреть суть сквозь внешнее и сделать внешность отражением сущности, а вот самому Линь Шу – или кем он теперь стал? – еще предстояло преодолеть потрясение и привыкнуть к тому, что именно он видит. Линь Чэнь мгновенно поддержал его за плечи – худые даже сквозь мягкий шелк халата – и ответил самым небрежным тоном:

– Конечно, не ты. Прежний ты, Шу из рода Линей-полководцев, погиб в бою полгода назад, а с нынешним мне еще предстоит познакомиться и узнать его имя. Но ты не ответил – нравится?

Было видно, с каким усилием тот собрался. Так, словно обольстительный лис растворился в тенях, уступая место сосредоточенному молодому мстителю.

– Благодарность недостойного безмерна и уступает только его восхищению искусством мастера. В таком облике меня не узнает никто, если не узнаю и я сам, а красота его столь велика, что отвлечет взгляд даже от недужного и болезненного тела.

– Короче, сам не знаешь, – перевел его слова Линь Чэнь. – Не беспокойся, ты привыкнешь. Закрывай глаза.

Он зачерпнул из горшочка мазь и принялся легкими движениями наносить ее на лицо, впервые открывшееся солнцу.

– Запоминай. Теперь ты, словно томная красавица, должен будешь каждый день начинать с умывания росной водой и притираний. И руки тоже.

– Ты смеешься надо мной, – сказал тот укоризненно.

– Немного. Пока жду, чтобы тебе хватило смелости спросить то, что ты действительно хочешь узнать. И обменять твой вопрос на свой собственный.

– Но не тогда же, когда ты меня гладишь – вот так... Я не могу собраться. Спрашивай первым.

– Если только за этим дело стало, я знаю гораздо больше болезненных способов массажа, чем нежных. – Вопреки угрозам, пальцы лекаря двигались осторожно и тщательно. Вот так, готово. – Но ты прав, мой вопрос проще. Как тебя зовут?

Тот стрельнул глазами – как горячим крепким чаем плеснул:

– Я обязан тебе и твоему отцу защитой, исцелением, даже лицом. Может, вы мне дадите и новое имя?

Вроде ничего и не было сказано, а прозвучало так, словно этот паршивец одними словами отдавался ему, Линь Чэню, прямо в руки. Пришлось отрезать:

– Мой отец прочитал бы тебе наставление о том, что мудрый человек предпочитает недеяние, а Архив соблюдает бесстрастность. Я же скажу проще: не увеличивай долг там, где в этом нет необходимости; смирение и покорность тебе не к лицу.

«С ними ты выглядишь в точности как лис, к морде которого прилипло белое перышко. Даже если его и не разглядеть среди идеального белого меха», – добавил он молча.

– Но…

– Тебе повезло, что Архив ни во что не вмешивается, однако все хранит. Забирай то, что и так твое: в молодости твой отец странствовал по Цзянху под именем Мэй Шинань. Видишь, я облегчил тебе задачу вдвое.

– Мне не избежать того, что мой долг будет только расти. Прости меня, Линь Чэнь, – тот опустил ресницы. – Чтобы выбрать себе имя, мне все равно требуется подумать с кистью в руках... а я не уверен, удержу ли сейчас в пальцах даже бамбуковую палочку, какой дети учатся писать на песке.

– Жалуешься? – строго спросил Линь Чэнь.

– Прошу о снисхождении. Если мне придется погодить со своим вопросом до того, как я овладею уставным почерком и найду себе должное имя, я стану первым в мире человеком, который умер от любопытства.

– За чем же дело стало? Спрашивай свое сейчас, а за мое потворство будешь должен сделать в постели сотню упражнений для дыхания. У тебя снисходительный лекарь. А пока – звать тебя просто Шу?

– Шу… или Су, как у вас тут на западе выговаривают.

«Сяо Су. Или Су-эр», – попробовал Линь Чэнь беззвучно. На язык легло текучим медом.

– Ну хорошо, ты вымолил у меня свой вопрос. Спрашивай же, или я пойду по делам.

– Почему вы сделали меня таким? – спросил тот прямо. Но в одеяло при этом укутался зябко и глаза отвел, словно предчувствовал, что ответ ему не понравится. – Я... я вовсе не ропщу, Линь Чэнь. Но когда я смотрю на свое тело – вижу слабосильного калеку, которому обещан недолгий век. А поглядев в зеркало – увидел прекрасного ивового юношу. Зачем?

Линь Чэнь поглядел на прекрасное, но такое несчастное сейчас лицо, на пальцы, неосознанно комкающие рукав халата. Восхитился умом, сравнимым с его собственным, и подосадовал на хитрость, которая так не свойственна молодым людям этих лет. И сказал:

– Вот уж спросил так спросил. Знаешь, братец Су, сперва я научу тебя правильно дышать.

***

– Дыши! Ровно. Переносицу я тебе сам промассирую. Спина прямая, ладони на бедрах, один глубокий вдох – и на счет четыре выдох…

Линь Чэнь мог собой гордиться. К дыхательным упражнениям он заранее прибавил успокаивающий отвар, и теперь даже в ситуации крайнего потрясения его пациент не сорвался в затяжной приступ кашля. Впрочем, это все, что он мог сказать об этой ситуации хорошего.

– То есть как это – я больше не человек?!

Все окольные разговоры, что, мол, «видел ли ты когда-нибудь человека в белом меху от макушки до пят, и не напоминает ли тебе это украшение о чем-то, что ты наверняка читал в книгах?», недостаточно подготовили сяо Су к постижению конечной истины.

– Что же, я тащился от Мэйлин сюда напрасно?! Ох, прости, Линь Чэнь, я не это имел в виду, я вам благодарен, конечно, но… Но… Лисам ведь нет дела до человеческих установлений? И, значит, я тоже утрачу все человеческие желания и забуду все понятия о должном? И о последнем наказе отца – тоже?!

Воображение у сяо Су оказалось такой силы, что им бы можно было сворачивать глыбы в русле реки, и воображал он исключительно мрачные вещи.

– Не знаю, – Линь Чэнь пожал плечами с показным равнодушием. – Однако именно человеческие страсти и человеческий долг довели тебя от перевала Мэйлин до горы Ланъя, я бы ставил на них.

– Но все же… Скажи, если я оборотень, я буду отринут предками и никогда не смогу достичь Западного рая?

– Задай этот вопрос монахам, я – всего лишь лекарь. Книги говорят, что по истечении тысячи лет хули-цзин становится Небесной лисой, так что лично я не вижу препятствий.

– Но я неизбежно приобрету звериные повадки?

– Поглядим. Проверять начнем с любви к курятине и жареному тофу. Аппетит у больного – счастье для целителя.

– …и потеряю разум?

– Вряд ли. Скорее с тобою сойду с ума я.

– Но шерсть у меня больше точно не вырастет?

– Не вырастет, не бойся. Раз отец так сказал, сомнений нет.

– А хвост?

– Только в, гм, переносном смысле. В духовном плане бытия.

– Тогда что тебя, гуй тебя задери, заставляет отводить глаза, Линь Чэнь?!

Заметить это мальчик сумел, а вот сделать выводы из разрозненных знаний у него догадливости, увы, не хватило.

– Боги пока не одарили меня потомством, – вздохнул Линь Чэнь, обращаясь к горам за окном. – Вот уж не думал, что мне придется объяснять кому-то про пчелок, птичек, особенности любовного соития и про то, как восполняют энергию ци молодые лисы...

– Э.. гм, ну…я и прежде был, гм, не дурак по красивым девушкам, так что учить меня началам этой науки тебе не придется, – сяо Су едва приметно покраснел.

– Да будет благословенна владычица Сиванму за все милости ее! Только кто тебе говорил про девушек? – поинтересовался Линь Чэнь ядовито.

– Но я…

– Лисы, мой юный друг, это лисы. Они принимают облик женщин, когда достигают пятидесяти лет, а когда достигают ста – уже облик мужчин, поскольку ищут в плотском соединении с человеком пополнения энергии ян в своей молодости и инь – в зрелости. А уж совсем юному лису вроде тебя естественно завлекать мужчин к себе на ложе с той же изобретательностью, с какой обычные дикие лисы охотятся за мышами.

Он ухитрился проговорить это спокойно и доброжелательно, не допустив даже намека, что имеет в этом свой интерес.

– Ой, – сказал братец Су. – Я не хочу.

– А я и не уговариваю, – вздохнул Линь Чэнь, запрещая себе самое естественное: протянуть руку и погладить бедолагу по голове, ощутив под ладонью колючую щеточку отрастающих волос. – Я предупреждаю. В твоем теле почти не осталось сил, твои источники ци в результате отравления отворены, и ты не можешь удерживать жизненную энергию как должно. Ты сейчас все равно как голодающий перед столом, полным запретных яств. Нарушишь ли ты запрет и позволишь себе чрезмерное плотское усилие, соблюдешь ли его и измучишь себя голодом – ни то, ни другое в твоем положении не благо. И к нравственности все это не имеет никакого отношения.

Повисло долгое молчание.

– Больной и бессильный, с истощенным телом, но по-юношески привлекательным лицом и вдобавок одержимый внезапным влечением к мужчинам, которое мне не подчиняется, поскольку в нем повинна моя нечеловеческая натура, – перечислил сяо Су бесстрастно. Глаза у него сузились в щелочки, на щеках отвердели желваки. – Я ничего не упустил? Воистину, сегодня день открытий. Прости, Линь Чэнь, но, кажется, мне следует переварить их наедине.

– Если бы мы закончили разговор на том, что ты теперь – лис-оборотень, ты бы теперь лежал в одиночестве и надумывал бы себе ужасы постепенного озверения, – сказал Линь Чэнь мягко. – Если я уйду сейчас, ты, пожалуй, вообразишь себе, что единственный оставшийся тебе выбор – доля лунъяна в Лотосном переулке. Может, дослушаешь меня до конца?

Сяо Су посмотрел на него затравленным взглядом, говорящим без слов: «А если я не захочу дослушивать, то куда денусь? Убегу?»

– Давай поговорим об изящных искусствах, – предложил Линь Чэнь, присаживаясь на край постели. – Потому что все, на что способен в искусстве любви выздоравливающий от тяжкой болезни – это улыбаться и распускать хвост. И тот – исключительно в духовном плане.

– Вот-вот. И ты утверждаешь, что участь лунъяна не для меня? – Сяо Су старательно отводил взгляд и пламенел ушами. – Может, мне лучше заблаговременно изучить нравы какого-нибудь «дома цветов»?

– Единственный, кого тебе стоит изучить, – новый обитатель твой души. Стоит вам привыкнуть друг к другу, и с твоим умом и его чарами вместе вы сможете вертеть людьми, как пожелаете. Только, – спохватился Линь Чэнь, – не проверяй это на мне, ладно? Спокойного сна ты меня, безусловно, лишишь, но цели не достигнешь.

– Ты невыносимо самонадеян, – буркнул сяо Су, – С чего ты так уверен?

– Мы ведь опознали источник твоих бед, едва ты вошел в ворота Архива, – напомнил Линь Чэнь. Что было, конечно, наглым присвоением заслуг почтенного Линя-старшего, узнавшего в мохнатом существе оборотня, но он понадеялся, что сказанное им сойдет за общее суждение. – И взялись тебе помочь именно потому, что мой отец знаком с хули-цзин не только по книгам. А я, гм-м, – результат этого знакомства.

Он мог бы поклясться, что уши воображаемого лиса дернулись в удивлении:

– Ты тоже... – братец Су намеренно не закончил фразу. – И… как?

– Я – по-иному. Детям лис особые способности не передаются, разве что умение понимать язык себе подобных и распознавать их чары... и это хорошо, а то представь, как бы голуби меня боялись!

– А еще – лисья хитрость. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос!

Самые прилипчивые страхи – надуманные. Нет чтобы сяо Су сейчас боялся, что вовсе не сможет ходить, или что жизни ему отмерено всего пару лет…

– Про «дом цветов»? Глупость это. Мужская сила тебя не покинула, и когда ты сможешь встать на ноги – сможешь и все остальное. Это я как лекарь говорю. А вот по вкусу ли тебе придутся утехи южного ветра, я ответить не смогу. Разве что помогу тебе это выяснить, если попросишь.

«Мои объятия, братец Су, это не испытание и не лечение. Это награда», – сказали его глаза. И именно лисья сущность в глазах сяо Су поймала это обещание, выпила и припрятала самое лакомое на потом. Иначе откуда взялся бы этот взгляд исподлобья, взмах ресниц?

– Когда? – коротко потребовал сяо Су. Казалось, сейчас это занимает его сильнее всего. В этот миг он вовсе не походил на человека, которому неведомы южные удовольствия. – Сейчас я могу только «распускать хвост», ты сам сказал, но как только окрепну... – прозвучало ответным обещанием.

– Скоро. Жаль, что я не могу пообещать тебе на ложе ничего, кроме удовольствия и знания.

– Но если очень постараешься?.. – намекнул сяо Су жарким шепотом и облизнул кончиком языка пересохшие губы. Лис властвовал над ним уже открыто.

Ах, если бы можно было поделиться со своим пациентом ци таким простым и приятным способом…

Линь Чэнь чуть подался к нему и ответил в тон таким же полушепотом:

– Ладно ты завлекал меня прежде, когда не ведал о своей натуре. Но ты продолжаешь делать это и сейчас! Неужто желаешь привязать меня к себе безвозвратно? Твой лис совсем распустился.

Сяо Су, а на сей раз это уже был он сам, густо покраснел и отпрянул.

– Прости! – если бы не болезнь, он бы уже распростерся в глубоком поклоне. – Я не управляю им… Не управляю собой, гуй его побери!

– Тс-с, – Линь Чэнь прижал палец к его губам. – Не за что прощать. – Он все-таки позволил себе положить ладонь на щекочущий короткими волосами затылок и принялся аккуратно массировать. – Можешь смело спускать его на меня, мне твой лис не причинит вреда, а вы с ним так хотя бы познакомитесь. Помнишь, с чего я начал? Ты ничего передо мной не стыдишься; я никогда тебя не оставлю…

– Но ты все же научи меня, – выдохнул сяо Су и потерся затылком о ладонь, да еще и глаза прикрыл от блаженства. – Еще!

– А чему тебя учить, – шепнул Линь Чэнь ему на ухо и еще чуть вжал ногти в затылок, смещая точку ощущений, заставляя прогнуться и лечь наконец-то в подушки, снимая нагрузку с уставшей спины. – Сам научишься... мне расскажешь... в подробностях, я люблю подробности, у меня ученый интерес... – Он согрел дыханием щеку, где была родинка, и уверенно выпрямился.

– А-ах, – сяо Су потянулся было за ним, но так и не оторвался от подушки, только и успев выговорить смазанным сонливостью голосом: – Боюсь, подробностей ты не скоро дождешься…

Когда Линь Чэнь вышел за порог, он благословил холодный ветер, ударивший его в лицо. Вечер обещал быть беспокойным, а ночь – привычно бессонной.

***

Теперь его звали Чансу. Мэй Чансу.

Он извел пол-палочки туши и в каком-то смысле – своего лекаря, прежде чем добился того сочетания знаков, которое произносилось бы благозвучно, несло сразу несколько тайных смыслов, да еще соответствовало тому «Су-эр», которое уж вошло между ними в обиход.

Этот человек ничего не умел делать наполовину. Беда в том, что сил у него хватало лишь на ничтожную долю того, что он хотел. А именно: пойти своими ногами («не сейчас!»), сесть верхом на лошадь («спятил?»), спать с растворенными ставнями («точно спятил»), свежие новости из Цзиньлина ежедневно, и желательно хорошие, смерть своим врагам, план действий на ближайшую дюжину лет, справедливости, подогретого вина и Линь Чэня в постель.

Получалось пока только с последним, да и то «в постель», а не «на ложе». Чэнь часто засыпал рядом с ним, уже не опасаясь, что, нечаянно пошевелившись во сне, повредит, прижмет, неудачно коснется и причинит боль. Чансу спал, прижимаясь к блаженному теплу и предварительно очень церемонно пообещав не спускать лиса с привязи, не получив на то согласия.

Но так бывало в хорошие дни.

В плохие их жизнь бывала куда как разнообразнее. Когда Линь Чэнь не мог по несколько часов подряд остановить у Чансу приступ кашля; когда кошмары о Мэйлин награждали того стойкой бессонницей; когда затяжные дожди рождали невыносимую ломоту в сломанных костях; когда кровь больного делалась жидкой и не помогало ни старое, ни новое зелье; когда Чансу орал на своего целителя, срывая голос, и требовал невозможного…

– Нет, ты не можешь спуститься к подножию горы Ланъя. Твоего умения дойти до дверей и не упасть для этого явно недостаточно. И паланкин я тебе не дам! Даже будь ты хорошенькой барышней, все равно не дал бы.

– Ну почему ты мыслишь узко, как лекарь?

– А я и есть лекарь, – отозвался Линь Чэнь спокойно, перебирая отложенные для просушки травы.

– Нет! Ты Хозяин Архива. Неужели ты успел забыть, что выздоровление для меня лишь средство, но не цель?

Здоровый человек принялся бы вышагивать по комнате. Больной Мэй Чансу начал терзать в пальцах ни в чем не повинную ткань халата и доказывать:

– Я не вправе выжидать, думая только о потребностях тела. Даже если этому телу отмерен малый срок – мне тем более надо спешить! Если изголодавшийся лис рано или поздно пожрет мою душу целиком – мне надо спешить!

– Куда спешить, Мэй Чансу? Если месть подают холодной, то справедливость и вовсе выдерживают до созревания годами. На склонах Мэйлин уже выросла трава, при лянском дворе больше не вспоминают о казненных, а ты только-только начал писать приличным почерком после всех переломов. Чем больше ты станешь торопиться, тем скорее потратишь те малые силы, что имеешь.

– Но недеяние ничего не решит! С каждым днем клеймо измены на знамени армии Чиянь въедается в умы людей все прочнее. Те, кто не верил в нашу виновность, теряют последние крохи надежды. Те, кому, как и мне, удалось спастись с перевала Мэйлин, разбредаются по Великой Лян все дальше… Чэнь, я знаю, что не могу просить у тебя в этом деле помощи, даже как у друга. Тебя оно не затронуло, на тебе не лежит никакого неисполненного долга. Но хотя бы не препятствуй мне! Ну потрачу я эти гуевы силы – так восполню! Ты же сам говорил, что мне под силу кормиться на… ну, получать их от других людей.

– Да, кстати, – вспомнил Линь Чэнь, – не пытайся пробовать свое обаяние на слугах. Я специально предупредил их, что интерес к тебе в каком-либо виде для них под строжайшим запретом. И что всякий, кто сообщит о подобном неподобающем поведении своего товарища, будет награжден. А нарушитель – изгнан из Архива. Надеюсь, меня они боятся достаточно, чтобы воздержаться от глупостей.

– Но… – опешил Мэй Чансу. – Это жестоко и нечестно. Куда такой бедолага пойдет?

Вот уж что Молодого Хозяина не беспокоило вовсе. Куда пойдет изгнанный из Архива? Да хоть переписчиком в монастырь пристроится: выкормышей горы Ланъя туда берут с охотой. Но он внезапно понял, что этот растерянный, совсем не достойный такого острого ума вопрос приобретает больший смысл, если отнести его к самому Мэй Чансу. «Куда я денусь дальше?»

А ведь он так и не сказал Чансу, что отныне их пути связаны. Отцу – да, обещал со всем рвением, что «поможет Линь Шу опрокинуть чашу справедливости на иссохшую от злодеяний землю». А самому Линь Шу этого не сказал: зачем тяжело больному искушение переложить свои заботы на всемогущий Архив Ланъя? Он посмотрел на человека, сменившего ради своей цели не только имя, но и саму кожу. Было так просто увидеть в нем слабого телом, нежного ликом юношу, которого надо оберегать и втайне вести по выбранному им пути. Просто – но разве самые простые пути не ведут нас к обрывам в самые глубокие пропасти?

– Вот и подумай об этом заблаговременно. И нет, просить меня о помощи и вправду не стоит. – Линь Чэнь посмотрел ему в глаза и договорил: – Поздно просить о том, что уже и так твое. Воспользуйся своим умом и догадайся, с чего я не отхожу от тебя ни на шаг, забросив прочие дела. Я, знаешь, точно не похож на божество, решившее опрокинуть с небес корзинку с благодеяниями: куда разлетится, на того и попадет.

– Ты хочешь сказать…

– Что ты уже утащил меня за собою, глупый лис. С того самого дня, как заявился нам на порог, в шерсти от пяток до макушки и с жаждой справедливости, которой даже шерсть не мешала. Я обещал, что тебя не оставлю? Вот и понимай.

– Ну так ты должен!..

– Вовсе нет. Это ты – должен. Защитить перед мной свой план, командующий Мэй. Потому что если он состоит лишь в том, чтобы спуститься к подножию горы и там угробить там свое здоровье, нарушая режим и сутки напролет выслушивая, о чем говорят в харчевне путники, то военный совет в моем лице скажет решительное «нет».

В этот день лис послушно обернулся хвостом, спрятался поглубже в нору и уснул. А в голосе сидящего в подушках хворого стратега прорезались такие командирские нотки, что Линь Чэнь только удивлялся, как на них хватает тихого голоса и слабого дыхания.

Да, у него был план, достойный командующего из семьи потомственных военных. Собрать свои силы в одном из уездов, подобрать под себя какую-нибудь воинскую гильдию, наладить сеть разведки, начать собирать сведения на всех, на кого только можно, иметь под рукой лично ему преданных бойцов для нанесения малозаметных ударов в нужные точки. Воззвать к долгу перед людьми, которые остались преданными семейству Линь, несмотря на провозглашенное обвинение в измене. И в конечном итоге, действуя за ширмой и не показываясь на люди, опрокинуть злодеев и возвысить верных, чтобы те принесли к престолу Сына Неба прошение об оправдании.

– Мне придется управлять ходом происходящего посредством переписки: сам я в таком виде, конечно, не смогу показаться в Цзиньлине. Тождество Мэй Чансу и Линь Шу не должно даже быть упомянуто: мыслимое ли дело – сменить облик вплоть до сложения, родинок и шрамов. Стоит зайти разговору о колдовстве любого рода – и мое дело будет замарано подозрениями. А господину Мэй самому по себе место в цзянху, в столице же простолюдину остается только кланяться, когда верхом проезжает знать. И нет, не кивай на свою семью: история Архива Ланъя уходит в прошлое глубже, чем родословные иных благородных фамилий.

Военный и сын военного, определенно. Мысль о том, что репутация куется, как меч, и бывает оружием посильнее горшков с порохом, ему в голову не пришла. Но на то здесь и Хозяин Архива, верно?

– Хочешь уговор? Ты исполняешь мои рекомендации по лечению неукоснительно. А я за несколько лет сотворю из тебя такое чудо в глазах всех и каждого, что тебе станут посвящать хвалебные стихи и принцы будут соревноваться за право пригласить тебя в столицу. – Линь Чэнь мстительно паузу и добавил: – Эй! Ты что залился румянцем? Я имел в виду репутацию несравненного таланта, достойного внесения в Списки, а не те непристойности, что тебе подсказывает на ухо хитрая ушастая морда.

Чем чаще Мэй Чансу будет слышать двусмысленные намеки о своей привлекательности, тем быстрее перестанет некстати краснеть, решил он. И это был тоже долговременный план.

***

Мальчишку, стоявшего на коленях у ложа Мэй Чансу и целующего ему руки, Линь Чэнь выволок из комнат за ухо, рявкнув, чтобы тот доложился мастеру о своем проступке. Но пусть тот всю кожу с задницы ослушника розгами спустит, вред уже был нанесен.

– О чем у нас с тобой был уговор? – прошипел он в лицо своему главному и самому беспокойному пациенту. – Так-то ты держишь слово?

Бессмысленно укорять лиса-оборотня в чем-то, что касается морали, – но он понадеялся, что Мэй Чансу не переступил, не мог так быстро переступить эту грань. Ничто ведь не предвещало, и даже состояние потоков ци у больного этим утром излишнего опасения не вызывало. А с человеком можно и нужно было говорить жестко.

– Не понимаю, отчего ты на меня кричишь, – отозвался Мэй Чансу обиженно. – Флакон с ценным зельем разбил или просто ревнуешь?

Линь Чэнь сел ровно. Расправил рукава. Спросил таким же безупречно ровным, как его спина, голосом:

– Так о чем мы с тобой договаривались?

– Что я буду исполнять твои лекарские предписания, – буркнул Чансу.

– Верно. А ты что сделал? Решил попробовать, не можешь ли урвать кусочек силы у человека? Уж конечно, я запрещал тебе это из ревности, да?! Тебе еще рано! Как младенцам не дают жареного мяса, так и тебе не удержать чужой ци. Все равно что черпать воду решетом.

– Я не…

– Ты – да. И, как я и обещал, мне придется выгнать того, кого ты завлек. Я сердит на тебя еще и за это.

Мэй Чансу нахмурился:

– То есть виноват я, а карают другого? Ты же сам говорил: мало кто может устоять перед лисьим обаянием.

– Тебя же я наказать не могу! – отрезал Линь Чэнь. – Ты не подчинен мне, а причинять тебе лишения бессмысленно: твои тело и дух едва выносят тяготы самой болезни. Может, хотя бы собственная совесть тебя уязвит и уравновесит шкодливый характер?

– Сначала ты сам предупреждаешь меня, что я не смогу удержать своего лиса на привязи. Потом – укоряешь наказанием моей жертвы, да еще таким строгим. Ты непоследователен. Может, все-таки найдешь для меня возможность искупить вину, а?

Томное потягивание, призывный взгляд… Да уж, лис выбрался наружу к вкусной приманке и уходить не хотел. Придется постараться, чтобы его прогнать.

– Если я оставлю его без наказания, – размеренно принялся объяснять Линь Чэнь, – какой-нибудь другой молодой дурак решит, что нарушать мои распоряжения можно. И что «молодой хозяин Архива ревнует» – это не так уж и страшно. И не появись я вовремя, ты превосходно успеешь навредить и ему, и себе. Хочешь выпить из человека жизненную силу, Мэй Чансу? Не замечал в тебе раньше людоедских наклонностей. Только не говори, что тебя прельстила неземная красота юного Вана третьего... ты хоть знаешь, как его зовут, или просто попытался цапнуть первого, кто под зубы подвернулся?

С каждым словом Мэй Чансу вздрагивал, и уши у него заметно покраснели.

– Я не… я просто хотел проверить, – выговорил он тихо. – Подумал, что моя лисья натура охотнее всего ластится именно к тебе, и как тогда быть? Но, как выяснилось, ей абсолютно все равно: Линь Чэнь перед ней или этот... как ты его назвал? Ван третий... И что мне теперь делать?

– Радоваться! – рявкнул Линь Чэнь. – Во-первых, тому, что твой лис хотя бы не пытался целенаправленно кормиться – потому что тогда бы ты точно предпочел аппетитного слугу моей великолепной персоне. Во-вторых, что у тебя, болвана, есть я, и уж если твой лис разыгрывается, я в твоем распоряжении. Как лекарь – и как сердечный друг.

– Тогда объясни... как лекарь. Как мне быть? Ты для пополнения ци не годишься, служек трогать нельзя... Для чего ты меня спас, если этот гуев лис вот-вот сорвется?!

«О-ох». Проблемы девственницы, только созревшей для брака, не находили должного отклика в душе Линь Чэня. Он обычно предпочитал опытных девиц. Хлопот меньше, наслаждения больше, и никто из родственников после не гонится за тобой с дубьем… Недопустимо, чтобы сердце ускоряло свой бег от одной мысли, что этого тела еще никто не касался. И не дай боги, чтобы это его ощущение уловил Мэй Чансу.

– Не сорвется, – сказал он уверенно. – Не допустим этого вместе. Хотя скажу честно, я не знаю, не додумываешь ли ты это себе, маясь в одиночестве, или лисья натура действительно пробуждается в твоем теле. Только... э-э, гм. Если не додумываешь. Как ты себе представляешь подпитку ци от другого человека? В смысле… сам процесс.

Чансу медленно покраснел.

– Я помню, что ты рассказывал. Я могу забирать ци… когда разделю ложе с кем-то.... то есть не с кем-то, а с мужчиной. – Он сглотнул, кадык дернулся вверх-вниз, голос сделался еще тише: – И не просто ложе, а еще и... – он помедлил, будто горячую репку во рту катал, и выпалил – страсть. Моя участь – быть младшим братом, пока я не наберусь сил.

Решимость, которая от него потребовалась, чтобы такое произнести, требовала награды. Линь Чэнь кивнул и обеими руками взял его за плечи, привлекая к себе.

– И прежде ты этого не делал, я знаю. Так если тебе невтерпеж – почему бы нам не разобраться в этом занятии вместе?

– Да! – выпалил Чансу так быстро, что Линь Чэнь и договорить не успел. Повторил еще раз: – Да! – и закивал, словно опасался, что выразил свое согласие недостаточно ясно.

– Ну вы только посмотрите на него, – притворно вздохнул Линь Чэнь. – За твои выходки мне положено на тебя сердиться – а вместо этого я должен буду тебя ублажать. Хитро устроился!

– Но ведь ты больше не сердишься? – продолжал тот развивать успех. Лис внутри него определенно своим хвостом уже все углы обмел.

– Очень сержусь. Как на ребенка, который пытался запустить руку в запретный для него короб с ореховым печеньем. – Он подцепил Чансу пальцем за подбородок. – И если бы ты знал, как измучил меня за эти ночи, Чансу…

Тот только глаза прикрыл на мгновение. Явно позволил себе секундную слабость – и тут же с вызовом уставился на Чэня и нарочито медленно, соблазнительно облизнул губы. Словно бы не решался сейчас на вещи, от которых только недавно шарахался, будто гуй от персиковой метелки.

– Тебе не стоит тревожиться. Ты доверял мне свое тело в вещах куда более сложных, и я тебя ни разу не подвел. Или ты опасаешься просто того, что тебе не понравится?

– Да, – выпалил Мэй Чансу и тут же следом: – Нет.... Ох, три яньло тебе в глотку, я не знаю... Не знаю, и все тут! Что мне делать? Лечь? Встать? Развязать пояс? – он отшатнулся, дернул узел, но в спешке только затянул его туже. – Надо будет молчать? Или говорить? Что?

– Обнять меня и делать все, что сам захочешь. Только будь добр, не кусайся, – у лис, говорят, зубы острые. – Вопреки своим словам, Линь Чэнь приник к его шее крепким, жалящим поцелуем. – Пойдем в постель. Я сам тебя раздену.

– Все, что захочу, – пробормотал Чансу и тут же повис на нем, обвил руками и ногами, будто живая лиана. Пусть исхудалый и тощий, он весил вовсе не как хрупкая фея, но Линь Чэню эта тяжесть была только в наслаждение.

– Все, – подтвердил Линь Чэнь, притискивая его к себе и помечая короткими поцелуями все места, где под его губы попадались участки нежной кожи: висок, шея, плечо, местечко за ухом, нижняя челюсть. – Везучий глупый лис: твои любовники будут от тебя в восторге, что бы ты себе ни позволял. А будешь слушать меня, научишься, как оставаться не только сытым, но и удовлетворенным.

– Еще, – выстонал Чансу. Глаза его отливали шалой чернотой. – Еще, Чэнь, ну! – Он дернул ворот его халата, стараясь добраться до теплой кожи, и даже зубами щелкнул. Настоящий лис – ты его ласкаешь, а он норовит тяпнуть тебя за палец.

– Будет тебе и «еще», и «сильнее», и «ах, только не прекращай», – подсмеиваясь, Линь Чэнь наконец распутал все пояса, свои и Чансу, и устроил его в постели, в коконе из одеял. – Пока ты еще способен слушать, слушай: твой лис молод и голоден, но ты сам по-прежнему хрупок и слаб. Поэтому тебе показаны долгие ласки и быстрое соитие, и не вздумай требовать у меня сейчас чего-то иного. – Он помолчал один удар сердца – и выдохнул: – А вот умолять можешь – я, знаешь, тоже люблю, когда послаще.

***

Чансу смотрел на него в упор, не отводя глаз, и вроде бы даже не замечал, что у него зубы постукивают. То ли его трясла дрожь желания, то ли волнение перед первым боем.

Линь Чэнь понимал: тот захмелел от собственных чувств, противоречивых и щедрой рукой намешанных в одну чашу. Доверие к человеку, что оберегал его тело и жизнь достаточно долго. Жадность до жизненных сил, которых Чансу так отчаянно не хватало. И лисий дурман, который начинающий соблазнитель подпускал так щедро, что сам уже купался в нем. В эдаком состоянии он, пожалуй, ни звуком не возразил бы, если бы его без церемоний распластали на постели и насадили на мужское копье на всю длину.

Только вот это было последнее, что им сейчас нужно. Если, конечно Линь Чэнь не ставил себе цели отвратить бедолагу от мимолетных южных утех. О, нет. Он хотел совсем другого. Избыть наконец долгое телесное томление, измучившее его за столько ночей в объятиях Чансу, влить в него желание по капле, навсегда запечатлеть себя в его разуме и плоти, самонадеянно рассчитывая, что любого, с кем Чансу разделит ложе после, он станет сравнивать с ним – и уж Чэнь намерен был приложить все силы, чтобы сравнение выходило в его пользу.

– А возможность умолять ты получишь только после вот этого, – предупредил он твердо и накрыл губы Чансу поцелуем. Жадным, властным, утверждающим его главенство.

Тот подался ему навстречу – удивленный, но сразу покорившийся жесткой ласке. И Чэнь отпустил себя в тех вещах, которые никак не могли выздоравливающему повредить. Делился с ним дыханием, сосал язык, чуть прикусывал припухшие губы и снова выпускал из плена, вылизывал уголки, толкался ему в рот с настойчивостью, ловил малейший звук. Удивление Чансу растворилось почти мгновенно, и он охотно позволял себя вести в поцелуе.

– Достаточно? – переспросил Линь Чэнь, когда наконец-то нашел в себе силы оторваться.

– Правильнее будет… ох… «еще», только отдышаться дай. – Мэй Чансу смотрел на него сквозь ресницы, точно истомленный одним-единственным поцелуем. Его приоткрытые, влажные, порозовевшие губы смотрелись восхитительно непристойно. – А ты, выходит, охотник на лис.

– Конечно. Скрадываю тебя уже не первую ночь – и вот, настиг. – Линь Чэнь рассчитывал, что для окончательного успеха ему долго придется обольщать свою добычу словами, отвлекать, заговаривать зубы, смешить и поддерживать уже привычную им пикировку. То, что Мэй Чансу подхватил этот настрой, было ему совершенно на руку.

– Гм. И чем же ты пробавляешься на ложе, пока случайный лис не забредет к вам перелинять?

– Духовными размышлениями о природе всего сущего, – серьезно заявил он, окончательно стягивая с плеч Чансу халат. – Длинные, холодные и одинокие ночи очень способствуют развитию философской мысли.

– Я как следует постараюсь сбить тебя с ученой стези, – пообещал Мэй Чансу, обнимая его за шею. – А то, знаешь, будет как-то обидно, если ты станешь меня ласкать, думая в это время об устройстве мироздания.

– Когда ты на моем ложе, о мироздании я пекусь меньше всего, – заверил его Линь Чэнь, – Я думаю лишь об этом, – он слегка прикусил губами мочку уха, потянул – Чансу прерывисто вздохнул, – и об этом, – жалящий поцелуй запятнал ключицу.

– Эй, это ложе вообще-то мое! – Мэй Чансу заерзал в его руках, устраиваясь поудобнее. – Захватчик ты. Еще и специально предупредил меня, что я слаб, беспомощен и могу рассчитывать лишь на мольбы. Что ж, предаюсь в твои руки.

Линь Чэнь понятливо кивнул. Вот, значит, как. Мэй Чансу, у которого в складе характера ничего нет от ивового мальчика, самостоятельный и упрямый порой за гранью разумного, сейчас готов играть в покорность и сдается на его милость – но и ответственность за все происходящее тоже передает ему. Так в любом случае у него не будет причин корить себя: если опыт окажется неудачным – за неблаговидное занятие, а если тело покажет себя восприимчивым к мужским ласкам – за распущенность.

– Молодец. Будь послушен – и мы вместе достигнем небес.

– Вот уж не подумал бы, что тебе настолько нравятся хилые и тощие. Годы врачевания дурно сказались на твоих вкусах, Линь Чэнь? – с вызовом сверкнул глазами Чансу.

– Ты угадал. Мне нравятся хилые, – его руки прильнули к коже, – тощие, – погладили плечи с нажимом, – вредные, – спустились ниже, – заносчивые, – обласкали затвердевшие от прохладного воздуха соски, – лисята. – Пальцы слегка сжались и Мэй Чансу ахнул.

Отзывчивый, какой потрясающе отзывчивый! Мэй Чансу управляло сейчас не просто любопытство. Он ерзал, потягивался, ластился к рукам, неосознанно искал прикосновений. И не важно, лисий ли дух, что бродил в его крови, был тому виной. Главное, что теперь Линь Чэнь был уверен: у них все получится.

Невинное делалось бесстыдным, пальцы Линь Чэня вырисовывали быстрый прихотливый узор по бледной коже – так, чтобы ощущение от одного касания накладывалось на ощущение от другого подобно тому, как волна за волной лижут морской берег, чтобы разгладить его, разнежить и в конце концов накрыть одним тяжким ударом.

– Хочешь мне доказать, – тяжко дыша, выговорил Мэй Чансу, – что слабое, чувствительное ко всему тело – это не так уж скверно?

– В моих руках – да, – тихий голос Линь Чэня вился дымкой над разгоряченными телами. – Оно еще будет петь, а ты… если захлебнешься в ощущениях – можешь кричать и звать на помощь. Хотя нет, только кричать; помощь не потребуется, сам справлюсь.

«И сам присмотрю, чтобы ты не перешел грань», – напомнил себе Линь Чэнь строго. Сейчас в его объятиях лежал сам соблазн – если не помнить, что это отравленный страшным ядом пациент, чей запас ци подобен росе в чашечке цветка, а пополнить истраченные в любовном поединке силы тем способом, как это делают хули-цзин обычно, тот не сумеет.

– Все потому, что я человек лишь наполовину? – допытывался Чансу, в который раз ища оправдания тому, что сейчас с ним происходило. – А лису... ох, еще!.. лису ведь плевать на нравственность, ему важно лишь удовольствие, верно?

Лис – это дух, оседлавший тело вне доводов рассудка; соитие ему желанно по привычке, и он не отступит, не получив свое. Не избытая даже с болезнью юношеская бравада Мэй Чансу его лишь подзадоривала. Тело, что пребывало пока в полном неведении южных удовольствий, дух, никогда не ведавший запретов, и пылкая натура, которой сейчас это море было вовсе по колено, – все они были заодно.

– Да гуй с ним, с лисом. Разве ты сам сейчас в состоянии думать о чем-то ином?

– Совершенно нет, – заверил его Мэй Чансу, – так что не тяни ты, ради всех богов!

– Вот еще от всяких мальчишек я наставлений на ложе не получал, – проворчал Линь Чэнь неразборчиво, прильнув губами к шее. – Ладно, сам напросился. Еще взмолишься о пощаде!

Он впился поцелуем в рот Чансу, дал тому мгновение забыться в соприкосновении губ и тут же сомкнул пальцы на твердой плоти. Тот громко ахнул, разрывая поцелуй, так внезапно, что ниточка слюны протянулась между губами любовников. Но Чэнь не дал ему сбежать и снова смешал их дыхание. Он принялся выглаживать языком податливый рот, без слов упрашивая впустить – и Чансу понял, тут же расслабился, развел колени, не ежась больше от внезапной щекотки. Позволял тереть пальцами свое естество, гладить, сжимать, толкался в руку, приподнимал бедра – словом, вел себя с тем с неосознанным бесстыдством, от которого у Линь Чэня сердце мгновенно ускорило свой бег. А когда ощутил влажное прикосновение масляной струйки к задним вратам – то тут же вскинулся:

– Чэнь, ну?..

– Куда спешишь? Готовить тебя я буду столько, сколько сам сочту нужным, – оскалился Линь Чэнь, напоминая, что и в его родословной лисы отметились.

– Готовить, да? – вздохнул тот. – Лис молодой томленый, одна штука?

– Жарить, – сообщил Линь Чэнь ему медленно и выразительно, – я тебя собираюсь позже. А сейчас – готовить. Чтобы ты стал еще слаще. – «И чтобы не устроить тебе внезапно спазм мышц в наиболее интересном месте и преодоление вместо удовольствия». – Если в процессе этой готовки тебе сделается слишком горячо и невтерпеж – ну что ж, кричать-то я тебе разрешил.

Но, вопреки предупреждению, он надавил на нетронутый еще вход аккуратно и мягко, ожидая, что в любой момент Чансу вздрогнет: ощущение определенно должно было породить стыд, но еще никак не было не сопряжено для него с чистым удовольствием.

Взгляд Мэй Чансу на мгновение прояснился, как будто его истинная сущность отпихнула похотливого лиса от темного провала зрачков, брови сошлись у переносицы, и он толкнулся бедрами, насадившись на палец, с той же решимостью, с какой человек бросается в бой. Посмотрел на Линь Чэня сперва с вызовом, потом удивленно. Небо не обрушилось на землю от недостойного деяния; впрочем, и удовольствие не прошило его ожидаемой огненной молнией. Все, что ему оставалось – довериться умелым рукам.

Если ты можешь наесться только тем, что будет тебе по-настоящему вкусно, то либо ты обладаешь здоровым аппетитом и не слишком переборчив, либо умрешь с голоду. Натура лиса-оборотня, пусть в недужном теле, должна была породить здоровый чувственный аппетит. И чувственность Чансу, помноженная на терпеливое умение самого Чэня, принесла ожидаемые плоды: очень скоро тот томно полузакрыл глаза и принялся поддаваться под натиском пальцев, гладящих сжавшееся нутро, в точно выверенном ритме задевающих скрытую жемчужину, дразнящих, не причиняя боли и постепенно торящих путь для проникновения. А потом и вовсе принялся тихонько ахать в такт этим движениям.

Линь Чэнь уложил это расслабившееся тощее тело ничком, подпихнул Чансу под бедра загодя приготовленную подушку и улегся сверху – опираясь на руки, не прижимая, а накрывая собой, своим желанием и жаром, защищая от всего и заявляя принадлежность. О боги всех десяти небес! Он застонал в голос, наконец-то проникая в горячее, гладкое, долгожданное. То, о чем он так долго даже не мечтал, благоразумно опасаясь быть слишком настойчивым с человеком, зависящим от него самою своей жизнью. И то, от чего сейчас голова шла кругом. Неужели отец ошибался, и любовный дурман хули-цзин накрывает полукровок так же, как и всех прочих смертных? А с другой стороны – способен ли человек, еще не достигший безразличия святого отшельника, устоять, когда лежащий под ним так откровенно постанывает и сжимается на его плоти? Постанывает, значит… да, долгие ласки и короткое соитие, он же сам говорил. Чэнь слегка завалился на бок, потянув Чансу на себя. Теперь, когда одна рука освободилась, он смог забрать его янский столб в кулак. Несколько движений, точно пойманная дрожь тела, легкий укус в загривок – и на пальцы брызнуло теплым.

***

Мэй Чансу довольно распластался на смятом их обоюдными усилиями ложе, уже одетый, несмотря на все свои возражения, в нательный халат. Линь Чэнь присел на краю постели рядом с ним, ощущая мягкую истому во всем теле и не желая вставать хотя бы четверть стражи.

– Ох, Чансу... Вот какого гуя я от тебя теряю голову? К твоему обольстительному лицу мне пора бы уже и привыкнуть, а во всем остальном ты – наглый, беспринципный, лживый, тощий и совершенно не искушенный в весенних утехах мальчишка.

– Я не мальчишка, – с оттенком возмущения перебил его Мэй Чансу. – Не настолько ты меня и старше.

– А что, я должен был сказать «лживый доблестный муж»? «Чахлый стратег»? «Мудрец-пройдоха»? Нет уж, давай остановимся на мальчишке. – Говоря это, Линь Чэнь безостановочно проходился пальцами по его плечам и животу между распахнутыми полами, пощипывая и разминая вдоль меридианов ци. – «Лисенок» тебе тоже не понравится, а на полноценного лиса пока не тянешь, несмотря на всю твою хитрость. Все-таки от меня твои лисьи чары отскакивают, как сухие горошины от вымощенной камнем дорожки.

– Увы. И, выходит, ты совсем не можешь в меня влюбиться? – Мэй Чансу посмотрел искоса.

– Хитрый лис. А ты бы хотел? – «Может ли еще раз намокнуть тот, кто уже давно и с головой окунулся в реку?»

– Очень, – уверенно сказал Чансу и, поймав его руку, переплел с ним пальцы. – Тогда бы я смог вертеть тобой как пожелаю. А пока меня вертишь ты. Что в переносном смысле, что когда разминаешь тело…

– …что на ложе, – подхватил Линь Чэнь охотно. – Меньше усилий, больше удовольствия, и на что ты только жалуешься?

– На что может жаловаться недостойный, вознесенный досточтимым к самым вершинам блаженства? – Чансу скромно потупил глаза, явно зная, что за сокрушительное впечатление это должно производить. Лисьи чары пронизывали воздух подобно запаху пиона в теплый день, и хоть они не заставляли Линь Чэня захмелеть, не ощущать их вовсе он не мог.

– Кстати, – сказал он, с усилием встряхнувшись, – смотри. Вот сейчас ты пытаешься меня обольщать как томный, покорный юноша, верно? Пока ты это делаешь еще не слишком искусно, зато от души и старательно, а умение – дело наживное. Сяо Су, прекрасный мой, я благодарен тебе за это, но… Ты не мог бы на будущее оставить удовольствие видеть тебя таким покорным для меня одного?

– Ты ревнив? – удивился Мэй Чансу.

– Угу. Ужасно. Неужели не видишь. – Линь Чэнь облизнулся очень нарочито и выразительно. – Какая тому может быть еще причина, как не ревность, что я решил обсудить с тобой заранее, как тебе следует вести себя на ложе с другими мужчинами. Так сказать, не можешь предотвратить – возглавь.

– Мы уже говорим про других мужчин. Я так быстро тебе надоел, красавчик? – вздохнул Мэй Чансу и сел в подушках выше. – Слушаю тебя.

– Я понимаю, почему сейчас тебя так влечет показное смирение. Я – как-никак, единственный, кто может схватить тебя за шкирку и оттрепать, да и то – скорее по праву твоего лекаря, а не моего опыта. Боги сжалились надо мной или одарили везением тебя, я уж не знаю, но это благо, что со мной ты можешь резвиться без каких-либо опасений. Однако у всякой монеты есть две стороны… и подпитаться ци тебе действительно будет важно. Едва ты достаточно окрепнешь для этого.

– Я это знаю. Дальше! – Глаза у Мэй Чансу загорелись, а уверенный командный тон прорезался сам собою.

– Пусть большая часть моих знаний о лисах-оборотнях исходит из книг, но все же я знаю достаточно, чтобы дать совет. Вспомни о том, что лис – хищник. Он не подставляет нежный живот, он бросается и кусает. Таковы же и хули-цзин – хищники духа в человечьем обличьи. И в то же время они, как лисы, еще и игривы. Поэтому если тебе слаще играть в нежного юношу – играй без смущения, хотя я сомневаюсь, что это полностью в твоем характере и что ты захочешь ограничиться одной этой маской. Но всегда держи в уме: ты – хищник, твой любовник – добыча, и если ты не спугнешь эту добычу, слишком рано показав зубы, то получишь все, что тебе причитается.

– Звучит убедительно. И что же от меня требуется на ложе, кусаться?

– Не совсем. Если лис взял на себя труд обратить на обычного человека свои чары, он настигает добычу, еще не переступив порога спальни. Ты приведешь к ложу того, кого пожелаешь, уже покорным этой жажде – и дальше тебе не будет нужды стараться изо всех сил доставить ему удовольствие. Он и так его получит.

– Рад за этого пока неведомого счастливчика, – буркнул Мэй Чансу.

Линь Чэнь крепко взял его за плечи и притянул поближе к себе.

– Самое важное на ложе для тебя – получить удовольствие самому. Чем сильнее дует ветер, тем больше он наполняет паруса; чем выше сияющий пик, на который возносится хули-цзин, тем полнее он впитает все, что ему отдают. Поскольку у тебя мало сил, ты должен уметь достигать его быстро. А поскольку ты, мой друг, добродетелен и не желаешь причинить вред даже незнакомцу, выпив из него слишком много сил в случайном соитии, твое наслаждение должно быть полным, глубоким и резким. Для чего ты должен знать, что именно в утехах южного ветра для тебя острее и слаще, и не стесняться этого требовать. Гм, дать тебе передохнуть и немного подышать, Мэй Чансу?

– Я бы предпочел выпить, – ответил тот решительно.

– Может, тебе и танцовщиц позвать? И трубочку сушеными грибами рейши набить? Хорошего понемножку, милый. Сегодня плотское наслаждение под наблюдением опытного целителя, завтра крошечная порция цзяоцзы; а через неделю, если будешь хорошо себя вести и внимательно меня слушать, налью тебе вина, так и быть… – Он послушно смолк, когда Мэй Чансу рассмеялся и обнял его в ответ: слабо, но от всей души.

– Продолжай, Линь Чэнь; я как-нибудь справлюсь с ошеломительным воздействием твоих речей. Я и прежде не сомневался, что ты бесцеремонен, как только может быть человек, который даже волосы не трудится подвязывать. Но как-то никогда не думал, что ты станешь учить меня вещам, о которых обычно и барышни в веселом доме говорят полунамеками.

– Если тебя не учить, – ответил Линь Чэнь беспощадно, – сам ты, чего доброго, решишь положиться на то, что умел и знал в этих делах прежде. Ведь Линь Шу, похоже, за дверями спальни был парень не промах?

– Покойный Линь Шу, – поправил тот. – Было дело. Я понимаю, о чем ты. Хочешь напомнить мне, что я не только в утехах отрезанного рукава сам по себе неопытен, но и что у меня новое тело…

– …которое и откликаться на все должно по-иному. Верно.

– Это все равно как собираться идти в бой в новом доспехе, – подвел итог командующий и сын командующего. – Да. Тут определенно не до томной покорности. Даже азарт какой-то появляется. Линь Чэнь, где там в твоем расписании между чашечкой вина и десятком пельменей найдется место еще для одних объятий?

***

Мэй Чансу, обнаженный и распластанный на простынях, тихонько застонал, уткнувшись лицом в подушку.

Линь Чэнь, нимало этим стоном не тронутый, склонился к его уху и продолжал свою речь:

– Просто поразительно, какая белая у тебя кожа и как долго на ней держатся отметины… А ну не шевелиться, я кому сказал?

– Я… – Мэй Чансу дернулся, невольно сводя лопатки, но был пригвожден к постели сильной рукой, прижавшей его загривок.

– Ты – соберешься с силами и потерпишь. Это набор банок еще моей прабабушки. Если, не дай боги, дернешься и уронишь хотя бы одну – получишь в лоб веером, а затем три дня на одних супчиках из протертого корня лотоса, и никаких тебе пельменей!

Устрашенный такой перспективой, больной на мгновение смолк, но все же усомнился:

– Вот эти вот… бамбуковые трубочки? Прабабушки? Воистину Архив обеднел…

– Кто бы критиковал, – сказал Линь Чэнь удовлетворенно и прищипнул пальцами фитилек в первой банке. – Я специально взял их вместо фарфоровых. О тебе же, хрупком создании, забочусь, чтобы не обжечь! Зато спазмы я так точно сниму. Будешь какое-то время дышать глубоко. Без кашля и одышки.

– А вид на мою пострадавшую спину наполняет тебя мстительным удовольствием?

– Еще бы! Прекрасный вид. Будто сам Небесный император дюжину раз оттиснул на ней свою круглую нефритовую печать. Каждый раз скрепляя ей назидательное повеление: не сиди с растворенным окном, непочтительный смертный, не обращай усилия своего доброго лекаря в мусор и золу.

– Я и не сидел почти, – глухо вздохнул Май Чансу в подушку. – Просто истосковался по свежему воздуху… Ой! Ты что, намерен вырвать из моей спины кусок мяса, Линь Чэнь?

– Терпи, точно так же я сниму еще одиннадцать банок. Где твоя выдержка, где весь тот героизм, с которым ты бестрепетно встречал дуновение холодного воздуха из окна? Ты думал, я приду, нежно согрею тебя в объятиях, и на этом все закончится?

– Признаться, я рассчитывал хотя бы на небольшое согревание…

– Могу предложить барсучий жир, – отрезал Линь Чэнь. – Правда, он изрядно жжет, но это будет тебе только на пользу. А что до твоих жалобных стонов, то служки Архива уже привыкли, что из этих комнат доносятся звуки, о происхождении которых им умнее будет не задумываться.

Вопреки угрозе, спину в багровых кругляшах от банок он смазал всего лишь заживляющим маслом, а затем завернул Мэй Чансу в халат так ловко и быстро, как не всякая мать пеленает младенчика. И все это не прибавив ни слова, да так, что Мэй Чансу предсказуемо взмолился:

– Линь Чэнь! Хватит на меня сердиться, прошу. Ты и так уже меня наказал: как я теперь, с такой испятнанной спиной, покажусь на люди?

– На какие такие люди ты собрался? – поинтересовался Линь Чэнь, устраиваясь на постели рядом после того, как хорошенько подоткнул вокруг страдальца одеяло.

– Ну… не век же я здесь буду сидеть. Ты сам говорил, что мне нужно подпитаться… – тот не договорил и вопросительно смолк.

– Лихорадка, которую ты несомненно подцепил после простуды, уже рождает в твоей горячечной голове мысли о разврате?

– Линь Чэнь!.. – слабо возмутился тот.

– Могу также допустить, что ты здесь настолько соскучился, что ищешь приятных приключений и новых лиц. Или – ты полагаешь, что на самом деле готов? По крайней мере, готов готовиться.

– Готов готовиться, – покатал слова на языке Чансу, завороженно глядя на Линь Чэня. Вкус, похоже, вызывал у него затруднения. – Как? К чему? То есть я понимаю, но... А с кем? А ты? А я?.. – он с явным трудом заставил себя замолчать, но смотрел по-прежнему растерянно.

Последний вопрос был самым простым.

– Что – я? – усмехнулся Линь Чэнь. – Я сам тебя к этому подталкиваю, лисенок. Между прочим, в трактатах упомянуто, что для хули-цзин сама идея ограничиться на ложе кем-то одним звучит куда неприличней, чем для добродетельной жены – мысль предаться утехам сразу с тремя мужчинами. Преувеличивают, должно быть, но зерно истины и разумность суждения в этом есть.

Глаза Чансу заблестели:

– Ты хитрее любого лиса, Чэнь. Считаешь, я после твоих слов с радостью нырну в объятия другого?

Это для хули-цзин все просто, а человек Мэй Чансу сам не знал, чего ему надо: хочет ли он, чтобы Линь Чэнь ревновал и крепче привязался, или боится, что Линь Чэнь будет ревновать и рассорится с ним. А вот не то и не другое! Обойдемся без ревности. Линь Чэнь улыбнулся уже мягче и нажал:

– Ну же, Чансу, решайся. Я даю тебе отличное и совершенно честное оправдание, которое подошло бы даже самому добродетельному из мужей. Как иначе ты сумеешь не голодать до потери сил сам, но и не забирать чересчур много сил у другого? Или до того, как стать Мэй Чансу, ты всегда хранил верность одной барышне?

Мэй Чансу предсказуемо надулся и буркнул:

– Нечестно играешь. Сам знаешь, что искусство внутренних покоев не с одной барышней осваивать надо.

– Во-от! Так и человеколюбивому лису, чтобы не навредить никому и получить при том свое, стоит переменить не одни объятия. – Линь Чэнь подумал и милосердно добавил: – Не беспокойся, после них ты всегда сможешь вернуться в мои и обсудить, как это было.

Глаза у Мэй Чансу вспыхнули, значит, угадано было верно. И ответ мгновенно прыгнул с его языка:

– Только обсудить? Или ты не откажешься по-прежнему одаривать меня своей благосклонностью?

Быстро же этот мальчишка научился кокетничать не хуже искушенной певички из парчового домика! И ведь наверняка не понимает, что творит, в какой миг из сумрачного воина превращается в бесстыдного соблазнителя. К чему соблазнять того, кто и так твой, телом и сердцем? И все же Линь Чэню придется ему это повторять, еще и еще раз, как самое верное лекарство от неизбежной боли и непреходящих опасений. Он приобнял Мэй Чансу за плечи:

– Буду, буду! Насколько же ненаблюдательным надо быть, братец Су, чтобы подумать, что твой живой рассказ о происшедшем не сделает мою страсть лишь сильнее?

Мэй Чансу привалился к нему, прижался виском к плечу.

– Твои способы уговаривать непослушных пациентов впечатляют. Хорошо, хорошо – я сдаюсь. Но... как? Кого мне выбрать, чтобы не навредить?

– Ах, Чансу, мне ли тебя не знать? Если бы я уговаривал тебя на порцию весенних наслаждений как на лечебную процедуру – ты бы точно нашел способ увильнуть. Но так у меня еще остается шанс. Будем планировать малую военную кампанию по кормлению лиса-оборотня.

– Мирную, мирную кампанию! – это прозвучало почти с облегчением. – Я не хочу никого повергать, уничтожать и все такое.

– Тогда утешу тебя: одно-единственное свидание с хули-цзин еще ни у одного здорового человека век не сократило, если зловредная лиса, конечно, не пожелает выжать человека досуха.

Тощие плечи под рукой Линь Чэня напряглись.

– А я – зловредный?

– Ты неопытный.

– И… поэтому могу вовсе не со зла, но уподобиться малышу, дорвавшемуся до миски с медом, так?

– Да чтобы я знал! Ты думаешь, я выпасал лисят вроде тебя стадами? Со мной на ложе ты вроде не требовал «еще и еще!» вне пределов разумного, но кто знает, что с тобой сделает глоток чужой ци. – Но все же Линь Чэнь немного сжалился и прибавил: – Но не беспокойся, я присмотрю, чтобы и ты не зарвался, и твой любовник соблюдал вежливость, – а если потребуется, не постесняюсь просто вытащить тебя из постели. Даже если ты станешь кусаться.

– К-как это – присмотришь?

– М-м… глазами? В растворенное окно, в щель двери, со стропил – смотря где ты будешь, но поверь, я уж найду, в каком месте пристроиться, чтобы не упустить момента.

Мэй Чансу сглотнул тягуче. Наверное, представил, как Линь Чэнь решительно выдернет его с ложа… а может, вообразил себе и саму любовную сцену под внимательным сторонним взглядом. Чэнь же волевым усилием быстро успокоил зачастившее сердце.

– Ладно. Ты все продумал. Тогда скажи, кто же станет моим первым обедом?

Зря Линь Чэнь упомянул про зловредность, а уж юному лису стоит тщательнее выбирать слова. Пришлось развернуть его к себе лицом и поправить пунктуально:

– Кто первый обменяет малую толику своих сил на большое наслаждение. Обмен, выгодный для обеих сторон.

– Да-да. И кто же?

Линь Чэнь думал на эту тему с тех самых пор, как Мэй Чансу начал самостоятельно садиться в постели. Но, как ни крути, пока тот выздоравливал в Архиве, возможностей было не так уж много. Выбрать кого-то из служек, привести крепкого парня из деревни («Нет, нет, он заслуживает лучшего!» – орал внутренний голос, который Линь Чэнь мгновенно затыкал) или предложить одного из гостей.

– Я могу подыскать тебе кого-то из работающих в Архиве – молодого, здорового, привлекательного, не идиота... правда, если честно, ненасильственного способа заставить держать язык за зубами даже умного человека я не знаю…

Паузу держать долго не пришлось.

– Нет! – замотал головой Мэй Чансу. – Это уж слишком. Потом встречаться, в глаза смотреть... Рукавами не соприкоснись, мимо не пройди... Нет... Давай кого-нибудь со стороны!

Линь Чэнь молча и благодарно поцеловал его в шею ниже уха. Конечно, не за то, что тот не пожелал себе на ложе одного из подмастерьев. Просто как еще выразить простое «спасибо» за то, что они-то друг другу в глаза смотреть могут всегда, ощущая лишь непрошенное тепло в груди: и после соития, и после ссоры, и после того, как случается терпеть боль от поступков и рук другого…

– Можно и со стороны. В Архив ведь регулярно наведываются гости. Которые три дня ждут своего ответа на постоялом дворе у подножия горы, а затем уезжают практически навсегда. И которые при том достаточно состоятельны, чтобы заплатить за ответ – а значит, образованы и изысканны более, чем окрестные крестьяне. Доверишься моему вкусу в поисках?

– То есть ты можешь найти мне, гм, подходящего гостя прямо сейчас? – оживился Мэй Чансу.

– А ты собираешься обольщать своего первого незнакомца прямо в пропитанном маслом нательном халате и с кровоподтеками от банок во всю спину?

– Так скажи, что мне делать! Халат приличный ты мне, положим, дать должен, но не на спине же все время лежать?

Чансу так откровенно выпрашивал у него – нет, не одежду, а готовое решение своего затруднения, что у Линь Чэня возникло мимолетное искушение над ним подшутить. Но он сдержался и ответил пусть с улыбкой, однако всерьез:

– Учись красиво одеваться – и раздеваться. Приподнимать одежды, точнее. Видел, как это делают девушки... скажем так, не самых строгих нравов? Обнаженным ты хорош только в купальне и у меня на процедурах. И не смей краснеть, ты, доблестный воин! Понадобится – так и танцевать научишься. Краситься, улыбаться, прикрываться веером и все такое прочее.

– Да если надо будет, я хоть священные танцы страны Ма разучу! Но только успею ли? Сил у меня с воробьиный хвост, а подпитаться нужно уже сейчас. А, Чэнь?

– Тоже мне, наука да тяжелая работа! – Линь Чэнь фыркнул. – В меня метать завлекательные улыбочки и стрелять глазами ты совсем не стесняешься, значит, задатки есть. Еще посмотри исподлобья томно, пальцами чайничек огладь, по планке веера проведи – ме-е-едленно, подол халата приподними. Одену я тебя, кстати, сам, прическу уложу и душистой водой сбрызну. Вот, говорят, в столице сейчас юные кавалеры, не чуждые разврату, полируют ногти алой пастой... О, все-таки покраснел. Ну какая прелесть!

– Издеваешься? – Чансу обиженно выпятил губу и кокетливо поглядел из-под распущенных прядей.

– Нет, что ты. Честно обещаю.

– Обещаешь сам нарядить, сам накрасить, сам в чужую постель положить? Да еще и рядом постоишь? – Он прижался вплотную и тихо, почти шепотом проговорил: – Я тоже обещаю, Чэнь. Я постараюсь, Буду стонать слаще, если ты будешь слушать. Только для тебя. И ноги разводить буду, как для тебя.

Горячий шепот оседал на ухе пьянящим дурманом. Оцепеневший Линь Чэнь только на долю мгновения увидел эту картину – и тут же медленно, во всех подробностях, представил себе бочку с ледяной водой, из которой ему потребуется сейчас зачерпнуть полный ковш и умыться. А, может, одним умыванием не обойдется.

Чансу бесстыдно коснулся его уха кончиком языка, отстранился и предложил уже обычным голосом:

– Вот так, правильно? Скажи там... пусть несут пасту, наряд и душистую воду. Ведь для хорошего воина тренировка важнее всего. Чтобы в битве не оплошать. Да, мастер?

Сил никаких не было терпеть. Линь Чэнь притянул его к себе и поцеловал, нежно и долго. И лишь потом, отстранившись, сумел договорить совершенно спокойным тоном:

– Молодец, у тебя талант. Но сейчас, после банок – спать. Любовные сны, так и быть, не запрещаю. А проснешься – если будешь хорошим пациентом и твой пульс не станет шалить, я тебя самолично накрашу, а потом с тебя все это сцелую и слижу.

– Слушаюсь, Мастер! – Мэй Чансу откинулся на ложе, зевнул нарочито и закрыл глаза. – Посиди со мной – пока не усну, пожалуйста. Да, знаю, что я – капризное чудовище, но мне скоро идти в первый бой... Так что давай спишем капризы на волнение новобранца.

– Не скоро тебе, не скоро: до поля твоей битвы еще пару дней марша. Посижу, конечно. А ты прикройся одеялом как положено. Сейчас позову кого-нибудь из подмастерьев, пусть принесет мне выписки насчет тех, кто ждет своего ответа у подножья горы. Если боги к тебе благосклонны, там найдется мужчина цветущих лет с добрым нравом, а то и не один. С именем, которое не пятнали никакие скандалы, и лучше бы женатый...

– И красивый, – дремотно пробормотал Чансу. – Как после твоих объятий мне согласиться на что-то худшее?

– Для моего лиса – самое лучшее, – шепнул Линь Чэнь засыпающему на ухо.

***

Из беседки открывался прекрасный вид на обрыв, заросшее лесом ущелье и горный склон по ту сторону. Правда, оттуда то и дело задувал ветер, но сидящим в беседке не нужно было вести записи, хватало и собственной памяти. Линь Чэнь подлил отцу чая и договорил свои последние восемь... будь он генералом на военном совете, это были бы «восемь разделов своего краткого доклада командующему», а так он просто перечислил неотложные дела Архива, разрешенные на этой неделе или ожидающие скорейшего разрешения.

Старший Мастер Архива покивал, глотнул чаю и спросил, как бы между делом:

– Ты приказал на завтра заложить мягкую повозку?

Об этом Линь Чэнь не упоминал: в конце концов, все, что касалось Мэй Чансу, он мысленно записал в список не дел Архива, а своих личных предприятий. Да, кивнул он, подтверждая, мол, приказал, что такое, обычное дело.

– Хочу свозить нашего гостя к подножию горы. Ему должна пойти на пользу недолгая перемена общества.

– Вот как? Молодой Шу достаточно окреп, чтобы попытаться восприять ци от человека? – прищурился отец.

– Он теперь сяо Су, отец. Мэй Чансу, – напомнил Линь Чэнь очевидное. Это было замечание на грани непочтительности, он знал. Старому Хозяину явно проще было напоминать себе, что у него на излечении находится не кто-то посторонний, а сын его покойного друга. Но раз Чансу сказал, что его теперь зовут по-иному, значит, зовут,, и нельзя допускать никаких исключений. – Да, я считаю, что в его лечении достиг точки равновесия. У меня пока нет способов укрепить его еще сильней, однако того запаса сил, что у него уже есть, достаточно, чтобы не переутомиться за одну любовную схватку. Он не хуже меня понимает это – и хочет поскорее воспользоваться тем единственным благом, которое смена его природы принесла ему вместе со злом. А восполнив запасы ци хоть ненадолго, мой пациент будет способен воспринять то лечение, на которое я до сих пор не решаюсь по причине его телесной слабости. И мы выйдем из замкнутого круга.

– Из твоих слов я услышал главное – «он хочет». То есть всему причиной – его желание, я верно понял?

– Отец, несомненно, знает наизусть тот труд, который посоветовал мне прочесть, и понимает, что без полноценного желания такого рода пополнение сил осуществить просто невозможно.

– Я не стану спрашивать, разделяешь ли его желание ты. Достаточно посмотреть тебе в глаза, Чэнь-эр, и будет ясно: по первому пожеланию твоего любовника ты полезешь добывать ему даже луну с неба – лишь бы это была питательная и полезная для здоровья луна.

– Не так и велика эта луна, батюшка. Мужчин, готовых поддаться на лисьи чары, – как камешков на берегу моря, а телесно Чансу уже вполне способен к подобным вещам.

– Ты сам это проверял?

– Все всякого сомнения, – ответил Линь Чэнь хладнокровно.

– И как часто?

– Сколько полезно для его здоровья и не больше, – отрезал сын. – Батюшка несомненно знает, как строго я запретил подмастерьям и слугам приближаться к Мэй Чансу даже с тенью непотребных мыслей – но это означает, что то, чего требует его сущность, могу восполнить ему только я сам.

Линь-старший рассмеялся:

– Ты всегда был таков. Находил самые изобретательные оправдания тому, что даришь своим интересом все, что движется, в наиболее прекрасных его проявлениях.

– Кто, я?!

– Ну не император же Хуаньди! Ты знаешь, я не препятствовал твоим любовным похождениям с тех пор, как ты получил взрослое имя. Но «не препятствовал» – не значит «не следил».

Линь Чэнь давно уже не был невинным отроком и краснеть умел разве что от гнева. Поэтому он всего лишь переспросил:

– Я надеюсь, мое поведение на этом поприще не заставило почтенного отца разочароваться во мне?

– Ты про что именно спрашиваешь, сын? – уточнил батюшка ласково. – Про тот раз, когда ты спасался из окна покоев второй жены ланчжоуского казначея, потеряв пояс от халата, а потом сам же и распустил слухи, что потерял этот пояс, связывая в горах пойманных разбойников? Или когда ты подрался с десятником императорской гвардии за внимание юной служанки в харчевне Вана третьего, и кончилось все тем, что служанка сбежала, зато ты утешил бравого солдата в его потере самолично? Я рад, что мой сын так хорош с мечом, хотя иным искусствам, признаться, обучал его точно не я. Припоминаю еще, как ты, нарумянившись, танцевал и пел в парчовом домике Вэйлань, да так умело, что кому-то из посетителей пришла в голову мысль испросить твоей благосклонности… после местные плотники еще изрядно нажились на нас, вставляя в павильонах все вынесенные телами пострадавших рамы. А еще был тот случай, когда ты три луны подряд писал жалобные любовные стихи юной дочери бо Гуаня. Да, именно ты, не спорь: стихи ходили в списках по всему уезду, а я что, руки своего сына не узнаю? Какое уж тот разочарование… все равно что лучший авантюрный роман прочитал. И, полагаю, было множество не столь громких случаев, когда ты срывал цветок с той или другой стороны поляны без того, чтобы прибавить что-то к своей славе.

– Ваш недостойный сын с раскаяньем осознает свое беспутство, – слегка склонил голову Линь Чэнь.

– Еще мне не хватало следить за твоими победами и поражениями в весенних боях! – фыркнул Линь-старший. – Сам бы ты за ними следил и делал должные выводы, и твой бедный отец был бы счастлив уже этим.

– Что ж, тогда скудоумный сын почтительно просит отца просветить его. Что не так в деле с Мэй Чансу, батюшка? И почему вы заговорили про те весенние приключения, что миновали уже давно и без вреда?

Батюшка ведь и впрямь никогда не интересовался его похождениями на ложе, а Линь Чэнь был неизменно благоразумен и ни разу не позволял себе зайти за ту грань, где бы он не просто укрепил свою репутацию ветротекучего повесы, но при том еще и бросил недостойную тень на Архив Ланъя.

– Ты ведь намерен сам сопровождать господина Мэй к его развлечениям, я полагаю.

– Ну конечно, – Линь Чэнь пожал плечами. – Он же мой пациент. Я не дам ему зелья, за приготовлением которого не проследил; так и тут. Мэй Чансу уже получил у меня точный совет, кого из гостящих сейчас у подножия горы Ланъя ему стоит выбрать; я помогу ему придать себе должный для свидания вид и лично присмотрю, чтобы все прошло гладко. Как мне не убедиться, что он отыскал нужного мужчину и провел с ним ночь без вреда и без раскрытия тайны? Если Чансу не сдержится и начнет тянуть ци с излишней силой – или если гость окажется излишне буен на ложе, то я, разумеется, вмешаюсь, не пройдет и мгновения.

Отец вытянул руку и без церемоний прищемил Линь Чэня за ухо.

– Твоя самонадеянность, сын, превосходит даже мое воображение! Только я хотел отчитать тебя за то, что ты играешь в бесстрастие и тщишься сам отдать своего возлюбленного в чужие руки, как вот, пожалуйста! Он еще и в щелочку подглядывать намерен, как тот покоряет нефритовый пик! До совершенномудрого тебе, дитя, еще как отсюда пешком до горы Лишань. Хочешь сжечь себя ревностью?

– Я справлюсь, – процедил Чэнь сквозь зубы. – Пустите ухо, батюшка, несолидно будет с красным!

– А вмешиваться с неподобающими чувствами в Архивные дела – солидно? – возразил Линь старший, пальцев не разжимая. – Присмотреть за твоим больным, конечно, будет необходимо, но уж не тебе самому. Пошлю вместе с ним Чжана Ву, один вечер как-нибудь без него обойдусь, а он не то что лисят повидал – он самой госпоже Цинху в глаза смотрел, когда ей письма от меня отвозил.

Почтенного Чжана, отцова помощника, Линь Чэнь помнил с детства – и, надо сказать, тот с тех пор не сильно изменился, не утратив ни наблюдательности, ни молчаливости, ни скорости движений. Такому можно было запросто доверить сопровождать лиса-оборотня, и выдернуть Чансу из чужой спальни в случае опасности тот мог бы во мгновение ока, только…

– Нет! – он так яростно дернул головой, что Линь-старший изумленно разжал пальцы. – Это мое дело, батюшка. Мое – и Чансу. Я обещал ему, что буду с ним. Даже если я вспыхну от ревности, как хворост – что ж, суну голову в бочку с ледяной водой и протрезвею. Отец, – он вскочил, сложил руки перед грудью и согнулся в поклоне, – не запрещайте мне, прошу.

– Да-а, – протянул Старший Хозяин задумчиво. – Это не из окна казначейши распоясанным сигать, тут у моего сына все серьезно. Думаешь, мне не стоит тревожить почтенного Чжана?

– Ни в малейшей степени, – отчеканил Линь Чэнь.

– Вернешься от подножия горы, уложишь своего беспокойного в постель – и явишься ко мне, понятно? – Отец посмотрел на него внимательно. – Полстражи у тебя будет, чтобы его угомонить, и ни мгновением больше. И уволь своего бедного отца от знания, как именно ты станешь это делать.

***

Почтенный купец Фу Дуань ждал положенного ему ответа на постоялом дворе у подножия горы Ланъя, когда в общей зале харчевни ему явилось дивное виденье. Право, никого оно не могло бы оставить спокойным. Торговец и не понял сначала, кто перед ним: подведенные вразлет брови, подкрашенные алым губы, халат из тонкого узорчатого шелка не скрывает ни одной линии тела, волосы распущены…

– Господин не желает чаю? – искушающе промолвило виденье голосом глубоким и полным, точно звучание нижней струны циня.

Тут-то изумленному Фу Дуаню стало ясно, что перед ним юноша небесной красоты. Словно сам Пань Юэ вернулся с небес на землю.

Почтенный купец открыл рот так, что в него мог бы без помех влететь спелый абрикос. Красавец перед ним был не смазливым слугой с чайным подносом, но драгоценностью, воистину непривычной для здешних мест. Затканный золотом отворот халата и подвеска из яшмы на шитом поясе говорили об этом без слов. Блестящие, как смоль, волосы были точно благоуханная туча, и исходил от них аромат не больше не меньше драгоценного сандалового масла, которое и в лучшие годы продают по двойному весу в серебряных лянах. Пряди были прихвачены у висков резными золотыми заколками искусной работы, и две тонкие косицы, скрепленные на затылке, тоже были переплетены золотыми нитями.

– Но где же ваш чай, драгоценный? – ухитрился выдавить тот.

– Если господин пройдет со мною, я сам ему налью и не поскуплюсь и на сласти.

И, склонившись так, что никто из посторонних его не видел, красавец провел кончиком языка по губам.

Фу Дуань и вспомнить не мог, как оказался на ногах, как пошел за пригожим юношей, словно осел за охапкой свежего сена. Очнулся он лишь в отдельных покоях, услышав тонкое звяканье металлических брусков об дно закипевшего чайника. Юноша несравненной прелести подхватил рукав халата белыми тонкими пальцами и принялся умело заваривать чай.

– Этот чай доставлен с пика Мэн Дин, он освежает и укрепляет. помогает отпустить заботы и восстановить силы. Силы вам понадобятся, почтенный господин, – он с поклоном предложил опешившему купцу тонкостенную чашечку из зеленого нефрита. – Смиренно надеюсь, что вы долго не оставите меня своим обществом.

– Как можно! – пробормотал ошарашенный купец, – Ради общества господина я готов и луну с неба достать. А уж если вам по вкусу моя ничтожная персона... Прошу, господин, не оставьте меня своими благосклонными взорами и окажите мне честь узнать, как же к вам обращаться?

– Зовите просто Цинфэн, – улыбнулся тот, точно просиял на небе узкий месяц. И точно, имя «легкого ветра» пристало ему, как те самые заколки в волосах.

Фу Дуань с всем вежеством выпил чай и протянул чашечку юноше, не забыв осторожно коснуться пальцами белой руки. Тот даже и не подумал возмутиться, лишь улыбнулся игриво:

– Господин желает еще чаю? Или перейдем к сладкому?

Обеими руками он задаром предлагал то, о чем обычно просят с поклоном, и в душу купца Фу Дуаня закрались сомнения, как прокрадывается вор в богатый дом. Однако прекрасный Цинфэн, видно, почувствовал его заминку, потому что склонился ближе и произнес влекущим голосом:

– Почтенному господину нет нужды опасаться за свою судьбу и свой кошель. Все, чего желает этот беспутный, – разделить с видным мужем вечер ожидания и сладость наслаждения.

Таков это был голос, что почтенный купец всем телом до последней жилочки ощутил, что еще совсем не стар и только-только разменял тридцать четвертую весну. Да и почтенным купцом его стали называть совсем недавно, из уважения к его богатству. Но ни один хороший торговец не станет отказываться от наилучшего товара, что сам плывет в руки. Осторожность, конечно, не помешает, но есть в жизни такие мгновения, за которые и заплатить не грешно, даже самую высокую цену.

– Если молодому господину Цинфэну не станет скучно, то почему бы и не разделить со мной те удовольствия, что он захочет?

С этими словами Фу Дуань пересел поближе к юноше и потянулся, чтобы его обнять. «Если не отпрыгнет, – решил он, – значит, дело сладится».

Красавец не отпрыгнул, наоборот, с охотой пошел в его объятия.

– Ваш покорный слуга возвышен вашей милостью, – нашептывал Фу Дуань, распуская недрогнувшей рукой вышитый пояс. – Не смею отказаться от таких прелестей. – Он приник с жарким поцелуем к шее, такой нежной и такой белой, что, казалось, она была соткана из паутины небесной паучихи.

Юноша Цинфэн уже весь был охвачен томлением. Одна из кос, перевитых золотой нитью, распустилась, соскользнула душистым локоном на обнаженную шею, халат распахнулся, и в вырезе виднелась бледная грудь, словно выточенная из драгоценного белого нефрита, на лице появился слабый румянец, губы приоткрылись в ожидании поцелуя…

– Ах, господин, – прошептал он в ответ, – не будьте же таким медлительным. Я жажду вашей страсти.

– За чем же дело стало!

Фу Дуань сначала прикоснулся губами к его рту легко-легко, словно перышком погладил, потом обвел кончиком языка верхнюю губу, изогнутую словно чусский лук, а за ней и нижнюю. Оторвался на мгновение и доблестно атаковал: смял сладкий рот, ворвался неприятелем за жемчужные ворота и пил возбужденное дыхание как путник, умирающий от жажды.

В искусстве внутренних покоев Фу Дуань был искусен без меры. Не раз и не два он благодарил небеса за свою первую наложницу – Хуннян, которую выкупил из ивового павильона. Сделка была удачной: владелица павильона просила за Хуннян совсем небольшие деньги – молодость ее осталась далеко позади. Фу Дуань заплатил требуемое и не прогадал. Мало того, что Хуннян научила его самой изысканной любовной схватке, так и дом вела – сплошное загляденье.

– Давайте-ка ляжем, молодой господин.

Фу Дуань оторвался лишь на миг, потребный для приготовлений. Быстро стянул лишние одежды, оставшись лишь в исподнем халате, потянулся к дорожным припасам, где точно должен был быть припрятан сосуд с душистым маслом для волос, но был остановлен нетерпеливым возгласом.

– Ах, господин, ну что вы так медлите?

– Без масла никак нельзя, – пояснил Фу Дуань, обернулся к красавчику, да так и застыл. Тот раскинулся томно на ложе – так и лучшая певичка не сумеет себя так подать, как этот Цинфэн. Халаты его были распахнуты, ничего не скрывая, но обрамляя стройное белое тело без единого изъяна волнами лилового шелка. Нефритовый стебель стоял крепко, подрагивая в нетерпении. Где еще увидишь такую прелестную картину?

Фу Дуань почувствовал, как его собственное янское орудие подпрыгнуло вверх и окрепло, словно громовое копье в руках Лэйгуна.

– Я питал надежду, что господин не откажет мне в сочетании тел – и позаботился об этом заранее. Персик уже разъят для вас, почтенный, и истекает соком, – сказал красавец с бесстыдной прямотой, словно не из хорошего дома происходил, а ублажал мужчин еженощно, от первых звезд и до первого луча. – За мою сердечную заботу о вашем наслаждении дозвольте лишь об одном просить…

В это мгновение Фу Дуань был готов пообещать ему что угодно – хоть жемчужину царя драконов. Он часто выказывал постельную доблесть в парчовых домиках и не оставлял небрежением на ложе и своих жен, но сейчас его объяло неутоленное вожделение такой силы, какого он еще не ведал: словно он выпил не чая, а крепкой женьшеневой настойки.

– Говорите же скорее, юный господин Цинфэн, не томите! – взмолился он, подходя вплотную и возложив ладони на белые бедра. Под пальцами он ощутил словно наилучший шелк. Ах, одно только движение, и они приподнимутся, как засов на заветных воротах, открывая вход в жаркие покои.

С улыбкой чудесный Цинфэн отвечал ему:

– Давно ли вы взяли на ложе юную жену, почтенный? Были ли вы с ней сначала осторожны, потом ласковы, потом игривы, и не вознаградилось ли ваше терпение под конец, когда она приняла всю вашу страсть? Исполните мой каприз, господин, будьте со мной осторожны, как с нежной девицей – и я отдарюсь сладостью, какую вы долго не забудете.

Неукротимым пламенем вспыхнуло в Фу Дуане желание при этих словах. Случалось ему и прежде срывать наилучшие цветы на заднем дворике, но никогда один вид на открывшееся перед ним зрелище не охватывал его таким вожделением. Он ухватил прелестника за обе ноги, такие белоснежные и влекущие, высоко задрал их и под пылкое «Ах!» пустил багрового коня в гостеприимно открытые ворота.

Все же памятуя, что он обещал дивному Цинфэну быть нежным, Фу Дуань собрался с силами и принялся вспоминать в точности все уловки, которых набрался в постельных боях с нежными девицами и милыми юношами. То он входил медленно, как змея, вползающая в нору для зимовки, то чередовал глубокие толчки и мелкие, точно воробей клюет остатки риса в ступе, дразнящие удары. Ладони его гладили и терли повсеместно. Под музыку жарких вдохов продолжал он заталкивать и выдергивать, раскачиваться и вонзаться, слегка вынимать и опять устремляться вглубь, тревожить вход и погружаться по самый корень, и все это время поглаживать и потирать прижавшийся к белому животу нефритовый стебель юного красавца. Цинфэн порывисто задышал, на его бледных щеках расцвели алые цветы. Потом его сверкающие, точно звезды, глаза полузакрылись, и он вовсе сделался не в силах унять стенанья. Слыша эдакую музыку, Фу Дуань ощутил себя на вершине блаженства. Ни единым словом чудесный юноша не преувеличил то наслаждение, что дарил ему сейчас. Весенние чувства охватили почтенного купца с такой силой, словно он добрый год воздерживался от постельных боев и вот наконец ему было позволено вставить свое оружие в жаркие ножны. С губ его сами срывались любовные, нежные слова, а удары делались все необузданней, пока Цинфэн не сдался в поединке, первым испустив семя ему на пальцы. Тут уж и Фу Дуань достиг последней глубины и излился с таким удовольствием, что у него в глазах помутнело и все члены охватило длительное сладостное оцепенение.

Цинфэн лежал, недвижно распростершись на ложе, лишь вздрагивая, и наслаждение его, видно, оказалось так велико, что опьянило его сильнее крепкого вина. Фу Дуань мог по праву гордиться своими постельными умениями и своим богатырем, что не склонил голову, пока не одержал полной победы. Он подумал было, что с этого сладкого абрикоса стоило бы оббить плоды еще раз, вот только оба передохнут, – но тут случилось странное.

То ли клок дыма, то ли самой тьмы, то ли демон в своем бесформенном обличии скользнул по комнате постоялого двора. Светильник погас, словно накрытый колпаком, повеяло холодом, и в полной тишине дивный юноша выскользнул из ласковых рук купца Фу Дуаня, точно обратился в дым. Непреодолимая слабость ненадолго сковала члены достойного мужа, а когда через биение сердца он пришел в себя, то был в комнате один, и лишь смятое ложе напоминало ему о разделенном наслаждении. Дверь оставалась закрыта, и за растворенным окном тоже не было никого. Словно сам дух горы явился подарить ему южную сладость и исчез – или, может, лис-оборотень сыграл с ним злую шутку, а потом умчался по своим надобностям. Почтенный Фу в тревоге ощупал себя, внезапно страшась, не понес ли какого телесного ущерба, но и вино в кувшине у постели оставалось сладким вином, и комната вокруг – комнатой, а не могильными плитами, и даже его мужской корешок, только недавно с могучей силой штурмовавший ворота заднего двора вплоть до победного фейерверка, был готов воспрянуть к жизни и повторить, если и не с исчезнувшим красавцем, то с кем-нибудь попроще…

***

Отводить глаза Линь Чэнь, конечно, не умел, но в окно с полураздетым Мэй Чансу на плече выскочил молниеносно.

– Все дело – в скорости, – шепнул он, ставя того на ноги. Хотя все неразумные, животные желания требовали ни в коем случае не выпускать Чансу из рук, а лучше – не поставить на землю, а вовсе повалить и насладиться им прямо здесь. Разнеженным, раскрытым, с горящими глазами и румянцем на щеках, с током крови, бьющимся, как птица в руках, все еще в испарине от соития, которое Линь Чэнь наблюдал своими глазами... и шибающим мускусным запахом разврата так, что один этот запах пробивал, минуя мозг, прямо в позвоночный столб. Вот ведь гуев лис и его чары соблазнения!

– И только? – пробормотал Чансу, опираясь на его плечо. С первой своей порции заемной ци он выглядел совершенно как захмелевший и на ногах держался плохо.

Линь Чэнь, не отвечая, подхватил его за талию, как нежную девицу, и спрыгнул вместе с ним с обрывистого склона оврага за домом. Высота в три десятка локтей непреодолимой не была, и все же мало кто рискнул бы ломать ноги на этой круче темной ночью. В овраге его ждал привязанный ослик и припасы: среди них горячая вода во фляге, несколько отрезов ткани обтереться и запасной теплый халат.

– И только, – подтвердил он, лишь когда прочно стал ногами на дно оврага. – Ну еще по мелочи: парящий полет, умение гасить свечу ударом ци и сонный дым в бамбуковом коленце. Если когда-нибудь отец выгонит меня из Ланъя, я смогу неплохо зарабатывать себе на жизнь либо обчищая богатые усадьбы, либо показывая фокусы на площади.

– Слушая, я… а где остальная одежда? – поинтересовался Мэй Чансу изумленно, подергав распахнувшиеся полы расшитого лилового пао.

– Пояс твой я там оставил, – пояснил Линь Чэнь, опускаясь перед ним на колени с влажной тканью в руках.

– Зачем?

Миф сам себя не творит, а вот тонкий шелк с вышитыми знаками «ху», который внезапно истлеет в руках купца через несколько дней, будет очень даже полезен в создании легенды. Сяо Су ведь еще не один раз придется спускаться с горы за подкреплением сил.

– Надо было, потом объясню. Обопрись мне на плечо. А исподние штаны ты и так не надевал, забыл?

Что было весьма удобно, когда пришлось обтирать эти длинные ноги, бедра и живот сперва теплой влажной, а затем и сухой тканью. Привезти его обратно в Архив не обихоженным казалось таким же непристойным, как если бы тот просто вступил в ворота голым, украшенным одной лишь лентой в волосах.

Несообразность происходящего стучала в висках молоточками, и ничуть не помогало то, что Чансу вовсе не управлял собой и липнул к нему, как тесто к пальцам, а едва Линь Чэнь поднялся на ноги – еще и норовил нащупать его губы своими. Никакого сладу с ним не было, и бессмысленно было бы его ругать – как бессмысленно выговаривать за заплетающийся язык и шаловливые руки тому, кто опрокинул в себя кувшин вина. Наконец посредством полотенец, воды и чистой одежды Линь Чэнь привел того в относительный порядок. И лишь тогда позволил себе потратить десяток биений сердца на основательный глубокий поцелуй – отчего пружина внутри него взвелась еще на пару оборотов. А потом, не слушая назойливого «сам пойду», водрузил его боком на спину осла. Без штанов, да.

Хотя на седло Линь Чэнь заранее положил мягкую подушку, а осла все же повел аккуратным шагом, избавляя Мэй Чансу от возможных неудобств.

– А куда мы едем? – захмелевший Чансу хихикал, морщил брови и хлопал ресницами. – Чэнь, а Чэнь… Ну посмотри, какая дивная ночь!

– И прохладная; так что руки держи под плащом. Мы едем домой, сяо Су.

– И там продолжим? – оживился негодник.

– Конечно, милый, – вздохнул Линь Чэнь. – Там я положу тебя в кровать и сделаю то, что стоило сделать уже давно.

Усиление тока крови в конечностях при приливе заемной ци – эффект преходящий, но времени хватит, чтобы сделать Чансу массаж Южного моря. Болезненный, но очень действенный. Хотя стучащая кровь не желала слушать лекарских резонов и подсказывала Линь Чэню другой, куда более приятный для обоих способ времяпрепровождения в этой постели. Ничего, заодно он успеет успокоить дыхание и остыть. Отец желал видеть его вскоре – и это сильно помогало настроить мысли на деловой лад.

Главное теперь было утихомирить этого лисенка. Ну, надо же... Не так уж и много ци он забрал у купца, а выглядит так, будто в бочонке с гибискусовым вином искупался.

Конечно, Линь Чэнь очень тщательно следил за тем, чтобы Чансу не перебрал меры... и это, пожалуй, было самым сложным из всего, что ему случилось делать за последнюю луну.

…В общий зал постоялого двора Линь Чэнь его отправил не только во всеоружии нарядов, душистых притираний, краски и искусно уложенных волос, но и накачав укрепляющим сбором до самых ушей и трижды повторив, чтобы тот не смел садиться на сквозняке, а в своей комнате окна не распахивал, пусть разве что убедится, что отодвинута защелка. Он цеплялся за эти лекарские мелочи, чтобы не задумываться заранее о том, что будет дальше – и все же, подобравшись под окно, весь застыл, обратившись в слух.

Голос Мэй Чансу тек медом, купец что-то восторженно рокотал в ответ, несомненно уверенный, что видит перед собою юного небесного красавца несказанной прелести, бесконечно искусного в науке обольщения, а не худого, изнуренного болезнью мужчину. Одурманенный бедолага-купец отдал бы сейчас все свои товары и жен впридачу за одну ночь с этим прелестником – да только тот был готов облагодетельствовать его и так. Зашуршали одеяла на ложе, послышался влажный шлепок плоти о плоть, задыхающееся аханье Чансу...

Линь Чэнь замер, стиснув кулаки.

Он ожидал, что его сейчас ошпарит жгучей ревностью, и был готов встретить ее во всеоружии. Но в это мгновение в его просвещенной голове беспорядочно метались, сталкиваясь, точно бегущие в панике люди, сразу три мысли одновременно: «мой, не отдам!», «только попробуй не ублажить его как следует, мерзавец!» и «боги, как я хочу это видеть!».

Он осторожно отодвинул створку окна – меньше чем на цунь, но и того хватило, чтобы рассмотреть происходящее. Тело Чансу при свете свечей сияло мягким золотистым цветом. Нижний халат из драгоценного неотваренного шелка скрадывал излишнюю худобу, опав красивыми складками. Волосы с вплетенными золотыми нитями разметались по подушке. Тут и принц сошел бы с ума, не то что почтенный купец.

Чансу закусил губу, принимая выпад янского орудия, и Чэнь мысленно подосадовал: «Обещал ведь стонать, гуев лис!» А тот, словно услышав его мысли, открыл глаза, слепые от охватившей страсти, и застонал. Дивный звук, пробравший Чэня до самых костей.

Линь Чэнь скорее откусил бы себе язык, чем признал бы это вслух, но мужчину для Чансу он выбрал правильно. Купец, может, был и простоват, однако на ложе хорош и не чужд наставлениям любовной науки. Это было понятно из того, как он чередовал удары, как Чансу судорожно стискивал коленями его бока, изъявляя свое наслаждение уже не отдельными тихими звуками, но низким, протяжным горловым стоном. Это было совершенно невыносимо, и Чэнь впился ногтями в ладони, чтобы не сметь даже думать скользнуть ладонью под собственный халат. «У меня ты будешь кричать в голос...» – успел он пообещать невесть кому, когда тело Чансу вздрогнуло на пике наслаждения, открываясь для ци, изливающегося вместе с семенем. Возбуждение тут же скатилось с Линь Чэня, как вода с перьев зимородка, и он медленно потянул створку в сторону...

– Чэнь, а Чэнь! – весело окликнул его хмельной Чансу, и он затряс головой, возвращаясь в единственно требующее его внимания настоящее. – А у меня мурашки в ногах, знаешь?

– Ступни свело? – встревожился заботливый лекарь привычно и не угадал.

– А вот и нет! Во-первых, щекотно, а во-вторых не ступни, а совсем наоборот. – Он захихикал. – Острое такое ощущение в бедрах и, м-м, рядом. И я знаю, как его усилить. Возьми меня сейчас, Чэнь!

– На осле? – Линь Чэнь закатил глаза.

– Я слезу! – заерзал тот в седле.

– Только попробуй – и единственное, что достанется твоей тощей заднице, будет вразумляющий шлепок.

Хотя симптом покалывания был, конечно, обнадеживающий – но он предпочел бы завезти это беспокойное тело в Архив и уж там хорошенько осмотреть.

Дорога в гору заняла не так уж много времени. Но с этим своим предложением Мэй Чансу успел встрять еще самое малое трижды. Со смехом, однако и с твердым намерением задрать полы халата тут же, как только услышит согласие. Линь Чэнь даже восхищался: ведь только что все ему объяснил, а он снова – как чистый лист бумаги, не знавший прикосновения кисти, светлый, ясный и беспамятный.

Увы, еще больше Мэй Чансу оказался разочарован, все же вернувшись в свои комнаты. Вроде бы все там было в наличии – и расстеленное ложе, и снятые с его с плеч халаты, и бутылочка с ароматным маслом, и Линь Чэнь… который разложил своего любимого пациента на кровати и принялся растирать, скручивать и надавливать до синяков.

– Ох… ты что же, хочешь добавить в мой мед ложку горького алоэ, жестокий? – жаловался Мэй Чансу под его руками. – Стереть память об удовольствии памятью о страданиях?

– Будь оно так, я бы предложил тебе съесть лимон, это действенней, – отвечал Линь Чэнь, продолжая месить его тело, как гончар глину. – Терпи. Прилив ци у тебя не навсегда, мы должны захватить его как можно больше. А после ты будешь спать – а меня ждет отец.

– Не навсегда – это сколько?

– Полсуток, сутки – самое большее.

– Тогда я не буду спать, – пообещал Чансу. – Сначала – сыновний долг, но потом – долг целителя перед больным. Ты мне должен хотя бы один долгий раз, Чэнь – не то я решу, что происшедшим отвратил тебя от своего тела. А ты же сам говорил, что мне нельзя сильно волноваться.

И он улыбнулся так, что Чэня окатило жаром от одной этой улыбки.

***

После разговора с отцом Линь Чэнь вернулся в Павильон Зеленого сверчка – который он привык уже именовать «их общими с Чансу комнатами», потому что сперва ему было проще перетащить сюда свои самые необходимые вещи, чем подрываться к больному всякий час в беспокойстве, а потом он как-то привык. В общем, обратно к себе он вернулся, вымотанный сильней, чем мог бы прийти с воинской тренировки, проскакав все это время с мечом в руках.

Батюшка сегодня оказался так добр, что не только прямым словом не воспретил ему самому вести дела Чансу, но и даже на сплетение рукавов не наложил запрет. Но не просто так, а лишь после того, как буквально вывернул сына наизнанку своими вопросами. Да еще запястье при этом держал в своей в руке, выслушивая, словно Линь Чэнь мог ему солгать. Он уже подумал было обидеться на такое обращение, но вовремя оценил всю глупость подобного поступка. Скорее всего, отцу хотелось проверить на деле рассказ о неподверженности полукровок лисьим чарам, а не усомниться в разумности своего отпрыска, которому он доверял управлять Архивом наравне с собой. И все же – раскрывать без стыда и утайки собственные чувства на глазах у отца оказалось не легче, чем самолично вскрывать свою же рану.

Интересно, вдруг подумал Линь Чэнь, пробираясь между зданий темными тропинками, известными ему с малолетства, когда его батюшка был еще молод, какими словами его честил ныне взирающий на них с небесной высоты дед, да будет его посмертие блаженным? В семействе Линей каждый находил свой собственный путь удивить людей и причинить смятение родителям.

За затянутыми бумагой окнами павильона мерцал огонек. Наверное, Чансу задремал и забыл задуть…

А вот и нет. К удивлению Линь Чэня, тот вовсе не лежал под одеялом, а, стоя посреди комнаты и одевшись в плотно запахнутый теплый халат, исполнял канон «толкающих рук» тай-цзи: изгибался и склонялся мягкими движениями, плавно, непрерывно, почти мучительно неспешно. Как и положено почтенным старцам, новичкам и выздоравливающим от ран. Это было последнее, что можно было ожидать от того Чансу – возбужденного, переполненного внезапной силой и хихикающего, – которого Чэнь оставил в этой комнате полстражи назад.

– Наконец-то. – Мэй Чансу замер, так же медленно выпрямился. – Иди сюда скорее.

Линь Чэнь приобнял его за плечи, вслушиваясь в биение крови – да нет, ничего сверх меры, удивительно даже.

– Что это ты?

– Я? Я тебя ждал. Подумал, что если для бодрости суну голову в холодную воду, ты меня потом своими руками убьешь – а иного способа сдержаться мне в голову не пришло, – признался Чансу, откидываясь в его объятиях.

– Тебе не нужно было сдерживаться, – Линь Чэнь усадил его на кровать, прислонив к себе спиной. – Нужно было расслабиться и спать. Я же говорил…

– Я ведь тоже тебе говорил, – перебил его Мэй Чансу спокойно и твердо, извернувшись так, чтобы не отрывать взгляда от его лица, и развязывая пояс вслепую. – Я желаю тебя и желаю сейчас.

– Свидания тебе не хватило? Ненасытный, – усмехнулся Линь Чэнь, ожидая заигрывания в ответ, но Чансу поморщился:

– Нельзя насытиться тем, что тебе скармливают по капле фарфоровой ложечкой для чая, потому что больше здоровье не позволяет. И это я не про южные утехи с незнакомцем, а про тебя, Чэнь, не делай вид, что не понял.

– Да что тут…

– Помолчи. – Голос Мэй Чансу оставался ровным. – Я чувствую себя живым – первый раз за эти несколько лун – и знаю, что это ненадолго. Если после того, что я сделал, я тебе еще желанен – возьми меня, пока я еще в состоянии доставить тебе удовольствие, а не только принимать его.

Линь Чэнь ощутил, что прижавшееся к нему тело сотрясает глубокая, почти незаметная дрожь, как дрожит изнутри чайник, готовый закипеть на огне.

– А если не желанен… – выговорил Чансу уже сквозь зубы и с усилием сглотнул. – Я упрашиваю тебя весь вечер и слышу одно «нет» за другим – и на каком-то, наверное, смирюсь. Но уж тогда, пожалуйста, не держи меня в объятиях. Тяжело очень.

Линь Чэню хватало сил сдержаться ради надобностей дела или для блага пациента, но та стена самоограничения, в которую они оба били каждый со своей стороны, в ясном разуме и с равной силой, устоять не имела шансов. Он одной рукой только крепче прижал Чансу к себе, отвел душистые незаплетенные волосы, прижался губами к шее за ухом, пробормотал в нее неразборчиво:

– Ох, еще бы не желанен, что за глупости ты несешь, помолчи...

Чансу ответил на прикосновение губ тихим аханьем, и Линь Чэнь спохватился:

– Хотя нет, стонать ты можешь. – Он прикусил мочку уха, что так соблазнительно белела из-под распущенных волос, и не удержался: – Знаешь, о чем я думал, когда стоял там за окном и слышал, как ты дышишь в объятиях другого? Я представлял, как возьму тебя сам – и как каждый свой стон ты возвратишь мне вдвойне... Покричишь для меня, сяо Су?

Он развязал Чансу пояс, распахнул халат и с силой провел обеими ладонями по вздрогнувшему телу.

– Для тебя – все, что пожелаешь… – Чансу повел плечами, скидывая халаты, и задышал так глубоко и шумно, словно все это время отчаянно сдерживал дыхание и вот наконец позволил себе. – У меня сейчас ощущение, что я могу все. Глупое, неправильное, знаю; и все же – пока я могу, как мне лечь?

– Не думай об этом, – Чэнь опрокинул его на постель, навалился сверху, согревая всем собой. – Да какая разница, как лежишь... Главное – со мною.

Еще один быстрый поцелуй – и он выпрямился, подхватил Чансу под колено (не удержавшись, прижался губами и к нему). Обеими ладонями огладил бедра – и увидел, что на нежной коже уже проступают следы чужих пальцев. Он задержался на них взглядом на мгновение, шумно вздохнул – и Чансу тоже замер настороженно, не зная, чего ждать. Линь Чэнь усмехнулся обещающе, облизнулся и, склонившись к обнаженному телу, принялся прихватывать зубами и выглаживать языком одну темную отметину за другой. Долгая, приправленная остротой легкой боли ласка, которая заставляла Чансу изнывать от вожделения.

Увы, возбуждение еще и развязывало у Мэй Чансу язык, и справиться с этим было решительно невозможно.

– Ты, ох... великодушен к человеку, который имеет все шансы запутаться в лисьих хвостах. Не хочу тебя соблазнять – соблазнением я сыт по горло... Хочу порадовать. Ай! Еще...

А уж если к его болтливости прибавить затаенные страхи и ум, без толку пытающийся их преодолеть, способ пресечения оставался только один.

– Вот и радуй, только перестань хлопотать, – Чэнь чуть отодвинулся, рассматривая бедро Чансу с некоторого расстояния; словно ювелир, оценивающий драгоценный убор, отделанный им только наполовину. Удовлетворенно кивнул сам себе и перешел к другому бедру. – Твое удовольствие – мое дело.

– М-м, меняемся? – Чансу закинул руки ему на шею и потянул к себе – сил у него было немного, но за ревностность исполнения попытку вполне стоило засчитать. – Удовольствием...

– Потом, – бездумно пообещал Чэнь, разводя его колени. – Помолчи ты, ради всех богов, неуемный.

Обеими ладонями он подхватил Чансу под ягодицы, приподнял, провел большими пальцами прямо по расщелине и, наклонившись, вобрал в рот вздымающийся нефритовый пик. Чансу вскрикнул, заерзал, но Чэнь не собирался ему давать и цуня свободного пространства для отступления. Он обласкал языком восставшую плоть, позволил ей почти выскользнуть изо рта и снова опустился вниз.

Лисенок его был возбужден так, словно и не захлебывался стражу назад под молодым купцом! Он выгибался под ласками и сперва упрашивал, а потом и начал вовсе требовать:

– Чэнь, ну же!... Чего тянешь! Мои ножны для твоего меча недостаточно хороши?

Линь Чэнь улыбнулся, без слов мягко перевернул его на живот, легким толчком раздвинул его колени и широко лизнул: от точки хуэй-инь до самого копчика. Чансу вскрикнул пронзительно и остро, дернулся, но кто ему позволил бы уйти от безжалостной ласки. Чэнь и не думал останавливаться – вылизывал щедро, так мать-лисица не заботится о своих лисятах. Его личный лис вскидывался, охал и наконец сдался – растекся по ложу, полностью отдав себя на милость Линь Чэня. Тот кивнул удовлетворенно, привстал и одним долгим толчком вошел. Нежные внутренние мышцы сжали его требовательно и сильно, и Чэню пришлось остановиться на миг, чтобы взять себя в руки.

– Тише ты, нетерпеливый, – он наклонился и слегка прикусил лопатку. – Я здесь и я никуда не денусь.

– Мой, – пробормотал тот, уткнувшись носом в подушку, и прогнулся в пояснице, подаваясь навстречу ударам плоти.

Заткнуть Чансу было положительно невозможно, да и не хотелось вовсе. Тот скулил, вскрикивал неразборчиво, упрашивал – восхитительно, шумно и совершенно несдержанно. То ли в его затуманенном вожделением рассудке задержалась просьба покричать, то ли он просто вел себя в согласии со своей натурой, нимало не думая, чего требуют любовные каноны или как должно выглядеть на ложе изящней.

– Как я еще могу... ох... показать, как глубоко... ох!... и горячо благодарен... а-а-а!... за заботу о моем немощном те... а! еще-еще-еще! Чэнь, миленький, еще... умру, как хорошо!

Спина с резко проступающими четками позвонков вся взмокла, Чансу дрожал, дергал бедрами резко и сильно, рука его уже нырнула под живот и быстро двигалась, доводя наслаждение до точки кипения – так спешно, словно бы это был их самый первый, увенчавший невыносимо долгое ожидание, раз.

Чэнь ничего не говорил, только неумолимо двигался – почти выходил, оставляя за нижними вратами лишь навершие, и тут же вталкивался обратно, каждый раз задевая ту самую заветную жемчужину. И наконец не выдержал, застонал сам, ударил бедрами в последний раз и излился.

Чансу лежал под ним распластавшись, не пытаясь даже двинуться, только тихонько вздрагивая и рвано выдыхая в такт – так бывает, когда волна наслаждения, прокатившись по телу, оставляет его бессильным и полным сладкого содрогания. Наконец он повернул голову – и глаза были еще мутные, точно хмельные.

– Ч-чэнь, – выговорил он , запинаясь, – пить дай. И поцелуй. Нет, поцелуй сначала.

***

Наутро Мэй Чансу проснулся с твердым ощущением, что его похитил подгорный демон и уволок в свою пещеру на пять дюжин лет – и что теперь он уже дряхлый старик, у которого болит и ноет совершенно все. О чем он Линь Чэню и сообщил.

– Все – это что именно? – поинтересовался Линь Чэнь, бодрый и свежий после своих утренних воинских упражнений. Фраза про демона его не слишком впечатлила.

– Если я стану перечислять все по порядку, – жалобно простонал Чансу, – ты решишь, что меня уже пора закапывать...

– Сейчас схожу за лопатой, – пообещал Линь Чэнь ласково. – Я как тебя учил дышать?

Мэй Чансу исправно сел в постели и задышал по счету, но при этом так ссутулился, что толку от такого дыхания было чуть. Линь Чэнь легонько толкнул его в плечо, опрокидывая обратно в подушки.

– И все-таки – что болит?

– Общая слабость, кости ноют, суставы, в желудке как огнем печет, и очень больно шее, – перечислил тот добросовестно и вдруг осекся. – Линь Чэнь... Я вчера не знал удержу. А ведь, наверное, было нельзя? И тебя еще, дурак, подначивал...

Целитель рассудительно покивал головой:

– Раскаяние в неумеренности есть добродетель, приносимая душе постоянными упражнениями – но пуще того обычным похмельем...

– То есть откатом от бесполезно растраченной ци?

Стоило бы ответить «да», но плох и неумел тот лекарь, который непрерывно запугивает больного, лишь бы тот был ему послушен. Линь Чэнь присел рядом, решительно перевернул Мэй Чансу на живот и принялся разминать сведенные мышцы плеч и загривка.

– Не в этом дело. Напьешься ли ты вдоволь из надтреснутого кувшина или оставишь в нем воду нетронутой, к утру там все равно будет на донышке. Твое тело не держит ци помногу, – пояснил Линь Чэнь, не прекращая нажимать и надавливать. – Предваряя твой вопрос – нет, что ты сделал вчера, небесполезно, и какие-то капли сил в нем все же задержались. Но в следующий раз тебе все-таки стоит закончить день под моими руками.

От плеч он перешел к затылку, и эти нажатия, как он знал, были болезненными. Мэй Чансу терпеливо стискивал зубы и не мешал ему ни звуком.

– Сейчас я тебе разогнал кровь, но в дальнейшем – будешь начинать с разминки сам. Я покажу упражнения для мускулов и дыхания, которые тебе помогут, – пообещал он, снимая последнюю боль поглаживанием обеими ладонями. – Меня ведь может и не оказаться рядом.

– Хорошо, я запомню.

– Надеюсь, ты не сделал из этого вывода, что я собираюсь тебя бросать, – добавил Линь Чэнь мягко, вытирая руки после масла. – Но необходимость подпитаться ци может и должна возникнуть у тебя вне зависимости от того, близко я или далеко.

Чансу поежился, не сводя взгляда с рук своего лекаря и защитника.

– От малопочтенного зрелища, за которым тебе пришлось наблюдать и с последствиями которого затем справляться, я бы сам предпочел тебя избавить. И все же… Мысль разделить с кем-то ложе и знать, что ты не придешь мне на помощь, если что, – она меня пугает, откровенно говоря.

Линь Чэнь усадил его на кровати и пригреб поближе.

– Тебя – и пугает? Такая мелочь? В сравнении с необходимостью побороть смерть и твоим намерением перевернуть положение дел в Великой Лян – сложность ничтожная, как мышь рядом с горным утесом.

– Сейчас эта мышь больше любой горы для меня, – признался Чансу неохотно. – Я уже смирился, что слабость лишает меня возможности управлять телом как должно. Теперь я понял, что то же самое со мной делает и заемная сила. Невыносимо терять контроль! Насколько было бы легче, если жизненную энергию можно было бы восполнить иным способом.

– Согласен. А еще легче было бы, если бы ты согласился на сохранение прежнего облика. Мое лечение оказалось для тебя опасней болезни.

– Прежний облик не помог бы мне достичь цели, – нахмурился Мэй Чансу, – зато нынешний отлично пристал беззастенчивому лунъяну, которым я себя выказываю, едва лис берет надо мной верх. Сперва неудержимая похоть, после – опьянение, лишающее здравомыслия, а затем – бесполезная растрата полученного…

– Вино ты пить тоже не с первого раза научился. С первого в жизни кувшина тебя должно быть, выворачивало. А перепады ци бьют по телу не слабее, чем перемены погоды.

– Ты обнадеживаешь меня. Было бы совсем не здорово, если бы тебе пришлось сидеть бессменной нянькой при недужном.

– Я обещал тебе выздоровление хотя бы отчасти и от своих слов не отказывался. Ты ведь намеревался через несколько лун покинуть стены Архива и попытаться завоевать положение в цзянху. Передумал?

– И сейчас намерен, но... Кто воспримет всерьез мальчишку, скачущего по чужим постелям? Не могу же объяснять каждому, что это только ради ци.

– И будешь дураком, если попробуешь это кому-то объяснить, а пуще того – поверить в это сам, – отозвался Линь Чэнь жестко. – Если боги вложили тебе в руки еще один способ управлять нужными тебе людьми – учись с ним управляться. Пока ты здесь, пока ты под моим присмотром, пока я могу предложить тебе подходящих кандидатов, а ты сам понемногу избавляешься от ненужного смущения. Воли и умения вертеть людьми, будучи слабым и лежа в постели, тебе и так не занимать, – усмехнулся он.

– Чэнь!.. – возмущенно выпалил тот.

– Не единственный и не главный способ, но все, что может быть использовано, должно быть использовано – не ты ли это говорил?

Мэй Чансу помолчал, словно подбирал слова – что нечасто с ним случалось, язык у него был подвешен даже слишком хорошо.

– Так и есть. Я сделаю. Только поддерживай меня, пока можешь. Будь товарищем, лекарем, сердечным другом – кем сам пожелаешь. Лис внутри меня – и тот признает тебя старшим, а человек точно склоняется перед мудростью... – Он хмыкнул: – Что, я переборщил с серьезностью?

Линь Чэнь смерил его взглядом – четкий профиль, сжатые губы, глаза, горящие исключительно пламенем решимости. Юный прелестник исчез, лис был заперт в клетку отчаянной силы воли. Только торжественной клятвы и не хватало, чего-то вроде «призываю в свидетели моих намерений небо, клянусь кровью в моих жилах, данной мне родителями…». Он кашлянул и, сбивая ненужную пафосность момента, произнес с нарочитой серьезностью:

– Думал ли я, что доживу до дня, когда ты сам пообещаешь меня слушаться? Пожалуй, на этой торжественной ноте я спою тебе лишний флакон полынной настойки.

– О-ох, – Чансу показательно поморщился. – Я сам напросился, да?

– Ты напросился еще тогда, когда явился ко мне на порог весь в нечесаной шерсти и предложил мне в своем лице отличный объект для опытов. Сосчитай до сотни ударов сердца и переворачивайся. У меня как раз есть новый набор серебряных игл, ни на ком не опробованный.


Часть 2. Цзянху

***

Ли Ган был из семьи солдат и другой судьбы для себя не хотел. Батюшка Ли дослужился до сотника, когда из последнего своего похода вернулся с одной рукой – левую, размозженную в бою, ему отняли лекари, но это была рука все-таки, а не жизнь, и дорастить до взрослых лет троих сыновей ему это не помешало. Старшего брата принял в свою стражу уездный ван, а Ли Гану повезло служить в армии Чиянь под командованием сиятельного и непобедимого маршала Линя, в передовом отряде у его сына. Будущее лежало перед ним как накатанный почтовый тракт, он и сам уже сделался сотником, когда армия вступила в бой в горах у Сливового Перевала.

А, что тут говорить! Никаких слов не найти, будь ты хоть трижды краснобай, чтобы описать жуть, случившуюся на Мэйлин: и отчаяние, и предательство, и снег, замешанный кровью напополам с пеплом. А Ли Ган краснобаем не был: хоть и смышлен, но не из благородных, и слова красиво складывать не умел, и еще всегда радовался, что пошел в солдаты, поскольку чиновничий экзамен даже на девятый ранг по скудости изящного слога провалил бы непременно. Но в тот день он был бы рад хоть писарем служить в адской канцелярии, хоть сказителем выступать на деревенской площади, только бы не видеть того, что увидел. Только бы не бежать позорно, как трусливый заяц, от врага, в которого обратились свои же братья-солдаты из Западной армии, добивающие их без пощады; а Ли Ган отроду с поля боя не бегал, но вот же.... Хоть и кричали, мол, последний приказ маршала авангарду – «рассеяться, спастись и выжить», да только трепать могли о чем угодно, а дезертиров в любой армии вешают, и молодой командующий остался лежать там, на перевале, и несколько тысяч солдат вместе с ним.

Кто по случайности все же выжил, тому тоже лунных пряников ждать не стоило. По императорскому указу офицерам мятежной армии Чиянь полагалась казнь, солдатам – каторга, а выяснять на деле, под какой разряд подпадает он сам, бывшему сотнику Ли Гану не хотелось совершенно. Он спрятал поглубже воинский браслет со знаком Чиянь и переменил свое имя на Ли Третьего. Простой землепашец без личного имени из него вышел бы, как из доброй стали – вилы для навоза, но именно так было принято зваться среди сомнительного люда, не желающего светить свое имя.

Если предки за смену имени и гневались на него с небес, еще одна горсть риса в общую кучу дела не меняла. Наверняка батюшке хватило решимости прилюдно проклясть сына-изменника, сгинувшего с мятежниками, и тем спасти семью – точно так же, как когда-то давно он дал себе отсечь загнивающую раненую руку, чтобы выжить. А Ли Ган и в мыслях не имел узнавать в точности, стоит ли в отчем доме его поминальная табличка или нет, да и вообще приближаться к родному уезду ближе, чем на неделю пути. Что было – то миновало. Теперь ему на третьем десятке лет предстояло выбирать: наняться ли в охрану какого-нибудь торгового каравана, или уйти в банду, эти самые караваны грабящую, или снова начать службу простым солдатом в крепости где-нибудь в приграничье, а то и попросту осесть в хозяйстве у какой-нибудь доброй молодой вдовы, которой требовалась защита и сильные руки.

Как из этого незатейливого плана проистекло то, что случилось? Почему сотник доверился сутуловатому человеку с мягкими руками ученого, в жизни не державшими ничего тяжелее кисти? Согласился быть его телохранителем, пошел за ним, как за лучшим другом, и ни разу о том не пожалел. Почему, услышав в конце концов запретные слова «армия Чиянь», не покинул его на ближайшем привале, разумно опасаясь шантажа и предательства, а воспрял духом, точно вдруг окликнул его брат – тот самый, который сложил голову в бою с проклятыми юйцами.

«Я хочу собрать недобитков армии Чиянь и по возможности дать им имя, кров и защиту в гильдии, – сказал господин Мэй откровенно. – Почему? Допустим, мне нужна влиятельная сила под моей рукой, которую по немощи своей я не имею возможности собрать более привычным путем. Или мне противна сама мысль, что честные солдаты, обвиненные безвинно в самом черном деянии и поставленные вне закона, могут отчаяться и стать разбойниками. Да, безвинно, да, я в этом уверен так же, как в том, что души предков глядят на нас с небес. Воля ваша, господин Ли, считать ли меня человеком корыстным или прекраснодушным, но результат моих поступков будет у вас на глазах, и вы сами сможете его оценить. Пойдете ли под мое командование первым?»

И хоть по отдельным оговоркам Ли Ган понял, что его новому командиру в прошлом случалось повоевать и он разбирался в том, о чем говорил, а все же его грызло сомнение. Было бы здорово ему и его товарищам по оружию найти приют в гильдии бойцов, куда всякий мог прийти, назвавшись любым выбранным именем, и о настоящем никто не спросил бы.. Да только кто решится дать приют сразу множеству мятежников?

Однако господин Мэй Чансу действительно пожелал неслыханного. Будучи человеком хилым и слабым, не способным даже курицу связать, решил подмять под себя главенство в воинской гильдии, да такое, чтобы никто против него и слова сказать не посмел. Пусть господин Мэй был и талантлив, и учен, и в воинской науке сведущ, и каким-то чудом умел находить общий язык и с почтенными господами, и с озлобленными, отчаявшимися солдатами, причем с этого языка по желанию мог течь мед или яд – но все же… Не дело слуги усомниться в решениях хозяина, но доверительные отношения, как-то сами собой установившиеся между ними, позволили Ли Гану как-то заговорить о своем беспокойстве вслух.

Мэй Чансу, будучи в поэтическом настроении, рассмеялся и рассказал ему сказку про бравого вояку, которому достался во владение барабанчик с подчиненным ему мелким демоном. Воин, даром что без гроша за душой, пожелал в жены принцессу, и демону пришлось расстараться: императору пообещать в зятья отважного генерала, военному министру в генералы – мужа принцессы, а императорской дочери на ложе – статного красавца солдата. А потом пояснил:

– Воинские союзы в цзянху многочисленны, они создаются и распадаются, точно птичьи стаи осенью. Глава Чжэ Сун из Крепости Тысячи островов уже немолод, и его гильдия теряет свои позиции; я же, человек почтенный и ни в каких преступлениях не замешанный, пообещаю ему сотню обученных дисциплинированных воинов, которые признают его главенство. Бывшим солдатам Армии Чиянь надо сменить прозвание и найти такое место, где их умения оказались бы полезны, а доброе имя восстановлено хотя бы в их собственных глазах; я пообещаю им покровительство Главы Чжэ Суна и объясню принятый в цзянху обычай бойцов называться новыми именами. Мой вид почтенен, а слова убедительны, и обеим сторонам будет не зазорно меня выслушать. Солдаты Чиянь будут помнить, что нас с ними объединяет общая тайна, и станут держаться меня, а Глава будет признателен мне за полезные советы, которые поведут гильдию к процветанию…

Ли Ган внимал ему и дивился. Эти слова действительно убеждали, а негромкий голос хотелось слушать и слушать. Господин Мэй знал столь многое, что казалось – сами духи снабжают его полезными сведениями, ум его был быстр как молния, а решимость, горящая в его глазах, сделала бы честь и самому храброму воину. И облик господина Мэй, несмотря на нездоровье, был пленителен, точно у юноши редкой красоты, так что одно его созерцание приносило радость глазам. Но способен ли человек столь изящный и хрупкий к длительным и тягостным усилиям, к многодневным поездкам в тряской повозке, к жизни в дороге?

– Получается, чтобы убедить всех, вам придется самому и поговорить со всеми. Воробей собирает рис по зернышку со всего поля, это так, но на то он и птица – а человеку, чтобы объехать несколько окрестных провинций, понадобится сил побольше вашего, господин. Не знаю, как и быть. Но бывшие солдаты насторожены, вряд ли по чьему-то слову они рискнут собраться вместе... а я, вы уж меня простите, тут вам никакой не помощник.

– Достаточно и той помощи, Ли Ган, что ты оказываешь, странствуя по делам вместе со мной, – господин Мэй признательно склонил голову, и бывший сотник ощутил, как внезапно потеплело на сердце.

И вправду, устроить командира на ночлег, нанять ему повозку, обеспечить вечером чай и горячую похлебку, не забыть теплый плащ, принести бумагу и тушь, не позволить лишний раз выйти в промозглую сырость за дверь, оборонить от лихих людей, выслушать почтительно – да мало ли что может от него понадобиться странствующему ученому с речами опытного бойца?

А все же он оказался прав, хоть и проклял себя за такую правоту. Не под силу хворому человеку сновать туда-сюда, как челнок в ткацком станке – и на второй месяц этих поездок Мэй Чансу слег. Ли Ган перепугался до смерти, опасаясь вредоносной для человека немощного лихорадки или какой заразы, но жара не случилось, господин лишь кашлял, кутался в одеяло, а когда вставал, то сил у него хватало лишь чтобы сходить облегчиться. Еще он глотал свои пилюли, но толку от них было чуть.

После бессонной ночи Ли Ган совсем уже решился позвать местного лекаря – какой бы коновал ни пользовал жителей этого городка, ничтожное лучше полного отсутствия, – но господин воспротивился. Он уселся в постели и попросил Ли Гана принести ему его дорожную сумку.

– Настало нам время поговорить начистоту, Ли Ган, – сказал он мрачно и решительно.

Только Ли Ган успел удивиться, как тот извлек из сумы дорожный письменный набор, а из него – прочный агатовый сосудец для воды, укрепленный по основанию металлическим и бамбуковыми кольцами. Мэй Чансу как-то хитро двинул пальцами и, сощелкнув с сосуда нижний металлический обод, протянул его своему телохранителю.

Это оказался вовсе не обод. А армейский браслет, такой же, как тот, что сотник от греха прикопал подальше. «Чиянь» гласили знаки с одной его стороны и «Линь Шу» – с другой.

– Молодой командующий… – выговорил сотник перехваченным горлом, сам не зная, обращение это или просто упоминание.

– Ты приносил мне доклад с левого фланга, сотник Ли, – напомнил ему человек с изящным лицом, ничем не напоминающий прославленного командира отряда «Чиюй». – Третьего дня до последней битвы. Ты плохо стоял на ногах, задел плечом стойку с оружием, что-то посыпалось. Генерал Вэй спросил тебя, не ранен ли ты… большего не помню, извини. И да, в каком-то смысле смена моего облика – это колдовство, но тебе не стоит его бояться.

– Молодой командующий Линь! – гаркнул Ли Ган, сам не заметив, как оказался стоящим в воинском поклоне – на одном колене, с кулаком, прижатым к груди. – Ничего я не… к гуям долбаным всяческое колдовство, да будь вы хоть дух неупокоенный, дозвольте вам служить!

– Тише, тише, – поднял ладони Мэй Чансу. – Если я ношу другое лицо и зовусь другим именем, вряд ли стоит оглашать мое звание на весь постоялый двор. И прежде, чем ты обещаешься мне в верности, Ли Ган, давай договорим. Я, конечно, не дух – но я теперь почти что хули-цзин.

Ли Ган хорошенько подумал, не нашел изъянов в этом объяснении, припомнил все, что рассказывала ему бабка, и спросил, исполнительно понизив голос:

– Командир, так мне вам курицу украсть или девицу привести? – и прибавил, увидев, каким обескураженным сделалось у того лицо: – Мать моей матери, да будет ее душе покойно в чертогах небес, была женщина знающая и говорила, что для лис краденое – слаще.

– Эй! – спохватился Мэй Чансу. – Ли Ган, положи свой мешок, или что ты собрался хватать, на место, не надо мне никого красть. Поднимайся с колен и, если уж тебя ничем не смутить, слушай до конца. Я тебя не укушу.

И отчего-то тяжело вздохнул. А потом принялся рассказывать.

Ли Ган был не совсем уж скудоумный, понял сразу. Чтобы подпитаться силой, господину Мэй требовалось разделить страсть с мужчиной – не самое странное из заклятий, по правде говоря. Лисы, они ведь создания непростые, да. Сложнее было понять причину вздохов молодого командующего, но сотник и тут наконец догадался: по своему исключительно достойному и добродетельному характеру тот так и не смирился с перерождением своей человеческой природы и стыдился видеть в людях просто источник сил и принимать южные наслаждения, как принимают целебную пилюлю. Тем более – с посторонними.

– Молодой господин! – Ли Ган поклонился, сложив ладони. – Так за чем же дело стало? Возьмите меня. Я уже здесь, меня вы не стыдитесь, вам не будет нужды обманывать, и я сильный… в смысле мужской силы, но и ци прежде всего!

– И глупый, – перебил его Мэй Чансу, чьи щеки понемногу заливал румянец. – Видно, ты невнимательно слушал свою бабушку, раз сам просишь о лисьем привороте. Больше одного раза мне с тобой быть нельзя, а дальше нам еще вместе ехать и общее дело делать. Зачем мне, скажи на милость, чтобы мой телохранитель на меня стал таращиться и вздыхать?

– От вас, господин Мэй Чансу, – решил признаться Ли Ган, – и без того глаз не отвести, а разве ваш слуга когда-нибудь досаждал вам этим? Сделайте милость, примите мою помощь, лишь бы вам только стало легче; и пусть я на один глаз окривею, если дам вам когда-нибудь повод об этом пожалеть!

Он взял бледную слабую руку в свои загорелые пальцы и осторожно коснулся ее губами. Рука не отдернулась, да и оплеухи за наглость, как можно было опасаться, Ли Гану тоже не досталось. Окрыленный успехом, он развернул ладонь и повел щекочущими касаниями губ от запястья и выше. Девицам такое нравилось, а Ли Ган был уверен, что вести себя с болезненным молодым господином надо как с девушками, а не так, как со своим братом-солдатом, когда перегибаешь того через коновязь, спустив штаны, потому что нынче вечером на твоих костях выпало больше и, стало быть, твоя очередь.

Но ладонь вдруг сжалась в кулак, а молодой командующий отвел взгляд.

– Не могу, – выдавил он сквозь зубы. – Ты был под моим началом, как теперь…

Он не закончил, но Ли Ган и так все понял. Нет, так дело не пойдет, решил он, эдак сплошное мучение получится, а не приток ци. Он покопался в чересседельных сумках, нашел шелковый платок, свернул в узкую полосу и с поклоном протянул Мэй Чансу:

– Завяжите себе глаза, молодой господин. И вам легче, и мне.

Тот приоткрыл рот, будто донельзя удивленный его словами,

– Ты... – Он покачал головой и медленно, шумно выдохнул, точно страх прогонял. – Спасибо. Да, давай.

Мэй Чансу затянул узел на затылке и замер выжидательно, слегка задрав подбородок – с настороженностью бойца ловя звуки вслепую.

…А может, просто подставляясь для поцелуя?

Ли Ган протянул руку, поправил шелковый узел, высвободив запутавшуюся прядь, и скользнул пальцами ниже. Начал с того, что по вечерней привычке принялся легонько разминать плечи молодого господина, и не прогадал – тот и расслабился под руками понемногу. А стало быть, можно было и дальше наступление вести – не торопясь, но и не медля. Ли Ган сроду как дурак себя не вел и знал: если дали шанс, то и хватать его надобно сразу.

Целовать господина Мэя в губы сразу все равно казалось ему запредельным нахальством, за которое не то что оплеухой ответят – словами высекут, а это куда хуже будет. Но Ли Ган служил в армии не первый год и твердо знал, что начинать атаку лучше с разведки, да еще оттуда, где противник ее не ждет. Он легонько потянул за свисающие концы ленты, заставляя молодого господина запрокинуть голову, и поцеловал его в шею – туда, где вздрагивала жилка, неровно и быстро, в такт биению крови. Верное дело – тот ахнул и аж выгнулся в руках. И дальше уж можно было вволю ласкать губами нежное и податливое – белую кожу на горле, которая будто вовсе не знала солнца и ветра. А еще говорить, говорить, бормотать глупости всякие, не отводя губ, щекоча и дразня не только поцелуями, но и дрожью голоса:

– Солдат брату-солдату всегда поможет... каким бы трудным ни вышло дело.... А если уж оно слаще медовых сот... так и подавно ...

Молодой господин и правда весь сделался как мед и пахнул так же, остро и сладко, будто успел искупаться в благовониях, и пальцы к нему сами так и льнули – не оторвать. Вот они, значит, те самые лисьи чары. Да и ладно, пусть себе чары: когда еще доведется такую сладость попробовать – а с мужчиной ли, с женщиной, неважно сейчас казалось Ли Гану, как неважно, из какого цвета чашки пить крепкое вино, чтобы захмелеть. Янское орудие его уже вздымалось, как древко знамени перед боем, и от одного этого запаха себе в кулак спустить – и то было бы чистым восторгом.

Да только не свою плоть он намеревался потешить, а передать силы изнуренному ранами командиру, и дело это было благородное и, стало быть, добродетельное – а ежели для этого требовалось того так уестествить, чтобы он увидел Западный рай и разглядел все звездочки в черных небесах, так Ли Ган и здесь постарается, поработает и языком, и копьем!

– Давайте-ка, молодой господин, повернитесь... вот так и ладно будет...

Водилась у Ли Гана знакомая вдовушка, к которой он частенько наведывался в свободное от службы время, когда армия Чиянь квартировала поблизости. Женщина та была щедрая и его шутя бранила, что, мол, сотник, если ему приспичит, кого угодно на грех уговорит: хоть почтенную мать семейства, хоть безусого новобранца.

А тут и повязка на глазах оказалась не лишней, и уговоры помогли – расслабился наконец-то молодой командующий в его руках, отпустил вожжи, задышал часто.

– Вот и славно, – приговаривал Ли Ган, как норовистую лошадь успокаивал, а сам уже развязал ему пояс верхнего платья. – Этак мы рано или поздно снимем с капусты листья и доберемся до кочерыжки.

За верхним платьем он раздернул и исподний халат и наконец, добравшись до тела, стащил нательные штаны. Тут надо было не оплошать – сразу в ход пошли и соленые солдатские словечки, и ласки, и поцелуи. А уж когда господин Мэй, себя позабыв, застонал ему в губы, все благоразумие Ли Гана чуть не улетучилось, точно дымок от костра под ветром. Выпутаться из рук, которые уже охотно обнимали его за шею, стало для него и вовсе подвигом, да еще потребовавшим от бывшего сотника немалой смелости: вдруг господин протрезвеет от любовного хмеля, стоит от него оторваться?

Но оторваться было непременно нужно, чтобы и ложе устроить, и отыскать, чем умастить путь для проникновения. Как господин Мэй ни соблазнительно выглядел, Ли Ган не забывал, что тот изнурен болезнью, и сам скорее предпочел бы остаться вовсе без облегчения, чем причинить ему наималейшее неудобство. Тот же, не видя, в чем причина задержки, издал звук явного недовольства и без стеснения принялся сам себя поглаживать. С повязкой на глазах, полуобнаженный, белокожий, с восставшей плотью, он являл собою настолько прекрасное и бесстыжее зрелище, что Ли Ган больно прикусил губу, лишь бы немного очнуться. «Лис это, лис, дух распутный и неуемный, его и надо ублаготворить», – твердил он себе отчаянно, быстро делая из плащей и одеял плотный сверток, чтобы перевалить Мэй Чансу на него животом и наконец-то задрать ему подолы.

Никто бы и не подумал, что тело строгого господина Мэй привычно к таким играм, а медные ворота распахиваются перед гостями сами. Но обильно смазанный маслом мужской ствол тот принял без боли, да еще, едва ощутив его внутри себя, вовсе гортанно застонал и прогнулся в пояснице. Ли Ган сей же момент пообещал поставить три раза по три благовонных воскурения Лэйгуну, покровителю дождя, лишь бы тот сейчас не дал ему излиться слишком быстро. Тут следовало блюсти меру. Молодой господин же вовсе не то, что юный солдатик, которому требуется быстро присунуть на привале, но и утомления долгой любовной схватки выдержать явно не в силах.

– Вы уж потерпите мои солдатские ухватки, мой господин, – бормотал Ли Ган, двигаясь размашисто и ровно. Он чутко ловил все звуки удовольствия, исторгаемые ударами его янского орудия, – и коли судить по ним, так молодому командующему ничего сильнее в жизни не хотелось, чем принять мужчину, да и ни к чему не был наделен большим даром. «Лис это, все лис, не забывай!» И Ли Ган торопливо добавил: – Погодите немного, а я вашего лиса ублаготворю по самое не балуйся, так, что у него крылья вырастут, и поднимет он вас к самым сияющим вершинам, и всю силу примет, что я вам отдам...

Ли Ган ловко забрал в кулак его нефритовый стебель и принялся двигать рукой в согласии с тем, как сейчас подавался к нему и принимал его плоть в себя этот невозможный, пылкий, восхитительный господин Мэй. Он то мерно водил рукой от самого основания наверх, то дразнил и поглаживал венец, то мягко стискивал ствол сложенными кольцом пальцами. И все это проделывал с таким тщанием, с каким и самому себе удовольствие не дарил, когда один оставался. И когда младший брат, вскрикнув, наконец излился ему в руку – не было ничего проще, чем дать и себе волю, просто загнав напоследок по самый корень в жаркую глубину.

Хорошо, что молодой командующий его предупредил про лиса и ци – волна наслаждения накрыла Ли Гана с той же силой, что морская, аж в глазах ненадолго потемнело. Но это-то пустяки, и говорить нечего.

Вожделение схлынуло, сытое благодарное удовлетворение осталось. И еще самая малость неловкости. Девицу он бы поцеловал, вдовушке своей на похвалу не поскупился бы, брату-солдату просто одобрительный шлепок по заднице отвесил бы и пообещал, что сочтутся… А сейчас как быть?

– Одеялом вот прикройтесь, командир, не простыть бы вам после всех усилий, – буркнул он, перекатывая легкое тело на спину. Укутал, помог развязать с глаз платок, волос не зацепив, халаты запахнул. Мэй Чансу позволял себя вертеть, точно куклу, будто пребывал в ошеломлении или во хмелю.

Сам Ли Ган оделся быстро, по-солдатски, застегнул пояс, помялся и все же не удержался от вопроса:

– Дозвольте полюбопытствовать, господин, получилось у нас?

Мэй Чансу сел, потряс головой и вдруг широко улыбнулся.

– Получилось, еще как! Спасибо тебе за щедрость, Ли Ган. Ты тоже присел бы лучше, а не трудился; я у тебя сил, кажется, изрядно забрал. А чтобы они не пропали, отдохнем и поедем уже.

– Да какие труды, господин! – Ли Ган аж выдохнул от облегчения. Вышло все как надо, и молодого командующего он не обидел, и сам в грязь лицом не ударил. – Собираться надо. Я сейчас схожу за водой для умывания, гребень вам вот, а раз нам скоро ехать – погляжу на кухне, что там еще осталось горячее, с собой взять, да прикажу лошадь запрягать, а ваше дорожное платье еще с позапрошлого дня висит вычищенное…

Он говорил и говорил, заговаривал себя, сохранял вид обычного невозмутимого вояки, какой ни за что не станет лыбиться как идиот, а потом и вовсе выскочил в дверь – заниматься делами, как обещал.

Они выехали почти сразу, торопясь до вечера достигнуть цели поездки. Ли Ган сунул в повозку два лишних одеяла и подушку-валик – после всех треволнений стоило устроить господина поудобнее. Тот и вправду почти сразу задремал, но сон у него был здоровый, и щеки порозовели, и дышал спокойно, без тени хрипа. Ли Ган спать себе не позволял, так что героически боролся с честно заслуженной усталостью. Это было приятное чувство, как после хорошо выполненной работы. Кончилось тем, что он ослабил поводья и пустил лошадь шагом, размышляя о своем.

«Кто бы сказал мне еще год назад, что для самого что ни есть благородного общего дела придется и на ложе потрудиться, высмеял бы напрочь, а то и в зубы заехал... А вот поди ж ты! До чего же сладко с молодым господином было... Помирать буду, и то вспомню: и как эти губы целовал, и как он на моем песте сжимался... Теперь что уж: куда он – туда и я. Надо будет – и курицу для него украду, и лунъяна притащу, и с мечом от любой напасти прикрою, а придется – и жизнь отдам».

Он потянулся, зевнул и принялся вспоминать, есть ли у него в Цзишоу, куда они ехали, какой-нибудь знакомый молодой красавец. Так, на всякий случай.

***

Линь Чэнь въехал в ворота резиденции Союза Цзянцзо под вечер. Не то чтобы стоило торопиться, но провести еще одну ночь на постоялом дворе не хотелось. Зато хотелось проверить здоровье некоего лиса, он же новый Глава Союза, который за прошедшие два месяца наверняка забросил свиток с его предписаниями на самую высокую полку, чтобы тот к совести не взывал.

К его удивлению, и в такой поздний час во дворе усадьбы было людно. Сновали туда-сюда слуги, разгружались повозки, в углу двора начальник караула тренировал молодых бойцов. Линь Чэнь кивнул одному из десятников, которого знал лично, и направил лошадь прямо к конюшне. Суета в столь позднее время настораживала. Не случилось ли чего? Несчастье в доме или покушение вызвали бы куда большую суматоху, но сборы в поездку или визит важного гостя, который должен вот-вот случиться, подходили вполне.

– Мастер Линь! – окликнул его молодой конюх. – По-доброму ли доехали?

Здесь его прозвали «мастером» – к счастью, не имея в виду его власть над Архивом, а всего лишь признавая в нем искусного бойца. Не в обычае цзянху – интересоваться, кем ты был до того, как приехал сюда, или даже кем оставался до сих пор. Чем, кстати, и пользовалась столичная знать, среди которой каждый второй считал признаком молодечества в юные годы погулять по вольному краю.

– Не хочешь ли ты сказать, Юнь Третий, что лихие люди могли меня обидеть по дороге? – поинтересовался Линь Чэнь надменно.

Конюх заржал не хуже лошадей, которых обихаживал:

– Не позавидовал бы я этим обидчикам!

– Спасибо за веру в мои силы, приятель, – хмыкнул Линь Чэнь, спешиваясь. – А у вас тут какие новости? Здоров ли господин Мэй?

Когда Мэй Чансу всерьез недужил, лихорадило весь дом, такой уж у того был характер. Но, судя по спокойному виду конюха, Чансу наверняка в порядке. Значит, можно потратить несколько минут на местные сплетни.

– Глава, да продлят боги его дни, благополучен. – Юнь принял коня. – Главная новость в Ланчжоу – на доме градоправителя вывесили флаги в честь, стало быть, наступления новых времен… да заодно и у городских ворот новый сбор добавили. На эти, значит, благопожелательные глиняные таблички со знаками наступившей эры! Вы разве не заметили, когда въезжали?

– Вам-то что до новой эры, братцы? – не понял Линь Чэнь.

– Нам как всем! – ответил конюх гордо. – Давка там теперь, какой свет не видывал, простой люд с телегами по глупости своей путается, те, кто счетом владеет, негодуют на медлительность стражи, а дураки и вовсе думают, что печать с этими знаками им на лоб ставить надо, на удачу... Вот до самого вечера к нам и тянутся.

– Понятно. Союз Цзянцзо решил взять под свою опеку всех дураков Ланчжоу?

– Мы, мастер, нынче не дураков ищем, – ухмыльнулся Юнь. – А, напротив, людей сметливых и предприимчивых, желающих работать на новый торговый дом! Каждый день кто-нибудь да приезжает, я уж лошадей новых в конюшне считать сбился. Кто на день, кто на два. Глава со всеми говорит, лично и с глазу на глаз. Кого одобрит – тому, считай, с небес в руки удача упала. Под надежной охраной будут товар возить.

Дураков в воинской гильдии точно не держали, и за лошадьми в здешнем представительстве воинского союза тоже приглядывал такой человек, что при надобности и оружие знал за какой конец взять, и с меркой для риса не обсчитался бы.

– Вот как? – притворно удивился Линь Чэнь, который как раз последние два месяца занимался делами новообразованного торгового дома, он же – основа для замечательной шпионской сети по всем просторам Поднебесной. – Судя по всему, удачная придумка. А среди этих умников много было крепких молодцев?

– И такие бывали. Это они сейчас под нашей охраной ездить станут, а до того... Крепкая рука и хорошая дубинка в торговом деле никому и никогда не мешала. – Юнь хмыкнул: – Да ни один из них тут не остался, а если бы и остался, вам с ними драться неинтересно будет, мастер.

Вот только с купцами Молодой Хозяин Архива еще воинскими умениями не мерялся! Но отрадно знать, что за эти месяцы тут бывали крепкие ребята, приезжавшие в представительство на день-другой и имевшие беседу с Главой с глазу на глаз. Можно спорить на медный фэнь против жемчужины, что Чансу не удержался и цапнул, одного, а то и нескольких. И потому должен быть сейчас в неплохом состоянии – если, конечно, не перебрал. Тогда у Мэй Чансу в буквальном смысле похмелье и, скорее всего, приступ самоуничижения. Но даже если и так, от дурного настроения еще никто не умирал, так что можно без спешки смыть дорожную пыль в купальне, переменить платье и лишь затем нагрянуть в его покои.

Хорошо быть сердечным другом грозного Главы – можно ввалиться без предупреждения в его спальню в поздний час, когда тот занят самым что ни есть сокровенным делом. Расплетает волосы перед сном.

Чансу еще только начал оборачиваться на звук, как Чэнь скользнул к нему за спину, опустился на колени и, отведя шелковистую прядь, коснулся губами шеи. «А-ах», – только и ответил тот, выгибаясь и сводя лопатки.

– И я тоже скучал, – согласился Линь Чэнь, разворачивая его к себе и прижимая пальцы к жилке под челюстью. Кровь билась неровными толчками, но, в общем, с удовлетворительной силой.

– Я не ждал тебя сегодня, – улыбнулся Мэй Чансу.

– Мне следует зажмуриться, пока ты выгонишь своих любовников из кладовой и из-за ширмы?

– Да пусть себе сидят, ночь на дворе, я же не зверь какой, – махнул рукой тот. Придвинулся поближе, обхватив ногами его бедра, чуть ли не на колени сел. – Ну же, рассказывай. Все ли прошло без сложностей?

– Совершенно. Агенты, которых я наставил в торговых представительствах, смышлены и неплохо восприняли начатки той науки, которую мы обычно преподаем своим осведомителям в Архиве. По большей части на них можно полагаться, что же до меньшей – человеческая глупость неистребима. Дорога была легкой, даже с погодой мне повезло – дожди пришлись по большей части на те дни, что я пребывал в Цзиньлине, а там отвратительная пыль висит в воздухе как раз в сухую погоду. Как вы, люди, вообще живете в этом гиблом месте?

– И какие новости в Цзиньлине? – переспросил Мэй Чансу жадно.

– Тебя же не драка торговок на рынке интересует и не новый веселый дом, открывшийся на Лотосовой улице, – хмыкнул Линь Чэнь. – Хотя ладно. Про веселый дом может быть и интересно, но тут говорить пока рано… Ладно, поговорим о делах великих и недавнем указе Сына Неба.

Смена эры императорского правления по всей Великой Лян звучит событием дальним и неважным для провинции в пересказе конюха, смеющегося над глупыми деревенщинами, но в устах Хозяина Архива она закономерно превратилась в сложное и запутанное дело, связанное с придворной политикой, а значит, с тем, во что Мэй Чансу в свое время намеревался запустить руки. Общеизвестно, что новое летоисчисление должно защитить царство и следует за неблагоприятными знаками природного свойства, нарушающими порядок, установленный на земле и в небесах. То, как небесный дракон стремился поглотить солнце, этой зимой видели все. Вот рождение примерно в то же время сросшихся близнецов императорской крови, пускай злосчастные младенцы и прожили на этом свете от силы пол-стражи, было событием зловещим и тайным, сокрытым надежнее, чем драконья жемчужина на дне моря. Хотя Линь Чэнь, великий мастер по снадобьям и зельям, имел что добавить о ядах, которые могут столь прискорбно повлиять на вынашивание плода в утробе, а отсюда – и предположить в свершившемся деле руку человеческую, а не только небесную волю. Особенно если учесть, что смена эры нечувствительным образом повлекла за собой и перестановки в шести главнейших министерствах, в первую очередь – смещение министра Ритуалов, и это уже третий министр за четыре года, после отставки Почтенного учителя Чжоу …

Мэй Чансу сперва хмурился, потом начал загибать пальцы, потом потянулся за полоской вычищенного пергамента и свинцовым стержнем – средством для быстрых заметок, не требующим растирать тушь и всегда лежащим у него в изголовье. Не удержал равновесие, конечно, завалился, вместе с ним – и Чэнь.

Для человека естественно охнуть, падая под чужим весом на жесткую циновку. Линь Чэнь ничего громче и не произнес и даже не помянул подгорных гуев и отдельные части их тел, так что совершенно непонятно, с чего это Мэй Чансу замер, а потом решительно полез развязывать его халаты.

– Это что такое?!

– Повязка. Предмет, тебе хорошо знакомый, и не понимаю, отчего ты спра…

– Чего я точно не понимаю, отчего эта повязка у тебя на ребрах, и на ней следы свежей крови. А мне ты говорил, что все прошло без сложностей!

– Это не зовется сложностями. Царапина, ничего особенного.

– Думаешь, я слепой, да еще и нюх у меня отбило, и я не замечу, что твое «ничего особенного» пропитано гадостью из тех, что ты применял на мне в самом начале лечения? Ты еще говорил: да, пахнет преотвратно, но при обширных ранах незаменима. С каких пор ты смеешь мне врать, Линь Чэнь?!

– Ну еще бы, только тебе можно блистать фальшивой улыбкой и щебетать бойко про свое самочувствие, делая вид, что все замечательно! – отозвался Линь Чэнь ядовито.

– А у меня все как раз в порядке, – огрызнулся Мэй Чансу, возмущенно отодвигаясь. – Я пью твои снадобья и чужую силу, не сижу на сквозняке, упражнения для дыхания делаю, что ты еще от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты не растратил себя и протянул дольше, ты, упрямец! Я, что ли, хожу по грани смерти каждый день? Еще скажи, что у меня нет повода волноваться за твое здоровье!

– А ты не переводи разговор на мое здоровье, не то я решу, что ты вознамерился быть при мне только лекарем, и больше никем!

Мэй Чансу выкрикнул это, коротко закашлялся и тут же, подхватив с приступки теплый плащ, демонстративно в него закутался.

Линь Чэнь подавил искушение рявкнуть в ответ на закапризничавшего приятеля, проговорил его слова мысленно еще раз, перевел на человеческий язык, потом снова перевел – для верности. И ответил мягко:

– И я тоже: соскучился, люблю, ревновать не намерен, и не надейся, – сообщил он Мэй Чансу на ухо, сграбастав и обняв его обеими руками, сразу вместе с плащом, недовольством и насупленным видом. – Я же обещал: пока я с тобой, ты не умрешь. Значит, и со мной ничего не случится. Но ты уж реши, кто я в твоем Союзе Цзянцзо – безобидный лекарь с коробом травок или мастер меча.

– Мастеров меча у меня полный двор, – мотнул тот головой неуступчиво, – и лекари найдутся. А ты – незаменим и не должен рисковать собою. И эй, не прижимай меня к себе так крепко, ты же ранен!

Пришлось затыкать эти негодующие речи самым естественным способом. То есть как – «пришлось»: губы у них сомкнулись, словно их двоих притянуло друг к другу, как железные опилки к магниту, и поцелуй вышел долгим, ласковым, прочувствованным и долгожданным, как глоток хорошего чая после полного трудов дня.

Потом они действительно сели пить чай. Мэй Чансу устроился у самой жаровни, и по его лицу было видно, что никакой поцелуй не рассеял его тревог, что он готовится к серьезному разговору и что вещи, о которых он желает поговорить, не слишком его радуют. И чашечку с чаем он тискал в руках, не выпивая – Линь Чэнь за это время успел налить себе уже в третий раз. Ведь чайный сбор у его друга всегда был превосходен.

– Чэнь... – начал он. – Сколько ведь тебя не было, две луны с лишним? И надолго ты намерен остаться?

– До следующего полнолуния примерно. Дела, знаешь ли, не любят пребывать в небрежении – запутаются, как леска у нерадивого рыболова. Тебе тяжело приходится без меня?

– Я… Я очень скучаю в твое отсутствие, Чэнь, но список новых дел, с которыми я не справлюсь без тебя, длиннее даже тех любовных стихов, которые я тебе все никак не допишу.

– Я к вашим услугам, глава Мэй. – Линь Чэнь плавно помахал в воздухе воздетой чашечкой. – Дай только бедному страннику хорошенько выспаться. Желательно в одной постели с тобой.

– Я ведь тебя совсем загонял? – переспросил Мэй Чансу, отведя глаза.

– Лишь бы ты не загонял себя, безрассудный. Что тебе не так?

– Чэнь… – Тот помолчал. – Я знаю, что гонит вперед меня самого, и ничего не могу с этим поделать – как не может остановиться лошадь, подгоняемая кнутом. Но ведь я на тебя постоянно полагаюсь, как на собственную правую руку – нет, даже больше, ведь в моих руках почти не осталось силы. А собственные руки не благодарят, у них не спрашивают, готовы ли они трудиться...

– Да, да, – покивал Линь Чэнь благодушно.

– А по правде говоря, тебе ведь нет никакого дела ни до происходящего при дворе Великой Лян, ни до ее заговоров и армий, героев и негодяев... Ты не обретешь в этом деле ни славы, ни радости.

– Глупый лис. Будто не знаешь: то, что важно тебе, – небезразлично и мне.

– Будь я просто лисом, да еще глупым – я бы принимал это как должное. Зато человек спрашивает себя: дело ведь в лисьих уловках? В этой моей гуевой привычке обольщать и пользоваться. И чем я тогда выхожу лучше ивовой девушки, берущей деньги за ласки?

Отцовское безапелляционное «лисьи дети лисьим чарам не подвержены» Линь Чэнь не подвергал сомнениям ни разу. Но и то, что его с Чансу связывали невидимые ниточки, цепляющие крючками прямо за сердце, тоже не оспаривал. Только вины Мэй Чансу в этом не было. Линь Чэнь влюбился, как в воду шагнул – с ясным разумом и широко открытыми глазами, и ни разу не был так глуп, чтобы об этом пожалеть. Но его возлюбленный пребывал в куда большем смятении, порой не отличая того, что чувствовал сам, что хотела от него жадная до любви натура хули-цзин и чего требовала беспощадная цель оправдать семьдесят тысяч солдат, свернувшаяся на дне его души, как пригревшаяся на солнышке гадюка.

– Сознаешь, что так себя вести с людьми дурно, – значит, небезнадежен, – прокомментировал Линь Чэнь безжалостно. – Хотя я понимаю, что ты сейчас делишь все на свете не на дурное и добродетельное, а на полезное и бесполезное для твоего дела. И все же тебе, лисенок, еще расти и расти до того, чтобы хоть раз заставить меня поступить против собственного желания.

Обозванный лисенком, матерый интриган Мэй Чансу обиделся:

– А ты самоуверен, друг мой! Желание – оно ведь как аппетит: глядишь, вовсе не хотел есть, а потянуло вкусным запахом из харчевни – и намерения уже переменились...

– Некоторым нетерпеливым два пальца покажи – и они уже начинают смеяться, – согласился Линь Чэнь, воздев руку и подтверждая свои слова шевелением согнутых пальцев. Железный мститель не удержался, фыркнул. – Но вот достаточно ли ты знаешь о моих желаниях?

– Только о тех, которые ты изволишь разделить со мной, хитроумный, – вздохнув, согласился Мэй Чансу. Было совсем незаметно для постороннего глаза, но Линь Чэнь видел – всплеск его яростного беспокойства поутих, пальцы перестали цеплять край рукава, раз за разом проходясь гладкой тканью по ногтям.

– Тогда внимай. Батюшка, да пошлют ему боги долгие лета, держит Архив уверенной рукой, и хотя моя помощь в его делах многообразна и обильна, по правде говоря, Архив не закроется, если я уеду достаточно надолго.

– Ты... что, собираешься уехать?!

– Ничуть. Я собираюсь обеспечить себе свободу действий, и это одно из важнейших моих желаний. Моя жизнь началась не с твоим в ней появлением, Чансу, как тебе ни хотелось бы в это верить. И до тебя я успел со всем тщанием заработать себе репутацию ветротекучего бездельника, которому не сидится на одном месте и который никогда не пропустит самого красивого лица и самых страстных объятий.

Линь Чэнь подумал и прибавил:

– Отец, кстати, не возражает, а даже одобряет такую маску, что еще раз подтверждает мое предположение: в собственной молодости он тоже изрядно погулял, прежде чем осесть в стенах Архива. И чтобы успокоить кровь, и чтобы узнать мир, и чтобы иметь привычку и возможность странствовать где пожелаешь, не вызывая лишних вопросов.

– Н-ну… звучит резонно.

– И как раз твой Союз Цзянцзо и мои связи в нем дают мне подобную возможность. Один беспутный молодец с мечом среди других, пусть даже его отец – прославленный мудрец, не привлечет излишнего внимания, и никто не задумается, что за серьезными делами он занят.

– И все же то, что тебе приходится исполнять и куда ездить по моим поручениям, едва ли можно счесть приятной прогулкой. А теперь еще выясняется, что ты рисковал жизнью. Мне совестно, и это не шутки, Чэнь.

– То, что тебе совестно, радует меня несказанно. И все же основная приятность в моей жизни, как это ясно любому, кто возьмет на себя труд задуматься, проистекает из другого источника, щедрого и обильного. Твоя репутация мужчины редких достоинств и неоспоримой привлекательности...

Мэй Чансу осознал, что именно слышит, отставил чашечку, сверкнул возмущенным взглядом:

– Да ну тебя!

– Отучайся краснеть, с твоей белой кожей это производит поистине сногсшибательный эффект, – безмятежно посоветовал Линь Чэнь и тут же, не удержавшись, коснулся потеплевшей щеки. – Жаль, что некоторые гении совершенно беспомощны в обыденных вещах, и им все приходится объяснять на пальцах.

– Это как – на пальцах?

– А вот смотри. Давай сюда свою руку... что, опять холодная? – Линь Чэнь потянул изящную белую кисть к себе и «всухую» ухватил подушечку указательного пальца зубами.

Мэй Чансу ойкнул, но уж точно не от боли. Соревнование, которое они устраивали от раза к разу – у кого первого от взглядов, действий и прикосновений другого, напрямую не переступающих грань, собьется дыхание, а вслед за ним и мысли. Мэй Чансу совершенствовал свои умения и тренировал выдержку, но и Линь Чэнь не стоял на месте. А бесчисленные воспоминания о разделенном удовольствии делали эту игру лишь более непредсказуемой.

– Господин Мэй известен своим рассудительным характером, – Линь Чэнь так же прикусил другой палец, – высоким искусством улаживания дел и разрешения споров, – он на мгновение втянул подушечку пальца губами, – а также несравненной прелестью, удачно сочетающейся с интересом к мужчинам. – Следовало продолжить, но он милосердно дал Чансу передышку, а себе – возможность договорить: – Неудивительно, что я приклеился к тебе, прекрасному, как один камень в крепостной стене приклеивается раствором к другому. И не свидетельствует ли о моей исключительной доблести в весенних боях то, что твои двери всякий раз остаются для меня открытыми? Ты многих одариваешь своим вниманием, но от раза к разу впускаешь в свою спальню лишь меня одного.

– О боги девяти небес, Линь Чэнь! Если ты не преувеличиваешь, то как все это, по-твоему, выглядит? – Мэй Чансу вздохнул.

– Как то, что наилучший красавец завел себе в сердечные друзья наилучшего удальца! – и Линь Чэнь расхохотался, потом прижал его ладонь к губам и принялся щекотать самую ее середину кончиком языка.

Мэй Чансу тихонько застонал.

– Когда ты так говоришь – и делаешь! – я и сам начинаю верить, ох, что в этом деле именно ты – выигравшая сторона.

– Ну-у, – протянул Чэнь, между тем как продолжал трудиться губами и языком над узкой длиннопалой ладонью – звуки, срывающиеся с губ Мэй Чансу, определенно поощряли его к продолжению. Сделал передышку и заключил: – В любви больше всего повезло, конечно, тебе – скажи, разве я не прекрасен?

– Да, да, прекрасен, сдаюсь! Довольно.

– Кому довольно, а кому и нет. У меня исследовательский интерес, так что изволь мне не мешать.

Линь Чэнь обхватил крепко его пальцы, чтобы хитрец не выдернул руку, прижался губами к изнанке запястья, точно туда, где билась жила, такое нежное местечко, которое можно подразнить языком. Хорошо, что весь Союз Цзянцзо был давно уже привычен к тому, что мастер Линь входит в покои главы, когда пожелает, и, очевидно, делает с тем, что хочет. Потому что уже под этими невинными прикосновениями Чансу принялся ахать и вскрикивать.

Пульс, кстати, был… ну так, наполненности средней. Не похоже, чтобы занятый делами лис позволял себе глоток мужской ци прямо на днях.

– А-ах… доисследовал уже? Пойдем в постель? – тот совсем извертелся, но из рук Линь Чэня не сбежишь.

– Умнейший человек, а как непоследователен. Во-первых, ты утомлен, мало спал в последнее время и давно не позволял себе мужчин на ложе. Во-вторых, я ранен и тоже не собираюсь себя перетруждать. Ну и, наконец, ты сегодня так возбужден, что чуть ругаться со мной не начал. Так что, мой дорогой, – он деланно тяжко вздохнул, – исключительно успокаивающий настой на ночь, ласковые объятия, поцелуи…

– Чэ-ень! Мне что, на колени перед тобою встать?

– Не поможет.

– …и, стоя на коленях, распахнуть твои платья и доказать, что я тоже языком не только болтать умею? – выдохнул Мэй Чансу полушепотом.

Линь Чэнь рывком поднял его с пола, притянул к себе.

– Что ж ты меня с ума сводишь, хвосты свои распустил! В постель. Быстро!

– Мы квиты? – улыбнулся тот совершенно безмятежно и послушался сразу.

– Чуть не провел меня, – для порядка ворчал Линь Чэнь, скользнув к нему рядом под одно широченное шелковое одеяло (меховые ввиду летней погоды и нечастой роскоши поспать вместе были покуда отложены). – Знаю же, что ты можешь быть воплощенным соблазном, когда пожелаешь, но собой управляешь жестко; а я-то всего руки твоей касался, не выше того места, что пристойно на людях показать.

Они лежали, лишь немного соприкасаясь плечами; ничего похожего на буйство страсти. Может быть, утром, подумал Линь Чэнь с ленивым спокойствием. Наверняка утром, если тот проведет ночь без приступа – будет тогда мягкий, разморенный со сна, льнущий всем телом... Если будет приступ, не выспятся оба, и тут уж не до любви будет. И не угадаешь заранее, что омрачит ночь Мэй Чансу: сведенные болью суставы, непрекращающийся кашель или кошмары о Мэйлин.

– И чтобы ты так изголодался по телесному, тоже не верю. Между прочим, мне говорили, что новые кандидаты для Союза Цзянцзо приезжают сейчас сюда один за одним. Было ведь?..

– Было, – не стал отрицать Мэй Чансу.

О подробностях он не заговорил, но Линь Чэнь по опыту знал, что тот не утерпит, проболтается – или досочинит до наиболее впечатляющей картины, – когда им двоим придет время предаться любви. В молодости Чансу получил отличное образование, и когда он на ложе принимался излагать самым классическим слогом, как его надобности удовлетворял очередной заезжий молодец, это можно было сразу выписывать летящими знаками, украшать ветвью цветущей сливы с каплями росы и вешать на стену.

– Все-таки с воинским союзом это удачно получилось, – рассуждал он негромко, – Такое множество бедовых парней, не связанных излишними церемониями – тебе есть из кого выбирать.

– Да уж. – В темноте получилось только расслышать тихий смешок. – Теперь, когда я признан главой Союза и моей авторитет никто оспаривать не смеет, стало проще. Да и когда есть, из кого выбрать, меньше риск наткнуться на глупца, с которым будут сложности после.

– С озабоченными глупцами, кажется, превосходно разбирается твой старшина и до тебя их не допускает. Как его, Ли Ган? Удачно ты с ним ложе разделил, кстати.

– Ну, Чэнь, я не говорил, что…

– Зачем говорить об очевидном? Он молод, крепок, и ты с ним по всему уезду путешествовал, осенью, в холода – как тут силой не подпитаться? Но тебе, хитрый лис, с ним повезло: может, у него прабабка деревенской ведуньей была или с лисом разок согрешила, но старшина Ли в состоянии и дальше оставаться рядом с тобою, не томясь от вожделения и не вздыхая о твоей красоте. А что он о тебе теперь заботится, как не всякий почтительный сын о престарелых родителях хлопочет, так это он сам считает в порядке вещей – а я только одобряю.

– Еще бы ты не одобрил, – проворчал Мэй Чансу, но его пальцы под одеялом легко скользнули по ладони Линь Чэня.

– Кстати, – припомнил тот, – а его про его дюжину правил для любого, кто переступит порог твоих покоев, ты уже в курсе?

– Что? – И пальцы разжались.

– Ну как же? Надобно же бравым молодцам знать заранее, что глава Мэй охоч до утех на ложе и одаривает своим вниманием лучших из лучших, если те заслуживают его доверие. И что по своей телесной хрупкости от сильных мужчин может лишь получать удовлетворение, но в том невыразимо хорош…

– Чэнь, прекрати выдумывать! – возмутился тот, явно решив, что все это – еще одна искусная насмешка Мастера Архива.

– И в мыслях не было. Это первые пять правил в кратком пересказе. Спроси его об этом потом сам, если захочешь.

– И захочу! Каким непочтительным нахалом надо быть, чтобы посметь про своего главу…

Мэй Чансу негодующе заворочался в постели. Пришлось подхватить край одеяла и повыше на него натянуть.

– Напротив, твой Ли Ган молодец, – объяснил Линь Чэнь наставительно. Человек, по своей инициативе упорядочивший знание в понятный и логичный список, не мог не вызывать у него одобрения. – Он говорит с твоими молодцами на одном языке, а за чаркой вина да среди своих такие сведения расходятся легче. Представь, если бы тебе самому пришлось объяснять им это, Чансу. А?

Тот что-то проворчал неразборчиво. И поспорить с истиной не смог, и согласиться не хотел.

– Дальше слушать будешь? Там и вовсе мудрые наставления пошли… Как это? Ага. Правило шестое: «Если он тебя выбрал, смирись и не противься». Правило седьмое: «Два раза подряд он все равно не выбирает никого, страдай-не страдай».

– В этом хотя бы нет открытой непристойности. О боги девяти небес! Если бы я знал, что мой помощник открыто обсуждает то, что происходит у меня на ложе…

– Ты ведь рассказал ему, что это для тебя жизненно важно? А он к тому же заботится о твоем авторитете. Правило восемь: «Разделить ложе с главой – не значит продвинуться в Союзе Цзянцзо», и еще девятое – «Можешь похвастаться случившимся среди своих, главное – выскажись с уважением».

Линь Чэнь не выдержал и фыркнул. Надо будет припомнить эту удивительную возможность «я вас, досточтимый глава, имею со всем уважением» в следующий раз, когда они с Чансу разделят наслаждение: прихотливые разговоры того обычно распаляли.

– Дальше – смешнее? – мрачно уточнил Мэй Чансу. Хрупкий, болезненный глава гильдии правил вооруженными людьми поистине железной рукой и насмешек над собой терпеть не собирался.

– Дальше – про меня, – объяснил Линь Чэнь с удовольствием. – Как можно было бы говорить про утехи твоих тайных покоев и обойти вниманием мою скромную персону? Десять: «Тосковать по главе можно, не ты один такой». Одиннадцать: «Только мастеру Линю не попадайся на глаза – высмеет»! Твой Ли Ган совсем не дурак, можешь передать ему мое одобрение.

– И это все? Ты же сказал – дюжина! Опять что-то от меня скрываешь, Линь Чэнь?

– О! Конечно, осталось самое главное правило. Очень важное, очень тайное, давай я тебе его шепотом скажу.

Линь Чэнь подхватил густую прядь, пропустив ее сквозь пальцы, и прошептал Чансу в самое ухо:

– У главы Мэй нет хвостов. Ни одного!

***

Прославленный гостевой дом "Дивные звуки" отмечали все путники, кто проезжал через Сялинь. Угощение там было превосходно, девушки обучены не только изысканно прислуживать гостям, но и услаждать их слух музыкой, а черепицы на крыше специально выложили таким особым образом, чтобы в дождь удары капель по ним складывались в мелодию, дарующую особо крепкий сон.

Просто удивительно, что щеголеватый молодой господин в одежде из доброго шелка и кожаных бойцовских наручах, тисненых серебром, остановился вовсе не там, а в харчевне у реки. Не совсем уж захудалой, но что может быть хорошего у реки? Рыбаки со своими лодками, запах тины, ветер… Низкая крыша, по которой если и что стучит, то не чистые капли дождя с небес, а потоки воды с желобов соседнего дома. Легко выскользнуть, удобно уйти по крышам, и лодка-плоскодонка под рукой, если что.

Не самое лучшее место для молодого господина Су Сюаня, красавчика и приемного сына одного из богачей Поднебесной. Но вполне подойдет для Вэй Чжэна, приговоренного к смерти предателя интересов Великой Лян из мятежной армии Чиянь. И посмеет ли кто-нибудь подумать, что это один и тот же человек?

Узнав, что его бывший заместитель выжил, Мэй Чансу сначала ощутил только чистую, беспримесную радость. Он и не надеялся на это: ведь он сам отправил Вэй Чжэна, самого верного своего помощника, выяснить, что случилось с авангардом – а авангард под командованием генерала Не Фэна, как теперь известно любому, весь полег в запертом ущелье, и лишь изрубленное тело генерала привезли в столицу, чтобы с почестями захоронить на горе Гу. Пали ли они жертвами коварной засады юйцев или бесчестного предательства своих, мертвым было уже все равно.

Но Вэй Чжэн выжил. Одно это казалось чудом и поистине милостью богов – что тот не просто остался жив, но в полной силе, не искалечен, не утратил данный родителями облик… не то, что он сам. Имя свое Вэй Чжэн, конечно, сменил, но воспринятие имени от приемного отца, которому ты обязан жизнью, ни один самый строгий ревнитель должного поведения не сочтет недостойным. Мэй Чансу вдруг подумал, что таково наполовину и его собственное положение – фамилию ему передал Старый Хозяин Архива, а имя он придумал с подачи Молодого, – но он в ту же минуту устыдился, что вообще ищет себе оправдания. Нет, на том пути к далекой цели, который ему предстоял, его ждала необходимость совершить столько коварных и черных поступков, что пора было забыть про привычку оправдывать себя и если не избавиться от терзаний совести вовсе, то отложить их на потом.

И все же, подумал он, возвращаясь мыслями к Вэй Чжэну. Не иначе как фея удачи осыпала того, пролетая, золотыми лепестками, раз ему дал кров, исцеление, семью и имя сам Царь Долины Лекарств, известный как своим заслуженно приобретенным состоянием, так и великими целительскими талантами. И Мэй Чансу, человек с ожесточенным сердцем, не преминул подумать, как и это обратить на пользу делу.

Первое письмо, которое он написал другу своих отроческих лет и собрату по оружию, было полно окольных намеков и осторожности. Они вместе провели многие годы, учились воинской науке у одних наставников, разделяли ратные труды, и уж припомнить забавные случаи из прошлого, намекающие на истинное имя адресата, для него труда не составляло. И все же, у него самого чудесное спасение товарища вызвало бы подозрение как раз потому, что он спасся сам. Если бы эти сведения не пришли к нему из рук Линь Чэня, которому он верил больше, чем гласу с небес, он бы трижды подумал, прежде чем открываться.

«Дорогой брат, – гласило его письмо, – рад, что твое здоровье нынче крепко благодаря бесценным знаниям почтенного хозяина Су. И мне повезло выжить в том же несчастии, что настигло наших близких, хотя, увы, от перенесенных страданий мой облик и нрав изменись нынче теперь слишком сильно. Слыханное ли дело, чтобы огонек боялся пожаров и мерз в холод? Каково мужчине прискорбно хмелеть от одного запаха байцзю из Маотая, ныне для меня запретного, – а ведь, бывало, я мог и тебя перепить под двускатными пионовыми крышами на берегу реки? Боюсь, нынче ты станешь смеяться над этим обстоятельством не тише, чем в один летний день я смеялся над юнцом, который в пылу рвения сам себе заехал боевым цепом по уху...»

Всем было известно, что Долина Царя лекарств покрыта густыми лесами, изобилующими растениями ценными и редкими, а порой – и просто ядовитыми, и безопасные тропы через эти леса известны лишь местным. Немногочисленные перевалы, ведущие в долину, отлично охранялись, а ежели бы кто пожелал вломиться в ее пределы с сильным воинским отрядом, ее обитатели оказались бы загодя предупреждены. Недаром говорили: «Во владениях Царя лекарств небеса – высоко, а император – далеко». Словом, отличное было место, чтобы укрываться беглецу. И Мэй Чансу меньше всего хотел бы, чтобы старина Вэй Чжэн заподозрил, что кто-то пытается ложью выманить его из этого надежного убежища. Писем, ведущих к их встрече, было несколько, каждое говорило сведущему достаточно, и место Мэй Чансу тоже предоставил выбирать своему давнему товарищу.

На появившегося в харчевне тощего книжника тот внимания почти не обратил – мазнул по нему опытным взглядом солдата, отнес к категории «опасности не представляет» и снова перевел взгляд на дверь. На его лице утвердилось удивление, когда Мэй Чансу подошел, присел за его стол, не дожидаясь приглашения, и подвинул светильник к себе поближе.

– Рад тебя видеть живым и целым, Царь Горы. – Он поднял руку, пресекая изумленный возглас. – Полагаю, ты ожидал увидеть калеку, обезображенного ожогами? Нет, брат, мне повезло с обликом, как тебе – со здоровьем.

Прозвище «Царь Горы» в свое время прилипло к Вэй Чжэну прочно: и потому, что «чжэн» среди прочего значило «горная круча», и потому, что тот был особенно ловок на тренировочном поле, когда приходилось отбиваться на бревне сразу от двоих от нападавших. Ну, и еще потому, что Чжэну, происходившему из простой семьи, где выше войскового сотника мужчины не поднимались, требовался среди знатнейших из знатных свой собственный титул, хоть и шуточный.

Ревностное «Командир!..» так и не сорвалось с губ его бывшего заместителя. Вэй Чжэн молча поднялся и пошел вслед за ним в задние комнаты харчевни, отведенные для любого, которому не жалко было лишней монеты, если говорить о своих делах он предпочитал без лишних ушей. Лишь там, прикрыв дверь, он вежливо осведомился:

– Я бы сгреб тебя в объятия, брат, но ты, кажется, блюдешь осторожность?

– Если бы ты это сделал от души, сломал бы мне ребро, чего доброго, – вздохнул Мэй Чансу. – В мягкотелом ученом, которого ты видишь перед собой, нет ни капли выносливости, а самое тяжелое, что я теперь в состоянии поднять, – это плитка туши. Но такой или иной – я безмерно рад тебя видеть.

Он раскрыл объятия – и Вэй Чжэн обхватил его руками, словно не веря, что он настоящий, а не призрак из дыма и цветочных лепестков.

– Живой! Укради тебя подгорные демоны, живой! Пусть и такой тощий.

– Полагаю, мы оба должны зажечь трижды по три пучка благовонных палочек, прославляя наших целителей, – согласился Мэй Чансу, садясь напротив него. – Мои воистину сделали всё, что в силах человеческих. И пусть в моих руках больше нет силы, я ношу незнатное имя, а здоровье вряд ли сулит мне долгую жизнь – но под этой хилой рукой ходит теперь воинский союз, брат.

– Меня это не удивляет. Так ты зовешь меня к себе? – спросил Вэй Чжэн.

Можно было не сомневаться: услышь тот сейчас ответ «да», и бросит все – положение, безопасность, благоволение приемного отца – и пойдет в вольницу цзянху старшиной, даже не спросив, чем этот Союз Цзянцзо занят и что ему самому предстоит делать. Потому что молодой командующий позвал, как иначе? Каверзность же положения состояла в том, что глава Мэй отнюдь не собирался брать боевого товарища под свою руку официально, и на заданный напрямую вопрос ответил бы «нет». Только таким прямым «нет» он бы его смертельно обидел.

– Брат Вэй, – начал он издалека. – Мы ведь с тобой покрыли себя славой под знаменами армии Чиянь, с которыми ничто не сравнится. Зачем такому, как я, нынче стремиться командовать бойцами, как думаешь? Не ради же того, чтобы сделаться диковинкой в цзянху. Про свою недолгую жизнь и недуги я ведь сказал не ради красот слога. Но, сколько бы той жизни мне ни осталось, у меня в ней теперь одна цель! Дать покой душам наших братьев, павших на склонах Мэйлин, исполнить последнюю волю отца.

Глаза Вэй Чжэна зажглись при этих словах, на скулах заиграли желваки.

– И мне не дают покоя мысли о мести, командующий! Проклятый Се Юй воздвиг свою славу на костях наших погибших, ты знаешь? Он, дескать, и юйцев разбил, и мятежников остановил, и вообще, чуть не сам великий Чжугэ Лян в наши дни. Где ложь – там и предательство. Я бы жизни не пожалел, чтобы ему отомстить, да только с приметным лицом мне нет пока пути в столицу. Я рад буду стать оружием в твоей руке, и если бы ты мне только с этим помог…

Как было бы просто отомстить вероломному Се Юю – и на том успокоиться, посчитав дело свершенным. Но Се Юй, хоу Нин, замыслил свое подлое дело не в одиночку. И любящий дядя юного Линь Шу, Сын Неба и император Великой Лян, точно не в порыве поэтической рассеянности подписал смертный приговор за измену первому принцу и семидесятитысячной армии под командованием своего лучшего друга и родственника.

– Се Юй мерзавец, да и не он один виновен и заслуживает худшего, – но если уж мне положить остаток жизни, то не на месть, а на справедливость! Я намерен любой ценой добиться снятии с армии Чиянь обвинения в мятеже. Ради этого я готов собирать силы, жить под чужим именем, обманывать, плести интриги, накапливать тайную власть – все то, что не пристало доброму солдату. Твое право, брат, – поверить в правдивость моих нынешних слов или усомниться в них. Лицо мое стало другим, нрав переменился, и даже в своих деяниях я, пока не достигну своей цели, ничем не буду отличаться от коварных лиходеев, которые морочат, лгут, копят богатства, не гнушаются убийств и тем подстраивают события к своей выгоде…

Мэй Чансу выдержал паузу, предусмотрительно давая Вэй Чжэну возможность выказать негодование – но тот, хвала небесам, молчал и ждал. И не важно, было ли это следствием давней веры Вэй Чжэна в Линь Шу или того, что в нынешнем своем воплощении он умел особенно располагать людей к себе. Не возражает – и хорошо.

– Поэтому среди прочего мне сейчас нужна помощь не Вэй Чжэна, а уже Сю Сюаня, Молодого хозяина Долины Лекарств – ведь по слухам приемный отец передает тебе все больше дел, и вряд ли ты занят тем, что варишь новые зелья или торгуешься с купцами за цзянь золотого корня? Ты был отличным воином, брат, им и остался. А что в таком деле доверят воину? И охрану того, что стоит слишком дорого, и провоз товара теми тропами, где приходится договариваться с лихими людьми, и разговоры с теми, кто ценит решительность и силу… и те снадобья, которыми не торговать неразумно, а называть опасно. Я прав?

– Складывать слова ты всегда умел, командир, – ответил Вэй Чжэн медленно.

– Союзу Цзянцзо для приобретения влияния было бы полезно и прибыльно взять под свою защиту аптекарей в больших городах – и он, в свою очередь, готов выступить посредником там, где имя твоей почтенной семьи не должно прозвучать вслух...

Он начал обговаривать с давним товарищем подробности не слишком сообразующегося с законами, но выгодного обеим сторонам союза, которые тому следовало передать уже Старому Хозяину. Мэй Чансу готовился к этой встрече загодя, и если бы то, что он задумал, изложить на бумаге, доклад получился бы изрядной длины.

Вэй Чжэн слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы и повторял самое важное, чтобы оно твердо отпечаталось в памяти – как в былые времена запоминал наизусть во всех подробностях армейские приказы, отправляемые молодым командующим к другим отрядам, а потом и вовсе попросил бумагу с тушью и начал тайнописью заносить на нее то, что счел нужным. В каллиграфии он всегда был хорош, и на листе из-под его кисти сейчас разбегались причудливые изломанные ветви с цветами – а уж сколько там насчитывалось лепестков и листьев и как ветки перекрещивались, понять можно только писавшему. И лицо у него было внимательное, и глаза ясные… вот только отводил он эти глаза то и дело, мимолетно, но для Мэй Чансу тревожно. Когда же они вовсе завершили разговор о деле и приказали подавать вино и закуски, он точно уверился, что в движениях его друга сквозит едва приметная неловкость.

Ему неудобно видеть вместо собрата по оружию слабосильного калеку? Он не может привыкнуть к незнакомым чертам, точно к надетой на лицо маске? Или вовсе ждал от этой встречи чего-то иного и теперь чувствует себя обманутым? Мэй Чансу мысленно вздохнул, признавая, что другу никак нельзя будет уезжать отсюда разочарованным, подлил тому в чарку вина, себе тоже плеснул на самое донышко и включил на всю мощь свое проклятое лисье обаяние, позволяющее людям легче проникаться к нему доверием.

Вэй Чжэн всего лишь опрокинул в себя вино залпом, словно желал побыстрее напиться, цапнул со стола маринованный корень лотоса, который никогда не жаловал, и принялся сосредоточенно жевать.

– Неприглядное из меня нынче зрелище, да, Чжэн-эр?

– Вовсе и нет, – пробурчал тот сквозь недожеванный лотос. – С чего ты взял? Совсем наоборот.

– Мне-то хоть не ври. Вижу, как ты на меня смотришь – а я хоть хворый, но не слепой же.

– Я же говорю – наоборот. – Вэй Чжэн помолчал, краснея, и бухнул: – Хорошее тут вино, знаешь? Аж голова кружится и мысли в нее такие лезут, до каких трезвому не додуматься… Красив ты стал, брат Шу, словно девица. Если бы не рост, одень тебя в шелка, и обмануться было бы легко. Прости, командир, точно гуй морочит! Непочтительного я ни минуты не думал, а глазам-то все равно не прикажешь…

Вот даже как? Сам напросился, друг дорогой. Мэй Чансу смерил того взглядом – широкое мужественное лицо, длинную линию брови, по всем канонам трактующуюся как знак мужской привлекательности, щеголевато подстриженные усы, яркие глаза… В глазах определенно можно было разглядеть огонек интереса пополам с чувством вины.

Расскажи ему Мэй Чансу сейчас всю ту же правду: «Я нынче не добрый малый Линь Шу, а лис-оборотень, я соблазняю людей и тяну из них ци», – отшатнется ли Вэй Чжэн с отвращением? Не важно. За прошедшие годы Чансу привык, что не всякая правда уместна и что при встрече с непознанным люди с охотой принимают на веру как раз то объяснение, которое выставляет в наиболее выгодном свете их самих. Он и не собирался ни рассказывать сейчас Вэй Чжэну про свою лисью сущность, ни открыто просить поделиться с ним силами. Куда проще было вскружить молодому мужчине голову под полной луной на один вечер – потому что потом им все равно разъезжаться в разные стороны.

Он подался вперед и проговорил негромко:

– Не оправдывайся за то, что не нанесло обиды. Ты же видишь, каков я сделался сейчас. Изменился полностью, даже стал на полторы ладони выше – заметил? Но не в росте дело. Был боец многим на зависть – стал нежный юноша, только для услаждения взоров и годный.

Вэй Чжэн немедленно отвел глаза, явно не смея услаждать взор прелестным видом своего бывшего командующего, но Мэй Чансу не собирался так просто его отпускать.

– Веришь ли, с такими руками мне теперь ничего тяжелей кисти не удержать. Смотри. – Он взял руку давнего приятеля в свои и провел его пальцами по своей ладони. – Видишь? Гладкая, и верно – как у девицы, без мозолей. А иное тело – иные и желания.

– Ну уж прямо – иное! – буркнул тот, но глаза послушно поднял.

– Совсем и полностью, братец, – произнес Мэй Чансу и облизнул губы.

Всякий раз в такую минуту он ощущал себя трактирной служаночкой нестрогих нравов, но под дурманом лисьих чар это, видно, выглядело куда как более впечатляюще. Вэй Чжэн теперь смотрел на него неотрывно, а проговорил и вовсе жалобно:

– Что же ты, Шу-гэгэ, смеешься над старым товарищем или вправду намекаешь мне, что всюду нынче нежен, как девица?

– Слаб уж точно, уверяю тебя, а что до остального… Как нас учили наставники в воинском деле? В важном словам не доверяй, проверь все сам.

Они поднялись одновременно, шагнули друг к другу.

– Желания, говоришь? – Вэй Чжэн взял его за плечи, мягко и почти церемонно.

– Желания, – согласился Мэй Чансу, сознавая, как волна лисьего дурмана послушно разворачивается вокруг него неощутимой волшебной завесой. Не сводя с Вэй Чжэна глаз, он медленно развязал верхний пояс и уронил на пол. – Ничего не скрою, сам погляди, каким я нынче стал и что мне теперь волнует кровь.

– Опаснее ты стал, уж это точно. Коварен, как змея, сладок, как первый созревший персик… Что ж ты творишь со мной, а? – вздохнул Вэй Чжэн и решительно притянул его к себе.

То, что Мэй Чансу и вправду был выше ростом, тому не помешало: с привычной к любовным играм сноровкой он подхватил худое тело под лопатки, прогнул, позволив откинуться в своих объятиях, и приник в долгом поцелуе. Вылизывая, покалывая усами, толкаясь в рот, – ревностно и увлеченно, к тому же выказывая немалое умение к этому занятию. Чансу тоже не вел себя, как чопорная дева: отвечал ему без смущения, посасывал, прикусывал, сплетался с ним языками. Ему стоило бы ощутить стыд за то, что так обходится со своим соратником – а его, напротив, накрыло желанием. Лис одобрял происходящее всецело, и глаза Вэй Чжэна уже вовсе потемнели и расширились, словно он хватил махом чарку одурманивающего настоя. Наконец тот оторвался от его губ с явным трудом и выдохнул:

– Моим будешь, Шу-гэ? Правда?

– Буду, – пообещал Мэй Чансу. – Девицу на ложе взять мне сил недостанет, а любовных утех все равно жажду. Сделай одолжение, братец, порадуй меня.

– Ох, да я ж за такое... – зашептал Вэй Чжэн, впиваясь короткими поцелуями в его шею, путаясь в подолах и поясах и все же раздевая его так споро, как если бы дело происходило в военном лагере и труба уже сыграла сигнал к ночной тишине. – Все для тебя сделаю, братишка, не разочаруешься. С ног до головы всего тебя вылижу, ублажу и языком, и руками, и на свою плоть насаживать стану столько, сколько тебе потребуется на кружной путь до самых последних небес!

– А ты не теряешься, братец, – выговорил Чансу, задыхаясь. Уже и так было сладко при одной мысли, как раздвинет его нутро твердое копье и ударит точно в цель, и посыплются удары один за одним, как стрелы в мишень…

– Боязно теряться-то, командир, – покачал головой тот, подсаживая раздетого Мэй Чансу на высокий ларь у стены – легко, словно тряпичную куклу, а не зрелого мужа. – Вот так упустишь мгновение – и проснешься. А я в этом сне твердо вознамерился еще послушать сладчайшую музыку твоих стонов и одержать на ложе брани достойную победу.

– Ох, помолчи, – простонал Мэй Чансу, который сейчас был не в настроении для подобающих в весенней схватке красивых слов. Друг подхватил его под колени, раскрывая, усмехнулся понятливо – и накрыл ртом янское орудие.

Вэй Чжэн всегда был красавчиком и к тому же ласковым, ивовые девушки его любили и хвалили наперебой – но, видно, кто-то научил его и тому, как самому ласкать мужчин. В горячем плену его рта оставалось только постанывать беспомощно, сразу и покачиваясь на волнах блаженства, захлестывающих тело от пяток до макушки, и при том все сильнее желая принять в себя чужую плоть и семя без этих изысканных игр. Мэй Чансу сперва стонал, потом ругался по-солдатски, потом принялся самыми неизысканными словами умолять насадить его на всю длину, удивляясь выдержке своего неожиданного любовника. В прежние времена он бы сам у такого, что и скулит, и просит, и изгибается похотливо, давно бы уже за задними вратами хозяйничал, раскрыв его пошире и вонзившись поглубже, чтобы не срывал юноша голос в пустых увещеваниях, а вскрикивал бы как положено в такт его ударам….

Вэй Чжэн наконец-то выпрямился, провел еще сухими пальцами между двумя половинками, дразня сжимающиеся мышцы и ухмыльнулся, почти оскалился, распахивая собственную одежду. Чансу, приоткрыв рот, не мог отвести глаз от его янского орудия. Лис ли, жадный до мужской силы, забрал у него сейчас последние мозги, или Царь Горы оказался особо искусен в игре на его флейте, или просто так подействовала неподобающая насмешка над прежним порядком вещей – но ничего ему сейчас больше не хотелось, чем быть пронзенным этим налитым, крепким, толстым стволом.

– Масло? – сил на приличествующее обращение у него не осталось. В висках словно молоточки циня колотились, забирая тон все и выше.

– Масло, – повторил Вэй Чжэн, глядя бессмысленно, потом вдруг спохватился, подтянул к себе сваленный у стены дорожный мешок и, покопавшись, извлек крохотную бутылочку из красного камня. – Вот.

Он зубами выдернул пробку и плеснул на пальцы.

– Сейчас-сейчас, обожди, брат Шу – будет тебе ласка, будет и штурм.

Что такого особенного было в этих словах? А Чансу передернуло крупной дрожью, и он, выгнувшись, крепче подхватил себя под колени, не сводя глаз с того, как Вэй Чжэн проводит масляной рукой по стволу и приставляет его ко входу. Тот втиснулся, медленно подавая бедрами, – и Чансу со счастливым «а-ах» зажмурился, сосредоточившись на единственном, что ему сейчас было нужно, выгнулся так, словно ему в поясницу шип впился, сжался изнутри.

– Пусти меня, брат, – прошептал Вэй Чжэн внезапно севшим голосом и толкнулся еще раз, стремясь достигнуть потайной жемчужины. – Давай, раскройся пошире. Умеешь же.

Он подхватил Мэй Чансу под задницей, вздергивая выше, перегибая чуть не пополам. Пальцы у него были железные, и наверняка потом останутся синяки, но сейчас это казалось не важным. Важно – как широко, мерно, правильно насаживал Вэй Чжэн его на свою плоть, уверенно направляя их общий бег в небеса, да еще подогревал общий пыл словами.

– А ты шумный, Шу-гэ. Спросят тебя потом: «А что у вас с голосом, почтенный глава?» – что ответишь? «Да вот, встретился тут с другом, а его меч так славно входил в ножны, что я аж охрип под ним»?..

Мэй Чансу сжимал пальцами жесткую кромку сундука, действительно вскрикивая и забывая себя под пронзающими его ударами, под жаром навалившегося тела, под нажимом пальцев, больно стиснувших бедра, под возбужденным шепотом, ложащимся на кожу, точно капли расплавленного воска:

– ...тесный такой и горячий при том... любишь мужчин, но чересчур часто спишь в одиночестве, да, братишка? Это ничего, это мы сейчас исправим...

Освобождение накатывало слишком быстро, но и сам Вэй Чжэн был уже на грани, шумно выдыхая в ответ на каждый его стон, вбиваясь частыми толчками.

Ушли в прошлое те времена, когда Мэй Чансу еще умел стыдиться своего столь полезного для здоровья распутства и краснеть при мысли о том, кем служит на ложе. Ныне привычка к мужским объятиям сделала свое дело, и достичь сияющего пика под ласковым и усердным любовником он мог и вовсе не помогая себе рукой. Хватало словно теплой, но неощутимой обычными чувствами волны ци, омывавшей его всякий раз, когда его мужчина выплескивал в него драгоценную ртуть – и Чансу тут же самого выгибало в судороге неподдельного наслаждения.

Вот и сейчас жгучее удовольствие хлестнуло, выбив из него крик, точно двойным ударом кнута: от того, что он излился сам и что впитал чужую жизненную силу вместе с семенем другого.

Вэй Чжэн, не понимающий, отчего у него вдруг стали подламываться ноги, выпустил его и уселся прямо на пол, отирая пот.

– Ты потрясающий, братец Шу, – произнес он, счастливо улыбаясь. – Я на тебе выложился больше, чем когда в тяжелом панцире бегал. Сейчас продышусь – и полезу целоваться, учти.

Чансу слабо проскреб пальцами по краю сундука, пытаясь подняться. Сил у него сейчас хватало с лихвой, но члены не хотели слушаться, точно у пьяного. Между ягодиц стекало мокрое, голову наполняла хмельная пустота, а тело было все в поту. Наконец он с усилием сел и торопливо закутался в халаты, припомнив суровый наказ Линь Чэня: «Простынешь – убью».

У аптекарей есть запретные пилюли, дарующие наслаждения и сонные видения – вот только несчастные, принимающие их, привыкают к вкладываемому в рот счастью слишком быстро и уже не могут жить обычной жизнью. Может ли и он заработать подобную пагубную привычку, только к удовольствиям на ложе? Тот же Линь Чэнь, когда Мэй Чансу его об этом спросил, ответил всего лишь: «Жить хочешь – не жалуйся».

Вэй Чжэн мужественно сгреб себя с пола и присел рядом, заглядывая ему в лицо. Выражение его физиономии было глупо-восторженным, как у любого, кто отведал любви хули-цзин.

– Эй! А я-то думал, «пьян от страсти» только в стихах пишут. Ты сейчас косишь, Шу-гэ, и зрачки огромные, как глаза у ночной птицы, ты знаешь? Тебе не дурно?

– Хорошо мне… – выдохнул Мэй Чансу. – Не видишь разве? Спасибо тебе, Чжэн-эр, что снизошел к моей телесной слабости. Мне это так сильно было надо А теперь я…

Он прикрыл глаза. Как обычно в первые минуты после резкого вливания ци, разум блаженно затуманивался, а тело, наоборот, тянуло на бессмысленные подвиги. А сейчас вдобавок дружеская симпатия, усиленная нежностью после соития, звала остаться и поговорить, а стыд и опасение повредить требовали убраться как можно скорее. Стоило бы не засиживаться здесь, раздираемым противоречивыми желаниями, а решительно распрощаться с другом, сесть в поджидающую повозку и употребить время в пути на мелкие выматывающие упражнения для мышц и суставов, позволяющие лучше поглотить полученную силу.

– Что – «теперь»?

– Пора мне ехать теперь, и…

Вэй Чжэн покачал головой:

– Я чем-то тебя обидел, брат? Если так, во имя старой дружбы прости за длинный язык.

– Никакой обиды, дружище Вэй Чжэн. Одна лишь благодарность. Ну и ты не держи сердце на меня ни за что, прошу тебя. Просто теперь... – он замялся, не в силах найти нужные слова и закончил совершенно неловко, – ...со мной вот так.

И видя, как непонимающе тот нахмурился, Мэй Чансу сделал наконец то, на что с самого начала тянуло – приник губами к губам. Пальцем разгладил морщинку между бровей, поцелуем приласкал упрямый рот и сам чуть не застонал – так не хотелось уезжать, так мечталось еще об одной весенней схватке, чтобы на ложе и в полную силу, чтобы телами сплетаться и целоваться до исступления. Но верный товарищ не заслуживал ни изнеможения, ни долгой любовной тоски.

– Вот что, – сказал он, с трудом разрывая поцелуй, – и тебе пора. Это у меня облик новый, а тебе в городе опасно. Меня не провожай, незачем, чтобы нас лишний раз видели вместе. Езжай, да хранят тебя духи и моя приязнь. А как приедешь к названому отцу, спроси у него о хули-цзин. Долина Царя лекарств издавна имеет дела с лисьим народом. Тебе многое станет понятно.

***

Лихие люди промышляют разбоем и каждый день проживают под угрозой петли. Солдаты тянут армейскую лямку под палкой десятника. А бойцы Цзянху вольны и берутся за ту работу, которая подвернется – чаще прочего охранниками (главное – никогда не интересоваться, что лежит в возках и стенах, которые им приходится охранять). Не слишком они горды и для того, чтобы отказываться от дармового угощения, да и в кости перекинуться обычно не против. Вольная жизнь в Цзянху достатком не балует, зато ты сам себе хозяин и только тебе решать, кому служить и кому бросать вызов. Станешь побеждать, сделаешься прославленным бойцом, отмеченным в Списке Ланъя, – разбогатеешь, наденешь шелк, женишься и заживешь сыто. Не сделаешься – никто не заплачет на твоей могиле.

Три года Чжэнь Пин думал переменить судьбу, носил панцирь и дадао в войсках Великой Лян. На четвертый его жизнь развеялась пеплом над перевалом Мэйлин. Если бы не прежняя выучка, полученная в цзянху от отца и брата, – и он остался бы там лежать. А так, одним трупом среди десятков тысяч больше, одним меньше: небо не заметит, земля не выдаст, а стервятники и так наелись досыта. А что еще один боец снова появился в вольном краю рек и озер – тем более никто не сосчитает.

Чжэнь Пин был молод, ловок, удачлив, и цзянь пел в его руках. Не будучи самонадеянным болваном и трезво оценивая свои силы, он все же втайне верил, что сможет пройти путь до шелковых халатов и места в списке лучших бойцов, если светлая матушка Гуань-инь подаст ему с небес немного удачи. Но вот же, всего один кувшин рисового вина оказался лишним.

Нет, Чжэнь Пин обладал полезной способностью пить, не пьянея, и это умение его не оставило, да и что такое – кувшин вина на четверых крепких молодцев? Но за вином – разговоры, за разговорами – похвальба, а там – и стаканчик с костями, верный способ погорячить кровь, не пустив ее, и выяснить, кому же этим вечером повезло. А везение было изрядным: некий молодой господин, разнаряженный и веселый, вместе с двумя друзьями желал попутешествствовать вниз по реке и искал добрую охрану из бойцов цзянху. То есть что значит – «охрану»? Двоих с мечами в веселой поездке хватило бы. Платил наниматель щедро, трудить ноги не собирался, добра с собою не вез, и сам был, судя по повадкам, не из знати. Знатная молодежь из самой столицы бывала в этих краях нередко, да и в свою бытность десятником в армии Чжэнь Пин кое-кого видел: как благородные держатся, как говорят, каких манер и за простой одеждой не скроешь... Ладно, что было, то забыто. А тут предлагалась прямо не служба – а сладкий рисовый колобок, да еще за хорошие деньги. Покатились кости, определили везунчиков, и ими оказались Чжэнь Пин и еще один добрый боец по имени Сэй Бу.

Не бывает рисовых колобков без платы, не бывает и путешествий без неожиданностей, но охранника с чутким слухом и добрым луком хватало, чтобы отваживать по пути лихой народ. Кто бы мог подумать, что самые неприятности ждут их на спокойной глади реки, а не на большой дороге среди кустов, способных стать прибежищем для всяких лиходеев? Тигр не утруждается погоней за мышью, а большому кораблю «доу синь» не взять достаточно добычи с лодки, пусть и украшенной – но вот же. Вильнул корабль наискось поперек течения, выметнулись шесты с острыми крюками, скрепляя суда намертво, впрыгнули на борт лодочки, прямо под навес с колокольцами, бойцы в панцирях с бронзовыми бляхами. И сцапали они одного из гостей молодого господина так слаженно, что наверняка знали, за кем пришли.

Все это Чжэнь Пин успел заметить краем глаза, уже вытаскивая меч: соотношение сил было один к троим, если не к четверым, но если придется драться всерьез – кровь он точно не одному пустит. Пусть наемный охранник не обязан положить жизнь за нанимателя, но и сбежать при первых признаках опасности – верный способ пустить про себя дурную славу, кто его потом такого к себе возьмет? Да и нырять в воду посередине Янцзы в броне, в сапогах и под прицелом лучников с чужого борта – дураков мало.

Речные пираты повязали в конце концов всех без разбору: молодых господ, простой люд, ютившийся под палубой, слуг и самого Чжэнь Пина (Сэй Бу, хитрец, выкрутился: когда все случилось, очередь нести стражу выпала не его, так что он попросту сиганул в воду как есть, в халате, и был таков). И засадили в трюм своей джонки под замок, не исключая и того типа с заколкой с желтыми бляхами, которого взяли первым. Заколки тот, правда, уже лишился и всхлипывал так, словно ему заодно пригрозили отрезать кое-что ценное, да не сразу, а по кусочкам. Ухо, мизинец или сразу яшмовые бубенцы – мнения разделились, но что-то речной вольнице требовалось приложить для убедительности доводов, предъявляемых его почтенному отцу. Отец этот служил уездным судьей то ли в Даяне, то ли в Дуюне, гуй его разберет. И требовалось, значит, чтобы ради счастья увидеть единственного сыночка в целом виде тот пересмотрел свои представления о справедливости и милосердии в отношении некоего осужденного им на казнь подданного.

Чжэнь Пину дела не было до обоих городков сразу, да и до справедливого правосудия тоже, покуда ему самому на шею петлю накинуть не попытались. Сейчас хуже оказалось то, что руки ему связали за спиной и кровь из рассеченного лба стекала на глаза. И так он толком не разобрал из чужого разговора, кем спасаемый от распиливания на бамбуковом осле преступник приходится главе речных молодцев. То ли отцом, то ли мужем (ходили на пиратских кораблях и отчаянные женщины, посвирепее мужиков), то ли вовсе святым духовным наставником, перерожденным в трех поколениях, мать его козу за ногу…

Что ему делать, Чжэнь Пин сам еще не решил. Он был в этом деле сторона, и за голову его никто бы не поручился – но зато эта голова и не сдалась никому. К своим двадцати пяти годам живых врагов он за собой не оставлял.

Тут он расслышал тихий женский голос и решился. Попросил ласково, мол, сестрица, вытри мне лицо. А когда та, не чинясь, отерла кровь смоченным рукавом, пригляделся пристальней. Женщина была молода, одета скромно, но добротно, сама изрядно на сносях, и к ней жались двое малышей.

– Ты-то здесь откуда, сестрица?

– Фея Жу-жу на облаке принесла, – хмыкнула та. – Как все, с лодки. К свекрови ездила – внуков показать. И вот тебе. Ну он у меня получит! Да муж мой, – пояснила она в ответ на недоуменный взгляд. – Не поехал со мной. Лишний раз матери почтение не захотел оказать. Теперь вот сидим тут.

Чжэнь Пин не колебался ни минуты. Нельзя стать хорошим бойцом, если медлишь перед ударом. За богатых юнцов он теперь не ответчик, а вот будущая мать, да еще с двумя малышами... Боги не простят ему, если он не сделает ничего для их спасения.

– Тогда держись меня, сестрица, – сказал он тихо.

Она внимательно на него посмотрела:

– Как звать-то тебя, братец?

– Лю второй, – представился он вымышленным именем. – А тебя?

– Лю вторая, – в тон ему ответила молодуха и улыбнулась, а он улыбнулся ей в ответ. И то верно – нечего настоящее имя языком трепать, мало ли кто услышит.

– Пить хочешь? – поинтересовалась она и осторожно вытащила из-за пазухи флягу, выдолбленную из тыквы. – Глоток сделай.

Чжэнь Пин только губы смочил. Не след забирать воду у женщины в тягости и детей.

– Пей давай, – цыкнула Лю вторая. – Тебе силы нужны, защитник.

В душном трюме они просидели без малого два дня. Нельзя сказать, что речные разбойники совсем уж зверствовали: давали воду, немного еды, а пару раз в день выводили облегчиться. Оглянувшись на свежем воздухе в первый раз, Чжэнь Пин понял, что, во-первых, корабль отплыл куда-то в боковую протоку, а во-вторых – что речные братья не глупы и держат его на прицеле по меньшей мере трех самострелов, так что нечего и думать прыгнуть в воду.

Когда придется драться, конечно, руки он освободить сумеет. Пускай те, кто его вязал, свое дело знали, скрутили на совесть, и узел должен быть хитрым – ну так и он не первый день на этом свете жил. Тот не боец, кто не знает, как из плена бегут, и еще когда связывали – там мышцы напряг, тут кисти развел. И все два дня веревку крутил и растягивал.

С названой сестрицей Чжэнь Пину болтать много не пришлось – не хватало еще, чтобы на них начали оглядываться и выспрашивать. Но кое-что узнать получилось. По ее знаку малышня принималась ловко подвывать, тоненько вроде и тихо, но за воем со стороны ничего было не разобрать, пока их мать торопливо рассказывала:

– Я бы для себя вовсе ни на что не надеялась, но мой муж в Союзе Цзянцзо. Все знают, глава не любит, когда трогают его людей. И как путаные дела улаживать, тоже он первый. Значит, ждать его в гости.

Про Союз Цзянцзо Чжэнь Пин немного слышал. Собрался тот недавно, название себе взял честолюбивое, а сумеет ли глава гильдии и вправду подобрать под себя весь левый берег – время покажет. Воинские союзы в цзянху расцветают как цветы и лопаются как грибы-дождевики, то и дело, потому что мало назваться, а доброе имя умеют себе сложить далеко не все.

Интересно, каков из себя их глава? Наверняка справный боец, не очень молод, а характера свирепого, раз не терпит, чтобы его людям наносили обиду, и поспорить тоже любит. Чжэнь Пин вздохнул, предчувствуя, что миром с речными пиратами такой молодец не договорится. Значит, будет драка, а что если не только судейского сынка – их всех на палубу вытащат: от стрел живым щитом прикрываться? Сестрица в тягости, неповоротлива, сама не убережется и уж точно детей защитить не сможет, а что как в воду упадет – умеет ли плавать?

Так что, когда пришло время, наружу Чжэнь Пин шел, ни на чью помощь не надеясь, да веревку, стягивающую руки, ослабил – если не знать, не подумаешь, но стряхнуть можно в пару движений.

Ничто не подготовило его к открывшейся картине. На потемневшей перед закатом тихой воде, в десятке бу от борта джонки, качалась небольшая плоскодонная лодка. На веслах там сидел какой-то боец, но не к нему были прикованы все взгляды.

В лодке стоял стройный юноша почти девичьей красы, с точеным лицом, с распущенными волосами, стекающими темной волной, и двумя обрамляющими лицо тонкими прядями, которыми слегка играл вечерний ветер. Одетый в шелк и меха, безоружный... хотя что у него там в руке? Не кинжал? Нет, всего лишь флейта. «Губы, самими богами созданные для игры на флейте», вспомнил Чжэнь Пин невесть с чего такую похвалу красоте, за которую можно запросто и в рожу схлопотать, и со смущением понял, что вот это, оно самое, у него перед глазами. Господин был изящный и утонченный, самое настоящее строгое благородство проступало в его облике – но и как будто та темная прелесть, которая кружит голову мужчинам вне их желания.

– Это кто такой? – шепнул Чжэнь Пин сестрице, безмерно удивленный зрелищем и не слишком надеясь на ответ.

– Глава Мэй, – выдохнула она с благоговением. – Приехал-таки.

И это – глава? Такой ни за меч не возьмется, ни в бою как следует не скомандует. Голос у дивного юноши был хорошо поставленным, но негромким, под стать прочему, хотя с воды доносилось каждое слово:

– ...братство Шуанча снискало себе грозную славу на реке. Могучее как волна, неуловимое как ветер... Но кто станет искать волну, кто станет торговать с ветром? Скромная помощь братьев по цзянху бывает нелишней даже самым храбрым, зато хулительное слово, сказанное об одних, пятнает репутацию всех. Волна захлестывает всех без разбору, но человек ступает осторожно. Верю, что глава Лао Шэ не совершит большей опрометчивости, чем уже успел. В тех делах, что непоправимы, следует трижды подумать. К счастью, прозвучали угрозы, но не сверкнули ножи, и еще не все потеряно. Союз Цзянцзо готов выступить посредником в деле...

Красиво говорил молодой глава, а толку мало. Уж не хотел ли он уговорить речных разбойников отпустить пленников добром? Вот наивный! У того, кто намерен прикрыться от стрел женщиной в тягости, и совесть, и благоразумие давно почили на дне реки, а тот, кто решил слать открытые угрозы чиновному судье, еще и ум в дурманном дыме потерял. Хоть и правду говорят, что бескорыстных чиновников на белом свете меньше, чем крылатых свиней, но кто же делает подобные дела открыто?

Ага, вот и глава Цзянцзо про то же:

– ...выпустить преступника законным образом имперский судья волен не более, чем человек волен полететь. Замок темницы отпирают много разных ключей, но лучшими из них разумный человек не звенит на свету. А от слов главы Лао круги разошлись повсюду, точно от брошенного в воду камня, и от слез его пленников Янцзы помутнела. Пусть связь учителя и ученика не прерывается три перерождения, но говорил мудрый Кун-цзы: когда есть возможность явить милосердие, не пропускайте вперед даже учителя.

Чжэнь Пин перестал вслушиваться в прихотливую речь главы Мэй и сделал шаг назад. Вроде как с ноги на ногу переступил, устав, а на самом деле от взглядов загородился и руками дернул, из веревочной петли вытаскивая. Быть сейчас драке, если не резне, он печенкой чуял. Красавчику-то в лодочке ничего не станется, а ему, Чжэнь Пину, надо будет и о своей голове позаботиться, и сестрицу уберечь.

– ...а поскольку я обещал им свою защиту, – плавно договорил тот, – мое слово нерушимо.

– И ради своего нерушимого слова ты пойдешь на все что угодно? – осклабился главарь речных разбойников.

– На все, – твердо заявил глава Мэй, а Чжэнь Пин осторожно потер запястья. Стрельнул быстрым взглядом – вот пара бухт канатов, положенных одна на другую, пожалуй, сгодятся: у них в середке хватало места, чтобы скорчился человек... «Слушайся меня, как мужа не слушалась», – шепнул он Лю второй. – «Я детей не брошу!» – прошипела та в ответ.

– И даже на флейте для нас готов сыграть? – Лао Шэ, распаляясь, бесстыдно похлопал себя прямо по естеству. – Судя по тому, какой она у тебя длины, ты искусный музыкант. Вон и губки подобны луку, краше, чем у любой из четырех красавиц.

За спиной пиратского вожака из полудюжины глоток грянул дружный гогот. Глава Мэй даже бровью не повел, не пошевелился, точно храмовая статуя.

– Тогда поднимайся к нам, поговорим, – продолжал глумиться Лао Шэ. – Обещаю тебе гостеприимство от всех моих парней разом. Неделю валять тебя будем, может, сговорчивей сделаемся!

Глава Мэй, несмотря на все непристойные выкрики, оставался столь же невозмутимым и спокойным, только что и ответил:

– Вы вынуждаете меня пойти на крайние меры.

Чжэнь Пин поморщился: а тот, похоже, недалекого ума, раз сразу не понял, что из себя представляет Лао Шэ, подлый шакал.

– И что ты сделаешь, красавчик? – Лао Шэ дернул к себе одного из приятелей судейского сынка и прижал нож к его горлу.

– Что может сделать человек, у которого сил нет даже курицу связать, – кротко ответил глава Мэй. Лишь на миг его глаза вспыхнули мрачным огнем и тут же погасли. Чжэнь Пин решил, что ему почудилось. Красавец в меховом плаще кивнул своему гребцу, и лодочка медленно двинулась к борту.

Лао Шэ был готов торжествовать победу.

– Эй, Жэнь, – рявкнул он, не сводя глаз с фигуры в лодке, – бабу брюхатую тоже приведи. Надо поторопить нашего дорогого гостя, пусть поднимается побыстрее.

Ну вот, настало. Нелегко придется, но не бросать же сестру в беде! Чжэнь Пин дернул к себе одного из речных братьев, крутанул и швырнул с силой прямо в подходившего Жэня. А сам схватил Лю вторую под мышки, подлетел с ней в воздух, вращаясь, и высадил в середину скрученной бухты, точно репу в корзинку. «Дети!» – вскрикнула та, а он отозвался: «Клубком свернись!» – и одним движением забросил к матери мелких. Все вместе не заняло и пяти вздохов. Да еще один – чтобы цапнуть прислоненный к стене багор. Лучше бы дао у одного из пиратов отобрать, но тут как сложится...

На долю секунды все замерло, как, по рассказам моряков, замирает воздух в глазу урагана, и в этой тишине глава Мэй, подплывший уже к самой джонке, произнес отстраненно:

– Что ж, можно и сыграть. – Он поднес флейту к губам и выдул несколько нот.

Раздался свист и глухой удар, и главарь речных разбойников, дернувшись, мешком осел на палубу: со стрелой в шею не поспоришь. И в то же мгновение с левого борта, куда никто и не смотрел, любуясь по другую сторону на красавца в лодочке, повалило с дюжину крепких молодцев. С них ручьями текла вода – но подплыли они умело, ни звуком, ни плеском себя не выдав. У кого был самострел в руках, у кого клинок, кто с парой ножей – как раз драться на узкой палубе, и Чжэнь Пин уверился, что не придется ему стоять насмерть одному против речных пиратов, защищая сестрицу Лю, да и свою шкуру.

Видя, что его главарю пришел конец, Жэнь выругался бранным словом, схватился за самострел и выпустил стрелу в того, кто явно был всему виновником, – в главу Мэй, стоящего в лодке в десятке бу от борта. Беда! Ловить эту стрелу рукой, если бы стреляли в него самого, Чжэнь Пин не рискнул бы: такие выстрелы в упор и доску пробивают. А ведь на принаряженном главе Цзянцзо не то что брони – подбитого ватой халата не было. Но невиданное дело, красавчик, все это время простоявший столбом, изогнулся, точно девушка в танце, и пропустил стрелу мимо себя – да и лодку при том не опрокинул.

Ну а потом Чжэнь Пину стало вовсе не до него – сошлись бойцы позвенеть железом. Люди из Союза Цзянцзо были рубаками хоть куда, но Чжэнь Пин понял с гордостью, что и сам им не уступает. Он почти сразу сменил багор на дао, выхваченный у поверженного противника, а дальше его увлекла привычная рутина боя. Речных пиратов мгновенно оттеснили от заложников, и они, хоть и оборонялись отчаянно, не могли сравняться с нападавшими ни в быстроте, ни в ловкости. Очень скоро они оказались повержены и связаны собственными поясами – почти все. К примеру, Жэнь, с его дурной привычкой обижать женщин и палить из самострела по почтенным людям, валялся на досках палубы мертвее мертвого. А сестрица Лю, до которой тот так и не добрался, радостно повисла на шее у одного из нападавших. Нашелся ее муж, вот и славно.

Глава Цзянцзо, невредимый, но взъерошенный, поднимался со дна лодки, куда его споро свалил, да еще прикрыл плетеным щитом собственный охранник. Его безупречно уложенные волосы слегка растрепались, на щеках цвел легкий румянец, но дивной красоты это ничуть не умалило.

«Красота красотой, но ведь не только!» – подумал Чжэнь Пин восхищенно. Теперь стало очевидно, что молодой глава еще кое-чего стоит. Он спланировал это нападение, подготовил засаду, учел, что за человек его противник, а потом выплыл на гладь реки вовсе без защиты и в дорогих шелках, чтобы злить и отвлекать внимание врагов на себя, а в нужный момент подать сигнал.

Ну и плюс к дюжине бойцов Цзянцзо сам Чжэнь Пин лишним не оказался. Теперь боевые товарищи хлопали его по плечам, муж сестрицы самолично приволок всю гору отобранного у пиратов оружия, чтобы он подобрал наилучший цзянь себе по руке, от слов похвалы у него даже уши зарделись, и кончилось все, конечно, тем, что он поехал с ними в Ланчжоу в отряде главы Мэя.

Он еще успел заметить, как глава садился в повозку. Сейчас тот не выглядел таким уж невозмутимым горделивым красавцем: выпрямленная спина ссутулилась, шаги были нетвердыми, и телохранитель поддерживал его за плечи, точно раненого.

– Нет, глава не ранен, боги не допустили, – охотно пояснил Чжэнь Пину один из братьев. – Да только он сам по себе хворый, а если бы не это – был бы боец лучше прочих!

– А болен он потому, что в молодости пережил моровое поветрие, – вставил второй.

– Да ладно! Все знают, что это был ядовитый дым колдунов из Восточной Ин.

– А вот и нет. Глава заложил свое здоровье горному даосу за секрет огненного оружия, которое горит на воде.

Братья быстро переглянулись. У Чжэнь Пина возникло стойкое ощущение, что его дурят и что на большее им просто не хватило фантазии.

– Ну да это неважно, – отрезал тот, кто начал рассказ. – Важно, что глава недужен, в иные дни он и с постели не встает. Ни речной туман, ни полстражи на ногах, ни беспокойство на пользу ему не пошли. Да только кто посмеет ему прекословить, когда он сам решил.

Чжэнь Пин всегда восхищался людьми незаурядными и умными, любовался красотой, а загадки его завораживали. А тут сошлось все вместе – и пропал сын матушки Чжэнь, как есть пропал.

Не то чтобы буквально – он дал, как положено, клятву поддерживать братьев и почитать главу, получил из его рук бронзовую бирку с тремя волнами, и жизнь у него дальше пошла интересная. Союз Цзянцзо процветал. Глава Мэй, собственно, понемногу смещал в свою пользу равновесие сил в цзянху по левому берегу Янцзы и подбирал под свою руку воинские братства, поэтому народу здесь прибывало день ото дня, и для всех находилось дело.

Однако Чжэнь Пин задумался, когда отметил в Союзе Цзянцзо сразу несколько знакомых лиц. Тех самых, что прежде видел неподалеку от себя в строю, под армейским шлемом. А ведь Поднебесная велика, от берега Янцзы до гор Мэйлин расстояние преизрядное, и не так уж много народу могло спастись из той резни, так что на простое совпадение не спишешь. И в помощниках у главы ходил бывший чиянский сотник Ли Ган, его памятливый Чжэнь Пин тоже признал. И хоть сам он про свое прошлое пока молчал, да его и не спрашивали, но подумал, что рано или поздно надо будет подойти к старшине Ли и про все доложить без утайки.

Но пока – он больше слушал, чем болтал, и больше старался заслужить доверие, чем похвастаться. В Союзе Цзянцзо попадались такие мастера, у которых было не лишним поучиться искусству боя. Чжэнь Пин уже приметил для себя несколько, но, следуя особому вежеству цзянху, с предложениями скрестить клинки к ним пока не подходил. А вот выпить вместе с новыми братьями – от этого он никогда не отказывался.

Тут-то он и начал подмечать всякое любопытное по мелочам.

За чаркой вина среди своих то один, то другой боец упоминал про главу почтительно, но с тем мечтательным видом, с каким рассказывают про известную на весь уезд несравненную красавицу. И, судя по обмолвкам, здешняя красавица побывала не в одних объятиях – однако говорилось об этом как о высокой чести и никак иначе. Что ж, на благонравную девицу господин Мэй и не должен был походить. Отмеченные его милостью вздыхали, туманно упоминали о несравненной сладости (ну, или не так изысканно, не всем же уметь слагать стихи), беззлобно жаловались, что не судьба повторить, – и, что примечательно, получали свою долю сочувствия от товарищей. Ведь глава никого не одаривал своей благосклонностью дважды; правда, если судить по рассказам, еще и ни на волосок не менял отношения к тем, кого один раз подпустил к себе. Это было среди бойцов Цзянцзо известно твердо, да так, что Чжэнь Пин заподозрил существование на этот счет начертанных на наилучшей бумаге сутр. Спросил – получил в ответ громкий добродушный смех и еще более загадочное: «А тринадцатое правило – не болтать лишнего!»

– И никаких хвостов, – добавил Вэнь Га, самый бойкий в компании, и тут уж братья засмеялись и вовсе слаженно, словно услышали удачную шутку.

Вина ли в тот вечер было чересчур много, или сычуаньский перец в подливе к рисовым колобкам оказался слишком острым – но спал Чжэнь Пин после беспокойно. В его сне глава Мэй с высокой прихотливой прической и в затканном золотом плаще улыбался призывно и сладко, и за его спиной веером разворачивались белые хвосты, в тон меху на вороте. Он подносил искусно выточенную сяо к губам, и такие это были губы, что спящего Чжэнь Пина окатывало жаром, и в голове оставалась только одна, совсем неподобающая мысль: за то, чтобы этот красавец поиграл на его флейте, никаких сокровищ не пожалел бы. А уж если разложить его на ложе, на мехах прямо, и вогнать плоть на всю длину в это сладкое как мед…

Он вздрогнул и проснулся. Щеки от стыда ли, от похоти аж горели. Хотя чего ему стыдиться? Чем он хуже брата Вэня, который, если не врет, был-таки, гм, допущен...

Так, в нерешительности, Чжэнь Пин промаялся пару дней. И хвосты, еще эти хвосты!.. Указание для человека знающего – ясное и прямое, как сигнальный костер на горе; хотя уж он-то знал, как подобными кострами заманивают врага в засаду... В конце концов, улучив минуту, он спросил у Вэня наедине: «Говоришь, никаких хвостов у почтенного главы нет?» Тот ничуть не удивился, а рассмеялся и хлопнул его по плечу: «Молодец, понимаешь».

Ну и ладно! Чем он рискует, в конце концов? Оплеуха что рукой, что словом его не страшила, а потерять за свою наглость расположение главы Союза ему было бы трудно за неимением такового. Он передал главе просьбу принять его наедине и получил разрешение.

Солнце только собиралось заходить. Вечер был теплый, но глава Мэй сидел у себя в комнатах, едва створку двери раздвинув. Чжэнь Пин торопливо снял обувь, прошел по навощенным до блеска полам, с каких и есть не зазорно, сел, поклонился.

– Мое имя Чжэнь Пин, глава. Прошу дозволения поговорить с вами с глазу на глаз.

– Я знаю твое имя, Чжэнь Пин. С каким разговором ты пришел ко мне?

Глава его определенно узнал. Хоть и глядел тогда на высокий борт с воды, а лицо разглядел и запомнил. Вот о чем тот не догадывался, так что это с того самого дня Чжэнь Пин помнил несказанную прелесть в развевающихся шелках, и теперь, когда до несбыточного было рукой подать, у него чуть дыхание не перехватывало. Но не зря он придумал свою речь заранее.

– Прошу главу Мэя не гневаться на недостойного, если он заговорит о том, что совсем не его дело. Есть вещи, о которых вовсе говорить не стоит, и хвосты – одно из них…

Он перевел дыхание, заодно давая почтенному главе возможность воскликнуть: «Вздор!», – если речи окажутся тому не по нраву.

– В наших местах простой люд верит во многое: и что светлячки показывают дорогу к кладу, и что павловния, выросшая на могиле, раз в год плачет настоящими слезами, и что лисам ничего не стоит похитить сердце человека. Господин учен и образован, нам не чета, но если он может поверить хоть в одну из этих баек, пусть поверит и в то, что сердце мое в его власти, и я желаю ему послужить за закрытыми дверьми, если господину будет угодно.

Глава посмотрел на него изумленно и рассмеялся:

– Ну наха-а-ал! С такими предложениями ко мне еще не приходили. Чтобы сам и добровольно... Какой тебе резон, Чжэнь Пин, лезть прямо лису в пасть?

Чжэнь Пин тихонько выдохнул. Оплеуха, по всему было видно, откладывалась, и со своей догадкой он не промахнулся. А лис... что лис? Потреплет в пасти, да выпустит... ну и сам Чжэнь Пин тоже не из слабых, и потрепать может, и повалять как следует. Если любит глава Мэй быть младшим братом, как о том говорят, отчего бы не уважить его желания?

– Господин и сам мужчина еще молодой, отчего же спрашивает, почему разуму хочется безрассудного, а телу – жаркого? А я не из боязливых, иначе бы на огороде репу растил, а не с оружием по цзянху гулял. Не откажите в милости, глава.

Глава пристально оглядел его с головы до ног и улыбнулся, только вот в улыбке этой было что-то хищное, от чего как морозом по хребту продрало. Вроде и лицо у того утонченное и спокойное, и выражение его благожелательное, а все так, словно выглянул из глаз нечестивый озорной дух.

– Но это будет лишь один раз. Больше не выдержишь. Правила знаешь?

Чжэнь Пин до того думал, что ему предстоит долгое ухаживание, как за кокетливой красавицей. И плечи у главы были узкие, и кость тонкая, и красив так, что никому не стыдно голову потерять. Такие изящные молодые господа, наверное, при дворе в шелках сидят, в паланкинах от двери к двери ездят, а по черной земле да далеко от столиц их нога и не ступала. Бесхитростная прямота ответа его и порадовала, и на мгновение обескуражила. Но смущение как пришло, так и растаяло туманом на солнце, а вот желание крепло так, что уже и халат оттопыривало.

– Про один раз знаю, – сказал он честно. – Про остальное здравый смысл подскажет, а если что, я не глухой и наставление главы приму с благодарностью.

– Что ж, – тот смотрел прямо и взгляда не отводил. – Если ты сам решил... не вижу причины обижать отказом одного из лучших бойцов в цзянху. На ложе ты так же умел, как и в бою?

Это господин правильно подметил. Ведь кто своего тела не знает, тот в драке не противник, а кто знает – для того и чужое не секрет. Мужское ян бесхитростное и жадное, когда есть голова на плечах – как не знать наилучших способов его утолить?

– Хвастаться не стану, сами проверьте, – проговорил Чжэнь Пин, уж вовсе обрадованный, что дело сейчас точно сладится, а небрежно оброненной похвалой его боевому мастерству – еще более того.

«Поднять бы его с пола прямо на руки, – подумалось ему, – да вот не знаю, куда к ложу нести». Но слухи про главу Мэй, мол взглянет на тебя и тут же узнает все твои сокровенные мысли, оказались правдивы.

– Затвори двери плотнее. А спальня там, – показал тот.

Кто же откажется начать трапезу с лакомства? Чжэнь Пин подхватил грозного главу с подушки на руки, как девицу: и вправду, кожа у того была белая и нежная, как у наилучшей красавицы, и хоть он вряд ли пользовался душистыми притираниями, но запах стоял такой, как от спелого абрикоса, который уже смял пальцами и вот-вот надкусишь, чтобы полный рот соку…

Ложе было застелено меховым одеялом, точь-в-точь как в его сне. И Мэй Чансу сам принялся разматывать пояс, поглядывая искоса на замершего Чжэнь Пина. Верхнее платье соскользнуло с легкостью, а за ним и второе распахнулось…

Да-да, Мэй Чансу, и никак иначе – не звать же главой того, с кем телами сплетаешься? Тут не до уважительных поклонов, он ли на твоем жезле в долгую скачку пустится, криками страсть подгоняя, ты ли его на копье насадишь до самого основания, чтобы весь сжимался и умолял то ли пощадить, то ли добавить.

Чжэнь Пин снял с себя все до нитки, и жадный интерес стал ему лучшей наградой. Пусть смотрит, каков воин прибыл на схватку, пусть взглядом облизывает восставший жезл и былые отметины на теле разглядывает – главную прелесть доблестного мужа. Он устроился на кровати поудобнее, сев на пятки, и посадил прекрасного Мэй Чансу на себя, ноги ему разведя, чтобы тот сжимал ему коленями бока и глядел в лицо. Чтобы ему самому всякое шевеление губ и всякую вспышку румянца видеть. И принялся с восторгом выглаживать сердечного друга ладонями, как гончар – наилучшую вазу из белого фарфора.

Пальцы у него были крепкие, как воину положено, на них мозоли от оружия – и если щупать с толком, там прижать, тут царапнуть, здесь нежное шершавым подразнить, стоит ли удивляться, что румянец у красавца стек с шеи уже и на плечи, и тот задышал тяжело? А когда Мэй Чансу сам флакон с маслом ему в ладонь сунул, да простонал низко, едва втиснули ему пальцы в горячее, узкое, жаждущее… Все, понял Чжэнь Пин: готова рыбка, можно жарить. Огладил масляной ладонью свое орудие, приподнял Мэй Чансу за бедра, опустил на себя и дал ему волю.

Раз тебе обещают наслаждение всего на один раз, ты будешь дураком, если не растянешь его как можно дольше, словно мастер тянет серебряную проволоку из маленького слитка. И Чжэнь Пин старался держаться, сколько умел и сколько выдержки хватало. Не сказать, что это давалось легко: таким горячим было нутро у Мэй Чансу, так стискивало его плоть в шелковом плену, так жадно он двигался, что просто ох! Слов не находилось, разве что совсем непристойные. Чжэнь Пин терпел, сколько мог – потом уж, приподнявшись, опрокинул его на спину, сложил чуть не пополам, как бумажный лист складывают, и принялся пробивать торную дорогу сам. Тут уж Мэй Чансу, даром что обычно говорил тихо и ровно, порадовал его криками страсти, с каждым толчком все громче: как будто был лишен плотских утех давным-давно и истомился в одиночестве, а вовсе не впускал в эту постель одного сильного бойца за другим... вот представив это, Чжэнь Пин едва не достиг пика. Но нельзя было, никак еще нельзя: невозможный Мэй Чансу весь дрожал, доведенный до изнеможения, выгибался не хуже ивовых девушек, прижимая колени к груди, его ладони комкали одеяло, но янского орудия так и не коснулись – ему тоже хотелось длить соитие еще и еще. И все же – как ни тянешь нить из шелкового кокона, рано или поздно размотаешь до конца. Чжэнь Пин достиг последней глубины и излился – аж дыхание перехватило и в глазах сделалось темно. То, что Мэй Чансу последовал за ним, он понял лишь по низкому отчаянному стону – и по тому, как тот содрогнулся всем телом.

Перед закрытыми глазами плавали пятна, руки-ноги сделались как ватные, и, казалось, сверкающий пик вознес Чжэнь Пина на такую высоту, где под силу обитать только небожителям. Рассказывали же: в горах на западе сам воздух делается таким жидким, что пригоден только для фей... Чжэнь Пин не увидел – почувствовал шевеление рядом в постели и, выкинув руку, поймал садившегося Мэй Чансу. Подобрал под себя ноги, сел сам.

– Пусть драгоценный простит ничтожного за дерзость – порадовал я его? – Он осознавал, что вовсю улыбается и почтения в этой улыбке ни на медный фэнь, только сытое удовольствие. Но ничего не мог с собой поделать.

– Ох, да. Спасибо тебе, – голос у Мэй Чансу был хриплым и смазанным, точно у пьяного, глаза с расширенными зрачками казались почти черными, и он улыбался шальной улыбкой.

Чжэнь Пин вдруг испугался самого себя. Потому что желание остаться жгло, как уголь. И потому, что понял: попроси он сейчас об этом, начни расписывать, как еще раз порадует главу на ложе (и не важно, что его орудие сейчас было не готово к бою – руки и губы-то есть?), и может не услышать отказа.

И, второпях накинув на себя одежду, он попятился к двери.

***

Когда Линь Чэнь гремел и обильно грозил всяческими карами, даже последнему дураку становилось ясно, что он рассержен. Но когда он, обычно словоохотливый, начинал цедить слова, это означало, что он по-настоящему расстроен человеческой глупостью – а вот такое расстройство Мастера Архива обычно имело тяжкие последствия.

– Недостойный за небрежение повинен смерти!

– Ничуть не сомневаюсь, – процедил Линь Чэнь сквозь зубы. – Зачем тебе голова – если остатки разума ее все равно покинули и стекли ниже пояса?

Он злобно поглядел в тугой узел косы на затылке: а что еще прожигать взглядом, когда повинная голова уперлась в доски пола?

– Ничтожный не посмел бы, но он слышал приказ: не препятствовать досточтимому главе в его желаниях и не удивляться им…

– Так отговорился бы, что ты расслабленный и вообще слабоумный! Кем еще надо быть, чтобы не отличить пик наслаждения на ложе от потери чувств при падении тока крови?

По правде говоря, удачно встретились два идиота разом. Умник Мэй Чансу, от избытка мозгов решивший, что может теперь сам назначать себе лечение. Тоже мне, выдумал свой способ исцеления от простудной хвори: теплая купальня, отвар корня жень и порция ци в объятиях молодого слуги! И этот юный болван, который, конечно же, не мог не поддаться на лисьи чары, но это не значит, что его вина становится меньше – слепым-то не надо быть!

– Сколько времени он пробыл без чувств? – Пролежал без сознания, пока этот идиот радовался, как удачно сразу и угодил хозяину, и потешил плоть, тьфу. – Как скоро успел прийти лекарь Янь? Точно говори, гуй тебя побери, безмозглого!

Четверть стражи скорого лечения были безвозвратно упущены в тот момент. Чансу еще получит свою порцию ядовитого негодования – когда придет в себя. Пока что он лежал, натертый мазями и истыканный иглами, что плод каштана – шипами, и лекарь Янь хлопотал над ним, призывая всяческое сокрушение на свои седины. Господин Янь обладал полезным для целителя твердым характером и не менее твердой рукой, но в иных, не самых известных способах лечения все же оказался не сведущ, а тем паче – в составлении редких зелий. Линь Чэнь и сам никак не мог решить, три капли эссенции чень-сян здесь понадобится или все же четыре?

Запинающийся слуга сообщил, что велено, и был отправлен получать свое наказание («и не удаляйся от дома дальше половины ли, ты мне еще можешь понадобиться. Зачем? Кровь из тебя выкачаю, из барана, больше ты ни на что не годен!»). Действительно, странно, что Чансу не смог воспринять полезную ци от здорового по всем признакам парня, но, напротив, лишился сознания, а дальше весенняя лихорадка принялась его трепать с новой силой. Может, с самим слугой что-то не так?

Боги не любят, когда люди находят слишком легкий путь преодолеть ниспосланное небесами испытание. Куда уж легче и приятнее – признать в себе сущность хули-цзин и лечиться от недостатка жизненных сил на ложе страсти! Но теперь Мэй Чансу метался на своем собственном ложе в бреду, а Линь Чэнь ругательски ругал себя, что пришлось уехать, не вколотив предварительно в упрямую голову своего друга боязливое почтение перед лекарским искусством. («И не смей лечить себя сам, ради всех богов, не отбивай плошку риса у почтенного Яня! Ты в этом деле сведущ не более, чем невежественный землепашец – в трудах учителя Кун-цзы»).

Он поспешил в спальню Чансу. Без изменений. Тот побледнел как простыни, на которых лежал, на лбу и висках выступили капли пота, дыхание вырывалось неровно, биение крови… все, что мог сейчас Линь Чэнь сказать про ток его крови, было бранными словами, которые недостойно произносить в присутствии кого-либо, тем более – человека, старшего годами. Седовласый Янь сидел рядом с больным, отжимая в растворе трав тряпицу, которой остужал его горячий лоб. Он посмотрел на собрата-целителя и только покачал головой.

Мэй Чансу открыл глаза и взглянул осмысленно лишь через пару дней. За это время Чэнь успел отправить три письма в Архив, одно – в Долину Лекарств и еще одно – в место, где он доселе ни разу не бывал. А еще – напугать одного ланчжоуского аптекаря, выкупить у настоятеля монастыря Тысячи Жизней за несоразмерно большую цену копию некоего старого свитка (любопытного, но оказавшегося, увы, бесполезным конкретно в этом деле) и попрактиковаться в целебном массаже до такой степени, что даже у него руки заболели. Все, что он выяснил: во-первых, его знания о потоках ци в человеческом теле изъянов не имели и, во-вторых, он ни гуя не знал, каким особым образом воспринимают и поддерживают энергию жизни в своем теле хули-цзин. А эта тощая зараза пришла в себя естественным путем, ни на полстражи не раньше, чем на то могли его сподвигнуть усилия Линь Чэня!

– Я виноват, – сказал Мэй Чансу кротко, пялясь на него глазищами, несоразмерно большими на исхудавшем лице, да еще обведенными кругами, как у бамбукового медведя.

– Несомненно! Ты был определен мне наказанием еще при самом своем рождении, – рявкнул Линь Чэнь. – За все мои грехи в трех прошлых перерождениях – за одну жизнь на такую кару не нагрешить.

– Я признаю справедливость твоего негодования, Линь Чэнь, но мое раскаяние было бы полнее, если бы я знал, что в точности сделал не так. Последнее, что я помню – гм…

– То, как тебе вколачивал порцию ци в задние врата молодой слуга? – уточнил Линь Чэнь с нарочитой грубостью. – И как тебе, понравилось?

– Ты никогда прежде не опускался до низменных подробностей вне наших с тобой игр на ложе, – ответил Мэй Чансу с мягким упреком. – И уже давно не приглядываешь за тем, с кем именно я восполняю ци, – а я научился умеренности в этом деле и ни разу не повредил человеку.

– Зато ты никогда прежде не лишался при соитии чувств, подобно барышне, встретившей на дороге десяток солдат, – отрезал Линь Чэнь. – Что за изыски ты добавил к обычному порядку вещей, кроме теплой воды и лекарственного настоя?

– По правде говоря, ничего. Но ты мне не ответил. Что произошло? С Сянь Жу все в порядке?

Линь Чэнь невольно восхитился безупречной памятью главы Мэй. Тот ни разу не ошибался в именах сотен людей, с кем сталкивался хотя бы мимолетно, и про каждого помнил не просто имя, а зачастую – жизненные обстоятельства, привычки и слабости. Вот и этого ничтожного, про которого нельзя было сказать ни одного доброго слова – запомнил. И это не стоило даже счесть поводом для ревности.

– Да хоть бы он провалился в преисподнюю, твой Сянь Жу! Успокойся, этому малоумному ты ничем не навредил, и твоя душа может быть спокойна. Но если это он навредил тебе…

Мэй Чансу поймал его руку и с неожиданным для хворого человека проворством поднес к губам.

– Линь Чэнь, да благословят тебя боги, я знаю, что твое первейшее беспокойство – обо мне. Случается, я спорю с тобой или бываю небрежен, но никогда не стану нарушать твоих предписаний из простого непослушания. – Он помолчал. – Боюсь, мой недуг в состоянии повергнуть меня и без помощи человеческой глупости. И только на тебя моя надежда.

– Что ж, – хмыкнул Линь Чэнь, не сильно обманувшись этой покорностью и все же странно растроганный. – Буду пользоваться столь редким приступом твоего благоразумия и смирять собственную гордыню: ведь я всего лишь человек и в своих предположениях могу зайти в тупик. Как бы и уже не зашел. Есть у меня еще одна мысль – но для нее мне необходимо получить ответ на одно письмо и быть уверенным, что ты способен вынести недолгое путешествие.

***

– Два суконных плаща на шелковой подкладке, с мехом. Нательная безрукавка на козьем пуху. Короб с целебными травами и, уж ладно, чаем. И кожаные дорожные сапоги. Все сложил, Ли Ган?

– Линь Чэнь, ты не забыл, что на дворе давно весна? – слабо возмутился Мэй Чансу.

– Молчи, друг мой, – отмахнулся Линь Чэнь и красиво плеснул голубым шелком рукава. – Больным, страдающим кашлем, слова не давали. Прошло всего пол-луны с тех пор, как ты лежал в беспамятстве, – и в эти дни хотя бы не пререкался со мною.

– Но отправляться в паломничество в монастырь Синьсян, обеспечив себя нарядными плащами и сапогами из оленьей кожи?

– Я согласился бы на один плащ, если бы ты согласился на закрытую повозку вместо двуколки.

– А еще на поездку со скоростью пешего хода и на две луны отсутствия вместо одной, – вздохнул Мэй Чансу, побежденный логикой. – У меня и так сердце неспокойно от того, что я оставляю дела в Союзе Цзянцзо, не подготовившись как следует заранее. Ты, Линь Чэнь, воистину ветротекуч – пришла тебе в голову мысль, и ты в тот же час не в силах усидеть на месте.

– Правильно говорить «ветротекучий бездельник», – поправил Линь Чэнь, – И милость богов тоже ждать не станет. Подтяни шарф повыше, воротник запахни. Эй, тронулись!

Тревога пополам с радостью наполняли его сердце. Радость от того, что Чансу мало-мальски оправился и им предстоит провести вместе почти целую луну – не отвлекаясь на дела Союза Цзянцзо, не беспокоясь о столичных новостях, укладываясь спать в полезное для изнуренного организма время и сплетая рукава еженощно. Тревога от того, что истинной целью этой поездки был вовсе не праздный отдых и не моления богам. С богами предстать с глазу на глаз Линь Чэнь бы не устрашился. В конце концов, богов много, а он такой один… уникальный. Но сейчас, несмотря на полученное дозволение приехать, у него метафорическая шерсть на хребте дыбом вставала при одной мысли.

Мэй Чансу в дороге ерзал, несмотря на мягкие подушки, порывался говорить о делах, жаловался на жаркое солнце, хотя его отлично скрывал навес, и стоически молчал, когда у него по-настоящему затекли ноги. Угомонить его беспокойный разум удалось только сочинением стихов, да и то на один раз. В общем, все как всегда.

Когда стемнело, они как раз достигли остановки. Линь Чэнь самолично вытащил из повозки недовольного хромающего Чансу (да, ноги затекли, а что тут такого?) и повел в комнаты постоялого двора. Безжалостно размял всего от шеи до пят, влил в него чуть ли не силой дорогущего крепкого мясного навара с кореньями, запихнул под одеяло рядом с собой и только тогда разрешил:

– Вот теперь – говори. Что ты там себе чуть язык от любопытства не откусил?

– Но мы ведь едем вовсе не в Синьсян, Линь Чэнь?

– С чем ты взял, хитромудрый? Именно туда.

– Да ладно! Скорее реки потекут вспять, чем я поверю, что тебе зачем-то понадобилось паломничество в буддийский монастырь. А пуще того – что оно понадобилось мне. И сразу после выздоровления.

– Ты не выздоровел, – сказал Линь Чэнь строго. – Ты просто перестал умирать быстрее, чем обычно.

– Все умирают, – ответил ему Мэй Чансу его же любимой присказкой. – Так ты что же, хочешь отвезти меня туда, где выплавляют пилюлю бессмертия?

Он лежал в объятиях Линь Чэня, тихий, измотанный, согревшийся, и ничего не хотелось сейчас больше, чем бросить этот разговор и перейти к поцелуям. Потому что и вправду, умирают все, и каждый день у них остается на один день меньше. Но это было не важно, а вот цель, грызущая Мэй Чансу, точно червь – яблоко, важна.

– Ладно. Ты меня раскусил. Я намерен сделать из тебя честную женщину, а для этого, как и положено, начать со знакомства с родителями.

– Чэнь?..

– Мой батюшка, воистину обладающий снисходительностью святого, тебя одобрил. Теперь очередь за матерью. Хочешь возразить? – рявкнул он, когда Мэй Чансу едва рот открыл. – Знаешь хотя бы еще одного хули-цзин, который бы согласился с нами разговаривать, не желая причинить вред с первого же сказанного слова?

Мэй Чансу взглянул оторопело, похоже, не совсем понимая, зачем им понадобилась помощь хули-цзин, если до этого дня они и так неплохо жили. Жили, ну конечно же! Кое-кто, как Линь Чэнь уже упомянул, планомерно умирал, просто все это время полагал, со слов своего самонадеянного друга, что стоит ему пуститься в неприкрытый разврат, как недуги словно рукой снимет. Не сняло, как выяснилось. И было страшно подумать, сколько потеряно времени.

– Ты болен. Твое состояние ухудшается. Способ пополнять силы, на который я так надеялся, неожиданно оказался бесполезен. В книгах на этот счет нет ничего, и не факт, что сами хули-цзин что-то об этом знают… И самое главное, я вовсе не уверен и в доброжелательном отношении госпожи Цинху! Три десятка лет факт моего существования был ей совершенно безразличен. Меня не покидает мысль, что я могу составлять для моей досточтимой матушки нечто настолько неприятное, что вряд ли мне стоит ждать от нее милостей. Особенно явившись к ней вместе с…

– С любовником? – договорил Мэй Чансу.

– С чудом, которое не человек и не лис, искалеченной игрушкой горных оборотней! – уронил Линь Чэнь и отвернулся, чтобы не видеть несомненную обиду на его лице.

Прохладные пальцы аккуратно отвели прядь волос, легкий поцелуй – целомудренный, пришло слово ему на ум, – коснулся щеки.

– Чэнь, не бойся, – сказал Мэй Чансу тихо-тихо. – Я уже дюжину раз мог не удержаться на этом свете и пока остаюсь здесь только благодаря везению и твоим усилиям. Делаешь ты сейчас и так все, что можешь, поэтому теперь положись на везение.

– Везение, – буркнул он, не поворачиваясь, – это вообще вредное и бессмысленное для целителя понятие.

– Отчего же, – губы скользнули по виску и задержались там, где билась, дергалась жилка. – Самое большое везение в моей жизни – что я встретил тебя.

– Лесть ничего тебе не даст, – вздохнул Линь Чэнь, но, противореча собственным словам, развернулся и обнял.

– А мне ничего и не нужно, разве что немного утешения, – улыбнулся Чансу и дыханием согрел плотно сжатые губы. – Ну же, будь со мной, – и прижался в поцелуе.

В поцелуе, в котором не было ничего от искушенной хитрости лиса, от их всегдашних игр по обоюдному соблазнению друг друга, даже от нетерпеливого желания голодного до ласк тела. Просто откровенная нежность, спокойная привычка, безошибочное знание – это то, что несомненно нужно им обоим. Медленно, уверенно, глубоко, разделяя вдохи, сплетаясь языками, вылизывая шелковую гладкость рта, лаская губы друг друга легкими прикосновениями и дразняще прикусывая, давая вздохнуть и снова делая глоток чужого дыхания.

– Хочешь меня? – выговорил Мэй Чансу, когда они разомкнули губы.

– Хочу. Но припоминая, как закончились для тебя весенние радости в прошлый раз, рисковать пока не стану, – проговорил Линь Чэнь, силой воли успокаивая жадный стук сердца. Мастер его уровня владеет собой, владеет реакциями собственного тела... как бы ни хотелось сейчас отнести слово «владеть» только к человеку, лежащему в его объятиях.

– Как ты решишь, – отозвался тот спокойным, невнятным от подступающей дремы голосом.

***

Утром, по пробуждении, они поцеловались, а затем довольно весело обсудили, как сообразуется с болезнью Чансу хотя бы невинная «утренняя радость» («во-первых, у тебя проблемы с дыханием, так что нельзя, а во-вторых, возможны обмороки в самый сладкий момент, так что и наоборот нельзя, поэтому прекрати намеки, озабоченный»). Мэй Чансу лениво пригрозил, что при таких обстоятельствах уйдет в отшельники и даст обет целомудрия, и как-то незаметно они уже сидели в повозке.

Они, конечно, не упоминали о предстоящей встрече в присутствии возницы. Пусть тот на службе у Союза Цзянцзо, пусть человек и доверенный, а все же не то это было знание, чтобы говорить о нем вслух. Для всех они ехали в монастырь Синьсян поднести дары в надежде на выздоровление господина, а уже от монастыря наверх по лесным склонам должна была уходить неприметная тропка. К чему она приведет – к богатой усадьбе, кладбищу или норе под корнями тысячелетнего дерева, – Линь Чэнь даже не загадывал.

Его вчерашний страх перед будущим не пропал, но ушел в глубину, осел на дно, как песок в воде. «Госпожа Цинху встала на путь самосознания и добродетели, ведущий к Небесам», – повторял себе Линь Чэнь раз за разом, как заученную сутру, пока повозка отмеряла один ли до цели за другим. Но это никак не исключало, что даже при следовании благим принципам непричинения вреда та может просто не знать, чем им помочь, и все тяготы пути окажутся напрасными (а для здоровья Мэй Чансу – еще и вредоносными).

Тем временем сам Мэй Чансу, не ведая о сомнениях Линь Чэня, накинул поверх лица тончайший шелковый платок и умудрился заснуть, привалившись к его боку. То ли нервы у него были покрепче, то ли вера в благословение небес (она же – непрошибаемый оптимизм идиота) – сильнее. За неделю с небольшим ему предстояло научиться засыпать в любом положении, осознать, что в двуколке за день езды седалище превращается в сплошной синяк, трижды перенести сеанс иглоукалывания и выдержать строгий пост в смысле весенних утех.

Наконец они поднимались по заветной тропинке. Не пешими, конечно – сяо Су не выдержал бы в гору и полусотни шагов. Но мулам было все равно, нести на себе великолепную персону Мастера Архива или одного тощего господина, укутанного в теплый плащ. А монахам – все равно, кому продавать мулов за полновесные серебряные ляны. А Линь Чэню – все равно… Э, нет, вот это ему было совершенно не все равно.

– Мэй Чансу, уж не замерз ли ты? И не говори, что у тебя стучат зубы от страха: ни за что не поверю в такую примитивную отговорку.

Тот фыркнул – очень по-лисьи – и огрызнулся:

– Линь Чэнь, тебе нужен десяток маленьких детей от пяти разных жен, чтобы ты мог кутать их в теплое и тем удовлетворять свое чувство гармонии. Пятый месяц сейчас, ты сам уже обмахиваешься веером в этих щегольских шелках, а на мне плащ с мехом!

– А еще мы едем в высоко в горы, туда, где прохладно. Лисы любят холод.

– Я не люблю.

– Зато он тебя любит. Вот прямо в костях и сидит вместе с ядом, – неумолимо напомнил Линь Чэнь.

– Умеешь ты сказать человеку приятное. – Мэй Чансу вздохнул, нахохлился и подтянул воротник повыше. – Что еще любят или не любят хули-цзин, ты мне хоть расскажешь? Как мне себя правильно вести с госпожой, к которой мы едем? Не хотелось бы показать себя невежей и в результате провалить все дело.

– Ты все-таки хорошо воспитанный, образованный столичный мальчик. Гм-м... веди себя так, словно тебя удостоила чести ее видеть почтенная дама императорской крови. Вежливости много не бывает.

– Прекрасный совет. Можно подумать, ты, бродяга из цзянху, много видел императорской родни, – проворчал Мэй Чансу, и на его лицо словно тень от облака набежала. Что там он вспомнил из прошлого, Линь Чэнь и думать не хотел, а вот отвлечь его от страхов и печалей хорошим, подробным рассказом не помешало бы.

– Я и хули-цзин до сих пор не встречал, – пожал он плечами. – Знаю лишь то, о чем читал и что затем оценил с точки зрения здравого смысла. Этой оценки не выдерживают, скажем, дремучие суеверия о том, что лисы сторонятся зеркал в опасении показаться в отражении с хвостом, или избегают огня вблизи себя, или боятся железного ножа просто потому, что железо – это кровь земли и якобы вытягивает ци. Не вытягивает, поверь мне, если этим железом в печень не ткнуть. Также забудь про то, что хули-цзин якобы не может устоять перед запахом жареного тофу с курятиной – это, знаешь ли, звучит оскорбительно. Не стал бы ты, представляясь ко двору, подносить Сыну Неба домашние цзяоцзы в бамбуковом коробе, верно? Вот то, что лисы – мастера иллюзий, это, пожалуй, правда. Не верь почти ничему из того, что увидишь, но и будь достаточно вежлив, чтобы не сомневаться вслух.

– Буду смиренно есть пирожки из опавших листьев и еще и хвалить, не волнуйся.

– Смирение – это пригодится. Лисы обладают обостренным чувством справедливости на свой лад: даже мудрая и опытная хули-цзин с наслаждением навредит тому, кто, по ее мнению, своей глупостью или дурным нравом заслужил наказание, а заносчивость ими полагается именно за дурной нрав. Кстати, добродушный лис все равно любит подшутить, а обиженный – делается попросту зловреден, будь добр, не забывай об этом. А то о твой язык иной раз обрезаться можно.

– Понял. Буду сладок, как кусок медовых сот, невозмутим, словно буддийский монах, и воспитан, будто благонравная дева.

– Правильно. И будь таким со всеми, кого бы не встретил по пути. Хули-цзин может принимать любой облик, мужской или женский, с равной легкостью.

– Бабочкой, камнем или деревом тоже может прикинуться? – уточнил Мэй Чансу деловито. Наверняка представил, как будет отбивать поклоны перед пнем.

– Не беспокойся, в животных или предметы они не оборачиваются никогда – какой в этом прок? Ведь превращения для хули-цзин – не игра, а путь к совершенствованию. Тренировка для души, так тебе более понятно, военная косточка? Жители долины внизу считают, что там, на горе, живет почтенный отшельник, и, возможно, это не их фантазии. Лисы нередко занимают жилища умерших, принимают их имя и выдают себя за них, так что при визитах посторонних чтимая госпожа Цинху вполне может оборачиваться мужчиной с длинной седой бородой, ведущим мудрые речи. Для лис и это не сложно – они образованные, изысканные существа, часто умеющие слагать превосходные стихи. Еще, говорят, после полутысячи лет хули-цзин получает дар пророчества, но, по словам моего отца, этого предела способностей чтимая госпожа пока не достигла. И хорошо. Пророчества – штука туманная и опасная, а мы едем выяснять всего лишь, каким образом продлить тебе жизнь и по возможности вернуть силы.

– А так чтобы вот... наоборот – не получится? Что госпожа пожелает подкрепить свои силы за мой счет?

Прозвучало обидно. С другой стороны, родня родней, а молодого Линь Шу зарубил собственный родной дядя по приказу другого – тоже родного, да еще считающего его «любимым племянником». Почему бы в таком случае матери его любовника не нацелиться на беззащитное горло? Если только не знать некоторых обстоятельств.

– Я этого тоже опасался. Но рассуди здраво. Лисьим приворотам ни ты, ни я не подвержены, если верить словам моего отца. А физически хули-цзин много слабее человека и не способны причинить ему вред, даже тебе, слабосильному. Они могут наложить проклятие, заморочить, поджечь дом – но не ранить.

С другой стороны, не зря говорится, что лисы-полукровки обладают изрядной силой... и Линь Чэнь с беспокойством подумал о самой возможности встать на защиту Мэй Чансу от своей собственной матери. Понадобится – и он это сделает. Ужас и нарушение всех законов мироздания, после которого только один исход – уйти на десятилетнее покаяние. Остается лишь надеяться, что они, два не самых глупых человека, избегнут подобной беды.

Но она ведь сама разрешила Линь Чэню приехать! Он припомнил свое короткое и смиренное письмо. «Позднерожденный просит чтимую госпожу дозволить припасть к ее стопам в поисках наставления в крайних обстоятельствах…» Хорошо, что Мэй Чансу не читал этих строк, иначе от этого смирения насторожился бы того пуще. Ответа Линь Чэнь своими глазами не видел. Отец только сообщил ему, что такое дозволение получено, и подробно описал дорогу до места. Но никаких обещаний не передал.

Дорога, кстати, была расчищенной, но совсем пустынной. Словно и не ездил по ней никто уже целую сотню лет, и лишь неведомые чары хранили ее от того, чтобы зарасти окончательно. Листья тополя и ореха смыкались над головой, и солнце пробивалось через их полог мягкими зелеными бликами.

Откуда на тропинку вышла девочка, даже Линь Чэнь не уследил. Вот нет ее – а вот уже стоит: совсем еще дитя, но одетая по-взрослому нарядно – в узорное шелковое платье цвета осенних листьев, к подолу которого вовсе не приставал сухой лесной мусор, и в парчовую накидку, затканную золотыми лианами кудзу. Линь Чэнь разглядел все это, словно книгу прочитал, и книга эта была из тех, что в Архиве держали в подвальных хранилищах за дополнительными замками. Как там говорил отец? Павильон Желтой Змеи?

– Какие молоденькие, – сказала девочка. – Какие смешные.

– И тебе доброго дня, сестрица, – ответил Линь Чэнь невозмутимо. – Дозволишь ли пройти или захочешь проехаться с нами?

– Ты проходи, – сказала та важно. – А вон того мне оставь. Игрушка недоделанная, но на один раз сгодится.

Мэй Чансу замер, нахохлившись, в седле, совершенно неподвижный и спокойный, но казалось, будто под плащом его рука легла на рукоять меча – которого у него, разумеется, не было.

– Никак не могу, сестрица, – голос Линь Чэня звучал все так же мягко. – Он не игрушка, он брат моего сердца.

Девочка рассмеялась – и ее смех эхом пошел гулять среди стволов, превращаясь в тоненькое потявкивание.

– Половинка надкушенного персика? Юноша для наслаждения? Последний лепесток на облетающей сливе? Слово, данное по заносчивости и недомыслию? Какой ты все-таки глупый, братец!

Она развернулась, махнув золотистым подолом, миг – и пропала. Только листья взвихрились – желтые и алые осенние листья посреди поздней весны.

– Перепугался? – обернулся Линь Чэнь к Мэй Чансу. – Нет? Ну так поехали дальше.

– Я человек простой, – ответил тот чопорно. – Приземленный. Дела гильдии, то да се. А всякое волшебство – это к даосам и заклинателям. Поехали.

И вовсе не волшебство, а иллюзия, поправил Линь Чэнь мысленно, но ничего не сказал. Плохой памятью Мэй Чансу не страдал ни разу, а иные вещи лишний раз произносить вслух не стоило. И так из-за листьев за ними точно наблюдали внимательные глаза.

Он в этом уверился, когда, проходя мимо самого разлапистого дерева, обнаружил сидящим на нижней ветке Чжана Ву, отцова помощника. Дядюшка Чжан строгал что-то мелкое своим вечным ножиком (заточенным до такой остроты, что рассекал и шелковый платок, и волос на воде) и окликнул проезжающих:

– Молодой Хозяин! Неважный у вас вид, а про юного господина и вовсе промолчу. С такой хворью, как у него, не по горам разъезжать, а в постели отдыхать, за крепко затворенными дверьми. Ци из него течет, как вода из треснутого кувшина, разве сами не видите?

– Спасибо, почтенный, – не моргнув глазом, ответил Линь Чэнь, словно восседать на дереве в диком лесу было любимым занятием мастера Чжана. – Вижу, конечно. В том и наша беда.

– А если видите, так что же? Хотите им хули-цзин накормить, чтобы им за лакомством далеко не бегать? Тоже, конечно, можно. Он и заметить не успеет. Быстрая смерть, легкая… сладкая, не то что много лун подряд своей кровью давиться. – И тот, кто сидел на дереве, облизнулся красным языком.

Чансу проехал мимо дерева, не шевельнувшись и не повернув головы; глаза у него были полузакрыты. Подумал ли он сам о смерти, близкой или не очень, легкой или тяжкой – не сказал.

Дорога поднималась в гору, копыта мулов уверенно ступали по твердой, утоптанной, как на императорском почтовом тракте, земле.

Длинным языком пламени через дорогу метнулся матерый лис – такого нестерпимо рыжего цвета, как будто состоял не из плоти, а из раскаленного докрасна железа. За волосы он нес человеческую голову. Голова с убранными под богатую заколку седыми волосами громко возмущалась, несмотря на то, что была отделена от тела.

– …И, между прочим, ваш Архив должен мне дань за двенадцать лет. Проходимцы! Мятежники!

Голова сверкнула на них обоих яростным взглядом, и Мэй Чансу внезапно вздрогнул и резко поднес кулак к губам – закусить костяшки. Лис остановился выжидательно, подергал верхней губой, обнажая белые клыки. Мол, хотите – вам оставлю, мне не жалко. Нет? Ну как хотите, странные вы люди… И не спеша скрылся в кустах.

Линь Чэнь подъехал поближе, обнял Мэй Чансу за закаменевшие плечи.

– Кто это был такой разговорчивый?

– Лянский император У-ди, – ответил тот глухо. – Любящий дядюшка покойного Линь Шу, дружище. Вот уж чью рожу не желаю видеть даже понарошку…

Дальше дорога оказалась свободна и, вильнув, беспрепятственно вывела их на лесную расчистку. Молва не обманула – там действительно стояла хижина отшельника. Посеревшая от времени тростниковая крыша и сглаженные непогодой столбы крыльца находились в совершенной гармонии со своим обитателем: благообразным старцем с узкой белой бородой, в точности как у лекаря Яня. Ни чудес, ни свидетельств присутствия чтимой госпожи, ни хвостов, рыжих или белых, здесь не наблюдалось.

– Что угодно молодым господам? – спросил он ласково.

Не давая себе и секунды испытать сомнение, Линь Чэнь спешился и одним плавным движением опустился на колени, сложив ладони и зажав между ними меч.

– В час нужды я пришел сюда в поисках обещанной мудрости.

Он увидел краем глаза, как неловко, но быстро слез с мула Чансу и опустился на колени в нескольких шагах позади. Его коленям не полезна ни сырая земля, ни твердая. Сто подгорных гуев, ему сейчас ничего не полезно, но если они не получат помощи, так ли важны будут распухшие суставы?!

– Если юноши, покорные установлениям и почтительные к родителям, вознесут молитву, она несомненно будет услышана Небесами не позже, чем их украсит первая звезда, – важно произнес седобородый отшельник.

Солнце только спускалось к горизонту, заливая теплым желтым сиянием лес вокруг. В одну стражу укладывается две дюжины молений. Две дюжины земных поклонов. Для самого Линь Чэня это была бы всего лишь легкая ежедневная разминка, но Мэй Чансу не сможет…

«А может, в этом и есть твоя главная ошибка? – коснулась его разума мысль, легкая, как перышко. – Что ты преувеличиваешь его слабость, как он преувеличивает собственные силы? Приятно, так приятно быть могучей опорой и защитой для беспомощного, не способного даже позаботиться толком о своем здоровье...»

Линь Чэнь положил меч перед собой на землю, свел ладони и склонился в земном поклоне, от души благодаря Небо за отсутствие дождя, а родителей – за вразумление.

– Упрямые мальчики. Глупые мальчики, – произнес над его головой глубокий женский голос, когда он лежал в двадцатом по счету поклоне.

– Звезда вашей прелести, чтимая госпожа, взошла перед взором недостойного потомка, – гладко ответил Линь Чэнь, выпрямляясь.

У нее были глаза, темные, точно омуты, и горящие тем же огнем, что и шкура лиса, перебежавшего им дорогу. Все прочее – и пышные волосы, подобные грозовой туче и скрепленные драгоценными шпильками, и кожа нежная и белая, как облака Западного рая, и брови – усики мотылька, и губы, точно бутон розы… Все это было, но любая ослепляющая красота меркла в сравнении с яростным пламенем этих глаз. Госпожа лиса могла быть любой, какой пожелает, и сейчас она казалась… рассерженной.

– Я полагала, что твоя просьба – о встрече со мной, когда давала тебе позволение явиться. Зачем ты привез за собой эту обузу? Не можешь и дня прожить без своего любимца для утех?

– Недостойный потомок просит о снисхождении. Мой спутник – единственная причина, по которой я осмелился обеспокоить чтимую госпожу,

– Даже так? Ты осмеливаешься говорить об этом прямо, непочтительный сын?

– Вина велика, пусть же признание сделает ее хоть на волос меньше. Ничтожный со стыдом признается, что всякий раз поминал госпожу в своих молитвах, благодаря ее за жизнь и кровь, но не решался даже подумать предстать перед нею.

– А теперь, значит, решился? Люди вечно теряют голову от весенних наслаждений и от желания продлить их вопреки всему, но ты-то!..

Мэй Чансу закаменел на коленях у него за плечом, даже дышать явно старался пореже.

– Я приехал бы искать вашей помощи, госпожа, даже если бы между мной и моим спутником на постели лежал обнаженный меч. Он – мой друг, он стал жертвой бездумной жестокости и пострадал без вины, а я дошел до предела своих знаний в попытках ему помочь.

Госпожа Цинху фыркнула – звук, сорвавшийся с ее уст, был скорее звериным, чем человеческим, – и метнула подолом по земле.

– Твой… друг – нелепая ошибка буйных созданий из северных гор, к которой вы, люди, зачем-то добавили свои старания. Пустая трата сил. Разбитую чашку не сложишь – трещины все равно будет пропускать воду, даже через золотой клей, который лишь подчеркнет своей красотой ее бесполезность.

– Госпожа все знает о красоте и пользе. Несомненно, она знает также и о справедливости.

– Справедливость – человеческое понятие.

– Скудоумный, должно быть, обманулся, читая многочисленные рассказы о том, как хули-цзин проучили того или иного человека за жестокость или дурной нрав?

– И за ослиное упрямство – тоже случалось, не забывай об этом!

Линь Чэнь подавил недостойный порыв зажмуриться. Она скользнула к нему, прошуршав подолом из жесткой парчи по траве, легко коснулась пальцами подбородка, заставляя поднять голову.

– Упрямством ты наделен не меньше, чем этот сумасбродный Линь Цзе, твой отец. И язык у тебя подвешен неплохо для такого юного создания. Дай-ка мне посмотреть, что за сокровище ты выкопал из могилы и носишься теперь с ним?

Она проплыла мимо него к Мэй Чансу. «Приветствую чтимую госпожу», – тихо и четко проговорил тот у Линь Чэня за спиной.

– Ты умираешь, дитя, и знаешь об этом? – спросила лиса в ответ так ласково, что в это мгновение здоровое, тренированное сердце Линь Чэня неожиданно пропустило удар.

– Мы все умираем, госпожа, – показалось, или в почтительном голосе Мэй Чансу скользнула едва заметная нотка иронии? – А я – так и вовсе живу в долг у высокомудрой семьи Линь и молю Небеса лишь о том, чтобы моей жизни хватило на достижение главной цели.

– А вовсе не на то, чтобы еженощно радовать этого моего отпрыска, стараниями которого ты только и жив? – В иронии человеку нечего было и соревноваться с лисицей-оборотнем. – Чудесно. Если бы не чахлое тело, из тебя мог бы получиться хороший хули-цзин: в тебе достаточно себялюбия и безжалостности.

Повисла тишина. В этой тишине госпожа Цинху едва приметно вздохнула.

– Хорошо. Хорошо. Вы оба – упрямцы, которые держатся друг за друга и за ту цель, что застит глаза обоим. Поднимитесь с колен, довольно, и перестаньте бояться один за другого. У меня от ваших страхов шерсть на загривке дыбом встает…

***

Мэй Чансу никогда не видел у своего друга такой идеально прямой спины и не слышал так тщательно подбираемых слов. Явись в Архив Ланъя императорский отряд с приказом об аресте, тот, наверное, держался бы с ними свободнее, чем сейчас – с родной матерью. Да, безусловно, хули-цзин были печально известны тем, что пожирали духовную сущность людей, точно ребенок – жареные тыквенные семечки, но ведь там, по дороге, Линь Чэнь говорил вполне уверенно, что им ничего не грозит! А сейчас тот как будто находился в непривычной оторопи, пораженный первой встречей с родительницей, которую всю свою жизнь не знал и которая внезапно оказалась скорее гневна, чем ласкова.

Между тем госпожа Цинху, растратив первый гнев на них двоих, обратилась к гостеприимству, пригласила обоих в дом, предложила там присесть и выпить чаю. Мэй Чансу немедля вспомнились сказки старой няни, в которых героя предостерегали ни в коем случае ничего не есть и не пить в царстве духов, – но чайник был самый настоящий, и чай, и подушки, только сам дом казался пустым, как высохший стручок гороха, и навевал ему безотчетную тревогу.

Налив обоим чаю, чтимая госпожа обратилась к Линь Чэню, добродушно его распекая:

– Пришло же тебе в голову привести это искалеченное дитя прямо ко мне, неразумный! Знал бы ты, как мне хочется сейчас обернуться. Когда я говорила про шерсть дыбом, это было отнюдь не фигурой речи. Это совершенно ужасно – когда от потрясения поднимается вся шерсть на спине, а приходится сохранять бесшерстый облик.

Она кокетливо повела точеными плечами, и шелка ее богатого наряда, густо-рубинового с бледно-голубой вышивкой, колыхнулись, как воды на закатной реке.

– Мы можем отвернуться и зажмуриться. если госпожа не желает, чтобы мы видели превращение, – потупив голову, предложил Мэй Чансу, хоть и не к нему обращались.

– Ну уж нет! Недаром я столько лет воспитывала в себе добродетель терпения. – Госпожа Цинху порывисто вздохнула. – Но поверь мне на слово, дитя, ты представляешь собой нестерпимое зрелище. Хули-цзин не может быть калекой – это противоречит нашей истинной природе. Естественный порыв толкает меня оказать тебе милосердие и прервать эту жалкую жизнь.

У Мэй Чансу замерло сердце. Лисы-оборотни слабее человека и не в силах причинить ему физический вред – но это когда речь идет об обычном человеке, а не истощенном недугами больном... А Линь Чэнь, кажется, осознал, что приподнялся с колен, уже после самого движения, когда его одернул властный голос матери-лисы:

– Сиди смирно, юноша, и не оскорбляй старших непослушанием! Не бойся, я понимаю ваши обстоятельства и к тому же добросердечна, я не стану чинить вреда никому из вас. Более того, я расщедрюсь на предостережение: если тебе, юный лисенок, случится попасть в лапы лис-оборотней, не связанных обетом непричинения зла, жизни твоей останется на один глоток. Держись подальше от таких мест, где можешь их встретить. Вы оба это поняли?

– Да, госпожа. – Линь Чэнь едва приметно выдохнул и коротко поклонился. – Благодарю вас за совет.

– Хорошо. Теперь я готова выслушать и узнать, к чему Небеса послали мне это испытание и зачем ты проделал весь этот путь. Только не дергайся, нетерпеливый!

Лин Чэнь уж и вовсе застыл истуканом, так что, очевидно, сказанное относилось не к видимым движениям, а к беспокойным порывам его души. Тем не менее, он явно сумел взять себя в руки, потому что далее в безжалостно точных словах изложил случившееся с тогда-еще-Линь Шу в горах Мэйлин, его лечение в Архиве и главное – те меры, которые Мэй Чансу предпринимал теперь регулярно для пополнения своего ци и которые столь пагубно обернулись вредом в последний раз.

– Он избирает молодых, но не юных, здоровых, не страдающих никакими видимыми недугами мужчин и позволяет им изливать семя в свое тело. Один-два раза за луну. Ни с одним из них он не пополняет свою силу дважды и ни один не питает к нему недоброжелательства после, – перечислял Линь Чэнь добросовестно, а Мэй Чансу молча благодарил свою всегдашнюю бледность и то, что румянец был нечастым гостем на его щеках – иначе он бы не стерпел разговоры об этом непотребстве с почтенной дамой, не зардевшись до алого цвета сливовых лепестков.

– Это разумно, хоть и слишком скучно, – сказала хули-цзин равнодушно, как если бы речь шла о правильно сваренном супе.

– Но в последний раз, а именно меньше луны назад, мой друг чувствовал себя не слишком хорошо – и не смог этого вовсе.

– И это с мужчинами случается, как ни уповают они на крепость своего жезла, – улыбнулась она одними губами. Мэй Чансу усилием воли удержался от того, чтобы не прыснуть в рукав. Смешного в обсуждаемых делах ничего не было.

– Госпожа, возможно, переменит мнение, если узнает, что «не смог» говорится не про его способность подняться к вершинам удовольствия на ложе, а про умение воспринять ци. Напротив, он растратил ее столько, что после три дня пролежал, терзаемый лихорадкой.

– Еще и лихорадкой? – она скривилась.

– Обычное по весне недомогание, госпожа. Она треплет моего друга уже не первый год. Тяжко – но не смертельно.

Госпожа Цинху встала и прошлась по комнате, шурша жестким шелком подола, точно бабочка-бражник крыльями. Они с Линь Чэнем напряженно смотрели на нее снизу вверх.

– И ты полагаешь, я знаю готовый ответ, отчего это больное дитя занемогло еще сильней? – Она скривилась. – Это ведь ты – лекарь. Очень человеческое занятие. Даже в твоем отце меня всегда изумлял этот интерес к несовершенному и поломанному.

Мэй Чансу только было открыл рот, чтобы резонно возразить: как так, хули-цзин могущественны, но не неуязвимы, – но Линь Чэнь положил палец ему на губы.

– Он излился, а ты не смог принять, дитя? А достаточно ли оказалось твое наслаждение? – вдруг обратилась она уже не к сыну, а прямо к Мэй Чансу. – Каким оно было? Расскажи мне.

Он открыл рот. Запнулся. Прекрасная госпожа, мать его друга, добродетельная дама смотрела ему в лицо – и мелькнувший кончик ее языка обвел губы движением настолько немыслимо чувственным, что Мэй Чансу наконец-то покраснел разом от ушей и до ключиц.

– Я…

– Боги девяти небес, откуда у тебя это? – поморщилась госпожа Цинху, словно раскусила клопа вместе со сладкой ягодой.

– Что? – переспросил он глупо.

– Застенчивость! Нелепая человеческая привычка. Лис может опасаться того, что страшно; может осторожничать с тем, что неизвестно; но бояться говорить и думать о вещах, таких же естественных, как кусок мяса на обед? Прекрати немедленно. В тебе и так достаточно отвратительных вещей, от которых мне хочется скалить зубы. Так как это было?

– Как обычно, госпожа Цинху, не сильнее и не слабее, – ответил Мэй Чансу смиренно. – Снизойдите к моему косноязычию – такое трудно пересказать словами. Сердце бьется бешено, все тело сводит, но не болью, и ты взрываешься, точно горшок с порохом. Наслаждение на ложе для меня привычная вещь. – Он помолчал. – Обычно за ним следует прилив сил и нечто, похожее на опьянение. На этот раз была слабость, головокружение – и потом я ничего не помню.

– Может, это в нем оказалось нечто необычное? В твоем источнике ци.

Мэй Чансу честно задумался – лицо молодого Сянь Жу промелькнуло перед его мысленным взором, уже смазанное памятью и похожее на десятки других. Необычного в нем было не более, чем в горсти проса.

– Я не знаю... Человек как человек. Он слуга в моем доме. Молодой, сильный, исполнительный. Резкие скулы, круглое лицо, судя по выговору – с Юга, из Сычуани или Юньнани.

Хули-цзин снова обвела верхнюю губу кончиком языка – но на этот раз не соблазнительно, словно задумчиво.

– Случалось ли тебе с тех пор сочетаться телами? – спросила она без обиняков.

– Нет, госпожа, – вмешался Линь Чэнь, словно он лучше знал. – Сначала нездоровье совершенно лишило его сил, а затем я воспретил ему весенние утехи, пока не станет понятно, что же произошло.

– Что, даже на ложе между вами двоими? – взглянула она остро. – Вы же постоянно сплетаете рукава, это ясно любому, у кого есть хоть какой-то нюх.

– Что бы я был за лекарь, если бы ради собственного удовольствия нарушал правила, служащие для безопасности больного?

– Ну что ж, это было сделано разумно, и ты сохранил его тело неизмененным, – неохотно одобрила она. – Догадываюсь, что ты за это время претерпел немало от капризов юного лисенка, желающего получить свое, и если выстоял – то характером изрядно похож на своего отца. Ты ведь хочешь это дитя. Даже сейчас.

Линь Чэнь склонил голову – то ли в благодарность за похвалу его стойкости, то ли смущенно пряча глаза, едва разговор хоть намеком затронул тайны внутренних покоев его родителей. И его-то за застенчивость госпожа Цинху не выбранила! Очевидно, для полукровок у нее и мерки были иные.

– Значит, ты не оставил мне выбора – и придется мне его самой попробовать. – Хули-цзин снова облизнулась, теперь с открытым торжеством.

– Но...

– А ты чего ждал – что я примусь гадать о его недуге, бросая стебли тысячелистника в воду? Уволь меня от ваших людских суеверий.

– Но как? – повторил Линь Чэнь недоуменно.

– Ты еще спрашиваешь? – Она мелодично расхохоталась.

– Не смею спорить с вашей мудростью, госпожа, но батюшка сказал мне с уверенностью, что ни хули-цзин, ни их отпрыски не могут воспринять энергию ци друг от друга. Если бы не это, я бы тогда...

– Тогда бы ты, безрассудный, растратил дарованную тебе жизнь на того, кому и жить-то не следует! – рявкнула она, на мгновение выходя из доброжелательного ласкового образа. – Но нет, в этом твой отец не ошибся. Однако кто тебе сказал, глупый, что я проглатываю все, что способна откусить?

Все сошлось в одну точку, и Мэй Чансу вдруг понял, отчего так страшно напряжен Линь Чэнь, точно пружина самострела на взводе. Добродетельная хули-цзин не охотится – но, сомкнув зубы на том, что отдано ей доброй волей, сумеет ли сдержать искреннее отвращение к «тому, чему жить не следует»? Незаметное постороннему глазу усилие – и сладкая, безболезненная смерть, как намекнул им по дороге один из ее обликов с ветки раскидистого вяза…

Он отставил чашку и со всей учтивостью поклонился в землю.

– Не надо, прошу вас. Пощадите, госпожа Цинху; не меня, так Линь Чэня, потревожившего вас единственно из милосердия ко мне и дружеского долга.

Все замерли.

– Страх туманит рассудок твоему лисенку. Ты тоже думаешь, что я намерена его загрызть? – спросила хули-цзин с оскорбленной холодностью, глядя на Линь Чэня в упор и словно вовсе не видя Мэй Чансу.

– Ваши намерения доподлинно известны только вам, чтимая госпожа, – уклонился от ответа тот, почтительно складывая руки.

– А ведь ты ни разу не назвал меня матушкой, сын Линь Цзе, – думаешь, я этого не заметила?

Линь Чэнь посмотрел ей прямо в глаза и произнес четко:

– Так ведь и вы можете быть кем угодно под этим обликом... госпожа.

– Если так, – проговорила она капризным голосом избалованной столичной дамы, – ты не опасаешься, что вы двое так и не выйдете из этого леса?

Ну вот, дошло и до угроз. Как быстро все покатилось под откос, словно оставленная без пригляда повозка.

Но Линь Чэнь, боец вне рангов и искушенный даос, не привстал и не положил руку на меч, а сказал только:

– На кого надеяться недостойному сыну, как не на родителей? Мой отец наставил меня приехать сюда. Моя мать не отказалась встретиться со мной. О чем мне еще мечтать? Разве что об их снисхождении к моему ничтожному суждению о том, что в этом деле зло, а что – благо?

– Ты точно похож на него – на своего отца Линь Цзе: такой же краснобай! – фыркнула госпожа Цинху, и воздух вокруг нее перестал дрожать горячим маревом. – Только он определенно был решительнее. Или это порченый лисенок вселяет в тебя излишнюю осторожность, сын?

«Во-первых, я не лисенок, а взрослый мужчина, искушенный интриган и глава воинской гильдии. Во-вторых, меня, кажется, только что назвали трусом».

– Матушка совершенно права, – согласился Линь Чэнь. – Не памятуй я об осторожности каждую минуту за себя и за него сразу, наши дела были бы куда печальнее, – вздохнул Линь Чэнь и подтянул Мэй Чансу к себе.

«Ах, простите, не трусом, а отчаянным безмозглым идиотом. Одно другого не легче».

– Как сложно с вами, людьми! – в пугающем согласии с его мыслями воскликнула хули-цзин. – Он боится меня, ты боишься за него, все запуталось, как та сетка, что ставят в лесу охотники. Твой лисенок умен – мне действительно было бы слишком легко выпить его дыхание. И чем больше я стану заверять, что не желаю ничего такого, тем подозрительней он сделается. Но мы что-нибудь непременно придумаем…

Она поднесла ладонь к лицу и подула на нее, точно отпускала в полет невидимую бабочку. Как будто пар в морозном воздухе, ее дыхание сгустилось в полупрозрачное сияние, и из него соткался шарик белого пламени, окруженный светло-голубыми вспышками, – совсем небольшой, размером с голубиное яйцо. Мэй Чансу смотрел за этими фокусами с удивлением, а вот на лице Линь Чэня отразилось понимание:

– «Звездный шар», госпожа?

– Образованный сын – радость для родителей, – улыбнулась та, бережно кладя на стол рядом с чайником шарик, который приобрел молочную непрозрачность и перламутровый блеск настоящего жемчуга. – Да, именно он: вместилище волшебной части моей души.

Истории про то, как некий удалец сумел хитростью отобрать волшебный шар у лисы-оборотня, чтобы та исполнила любое желание в обмен на свою душу, образованный сын знатной семьи всегда почитал просто сказками и не более. Ладно, притчами для просвещения и предостережения простецов в делах, затрагивающих этих магических созданий. Потому что в этих сказках мстительная по натуре хули-цзин всякий раз обрушивала несчастья на человека, осмелившегося принудить ее к подобной сделке, так что сейчас Мэй Чансу тоже предпочел бы запугивать и шантажировать десяток злобных разбойников, а не одну изящную даму в нарядных шелках.

– Нам придется поверить друг другу, дитя, – взглянула госпожа Цинху в глаза Мэй Чансу, и лицо ее было ласковым. – Тебе – что я не намереваюсь пресечь твою жизнь, а мне – что мой сын не захочет меня лишить накопленного за столетия духовного опыта.

– А мне, – добавил Линь Чэнь с явной насмешкой в голосе, – что ты не струсишь перед неведомым, приятель.

Когда Линь Чэнь что-то запрещал, Мэй Чансу еще мог с ним поспорить. Но когда тот говорил «да», как ни страшно и ни больно бывало им обещанное, уже привычным было глубоко вздохнуть и сделать шаг вперед.

Госпожа Цинху скользнула к нему – плавно, словно лепесток пиона по воде, – и прижалась губами к губам.

Вот как себя чувствуют те, кого он увлекает на ложе? Это теплое, обволакивающее, затмевающее разум, стирающее всякую боль чувство – счастье, наверное. В нем было сразу что-то и от будущей безопасности, и от славной победы, и от их первого с Нихуан поцелуя, и от того, как просыпаешься утром в постели здоровым и сильным, и будущее лежит перед тобой…

Он почувствовал резкую боль, из прокушенной губы закапала кровь, а укусившая его хули-цзин, взвизгнув, отскочила.

– Ах ты, малоумный! Щенок помоечный, да думаешь ли ты головой или «черепашьей головкой», прежде чем всякую дрянь к себе тащить? – закричала она не хуже прожженной торговки на припортовом рынке.

Мэй Чансу завороженно смотрел, как на ее губах вздулся пузырек окрашенной кровью пены; тут она взмахнула широким рукавом и вовсе исчезла из виду, и только из пустоты, образовавшейся на месте изящной дамы, доносились звуки самого ужасного вида – то ли кто-то рыдал, то ли извергал из себя содержимое желудка. Но Линь Чэнь, хоть вздрогнул, все же оставался сидеть, и жемчужина души покоилась на столе, так что и Мэй Чансу решил погодить, прежде чем с криком выбегать в двери.

В глазах защипало, он сморгнул, а когда открыл их – хули-цзин вновь сидела перед ними. Лицо ее было бледным и неподвижным, но глаза горели сильней, чем тогда, когда она впервые показалась перед ними на поляне возле хижины.

– Что случилось, госпожа Цинху? – осторожно спросил Линь Чэнь. Обращение «матушка» перед лицом этой откровенной ярости явно вновь было забыто.

Не отвечая ничего, она обеими руками взяла со стола светящийся шар и поднесла к лицу, точно курильницу с благовониями, вдыхая аромат. Прошло несколько мгновений – наконец она опустила руки.

– Что? Паленая собачья шерсть, иссоп и дурман-трава в его крови! Да чтоб твой хвост до волоска вылез, непочтительный сын! – Прекрасная дама сморщила нос, обнажая передние зубы и с явным усилием стараясь не чихнуть. –Что ты мне притащил? Откуда твой лисенок взял эту гадость, я тебя спрашиваю?

Она замерла, как статуя, ее глаза расширились, зрачки затопили радужку.

– Или ты это ты сварил на этой дряни свои человеческие зелья и выпоил лисенка, чтобы потом отравить меня под предлогом просьбы о помощи?!

Ее голос поднялся до визга, подол платья взметнулся, оборачиваясь белой опушкой хвоста, в воздухе повеяло холодом. Линь Чэнь застыл с ладонью в каком-то чи от рукояти меча, готовый не дать разъяренной лисице вцепиться в горло слабосильному другу. Скульптуры отчаяния и ярости, парные, как льва и львицы ши у входа во дворец. Мэй Чансу оставалось только шагнуть вперед, заступив между ними двумя, и согнуться в поклоне.

– Недостойный умоляет о прощении за дерзость, но просит вспомнить, что рыбы не летают, а умные люди не делают чудовищных глупостей. Мастер Линь Чэнь взял от своих родителей самое лучшее. Разве мог он покуситься на родную мать столь безумным и бессмысленным образом? Я готов поставить на это свою жизнь, если чтимая госпожа того пожелает.

«Чансу, куда полез!» и «Наглый щенок!» прозвучали у него над головой редкостно слаженно. Воистину, родственники.

– Если госпожа пострадала небрежением ничтожного, нет ему прощения. Ему остается только надеяться, что мастерство его друга способно исправить нанесенный вред, – добавил он, обращаясь к затоптанным доскам пола.

– Да что он может, – надменно бросил женский голос, но рычания в нем, кажется, больше не слышалось.

«В делах исцеления Линь Чэнь может все! Даже оттащить отравленного ядом Огня-Стужи от края смерти и удерживать его на этой грани не один год. Чего он не может, так это безболезненно выбирать между сыновней почтительностью и дружеской верностью. Облегчим ему задачу, тем более что если прежняя сила осталась хотя бы в одной части тела бедного Мэй Чансу, то эта часть – язык».

– Больной почитает знания своего лекаря, но смиренно понимает, что юность склонна недооценивать свое невежество, – объяснил он все тем же доскам, отчаянно сосредотачиваясь на том, чтобы его голос звучал как можно убедительнее. – Надежда лишь на то, что госпожа просветит нас. Однако позднерожденный, как бы ни был он неразумен, верит, что его глупость оказалась не столь велика, чтобы глотать собачью шерсть…

– Откуда мне знать, не затронул ли твой недуг еще и разум… Определенно затронул, раз ты пытаешься прямо сейчас применять на мне чары. На мне, ты, невежественное, но хитрое дитя!

«Ой. Я нечаянно, я не хотел!» – чуть не воскликнул он, но такое оправдание не проходило и тогда, когда ему было пять и он носил детское имя.

– Госпожа…

– Это, конечно, безмерная наглость с твоей стороны, но позволяет думать, что ты не отравился этой дрянью вконец… – Голос ее прозвучал уже спокойнее. – Ладно, вставай, хватит обнюхивать землю. Если желаешь показать покорность, подставляй горло, а не спину.

Мэй Чансу распрямился, стараясь не охать, подобно старику, от боли в суставах. Линь Чэнь смотрел на него настороженно, то ли ожидая, что он сейчас лишится чувств, то ли разглядев под его подолом пушистый хвост.

– Разумеется, ты не набил рот собачей шерстью и не катался по едкой траве с огненным началом, отгоняющей духов. Ты бездумно поглотил жизненную силу от мужчины, взятого тобою на ложе, а уж он и был источником отравы, которая для нашего нюха отдает самыми мерзкими вещами. Враг ли это, намеренно подосланный тебя обессилить, или ученик какого-нибудь безумного колдуна с Западных гор, или дурень просто суеверно нацепил деревенский амулет против волшебных созданий, я знать не знаю. Сам разберись. Младенцы часто тянут в рот неподобающее, но, надеюсь, впредь ты будешь осторожнее. – Мать-лисица снова сморщила нос и фыркнула. – А теперь я желаю серьезно поговорить со своим отпрыском. Выйди и оставь нас.

Линь Чэнь попробовал лишь открыть рот и возразить, но она прикрикнула:

– Молчи, сын! И так твое непослушание дошло до немыслимых пределов. Думаешь, я не видела, что ты готов был взяться за острую сталь? Не искушай меня желанием опробовать на тебе зубы. – Гнева в ее голосе не слышалось, но непреклонность звучала.

Мэй Чансу попятился к дверям. Юнцом, с приложением самых разных эпитетов, его, случалось, именовали (хотя с каждым месяцем все реже), но младенец – это было чересчур. А что, если перед четырехсотлетней лисой-оборотнем все его способности и доводы и вправду выглядят не более впечатляющими, нежели плач младенца, и он оставался невредим только в силу ее благожелательности? Это следовало обдумать.

– На земле не сиди, – бросил Линь Чэнь привычно ему вслед. – Возьми седло.

«Буду я еще расседлывать мула! Так… вокруг похожу». Тем более, что на ходу думается лучше.

А подумать было о чем. Список вещей, которые могли помешать Мэй Чансу дожить до осуществления цели, неожиданно вырос. Ему и так хватало кровавого кашля, боли, ничем не выводимой смертельной отравы в костях и розыска, который до сих пор учиняло лянское Управление Сюаньцзин всем выжившим солдатам армии Чиянь. Но колдуны с Западных гор? Собачья шерсть? Другие лисы-оборотни, для которых он, оказывается, – извращение естественного порядка вещей? Внезапно тот волшебный дар, который он получил в утешение вдобавок к яду Огня-Стужи и который до сих пор приносил ему лишь плотское наслаждение с толикой неловкости, показался не таким уж безобидным. Он и вправду был точно дитя, что протягивало руку к пламени свечи, не ведая об опасности обжечься.

Мэй Чансу хватило бы решимости отказаться от наслаждения, сопряженного с заимствованием чужой ци – но вот беда, без этого вливания ци его охватывала такая слабость, что он порой по полдня не мог встать с постели. Однако крепнувшую в последние месяцы мысль, не взять ли ему в обыкновение регулярно прогуливаться по веселым домам Ланьчжоу, всякий раз – разным, стоило теперь отбросить раз и навсегда. К риску подцепить там дурную болезнь (которая, как и любая зараза, была для него опасна) добавлялась возможность отравиться неправильной ци. Совпадет одно с другим – и уже можно заказывать надгробие.

Да что же он за создание такое нелепое, неприспособленное к жизни!.. Человеческий калека, лисий уродец, обуза для своего друга.

Следовало вернуться обратно в дом, пасть в ноги госпоже Цинху и попросить долгого подробного наставления о том, куда малолетнему лисю правильно ставить лапы, как выбирать нужную еду и где остерегаться капканов, – да вот только она сама, похоже, с трудом удерживалась от желания прихватить его зубами за горло.

Он прошелся по расчищенной земле: дюжину шагов туда, дюжину обратно. Участок и дом носили следы запустения, прерываемого редкими визитами, словно здесь по-настоящему никто не жил. Вероятно, хули-цзин появлялась тут лишь ради назначенных встреч. Им повезло, что она согласилась выйти к ним – хотя сейчас в доме происходило отнюдь не нежное воссоединение родственников. Громким голосам затянутые вощеной бумагой окна и двери не были помехой.

Но не навредит же сыну родная мать?

Не навредила. У Мэй Чансу уже ноги устали расхаживать туда-сюда, когда Линь Чэнь вышел из дома, хмурый и решительный. Зыркнул на Мэй Чансу, словно намереваясь ему по привычке выговорить за неполезное для здоровья поведения, но не стал. Только бросил:

– Я попрощался с чтимой госпожой за нас обоих, вряд ли она покажется тебе еще. Поехали.

Даже обычные лисы стараются иметь второй выход из своей норы, а уж волшебная хули-цзин имела все шансы выскользнуть из дома так, чтобы ее нельзя было заметить.

– Ты расскажешь мне что-то? – спросил Мэй Чансу осторожно, когда они въехали под зеленый полог леса.

– Расскажу и даже распоряжусь. В ближайшее время ты будешь пить укрепляющее и спать только со мной. Тем временем нам надо будет обратиться в пару окрестных монастырей из тех, что побогаче, и написать в столичные книжные лавки. Желательно получить несколько разных списков «Гуй-ху чжуань». Сравним внимательно – будем знать, что должен и не должен делать правильно воспитанный, а не дикий лис вроде тебя.

– Истории о бесах и лисах, записанные бродячим студентом? Простонародные?

Линь Чэнь кивнул, словно довольный экзаменатор прилежному ученику.

– Мы их читали друг другу, когда были детьми, – припомнил Мэй Чансу. – Не помню там ничего полезного. Только всякие страшные сказки про то, как лисы становятся людоедами и выгрызают человеку печень, или держат учетные книги жертв своего распутства в старых могилах, или упиваются в харчевне рисовым вином и неосторожно показывают хвост из-под подола. Кстати, там еще говорилось, что если из этого хвоста надергать волосков и сжечь на пламени свечи, назавтра тебе светит удача в любви…

– Ты всегда об одном думаешь, распутный лисенок, – сказал Линь Чэнь и наконец-то улыбнулся.

– Это кто из нас распутный! Это ведь ты начал разговор с того, что желаешь делить со мною ложе, – поправил Мэй Чансу кротко, пряча улыбку. Внутри постепенно распускался тугой узел беспокойства.

– Желаю. – Линь Чэнь задумчиво разглядывал деревья вокруг, точно намеревался прочитать на их коре разгадку тайн мироздания. – Видишь ли, я сегодня узнал кое-что новое о том, как правильней всего обращаться с юными лисятами во внутренних покоях, а когда разберусь в этом деле до конца…

– Пфе! И это было единственное, чему тебя научила госпожа хули-цзин? – Мэй Чансу состроил негодующую гримасу

– Мой лис не только распутен, но и догадлив! Разговаривать с тобой еще раз госпожа Цинху не согласилась бы и за мешок жареного тофу, но кое-какие подсказки дала. Открывай сборник сказок, о котором я сказал, и читай не все: верь лишь тем главам, что первым же знаком начинаются с названия места, где случилось необычное, и только до слов «еще ученые люди говорят», и отделишь правду от вымысла.

***

После того, как жизнь несколько раз тебя встряхнет, подбросит и приложит о твердые камни, хочется хоть недолгой передышки под надежной крышей собственного дома. Даже так – на собственном ложе, когда после тяжелого пути ломит все тело. А недаром говорят: дом – это не столбы и кровля. Это – люди.

– У тебя чудесные руки, Линь Чэнь. В них моя надежда и мучение… – произнес Мэй Чансу невнятно, уткнувшись лицом в валик.

Воистину, в руках своего друга он всегда делался словно мягкая глина, вне зависимости от того, практиковал ли Линь Чэнь в этот миг исцеление или предавался страсти. Как будто тело самого Чансу вступило с Чэнем в заговор – и любой недуг ненадолго отступал, а любые тревоги, мучившие разум, никак не препятствовали разжигаемому им жару.

Линь Чэнь ничего не ответил, но его волшебные пальцы нажали какую-то точку на спине так, что Чансу взвыл:

– Ой, полегче!

До страсти им пока было еще далеко. Опытный целитель Линь Чэнь попросту мял его, как хозяйка – тесто, восполняя недостаток нежной лекарской заботы, которую Мэй Чансу недополучил, пока где-то там шлялся.

«Где-то там шлялся», – это он сам мысленно добавил. Переводя на язык слов безмолвное нажатие пальцев.

– Знаешь, что своими руками ты умеешь сказать больше, чем иные – голосом? – предпринял Мэй Чансу еще одну попытку. – Вот сейчас ты громко и с упреком бурчишь каждым нажатием на мою несчастную спину. Что я не соблюдал предписания, или соблюдал не так, или не то, и вообще мне не следовало уезжать…

– В твоем организме, – сообщил Линь Чэнь ровно, – избыток холодной иньской пневмы, которая у тебя обычно порождает лихорадку, застой в мышцах и хрипы в дыхании. Не могу сказать в точности, где ты ее поднабрался и что именно из моих наставлений при этом не соблюдал, так и хочется сказать – «все»...

– Отчего бы мне не получить избыток инь в месте, полном гостеприимными красавицами! – попытался пошутить он, незаметно перейдя затем от шутки к тому, что его язвило последние пару дней.

Но не вышло.

– Молчи уж, ценитель женской красоты, – отрезал Линь Чэнь. – Если тебе нужна была женщина, за ней не стоило ехать по дождливой погоде за несколько дней пути. Не важно, была ли это госпожа десятка парчовых домов или любая из ее девушек. А уж если ее обхождение тебя разочаровало, тем более не стоило возвращаться так спешно по холоду и дождю. У тебя сейчас есть все шансы узнать, что мои руки могут не только бурчать, но еще и очень громко ругаться.

– Но я был должен…

– А еще мои руки умеют наказывать несносных лисят, так что не искушай меня! – рявкнул тот. – Неужели так сложно помолчать? Или ты непременно хочешь поругаться и после массажа и игл лечь спать в гордом одиночестве?

Его ладони были твердыми и горячими, точно нагревшийся на солнце камень, а пальцы гуляли по точкам ци вдоль хребта, точно беспутный муж по домам наслаждений – не задерживаясь нигде и всюду оставляя свой след. Привычное тело с охотой признавало их власть, сведенные мышцы понемногу разжимались, и Мэй Чансу послушно захлопнул рот и задышал размеренно – как Линь Чэнь того требовал всякий раз.

Касания ладоней постепенно сделались мягче, они уже не давили, а гладили, и Мэй Чансу посмел вздохнуть вслух:

– Ты же знаешь, друг мой, что молчание противно моей природе…

– Обычно у лис длинным бывает хвост, а не язык, – услышал он ответный смешок. – Но может быть, я все-таки смогу добиться от тебя молчания? Например, так? – теплые губы легко и щекотно прикоснулись к лопатке. – Или так? – Кончик языка прочертил по позвоночнику, от загривка вниз, заставив лежащего выгнуться. – Ладно, я добрый: стонать тебе можно.

А как тут было не стонать? Чэнь ласкал его неторопливо – словно в их распоряжении было сколько угодно времени. Пусть хоть небо упадет на землю, а он все равно продолжит дразнить Чансу неспешными касаниями губ и пальцев. Чэнь то обрисовывал поцелуями лопатки, то оглаживал бока, попутно умудрившись просунуть руку чуть дальше и ущипнуть сосок, то принимался мять ягодицы, прихватывая так крепко, что от пальцев должны были остаться темные следы. Мэй Чансу весь извертелся, но что он мог поделать!

И что только Линь Чэнь – воплощение силы, здоровья и чувственности – в нем нашел? Мэй Чансу прекрасно понимал, что без лисьих чар он на ложе не подарок. Беспокойный, хилый, одержимый одной целью сверх всякого разумения – но да, еще и покорный рукам Чэня и не имеющий никаких сил противиться его желаниям. Если тому нравится, чтобы он и томился, и вскрикивал, и проявлял жадное нетерпение, отзываясь на любое касание пальцев подобно струнам циня, это Мэй Чансу даст ему с радостью.

Тем временем Линь Чэнь легко перевернул его, приподнял на колени – и продолжил. Склонился, провел языком по ключицам, прихватил зубами сосок – едва-едва, лишь обещая ласку, но тут Чансу перетряхнуло крупной дрожью, и он не выдержал.

– Я... послушай… так не честно? Ты же дразнишь меня! – слабо возмутился он. Ухватил Линь Чэня за ладонь и проговорил быстрой скороговоркой: – Если тебе слаще начать наше воссоединение с того, чтобы я сдался и признал твое главенство – тебе и просить не обязательно. А тем более вместо нежных слов честить меня несносным, угрожать наказанием и заставлять молчать, когда кричать хочется.

– Какой ты глупый лис. Кто тут говорит о главенстве? Я тоже соскучился. – Ладонь Чэнь не выдернул, наоборот, сжал крепко, словно пытался удержать его на месте. Прильнул к запястью, губами поймав заполошно бьющийся пульс. – Сейчас не время для разговоров. Ты сам себя не жалеешь – и я всего лишь поработал над твоим телом достаточно, чтобы ты мог раскрыть мне объятия. Поспеши же.

– Я и так спешу, – сказал Мэй Чансу тихо. – Все время спешу, желая получить все и сразу. Понастроил планов на дюжину лет вперед, но все время боюсь, что на этом пути неизбежно споткнусь о какой-нибудь камень.

– Я тебя поймаю, – пообещал Чэнь серьезно, привлек его к себе поближе и легонько шлепнул по заду. – А теперь перестань думать. Все равно ничего умного в твою голову сейчас не придет.

Он пальцем очертил бровь, провел ниже, к скуле, убрал прядь волос и прошептал, едва касаясь губами уха:

– Подумай лучше вот о чем: сколько тебя ни валяли по ложу, а ты в моих объятиях снова весь зардевшийся, несорванный бутон, узкий, жаркий – приходится ни ласк, ни масла не жалеть, чтобы впустил… – и прикусил зарозовевший краешек ушной раковины.

Чансу немелодично взвизгнул, Чэнь рассмеялся.

– Ах, так! – выговорил Мэй Чансу, отдышавшись и ощущая, что горят сейчас не только уши, но и щеки. Хотелось сразу и смеяться, и целоваться, и принимать чужую плоть в себя – неисполнимая комбинация. – Упреки, укусы, а потом еще и такие обещания, что я живьем горю? Ждешь от меня молчания и сам же подначиваешь?

Он закинул руки Линь Чэню на шею и втянул его в поцелуй. Сперва нежно, почти робко, не торопясь, касаясь сухими губами, но длил это прикосновение еще и еще, прижимался все плотнее. И Линь Чэнь с охотой отвечал, лаская языком податливый рот, уговаривая губы разомкнуться, смешивая дыхание; он подхватил Мэй Чансу под лопатки и прижимал к себе так сильно, как только мог себе позволить. Губы Чансу дрогнули под его напором, и тот застонал прямо в поцелуй – низко и протяжно.

Слова насчет ласк и масла и так уже заставили тело Чансу заняться жаром. Не теряя ни минуты, он уперся Линь Чэню ладонями в плечи – тот сразу же разжал руки, – вывернулся и лег ничком. От нетерпеливого ожидания мурашки побежали по спине, и Чэнь не обманул.

– На моем ложе, подо мной, жадный до удовольствий лис – у кого еще есть такое счастье? – Когда тот хотел, мог посоперничать с любой хули-цзин в чарах. Голос его ложился на кожу Мэй Чансу, словно нежный шелк наилучшей выделки.

Чансу уперся лбом в ткань подушки, тяжело дыша, и от того, что он ничего сейчас не видел, ощущения казались только острее. Пальцы, мягко надавившие на выступающие позвонки, посылали вниз по его хребту щекотную волну, которая, стекая в чресла, оседала там томительным возбуждением. Мгновенный укус, пришедшийся в загривок, заставил его охнуть и свести лопатки. Ладони обласкали спину и двинулись вниз, но задержались на его пояснице – и Чансу простонал разочарованно, уже успев представить, как эти широкие сильные ладони лягут на ягодицы и разведут их в стороны… Он дернулся нетерпеливо, но увы – Линь Чэнь был настроен пленных не брать и снисхождения на ложе страсти не оказывать. И когда тот наконец потянулся к изголовью, почти накрыв собой Чансу, то скользящее касание его широких шелковых рукавов, обмахнувших спину, показалось невыносимым.

– Ну хватит уже меня мучить, – он не узнал собственный голос: с придыханием, томный, просящий.

– Потерпи, еще чуть-чуть…

В голосе Чэня не осталось насмешки, зато нетерпеливого желания хватало с лихвой. Никогда прежде тот не позволял себе отбросить пробку от флакона просто на пол – а вот сейчас она покатилась со звяканьем. В носу Мэй Чансу засвербило от резкого, пряного запаха масла, растертого между ладонями. Аромат гвоздики разжигал в нем страсть сам по себе – потому что всякий раз обещал ему знакомое наслаждение.

Скользкие пальцы обвели контур южных врат, уговаривая тело расслабиться, уступить, отдаться. Раз, другой, нажали сильнее, и в горле Чансу родился низкий стон, когда пальцы проникли внутрь, раздвигая мышцы, готовя их к желанному вторжению. Он попытался нетерпеливо дернуться, податься им навстречу, презрев болезненное неудобство, но Чэнь не позволил. Линь Чэнь, который постоянно оберегал его. Который любил в нем не просто его самого, но и собственное искусство целителя, вложенное в слишком слабое и очень чувствительное тело.

Ох… прямо-таки чересчур чувствительное, если судить по тому, с каким восторгом Мэй Чансу уже через несколько минут сжимался на драгоценном жезле лучшего друга, вскрикивал, задыхаясь, под каждым толчком плоти, и бесстыдно умолял о новых ударах.

Он выплеснулся резко и сладко, однако скоро – недужный и слабый, он не был стойким бойцом в постельных баталиях, и его желание, хоть и жаркое, выкипало слишком быстро. Любовникам чудесного хули-цзин для наслаждения хватало и такой малости – а Чэнь, похоже, просто владел своим телом настолько, что достигал сверкающего пика вслед за ним одной силой воли.

Линь Чэнь бесцеремонно запихнул его в нательный халат, подвязал, заново собрал разметавшиеся волосы лентой – и лишь потом, задрав рукава своих щегольских одежд до самых плеч, улегся рядом, закинув руки за голову. Сильный, горячий, почти не сбивший дыхания даже на пике наслаждения, а уж теперь и вовсе спокойный.

– Теплого чаю? Поговорить? Спать? – предложил он любезно.

– Почему теплого? – слабо возмутился Мэй Чансу.

– Чтобы ты не обжег свой болтливый язык, – пояснил Чэнь с привычной насмешкой, на которую его друг уже и не обижался. – Я же вижу, что тебе не терпится меня вызвать на разговор.

– Видишь? И затыкал мне рот?

Негодование было тщетно – Линь Чэнь никогда ничего не делал без причины и никогда не руководствовался в своих поступках с ним своей несомненно нечестивой склонностью к шуткам. Это он приберегал для людей посторонних.

– Нет ни одного дела, которое расстройство и волнение сделали бы лучше, и нет никакой пользы телу, уже завязанному беспокойством в тугой узел, переживать его причину снова и снова. Не согласен? Тогда просто считай, что мне не терпелось излить в тебя семя прежде, чем ты успеешь меня заболтать. И ведь неплохо вышло.

– Ну знаешь! Я могу тебе вовсе ничего не говорить, – заявил Мэй Чансу, приваливаясь к его твердому, жаркому плечу. – Ладно, ты прав: не могу. Кому мне еще это рассказать? Я сегодня чуть нечаянно не убил человека. Молодую девушку, вся вина которой лишь в излишнем рвении и глупости.

– Она бросилась под колеса твоей повозки?

– Она изумительно играла на цине, и я имел неосторожность ее похвалить. Барышня восприняла это как поощрение и, гм-м… в общем, решила мне услужить и доказать справедливость поговорки, что мужской рот ничем не разнится с женским.

– О боги, я делю ложе с человеком, который не в состоянии отличить мальчика от девочки! Знал бы способ отобрать у тебя наслаждение, которое сам только что подарил, – непременно воспользовался бы.

Линь Чэнь выразительно фыркнул, и Мэй Чансу подумал, что, пожалуй, поторопился, приписывая другу разумную сдержанность. Чувство юмора Хозяина Архива иногда и перехлестывало через край.

– Чэнь!.. Пусть меня спутал исключительный талант барышни к лицедейству и ее умение переодеваться в мужское – но в игре на нефритовой флейте она действительно хороша, и, знаешь, в тот самый миг я растерялся. Все равно как подносить губам чашку с горячим чаем, а глотнуть – хризантемового настоя с горным снегом.

– Ну, растерялся – и? – Чэнь усмехнулся, глядя ему в глаза. – Знаешь, хитрый лис, для того, кто известен своим красноречием, ты поразительно скупо рассказываешь. И скучно. Давай лучше я…

Он уселся в постели поудобнее, красиво взмахнул руками.

– Смотри и учись. Трогательная история: тебя настолько смутило то, что утехи с девами тебе отныне недоступны, что от неловкости ты чуть не придушил красавицу ее же собственным рукавом. Серьезная жалоба: тебе невыносимо не управлять хоть чем-то вокруг тебя, ты попытался принудить барышню к послушанию и напряжением лисьих чар довел ее до обморока. Страшная сказка: ты потерял над собой контроль до такой степени, что чуть не выпил девицу досуха. И, наконец, самое правдоподобное: от женской инь ты сам лишился чувств, ну а барышня в ужасе то ли попыталась наложить на себя руки, то ли в самом деле кинулась под колеса твоей повозки, честно говоря, мне все равно. Зато теперь понятно, отчего тебя чуть было не доконали расстройство, погода и дорога. Я угадал в последнем случае?

Стоило ли для всех считаться несравненным гением и тонким стратегом, если этого человека Мэй Чансу никогда не мог переговорить?

– Почти во всем – и во всем преувеличил, – только и смог ответить он. – Досада еще никого не доводила до болезни, а что до потока инь… выражаясь неизящно, но точно, я им просто подавился, и девица Гун осталась жива. Но меня тревожит, что в следующий раз лисья сущность внутри меня окажется сильней, чем мое везение.

– Но если не считать этой прискорбной неудачи, ты сделал то, ради чего ездил?

– Конечно. Усталость и легкая хворь несравнимы с тем, что я получил. Я был по-настоящему рад увидеть Тринадцатого дядюшку в добром здравии и в расцвете его таланта. Хвала Небесам, как сочинитель музыки он сделался известен именно под прозвищем, потому падение нашего Дома его не погубило вместе со множеством прочих людей, что служили моим отцу и матери.

Упоминание было мимолетным, но посреди ровного повествования он запнулся на долю мгновения, и пальцы Линь Чэня крепче сжали его плечо. Дело, дело, говорим только о деле!

– Он непререкаемо намерен мне помочь, и в его верности нет ни единой причины усомниться. Со своей стороны, госпожа Шафран участвует в этом деле на принципах чистой выгоды и знает лишь то, что Союз Цзянцзо намерен получить свою долю доходов от развлечений столицы. Она пообещала нам свою помощь в обмен на благоволение Союза. Матушка Шафран умело ведет дела десятка изысканных домов развлечений, а среди ее девушек и юношей найдутся те, кто искусен в игре на пипе и цине по самым строгим меркам и кого она готова отпустить. Тринадцатый господин сможет выбрать из их числа своих учеников, исполнителей его прекрасных мелодий – и его приказов заодно. Уверен, что их совместными усилиями новый дом «Прекрасных звуков» в Цзиньлине заслужит широкую славу – а я тем самым получу в столице безупречную сеть осведомителей, вхожих в самые знатные дома. – Он договорил и вздохнул: – Вот только если будущие прислужники Дома Мяоинь не окажутся слишком ревностны в желании мне угодить, вроде этой барышни…

– Хорошо уже и то, что барышня Гун не вздыхает под твоими окнами, кидая туда попеременно цветы и мандарины. А теперь забудь о ней, неверный, и подумай обо мне!

– И то правда. Рассказывай, удалось ли тебе что-то отыскать?

– Что ты за человек? – Линь Чэнь картинно всплеснул руками, на пол-цуня не достав краем взлетевшего рукава до его носа. – Усомнился в моих способностях, подумать только!.. Конечно, удалось.

Отнюдь не праздное любопытство Мастера Архива двигало этими поисками. Заемная ци, впитанная Мэй Чансу на ложе, держалась в теле недолго, убегая, как вода из неплотно сжатой пригоршни. Не раз и не два он просыпался утром в мягкой постели так, словно всю ночь проработал на рисовом поле: в холодном поту, с ломотой в костях, сведенными мышцами и бешено бьющимся сердцем, которое вдобавок то частило, то пропускало удар.

Найденные списки «Гуй-ху чжуань» дали лишь несколько полезных советов в отношении того, как накапливают жизненную энергию хули-цзин, и все же Линь Чэнь не сдавался. Он просеивал крупицы слухов, вываривал травы, закреплял результат в теле иглами и руками, выдергивая главу Мэй чуть ли не из рук очередного молодца, на твердом копье которого тот только что взлетел к небесам, – и запрещал себе и Мэй Чансу отчаиваться. Разговоры «не так ты ци усваиваешь и не так собираешь ее в теле!» привели их даже к яростной и малоприличной ссоре, когда Чансу всерьез упрекнул своего друга в желании оказаться на ложе третьим – отчего тот долго и преувеличенно смеялся, а потом столь же долго требовал с него извинений.

Как странно устроен мир и как прихотливо сплетаются людские поступки! Линь Чэнь никогда не выражал одобрение его достижениям и столь же намеренно всякий раз напрашивался на похвалу своим собственным. Мэй Чансу всегда громко и цветисто ворчал на множество лечебных процедур, через которые тот его протаскивал, как тянут металл через отверстия для волочения проволоки, и жаловался, что они отвлекают его от дел. При этом Чэнь твердо знал, что тот переломит себя пополам и согласится на любые истязания, но дотянет живым и деятельным до срока исполнения своей мечты, а Чансу был так же уверен, что его друг способен на любое чудо, если требуется отыскать нечто, существующее в Поднебесной или на самих небесах.

***

Море было неспокойным. Лампа-непроливайка раскачивалась под потолком каюты, и тени от нее вытягивались, метались, перетекали со стены на стену. Света она давала ничтожно мало, непригодно ни для каких занятий, но спасибо и на том. Лучше сидеть в тесноте и полутьме, чем ежиться на открытой палубе под солеными брызгами.

– На палубе? Только через мой труп, – авторитетно заявил целитель своему многолетнему больному. – Даже не так: я бы и гневным призраком не пустил тебя мокнуть под дождем.

– Спасибо за заботу, Линь Чэнь, но я все-таки сделан не из соли, под дождем не сразу растаю, а кожаный полог от воды изобрели не мы и даже не наши отцы.

– Что за человек! – Линь Чэнь всплеснул руками, но осторожно, чтобы ничего не задеть в помещении размером чуть больше просторного сундука. – Только бы спорить.

Слава богам всех девяти Небес, при волнении на море тошнота Мэй Чансу не мучила – что оказалось неожиданным подарком хрупкого и болезненного тела. Провисеть половину плавания, подобно мокрой тряпке, на ограждениях борта, страдая от морской болезни, было бы очень обидно и хуже того – опасно. Однако это не значило, что путешествие делалось приятным.

– Ты знаешь, чем еще заняться ближайшие несколько суток?

– Заучивать то, что пригодится тебе на суше? «Учиться и, когда придет время, прикладывать усвоенное к делу – разве это не прекрасно!»

– Учитель Кун-цзы прав в любой своей мудрости, несомненно. Но разве не ты первый принялся сегодня жаловаться, что охрип, повторяя для меня наречие народности ва, на котором мне придется изъясняться ближайший месяц вместо обычной речи, и еще раз пересказывая путеводитель по этим землям, скудный, как ужин бедняка?.

– Как же не устать от непрерывных трудов тебе на благо? Но ты можешь меня отблагодарить. Например, поиграть в любовную игру, модную в этом году среди столичной молодежи, – оживился Линь Чэнь.

– И сколько халатов для этого нужно снять? – Мэй Чансу зевнул.

– Я тебе хоть один сниму! – пригрозил Чэнь туманно. – И да, к накидке из шерсти этот запрет тоже относится. Нет, я предлагаю всего лишь писать мокрым пальцем искусительные знаки на твоей ладони. Отгадаешь полдюжины слов – выиграл. Благородные юноши играют на сочетание уст. Выиграешь – можешь меня поцеловать…

– А проиграю – ты меня поцелуешь? Ох, Чэнь, насмешник из тебя еще больше, чем мудрец, хотя куда уж больше.

Линь Чэнь охотно придвинулся поближе, так что Мэй Чансу почувствовал его дыхание на щеке. Целовать? Писать любовные признания? Излишне. Он и так ощутил в груди быстрое тепло, не имеющее никакого отношения к потребностям вечно мерзнувшего тела, – а тем временем его друг разливался соловьем:

– Рад, что ты признаешь мою мудрость, рожденную, заметь, не где-нибудь, а в стенах Архива! А ведь как подвергал сомнению мои слова, как спорил: «Ехать за знаниями в Восточную Ин?! Зачем? Не нашел ничего ближе этой холодной варварской страны?»

– Я всего лишь напоминал тогда, что, по словам путешественников, это край вечно враждующих земель мелких ванов, в котором лишь недавно научились вести письменность правильными знаками, – чего же ждать от таких людей!

– Ты высокомерен, точно храмовый настоятель, знаешь? И «такие» люди могли бы тебя немало чему научить, а мы, смею напомнить, охотимся даже не за людской мудростью. Надеюсь, ты не подумал, что моя почтенная матушка подшутила над нами и отправила меня за сведениями в намеренно тщетных поисках?

Аргумент, по тяжести сравнимый с гранитной плитой. Не юному лисю-калеке спорить со знаниями четырехсотлетней хули-цзин. Да и вообще, если честно, ее слова предназначались не ему, а ее сыну. Глава Мэй должен был сидеть дома, держать ноги в тепле и строить козни, а за море в Восточную Ин Линь Чэнь намеревался отправиться один. Виданое ли дело, человеку болезному и к самозащите совсем не предназначенному ехать к варварам и, что вовсе немыслимо, грабить храмы?

– У тебя слишком длинный язык, – сказал Линь Чэнь недовольно. – «Грабить храмы», подумать только! Нельзя говорить так про духовные сущности, если не хочешь потерять удачу.

Если в Поднебесной лисы-оборотни жили среди людей привольно и свободно, не стесненные ничьими правилами, кроме законов Неба, то в Восточной Ин, как выяснилось, они вели скрытную жизнь и служили божеству риса, прозываемому ими Инари. «Не спрашивай, зачем лисам божество и в особенности – рис, если не хочешь увидеть предел моей несравненной мудрости», – только и ответил Линь Чэнь на его недоуменный вопрос, какая тут связь.

– Да, мой язык – моя сила, – согласился Мэй Чансу. – Иных способов воздействовать на происходящее вокруг мне просто не осталось, ты же знаешь, друг мой.

– Упрашивать, ныть, выдумывать невероятные, но благозвучные доводы, читать безупречные стихи не к месту, оскорблять так, что человек почему-то чувствует себя польщенным, и командовать, не повышая голоса? Знаю-знаю. Именно так ты вверг меня в состояние помраченного рассудка и заставил взять тебя с собою в путешествие.

– А разве ты мне не отомстил? «Тогда не забудь взять с собой еще три теплых халата, вдобавок к тем пяти, что ты уже сложил, и два плаща из толстого сукна, и телогрейка на беличьем меху тоже лишней не будет». Моя память меня не подводит? Теперь, если настанут тяжелые времена, таким запасом халатов я смогу приторговывать на рынке и безбедно жить.

– Да если бы ты не стал спорить о вещах очевидных, юноша неблагодарный и неразумный, желающий прежде отмеренного срока загнать себя к Желтому источнику и тем самым непоправимо очернить мое лекарское имя, славное по всей Поднебесной...

Боги и демоны, подумал Мэй Чансу, ну что за ребячество! Что за ласковыми глупостями и шуточными выпадами они сейчас обмениваются? И добро бы суровый глава Мэй и беспощадный боец мастер Линь отпустили себя только сейчас, оставшись наедине и без свидетелей, которые могли бы разнести рассказ об этом окрест и непоправимо навредить их репутации. Нет, это было почти привычным и постоянным в их разговорах. Все равно как те пикировки, которые он позволял себе с лучшим другом, когда оба были мальчишками...

Нет! Молчать. Не вспоминать вообще. Что там Чэнь говорит?

– Погоди! Про одежду я понял, а Чжэнь Пин с охраной-то тут при чем?

– Ну как же! Мы бы могли уехать тихо, не начни ты обсуждать наряды, которые должен взять с собою. Точно барышня!

Умение Линь Чэня играть словами, выворачивая их, точно мешочки со сладостями в поисках последнего кусочка вяленого абрикоса, было всегда несравненным. Ведь спорили они тогда изначально вовсе о другом – под силу ли Мэй Чансу путешествие через море и может ли он оставить Союз Цзянцзо на три-четыре луны без своего мудрого руководства. Линь Чэнь упирал на то, что забрать рукопись из храма он может и без слабосильных, а везти страдающего кашлем через бурные воды пролива по ветру и дождю – вовсе неразумно. Мэй Чансу возражал, что сокровенное знание из этих рукописей понадобится именно ему, причем как можно скорее, и что ждать лишние две луны в отсутствие своего лекаря, изнемогая при том от недостатка ци, он не намерен. Ну а потом все это незаметно переросло в торг с Линь Чэнем, как именно должен укутаться глава Мэй, чтобы ему было дозволено выехать за ворота.

– Нет, сам по себе я бы исчез и вовсе незаметно, как роса поутру, – продолжал разглагольствовать тот. – Но и тебя мог бы увести с собой, не оглашая на весь Союз Цзянцзо, что их недужный хрупкий глава собрался в дальнее путешествие! Мы просто сбежали бы, как влюбленная пара, и твой бравый герой Чжэнь Пин, некогда удачно удостоенный твоего внимания, первым же благонравно отвернулся бы, глядя в другую сторону. А вовсе не пал бы тебе в ноги с просьбой взять его и еще две дюжины молодцев для твоей охраны. Я сам наблюдал это бессмысленное зрелище!

– Ты ревнуешь, Линь Чэнь? – спросил Мэй Чансу напрямик.

Онемевший от показного возмущения Линь Чэнь изобразил лицом, руками, плечами сложную (особенно под низким потолком каюты) безмолвную картину, говорящую, что нет, естественно, не ревнует, было бы к кому, и надо растерять остатки некогда великолепного разума, чтобы даже предположить такое!..

– Ты намеревался меня обидеть, Мэй Чансу, уравнивая мысленно с, хм… с подателями мимолетных утех? И это после всего, что я для тебя сделал! Плати возмещение за обиду.

– Поцеловать? – он приподнял бровь.

– Поцелую я тебя сам, после того, как перестану обижаться! Стихи, разумеется.

Мэй Чансу подозревал, что, если ему, не приведи Небо, случится когда-нибудь действительно обидеть Линь Чэня, тот сделается вежлив, заботлив и холоден, как порыв ветра с горных вершин. А просьба о стихах и обещание поцелуя, напротив, намекали на сладостное продолжение.

– Вот так? Без бумаги, без кисти, без чарки подогретого вина? Хотя что я говорю! Сейчас и чашечка свежезаваренных «игл серебряного пика» – недостижимая мечта.

– Чансу. – Палец аккуратно лег ему на губы. – Горячее тебе не помешало бы, но неужто я тебя не знаю – после первой же чашечки вина тебя пришлось бы уговаривать не читать стихи, а, напротив, прекратить это занятие. Причем чужие стихи. А их я готов зачесть за доказательство твоей образованности, но никак не раскаяния.

– Недостойный сокрушен и может ответить высокоученому другу разве что своим слабым подражанием Цао Чжи:

Берега не разглядеть – шторм на многие ли вокруг;
разбиваются волны со стоном об утлую лодку.
Нечем умилостить небо – смиренно склоняюсь
я перед гневом дождя, что мне хлещет в лицо.

– Я же говорю, классическая столичная образованность. Выкрутился, – проворчал Линь Чэнь, успешно пряча усмешку. – Чем тебе может ответить скромный уроженец цзянху? Вспомнить что-нибудь простое и общеизвестное из Книги Песен?

Рождается заново в небе луна,
Безмерно прекрасна и вечно юна,
А как же иначе? У лунного зайца
Бессмертием снадобья ступка полна.
Быть может, он крошку обронит с небес,
Чтоб слабый окреп и недужный воскрес –
Но в гневе небес и волнении бури
От лунного лика не ждите чудес!

– Но в «Ши цзин» ничего такого не было, – кротко возразил Мэй Чансу.

– Могли бы из вежливости промолчать, блистательный господин, а не обнажать в словах несовершенство моей памяти! – тот уже вовсю веселился.

«Не обижай лекаря», «без шуток мы не обойдемся» и «будь счастлив находиться в обществе человека, который соображает не медленней тебя», и все это в восьми строках. Больше, чем Мэй Чансу восхищался руками Линь Чэня, он любил только его ум.

– Чем из вежливости промолчать, лучше из почтения ответить. – Он нащупал ладонь Линь Чэня, накрыл ее своею и проговорил тихо:

Свет луны не согреет осенней ночью,
не излечит раны настой целебный.
На рассвете ветер принесет ли песню,
что нежна, как руки дорогого друга?

– Я бы поддался на твою лесть, – близкий шепот Линь Чэня щекотал кожу и заставлял сильнее биться сердце, – если бы не знал тебя так хорошо. Твое небрежение к себе самому, твои метания между долгом и самоуничижением, твое упрямство… Должно быть, я лишился рассудка, раз даже это мне в тебе мило. Не того человека зовут ветротекучим, воистину!

Ветер тревожит воздушные колокольцы
И улетает, их не заметив ропот.
Я дуновенье ветра поймаю в веер –
Но опасаюсь, что он и меня покинет.

«Не покину», – хотелось ему ответить, но оба знали, что это лишь вопрос времени, вот незадача. Ни с кем ему не было так легко, как с Чэнем, единственным, кто оставался рядом с ним по собственной воле, а не под влиянием лисьих чар – однако все искусство Линь Чэня не могло вернуть ему здоровье или хотя бы привести его самого и его недуг к твердому перемирию. А для достижения цели ему требовалось быть сильным, а вовсе не счастливым.

Но может быть… Лини с горы Ланъя уже один раз совершили чудо, вернув ему человеческий облик и голос. Мало ли еще какие источники волшебства таят в себе дикие земли Восточной Ин и их лесные храмы?

Вместо любых слов он поймал руки Линь Чэня и поднес к губам. Они пахли травами и кисловатым металлом – от рукояти оружия, от пряжек дорожных сумок или от заклепок наручей, сейчас прикрывавших обычно плещущие рукава. Эти пальцы были воистину железными, когда держали меч или разминали зажатые мышцы, точными – когда отмеряли капли зелья и воздействовали на точки ци, и горячими – когда ласкали его, разжигая страсть. А Мэй Чансу так хотелось тепла – и сейчас уже он сам памятливо принялся щекотать языком его ладонь, прикусывать пальцы, окутывать кожу дыханием, пока не поймал короткие, едва слышные вздохи. И лишь тогда отпустил его запястья и ответил:

Приморозил мне руки осенний ветер:
Заплутавший, стонет в ветвях сосновых.
Не разжечь остывших углей в жаровне –
без бесед с тобой как в ночи согреться?

Линь Чэнь с улыбкой покачал головой и запустил руки под полы его халата.

– Вот так? Ты готов сочинять мне стихи и целовать руки ради такой простой вещи, а, Чансу?

– Мой ответ на твою подначку будет еще проще, – возразил Мэй Чансу, незаметно подаваясь ближе, сползая по сидению в его руки. – Еще!

– Ну раз ты так настаиваешь… – Ладони легли уже на ягодицы, стиснули их ровно настолько, чтобы в глубине горла Мэй Чансу родился стон. Нет ничего проще соединения тел – и не было ничего, что бы он так желал в эту секунду. – Сейчас все будет, драгоценный мой.

Последние стихи Линь Чэнь договорил уже ему на ухо:

Раскинулся ночи полог,
Расстелено одеяло.
Согреется с телом тело,
Душа сольется с душою.
И, даже глаза зажмурив,
Ты ночью увидишь звезды.

***

Общий зал в паломническом доме был круглым, высоким, и к крыше поднимался центральный столб, весь изрезанный алыми и серыми угловатыми узорами. То, что они были алыми и серыми, а не грязными и закопченными, стало ясно, когда внесли светильники. Толстые свечи теплились в тяжелых глиняных подставках, в их свете одеяния прислужников казались такого же цвета, как медленно вытекающая из жил кровь. Очень зловеще.

Нет, толпа паломников зловещего явления не оценила. При появлении людей в красном загомонила радостно, хоть и совершенно непонятно для Мэй Чансу – знания наречия ва пришельцу из Поднебесной хватало разве чтобы договориться о еде и ночлеге или отличить запрошенную цену в две медные монеты от десяти. Сам же Чансу прикрылся рукавом, чтобы не захихикать невоспитанно. Недостойно человека образованного глумиться над обычаями варваров, но яркие, полосатые, завязанные пышным бантом ленты, которые поддерживали под коленями широченные холщовые штаны, смотрелись весьма забавно. Такими же лентами были подвязаны и сплошные рубахи без запаха.

«Здешний народ живет небогато, ест из бамбуковой посуды, риса не сеет, знает широко лишь холст и шерсть, а еще бумажные ткани, шелк же остается только для знатных ванов, и то – некрашеный. Нравом эти люди веселы, не развратны, пристрастны к выпивке...» Ох уж эти авторы путевых записок с их чванливым высокомерием. Если им верить, так стоило бы взять из дома три запасных короба шелковых лент и заколок, и был бы он первый богач в этих краях? Вот только хоть его спутники по путешествию и обходились без шелковых халатов, но мехов на них было не меньше, чем на столичной знати в морозный день.

Люди в красном запели и пошли по кругу, предлагая каждому какие-то кулечки, пахнущие жареным маслом. Интересно, что это такое?

Увы, спрашивать Мэй Чансу было не у кого. Линь Чэнь, исполняя ту часть паломничества к храму, которая и должна была привести их к цели, на эту ночь его покинул. Предварительно пояснив, что здешняя богиня от смертных подношений не просит, а вот в качестве даров ее посланникам-кицунэ преподносят сласти, рис, тофу, крепкое пиво... и свои сны. Молодые здоровые мужчины должны переночевать в пристройке храма, если хотят, чтобы за них замолвили слово перед божеством. При этом объяснении Линь Чэнь так выразительно подмигнул, словно имел дело со слабоумным, не понимающим намеков. А Мэй Чансу подумал, что ему даже жаль хули-цзин, желающую в эту ночь получить в обмен на любовь свою порцию силы у красивого иноземца – зря размечталась, сестрица.

Сидящий слева от него старик в мешковатой расшитой рубахе цвета бамбуковых листьев обменял предложенное на мелкую монету и с удовольствием запихнул в рот.

Эх, была не была!

Должно быть, в начинку теплого конвертика размером с цзяоцзы были добавлены дурманные травы. Неведомая еда расцвела божественным вкусом на языке Мэй Чансу, и тот с удивлением ощутил то, чего с ним не случалось давным-давно: осознание, что он обычно питается чаем, жидкой кашей и пилюлями – и сейчас попросту голоден.

Он дернул служителя в красном за рукав и сунул ему серебрушку. Тот радостно улыбнулся, показав все зубы, и горка невзрачных жареных свертков легла на бамбуковое блюдо перед Мэй Чансу.

К еде пошел бы глоток теплого вина, но, по правде говоря, Мэй Чансу почувствовал себя захмелевшим от одной пищи (если там в начинке свертка из жареного тофу все– таки завернуты хитрые травы, Линь Чэнь ему, несомненно, выговорит за неосторожность. Впрочем, раз здешний шэнь отвечал за рис и плодородие, неудивительно, что еда под его покровительством была вкусна). Он доел все разом, самым неизящным движением облизал пальцы и вдруг обратил внимание, как сосед справа – молодой, с длинными гладкими волосами, уложенными в прихотливые волны и петли, как у придворной красавицы, и с мечом в хорошо выделанных ножнах поперек колен, – таращится из полутьмы, не сводя с него темных глаз.

К доброй пище – сладкое послевкусие? Решать было только ему самому. Линь Чэня никогда не волновало, кого он берет себе на ложе. Нет, не так: его друг беспокоился лишь о том, чтобы выбранный Мэй Чансу счастливчик мог одарить его нужной дозой ци без вредных примесей (а значит, страдающие дремучими суевериями, больные, переодетые в мальчиков женщины, практикующие даосы и потомки чудесных существ исключались по определению). И уж точно он будет не против, если Мэй Чансу заранее позаботится о запасе сил. Они понадобятся уже с рассветом. Если у Линь Чэня все получится с заимствованием записей из храма, им придется бежать далеко и не мешкая. (Хотя это же Чэнь, у него не может «не получиться» добиться цели – разве что добытое им вожделенное сокровище знания в конце концов окажется ненужной пустышкой). Значит, надо было спешить.

Как известно, герой Ли Бин победил змеевидного дракона фэйи, просто задав тому вопрос, как он умудряется передвигаться на сотне ног одновременно. Чудище задумалось, запуталось и опасности уже не представляло. Памятуя об этом, Мэй Чансу никогда не думал, каким именно образом напускает на жертву лисьи чары, когда того желает. Он просто знал, что молодого мужчину рядом накрыло их пьянящей волной, и не сомневался, что тот выйдет за ним в ночь, точно скакун на поводу, и что, несмотря на разность наречий, им не понадобится много слов, чтобы объясниться. Это же так легко: улыбнуться, повести глазами, прикусить губу, поймать напряженный темный взгляд и тут же опустить ресницы. Мэй Чансу достал из сумки склянку – масло, поднялся неспешно и пошел к выходу, чуть не задев избранного им мужчину широким рукавом халата, да еще в дверях оглянулся.

Двор пустовал по ночному времени. Луна таращилась сверху, круглая и яркая, заливая его светом. Высокие перила веранды были гладкими от сотен человеческих прикосновений за множество лет. Мэй Чансу облокотился на них и стоял неподвижно, пока не почувствовал, что крепкие руки обняли его за плечи. Он быстро накрыл чужую ладонь своей – как сверчка прихлопнул – и вложил в нее склянку. Сдавленное, совершенно непонятное, но явно восхищенное ругательство молодого варвара было ему ответом. «Т-с-с!» – возмущенно одернул его Мэй Чансу, и тот смолк, подчинившись.

«Не хочу его слушать, – твердо сказал себе Чансу. – И смотреть ему в лицо тоже не хочу. Это просто очередная порция силы для меня; молодое, крепкое тело, твердое копье, на которое можно нанизаться, короткое удовольствие, резкое и захватывающее дух, словно падение».

Холодным воздухом мазнуло по ногам, когда незнакомец задрал подолы его халатов. Жесткие пальцы принялись мять ягодицы чуть не до синяков и отпустили лишь затем, чтобы уже намасленными толкнуться в задние врата, надавить, проникая в его тело без излишних церемоний и нежности. Видно, в этой земле было не в обычае устраивать долгие любовные игры и даже поцелуи: одной рукой тот готовил к проникновению его нутро, другой – обхватил мужскую плоть, заставляя Мэй Чансу подаваться то вперед, то назад и чувствовать все острее с каждым движением.

Горячее дыхание над ухом тоже сделалось тяжелее, и Чансу почти точно угадал миг, когда пальцы уступили место янскому орудию, крепкому и толстому. Пускай, щадя его хрупкость, нечаянный любовник вводил плоть медленно, враскачку, раздвигая себе путь частыми неглубокими толчками, однако на подготовку много времени не потратил. Все произошло без поцелуев, без ласк языком, без привычного уже Чансу томительного затягивания мига решительного штурма. Было болезненно, остро, ярко. Мэй Чансу, муж утонченный и изысканный, по-простому закусил край дорожного плаща, чтобы не закричать.

Незнакомец перехватил его обеими руками за бедра и начал мерно наносить один удар плотью за другим. Мэй Чансу налег грудью на перила – прочные, удобные перила, – потому что ноги не желали его держать, когда удовольствие спазмом прошивало все тело. Воистину, гостю из Поднебесной повезло встретить мужа, опытного в весенних битвах и южных утехах, который не собирался ограничивать свой путь простой сотней шагов. Но не с хули-цзин ему было тягаться. Чансу сжал собственную плоть в кулаке и принялся двигать рукой, все резче и быстрей. Накатившее на него освобождение плеснуло незримой волной, омывшей его всего и раскатившейся вокруг него, точно вода с отряхивающейся собаки, – и мужчина, имени которого он даже не знал, хрипло вскрикнув, излился в его тело.

Благодарение всем богам девяти небес за малые милости их, и особенно – тому божеству, которое приглядывает за обладателями пушистых хвостов! Жизненная сила, теплая, как вода в целебном источнике, согрела суставы, унося привычную и потому незаметную ноющую боль, наполнила крепостью мышцы, смыла сонливость, даже сердце забилось полнее. Он остро пожалел, что Линь Чэня нет рядом, чтобы хоть немного закрепить в теле этот благодетельный прилив. Да, всякий раз эта попытка оказывалась тщетной, а результат преходящим, но Чэнь не отчаивался. По крайней мере сейчас Мэй Чансу отхлебнул ци вволю. Даже руки дрожали, когда он одергивал халат.

Молодой парень с прической из причудливо заплетенных кос пал перед ним на колени, обняв его ноги, смеясь и что-то восторженно лепеча. Мэй Чансу не понимал из его слов почти ничего и только благосклонно улыбался. Несомненно, тому было сейчас очень хорошо, но не до коленопреклонения же! Или бедолаге до сих пор так фатально не везло с возлюбленными? А Чансу его облагодетельствовал… забавного такого. Свирепое выражение на почти девичьем гладком лице с подведенными глазами смотрелось преуморительно.

«Да ладно тебе, ретивый!» – Мэй Чансу без слов махнул рукой и пошатнулся. Сегодняшняя порция ци оказалась щедрой, в полной гармонии с тем восторгом, что заставил его случайного возлюбленного пасть на колени. Ноги, как во хмелю, одновременно заплетались и хотели пуститься в пляс – привычный отклик слабого тела на вливание ци, ничего страшного, но вышло приятно, когда его, точно нежную деву, подхватили на руки. Только почему в ту сторону… дверь в дом вроде по правую руку… «эй, парень, ты определенно переоценил свои силы, вознамерившись отнести меня на сеновал и продолжить!»

Когда черноглазый действительно сложил его на плащ поверх груды сена, Мэй Чансу попытался составить в уме из непривычных слов дружелюбный, но решительный отказ. Не успел. Он едва-едва подобрал первую фразу, борясь с опьянением ци, как этот плащ уже завернули, накинув ему на голову и надежно его спеленав. И швырнули живой сверток на лошадиную холку.

Мэй Чансу забился, как выдернутая из воды рыба, со всей своей временной силой, но его держали крепко, а лицо уткнули в лошадиную шкуру так, что от резкого запаха он задохнулся и засвербело в носу. Послышался щелчок плети, и лошадь рванула с места, несмотря на двойной груз.

Украли! Как дикие кочевники – пригожую девицу! А вовсе не как берут в плен врага или лазутчика, уж в этом бывший командующий знал толк; похититель не пытался ни оглушить его, ни руку завернуть, чтобы он не сопротивлялся, ни причинить еще какой-то вред. «Украли! Линь Чэнь меня убьет – когда прекратит надо мною смеяться». Чансу дернулся и вдруг сообразил, что, если слетит с лошади на всем скаку, да еще спеленутый – сломает себе шею, вопреки всем благожелательным намерениям черноглазого.

– Пусти меня! – глухо вскрикнул он. Руки, держащие его, прижали чуть крепче, только и всего. Потом лошадь пошла шагом, звук от копыт сделался глухим – похоже, они свернули с тракта в лес. Еще немного тряски и неизвестности, и его сгрузили на землю, сели на бедра поверх и принялись чем-то опутывать ноги. «Пусти!» – задергался Мэй Чансу совсем уж отчаянно, не обращая внимание на голос, успокаивающий его плохо различимыми словами, но с интонацией человека, который стреноживает норовистого коня. Он забарахтался в плотной, пахнущей пылью и лошадиным потом ткани и все-таки содрал ее с головы – лишь затем, чтобы похититель тут же крепко перехватил его за запястья, несмотря на все сопротивление.

– Отдай… отпусти, – выговорил Мэй Чансу на наречии ва. Слова ворочались во рту, как камешки.

– Нет! – радостно улыбнулся этот кретин, сноровисто связывая ему руки. Он прибавил еще несколько непонятных слов, а потом Чансу разобрал: – …Инари привела кицунэ. Ты сам выбрал меня, сам…

Последнее слово снова оказалось незнакомым, но, вне сомнения, означало то, что в похабных песнях именуется скачкой на багровом коне.

– Один! – выкрикнул Чансу поспешно. – Один раз. Больше – нет.

Похититель напоследок украсил еще одной, шелковой лентой его шею (шелковой! подумайте, какая роскошь!) и разжал руки. Чансу неловко сел, повернулся. Полная луна отлично освещала поляну, на краю которой возвышался резной камень.

– Много! Инари… – дальше явно шли славословия их божеству, сопровождаемые жестом в сторону резного алтаря. – …тебя подарила. Принесешь удачу…

– Я – смерть, – произнес Мэй Чансу, стиснув зубы и будучи совершенно уверен, что в глазах черноглазого выглядит не опаснее домашнего хорька. – Не подарок. Съем.

– Ты – кицунэ, – пожал тот плечами и принялся развязывать свой пояс. – Молодой, еще по-человечески плохо говоришь. Любишь мужчин. Теперь мой. Я воин, мое копье сильное, будешь доволен много раз, подаришь мне удачу. Отдарюсь владычице кицунэ своим… – снова незнакомое слово, но еще тот выразительно похлопал себя по паху, чтобы необразованный лис уж точно разобрал, о каком драгоценном орудии идет речь.

Дикий народ, дикий лес, невероятный идиот, укравший его и желающий пролить семя на алтарь в благодарность божеству, а Мэй Чансу дальше использовать по-простому как грелку для постели и ножны для меча, в твердой уверенности, что тот только этого и хочет! И он сам, связанный, как раб на рынке перед продажей.

Гнев подступил к горлу, как горькая желчь. Гнев – и досада на собственную глупость. Как он мог позволить себе потерять бдительность! «Тоже мне, целеустремленный мститель, об одном и думающий!»

Чансу заставил себя встряхнуться. В конце концов, он же лис, и к тому же человек просвещенный! Неужели он не сможет обвести вокруг пальца какого-то варвара? Силой справиться с крепким воином у него шансов не имелось даже в лучшие дни. Но ум и изворотливость помочь были должны. Возможностей немного, но…

На ум вдруг пришла неприятная история с барышней Гун. Когда он сумел глотнуть ее ци, приняв девушку за мальчика, – и его этой силой его вытошнило, а барышня, молодая, здоровая и безукоризненно владеющая своим телом, надолго лишилась чувств. Он попробовал вспомнить в точности, как это было, как его душа точно вывернулась наизнанку, поставив преграду потоку ци, – и внезапно решился.

– Сильный воин? – произнес Мэй Чансу своим самым шелковым, обольстительным голосом. – Можешь много раз? Не боишься?

Он сделал маленький шажочек по траве к раздетому, с готовым к бою вздыбленным естеством, варвару. Еще шажок и еще. Взгляд в глаза.

– Возьми меня. Покажи Инари. Пусть радуется.

Похититель рассмеялся и хлопнул себя по ляжкам:

– Да! – выкрикнул он, – да... Инари-богиня, тебе...

Ах, как жаль, что Чансу не понимал его до конца. Насколько было бы легче, если бы он знал это варварское наречие. Уж тогда бы он заворожил, задурманил этого болвана, не прибегая к таким крайностям.

Желание, которое он испытывал к забавному варвару, сейчас уже испарилось до последней капли, но воин должен уметь приказывать своему телу и тогда, когда тело этого не хочет. Он опустился на колени у грубого алтаря (под левое попался какой-то корень, он охнул и незаметно сдвинулся), прогнулся и выжидающе замер, вводя себя в состояние, близкое к медитации, и молясь всем существующим божествам, чтобы приступ кашля не настиг его не вовремя, а нечаянная боль не выбила из сосредоточения.

Он не ждал особой деликатности, но варвар его удивил. На копчик полилось влажное, пальцы размяли южные врата, еще не совсем сомкнувшиеся после прошлого раза, и меч вошел в ножны одним плавным толчком.

Соитие было одновременно противным и сладким. Мэй Чансу стиснул зубы, думая лишь о том, чтобы не переставать двигаться. «Ну почему нельзя получать ци от музыки или хорошей поэзии, почему именно так?»

Он чуть не пропустил тот момент, когда варвар вдруг вскрикнул глухо и навалился на него. Но все-таки успел. Словно бы выкрикнул «нет», но не словами и не телом, а чем-то, не имеющим названия, взорвавшимся, точно горшок с порохом, у него под ложечкой. Он не открывался сейчас удовольствию, и не столько возвращал чужую ци, сколько отдавал свою, и это казалось невыносимым: даже дышать на мгновение сделалось тяжким трудом, и он испытал томительный страх, что все, конец, что он замахнулся на вещи свыше своего предела... А потом ощущение схлынуло, оставив только тошноту и озноб, но уж на такие мелочи можно было не обращать внимания.

Чужое тело давило на него теперь неподвижным грузом – бесчувствие, в которое впал варвар после удара ци, оказалось по-настоящему глубоким. Мэй Чансу неловко дернулся, сбрасывая с себя незадачливого похитителя.

«Инари, – мысленно обратился он к местной богине, – не сердись на меня. Во всем виноват этот дурак. Помоги неразумному лису».

Он простерся в земном поклоне перед алтарем, прямо как был – с задранными на спину подолами, в потеках чужого семени, связанный, униженный самим происшествием, а не любовной схваткой. Но местная богиня, наверное, и вправду любила лисье племя: стоил Чансу выпрямиться, халаты сами стекли вниз, а лента на руках растянулась. Он дернул конец зубами, развязывая узел, и, ругаясь шепотом, взялся освобождать ноги.

Надо было уходить и как можно дальше, пока не очнулся похититель. Кто знает, что еще придет ему в голову?

Ноги у Мэй Чансу еще запинались, но разум, слава всем богам, прояснился – и не дал ему убежать в чащу. Хождение по лесу – особое искусство, освоенное юным сыном семьи Линь на ежегодной охоте и полностью утраченное слабосильным Мэй Чансу. Как и умение ездить верхом, к сожалению; было бы куда быстрее увести чужую лошадь, но совсем не полезно свалиться ей под копыта. Пришлось поспешать, хромая, по утоптанной тропе, выводящей от лесного святилища... куда-то. Лучше довериться дороге, чем брести по ночной чащобе, где потеряться – проще простого. Перекинутым через луку седла кулем его везли недолго, возможно, он скоро выйдет к людям.

Но по телу постепенно разливалась слабость, точно после тяжкого труда. Сводила мышцы, наливала болью суставы, заставляла ощущать свежий ночной ветерок как лютый ознобный холод, не давала сделать полный вдох. Набранное во время первого соития он не просто растратил во втором, но и выжал себя сверх меры. Было ли вообще разумно с его стороны использовать драгоценную ци как дубину, чтобы оглушить ею по темечку незадачливого похитителя? «Никогда не принимай важных решений в тот момент, когда тебя опьяняет заемная сила», – драгоценные слова, которые следует выписать киноварью на листе наилучшей бумаги и повесить перед глазами.

Линь Чэнь, без сомнения, обложит его отборнейшими ругательствами и целебными припарками, едва увидит.

Ох, Чэнь! Если тот проделает все скрытно, то вместе с добычей вернется на постоялый двор к утру, если случится непредвиденное – может и среди ночи явиться за своим спутником, чтобы подхватиться и бежать. И не найдет его на месте!

Надо было спешить, но Мэй Чансу остановился, согнувшись, уперев ладони в колени. Что-то скручивало его изнутри, не боль даже, а словно бы грызущий внутренности голод. Есть ему никак не могло хотеться – вечером он навернул столько жареного тофу с рисовой начинкой, что чуть ли не раздулся, словно самец лягушки по весне. Может, это жажда? Стоило только подумать о воде, и губы запекло, а язык присох к нёбу. Мэй Чансу ругательски выругал свою слабую натуру, заставляя себя распрямиться и идти.

«В походах, что ли, не бывал, неженка? Когда по жаре, да в панцире, с мечом на поясе, с поклажей за спиной, и в гору – а из фляги пить только на привале, маленькими глотками, это новобранцам первым делом объясняют… Вот-вот. Пока тебя не прихватил кровавый кашель, оправданий для лени нет и быть не может. Нога за ногу, пошел!»

Когда он расслышал журчание воды, его посетили одна за другой сразу две мысли, подобно тому, как отшельнику в уединении в награду за его аскезу являются сразу две небесные феи. Первая – что ему уже мерещится всякое от жажды, а вторая – что, оказывается, не так он и обессилел и ковылять через кусты к лесному ручейку может весьма прытко. Ничуть не задумавшись о чистоте одежд, он рухнул на колени и локти возле узенькой извивающейся струи. Возможность напиться показалась ему верхом роскоши и даром богов.

От первого же глотка одновременно приутихло жгучее ощущение внутри и засвербело в горле, напоминая про притаившийся кашель. Вставать не хотелось. Хотелось так и стоять на четвереньках, подобно неразумному зверю, а лучше – и вовсе лечь в теплую кучу подгнившей листвы и проспать там по меньшей мере до утра. Но он с усилием поднял голову…

…И увидел глядящую на него сверху пару внимательных черных глаз.

Это была не белка и не птица: с ветки, нависающей над ручьем, его разглядывало человеческое дитя – или дух, успешно им притворяющийся.

«Не бойся», – машинально хотел успокоить его Мэй Чансу, но подумал, как глупо это прозвучит. Его – и бояться! Тощего, хилого, не способного и со своим телом совладать. Да и ребенку не старше восьми весен от роду нечего делать в ночном лесу, и глазищи у него не будут такими большими, все видящими в пробивающемся сквозь кроны скудном свете луны. Значит, перед ним лесной дух, судя по той легкости, с какой он распластался на дереве и вдобавок уморительно шевелил носом, буквально принюхиваясь к незнакомцу. Может, даже лиса-оборотень, которой любой облик подвластен – и если так, не дай боги, здешний хули-цзин распознает в нем калеку и решит загрызть из самых благородных чувств!

Мэй Чансу сел, неловко опершись руками о землю, принял подобающую достойную позу и произнес красивым голосом, за который и учителю-ритору не было бы стыдно:

– Спасибо, прекрасная у тебя вода и очень вовремя пришлась.

Он вдруг подумал, что местный дух может и не понять наречия Поднебесной, а потом сам устыдился этой неразумной мысли, подобающей лишь суеверному землепашцу. Дух – и не поймет, как же!

– Пей! – благосклонно сообщил ему дух с дерева, подтвердив, что чудесным созданиям все языки подвластны. А вот красноречие – не очень. И одеждой ему служил не изысканный шелк, а какие-то многослойные серые тряпки: то ли он искусством иллюзий владел не слишком хорошо, то ли добросовестно копировал того, с кого взял облик.

– Спасибо, я уже, – вежливо отказался Мэй Чансу. – Лекари запрещают мне много студеной воды, хотя она такая вкусная. Это твой источник? Ты здесь живешь?

Дух зацепился ногами за ветку и свесился сверху вниз, подобно летучей мыши. Сейчас его лицо было в паре чи от лица Чансу. Лицо обычного ребенка, только очень чумазого, насколько он мог разглядеть в свете полной луны, вовремя вылезшей из-за туч.

– Здесь, – сказал ребенок. Подумал и добавил: – Там.

– Там? – Чансу показал рукой в ту сторону, куда посмотрел дух... Или все-таки не дух? Мальчишка был слишком живым: перемазанный, со шмыгающим носом, пахнущий пылью и потом. Но что такой ребенок делает один ночью в лесу?

Мальчишка вдруг насторожился, повел носом, как охотничья собака:

– Плохой.

Мэй Чансу удивился, привстал, наступил неловко, под ногой хрустнул сучок. Чудной ребенок в тот же миг скривился, свесился с ветки еще ниже, ухватил его обеими руками за плечи и дернул. И в руках младенца взрослый человек взлетел на дерево, как фейерверк – в небо во время празднования Нового Года.

– Ого! – он не сумел сдержать удивленного вскрика.

– Молчи! – шикнул на него мальчишка. Он сидел на дереве так же непринужденно и изящно, как наложница из хорошего дома – на диване, да еще удерживал Мэй Чансу за плечи в крепком, как железном, захвате. Тот, с прискорбием ощущавший сейчас всем седалищем корявый, твердый и узкий сук, не мог не оценить этой помощи по достоинству.

Вскоре и он расслышал торопливый топот копыт по дороге, с которой сам только недавно убрался. Топот удалялся туда, куда дул ветер – то есть кто-то ехал от лесного алтаря к опушке леса. И нетрудно было догадаться, кто именно. Молодой любитель лис-оборотней очнулся и то ли поехал на поиски беглеца, то ли просто покидал место крушения своих надежд. У Мэй Чансу аж холодный пот на лбу выступил, едва он представил, что мог бы с ним не разминуться. Дело бы не обошлось любовным соитием на лесной тропинке, варвар мог решить и в жертву его принести, раз на другое не сгодился!

Топот стих вдалеке, и тогда без предупреждения ребенок соскользнул с ветки, потянув Мэй Чансу за собой. Тот не успел мысленно воззвать к богам «спасите мои кости!», как ощутил знакомую плавность движения. Искусство парящего полета, которое с таким совершенством выходило у Линь Чэня и которым тот несколько раз пользовался, чтобы облегчить своему немощному другу опасный путь по лестнице или крутому склону. Но одно дело Линь Чэнь, который в искусстве владения своим телом стоял в глазах Мэй Чансу лишь на ступеньку ниже небожителей, и другое – дикое, едва владеющее речью чумазое дитя тех лет, когда еще играют в кунчжу и «крутись-волчок»!

Линь Чэнь бы разобрался в этой загадке…

– Мне нужно на постоялый двор, – торопливо сказал Мэй Чансу, одергивая халаты, – понимаешь меня?

Удивительный ребенок смотрел на него круглыми глазами и молчал.

– Туда, где едят и спят, – он жестами показал то, о чем говорил.

– Нет, – мальчишка помотал головой, – нельзя. Камни. – И замахнулся характерным жестом. – Пойдем. Спать там.

– Пойдем со мною. Я не позволю кидать в тебя камни, – заявил Мэй Чансу со всей твердостью. – Но мне очень надо туда. Мой друг будет ждать меня там и расстроится, если не увидит. – Он помолчал и прибавил: – И он тоже не даст тебя в обиду, будь уверен,

– Хороший? – спросил мальчик с подозрением.

– Хороший, конечно. – Еще бы. Очень, очень хороший Линь Чэнь, который заботился о нем все эти годы.

– Пахнет как ты? – въедливо допытывался ребенок. – Как наверху?

Сперва Мэй Чансу изумился. Исходящий от него запах говорил лишь о том, что он болен застарелым недугом, а еще – что после невоздержанного поведения ему следует посетить купальню и до тех пор желательно никому на глаза не показываться. Но «наверху» задало иное направление его мыслям. На холме стоял храм, куда ушел на эту ночь Линь Чэнь. Храм, который постоянно посещали лисы. Что, если этот малыш тоже лисенок? Отсюда и запах лиса для него знаком, и способности у него необычные... наверное.

Но кто разберет это сейчас, в полумраке ночного леса? В любом случае, нужно было вернуться на постоялый двор как можно скорей и показать Линь Чэню ребенка, говорящего на их наречии и владеющего искусством парящего полета. И это в стране северных варваров, подвязывающих штаны бантами и похищающих заезжих лисов.

***

Молодой мастер Архива, полулис и грабитель сокровищниц, бодро шагал по дороге, заливаемой серым предрассветным маревом.

Храм Инари оказался больше страшилкой, чем опасным местом. Никакой грозной стражи, погони, спрятанных ловушек, тайных плит и выскакивающих из стены копий. Если только не забывать возможный гнев лис за вторжение – и для его умиротворения вместо похищенного Линь Чэнь оставил небольшой, но щедрый дар. За рукопись на бамбуковых дощечках, неизвестного пока содержания, – инкрустированную золотом и перламутром статуэтку старинной работы. Хули-цзин из красного оникса топорщила уши, а в ее приоткрытой пасти угадывалась улыбка. Примерно такая, которая тронула сейчас губы самого Линь Чэня, когда он еще со двора разглядел худую сутуловатую фигуру в незакрытом ставнями окне. Помахал рукой и поспешил в дом через общий зал, где было пусто, только сонный слуга подкладывал дров в очаг.

– Ты соскучился или что-то случилось? – вопросил Линь Чэнь драматично, появляясь в дверях. – А, знаю. Случилось. Тебе отшибло память, и ты забыл, что я не велел тебе сидеть на сквозняке. Или нет, все-таки соскучился по моим замечательным припаркам с горчицей?..

Удачно выполненное дело наполняло его облегчением и будило нечестивое чувство юмора, болтливость, ну и еще кое-какие мимолетные желания, ради которых стоило оказаться в помещении за плотно затворенными дверьми.

– И я тебя тоже люблю, Линь Чэнь, – ответствовал Мэй Чансу невозмутимо, отчего-то не впуская его в комнату. – Да, соскучился, нет, по тебе самому, и да, случилось нечто важное, сейчас расскажу. Но сначала уточню для порядка, удачным ли оказался твой поход?

– Если знание – это благодать, то благословение здешнего божества точно с нами, – заметил Линь Чэнь витиевато. Умный да поймет намек… Кстати, а на что это намекает Чансу? – Ты что, любовника в комнате спрятал? Он настолько нехорош собой, что ты стыдишься мне его показать? Желаю видеть немедля этот образчик дурного вкуса или хотя бы его ничем не прикрытые тылы, когда он будет от меня удирать…

Это он договаривал, уже взяв Мэй Чансу за талию и попросту переставив его в сторону, как драгоценную объемистую вазу из наилучшего фарфора.

Вихрь, налетевший на него, Линь Чэнь в первое мгновение счел вредоносным явлением природы и молниеносно, не думая даже, задвинул Мэй Чансу себе за спину. У вихря были маленькие, совершенно каменные кулаки, вызывающая уважение скорость движений и твердое, но неразумное намерение нанести вред персоне Линь Чэня. Чэнь ухитрился перехватить руку нападавшего, но тот, извернувшись, сделал такой прыжок с оборотом, что только необходимость соблюдать тишину удержала Мастера Архива от громкого одобрительного восклицания. Мэй Чансу что-то возмущенно выкрикивал у него за спиной, пока Линь Чэнь пустил в ход обе руки и свой несравненный разум – и все же поймал нападавшего.

– Ты, неверный, ты успел не только впустить к себе любовника, но и завести ребенка? – спросил он, удерживая брыкающееся дитя самого нежного возраста.

– Отпусти! – хором сказали дитя и почтенный глава Мэй.

– Вот еще! – оскорбленно парировал Линь Чэнь, держа источник угрозы на вытянутых руках. Руки у него были длинные, а ребенок – мелкий, и в этом зрелость имела безоговорочное преимущество перед юностью. – Я его отпущу, а он меня побьет? Дикий ураган, не мальчишка.

– Никто никого не побьет, – вздохнул Мэй Чансу, выходя из-за широкой, надежной спины Линь Чэня. – Моим друзьям вообще нет необходимости драться.

– Побью. – Мальчишка, которого Линь Чэнь послушно выпустил, оскорбленно встряхнул плечами и сделал несколько шагов назад к растворенному окну. – Плохой!

– А я думаю, хороший. Ведь пахнет же? – почему-то уточнил Мэй Чансу.

– Не хороший. Не хочу, – заявило дитя и надулось.

Линь Чэнь, наблюдая этот абсурд, никоим образом не ведущий к постижению дзена и установлению гармонии, тоже вздохнул, взял себе подушку почище и сел.

– Стража моя была трудна, а путь долог, – произнес он напевно, не обращаясь ни к кому. – И чтобы подкрепить свои скудные силы, я взял с собой еды. Вот, в рукаве немного еще осталось. Три рисовых колобка с кунжутом и засахаренный имбирь. Будешь? Пока мой достойный друг объяснит, почему меня встречают с кулаками, когда я возвращаюсь после бурно проведенной ночи.

Вот так, каждому свое. Детям – угощение (сцапать, забиться в угол, грозно сверкать глазами), хранителю знаний – объяснение (волноваться, удивляться, сокрушаться о том, что Мэй Чансу – всегдашний источник проблем).

– Видишь ли, – начал Мэй Чансу осторожно, – так случилось, что среди ночи я оказался в лесу. Это отдельная история, по поводу которой тебе уже нечего волноваться, все разрешилось… Но это удивительное дитя мне помогло. Он мал, неухожен, живет в лесу один, чурается людей – однако говорит на нашем с тобою языке, силен не по годам, а парящим полетом и искусством боя владеет так, как немногие взрослые умеют. Возможно, он нечеловеческой крови. Помоги мне разрешить эту загадку, Линь Чэнь.

Спасибо чтимой матушке за наставления, в какую сторону глядеть; теперь в этих делах Линь Чэнь поднаторел. Не пытался определить хули-цзин, как это делают простецы, по густоте волос и курносому носу, но знал особенности течения ци, говорящие об этом яснее, чем фонари – о приближении праздника. Он быстрым движением поймал мальчишку одной рукой за плечи, другой – за запястье (тот завопил и дернулся), вслушался в шепот крови, удивленно хмыкнул и тотчас разжал руки.

– Ты наполовину угадал. Неприкаянное дитя человека и хули-цзин. Везет тебе на неожиданные знакомства, Мэй Чансу.

– Полулис? Совсем такой, как ты?

– А вот тут обидно было!

– Ладно, мы оба знаем, что ты несравненен. – Мэй Чансу слабо улыбнулся.

– Несравненен в той же степени, что и проницателен, а проницателен вдвое больше, чем ты хитер, – отрезал Линь Чэнь. – Что это за прогулки по ночному лесу? У тебя руки холодные, в груди хрип, ци ослаблена, биение крови слишком часто, а в твоей комнате сидит дикий, почти немой мальчишка, которого ты явно пытался умыть мокрой тряпицей, но лишь размазал грязь по щекам. Ничего не хочешь еще рассказать? И ведь я оставил тебя всего на одну ночь! Серьезно, ты его украл?

– Украли вообще-то меня. Потом, потом! – Чансу поднял ладонь. – Все закончилось и можно будет вспоминать это лишь как поучительную историю, когда мы уедем. Но я полагаю, что приехали мы сюда вдвоем, а уедем уже втроем.

– Чансу, у тебя лихорадка и бред? – Линь Чэнь аж руками всплеснул.

– Трезвый расчет, Линь Чэнь. И умение видеть поданный богами знак. Подумай сам, насколько невероятно встретить лисьего отпрыска ночью в лесу. Да еще обладающего такими умениями!

Это верно: дрался мальчик так, что Линь Чэнь подумал, не учредить ли ему отдельный Список для малолетних бойцов.

– Но… – все же не сдавался он.

– И где бы был сейчас я сам, если бы ты мне не помог, когда я вошел в твои ворота, дикий, чумазый и безъязыкий? – договорил его друг тихо. – Теперь в беде этот ребенок, и он мне доверился…

– Тебе – положим. Но меня-то он пытался поколотить! – Линь Чэнь окинул взглядом дикое, свирепое дитя.

– Просто он решил отчего-то, что ты желаешь меня обидеть. Но все же не сбежал, хоть и мог, – возразил тот резонно, кивая на открытое окно. – И еду от тебя принял. Он не самый сообразительный из людей, но нрав у него хороший. И лисьи чары ему не повредят. И, наконец, разве тебе самому не хочется разрешить загадку, откуда в чаще леса взялось это чудо?

– Положим, меня ты уговорил. Но как ты собираешься договариваться с мелким? – выпалил Линь Чэнь в полном отчаянии, понимая, что проигрывает эту битву вчистую. Мэй Чансу, слабый и болезненный, говорил таким непререкаемым тоном, определенно сознавая свою победу

– Я спрошу его. – И тот улыбнулся мальчику бесконечно обаятельной улыбкой хитрого лиса. – Поедешь с братом Су, малыш?


Часть 3. Цзиньлин

***

Линь Чэнь вошел в кабинет главы Союза Цзянцзо широким шагом и улыбнулся тоже широко, хотя на душе у него было отвратительно. Домочадцы Мэй Чансу, наученные опытом, быстро скрылись кто куда – от лисенка Фэйлю, из дикого дитяти ставшего опасным телохранителем, до Ли Гана, из армейского сотника сделавшегося умелым управляющим. Это неважно, кто ты: когда в дом вступает Молодой Хозяин Ланья, самое разумное поведение – бежать прочь с его глаз. Самолюбие целее останется.

Мэй Чансу только голову от книги поднял. Вид у него был кроткий и прельстительный, а значит, спор им предстоял нешуточный. Тем не менее они потратили немного времени на слова о погоде, хороший чай и любование горами за растворенным окном. Бойцы перед поединком ведь тоже друг другу кланяются.

– Так ты окончательно собрался в Цзиньлин? – спросил Линь Чэнь безразличным тоном.

– Решил выезжать послезавтра. Сяо Цзинжуй уже здесь. Испытывая сочувствие к моим страданиям от затяжной болезни, молодой господин Сяо пригласил меня к себе в Цзиньлин поправить здоровье, и я его предложение принял.

– В Цзиньлине, как знаешь даже ты, можно поправить лишь надпись на могильной плите. Сухой, пыльный и морозный город! Ты бы выдумал предлог получше, – фыркнул Линь Чэнь.

– Я? Я вообще ничего не выдумывал. Это добросердечный друг Цзинжуй хочет позаботиться о ничтожном в силу своего характера и сердечной склонности ко мне. И этот факт ты отчего-то не одобряешь.

Несмотря на то, что сам Сяо Цзинжуй был милым мальчиком, прекраснодушным и на удивление лишенным недостатков, если не считать некоторой склонности к романтической меланхолии, отношения Мэй Чансу с ним Линь Чэнь действительно не одобрял. И больше всего неодобрения вызывало у него хитрое, коварное и безжалостное поведение его друга в этом деле. Дурные поступки портят карму и искажают душу, а у людей, до конца не лишенных совести, но страдающих при том затрудненным дыханием, – еще и вызывают неприятные телесные приступы.

– Конечно, не одобряю!

– Ты же всегда знал: рано или поздно мне придется ехать в Цзиньлин, – ответил Мэй Чансу, словно не понимая, чем именно вызвал недовольство Линь Чэня. – Что теперь? Ты приехал меня отговаривать или все же провожать?

– Ты, хитроумный, закрутил такой узел, который не распутать, не разрезав. Сейчас тебя отговаривать – все равно что кричать «Развернись!» акробату, когда тот уже идет по канату над площадью.

– Ну вот. А самый безопасный способ мне, простолюдину, въехать в столицу – пребывать под рукой утонченного, знатного молодого человека, с которым меня связывает расцветшее взаимное влечение. Тогда никому и не придет в голову задать вопрос, что на самом деле привело меня сюда. Никому, включая его самого.

Линь Чэнь вздохнул.

– Ты уверен, что произведешь на окружающих должное впечатление? Тебе уже не нежные шестнадцать весен, на похитителя сердец ты не тянешь.

– Еще скажи, на лунъяна, – обиделся тот.

– Ты сам назвал слово, дружище! А тебе нельзя быть вызывающим, не стоит давать даже ничтожный повод для усмешек. Лучше бы тебе явиться в облике благородного мужа, странствующего мудреца и советника, честное слово.

– Вот именно! – Мэй Чансу воздел палец. – Изысканную прелесть я худо-бедно изобразить смогу. Но как ты полагаешь, пристало ли благородному мужу склонять к себе слух сильных мира сего посредством «утех отрезанного рукава»? И не забросает ли его подгнившими мандаринами всякий, кто об этом узнает? Нет уж, Линь Чэнь, из соображений скромности лишаться в столице самого опасного своего оружия – чар – я не намерен. Более того, пожелай я их скрыть полностью, не выйдет. А простолюдин для сластолюбивой знати – легкая добыча. Так сказать, премудрый цилинь – цилинем, а хвост чудесному зверю задрать все равно захотят. Уж лучше я сразу заявлю себя возлюбленным Сяо Цзинжуя и прикроюсь его именем.

Столичные хитроумные вельможи и чиновники – не то, что простецы и воины из цзянху, и даже не то, что влюбленный юный господин из знатного дома. Но разве Мэй Чансу переубедишь? Линь Чэнь только поморщился:

– Ты же знаешь, я не из ханжей, и меня никогда не волновало, кого ты брал на свое ложе. И кого именно ты намерен соблазнять ради своих целей дальше, тоже знать не хочу.

– Да уж, – хохотнул тот, – времена, когда ты мне устраивал свидание с купцом, давно миновали. Теперь сам справлюсь.

– Но мне откровенно неприятно смотреть на то, как уже два года ты привязываешь к себе молодого господина Сяо, – договорил Линь Чэнь твердо.

Мэй Чансу мог бы отрезать: «Не твоя забота», – и был бы прав, но он только вздохнул:

– Мы с тобой вели этот разговор не раз, Чэнь.

– Вели, а как же. И всякий раз безрезультатно. – Линь Чэнь собрался и в последний раз попытался воззвать к этому блестящему разуму, под броней которого таился человек, всегда судивший себя самого строжайшей меркой. – Я знаю, что его отец – один из трех злейших твоих врагов, и против него ты никакие действия не сочтешь чрезмерными. Но не ты ли сам говорил, что юный Цзинжуй – всего лишь чувствительное и доброе дитя, несмотря на свой возраст и воинские умения? И так было жестоко с твоей стороны два года отщипывать от влюбленного сердца по кусочку, раз за разом привязывая его лисьими чарами. Но теперь, похоже, ты еще и намерен добить бедолагу лично, когда все раскроется. Это не твой стиль.

– Ты всегда был хорош в изящном слоге, Линь Чэнь. А сейчас, увы, грубоват.

– Мой изящный слог ничто в сравнении с твоим искусством лживых уверток, господин Мэй Чансу, – огрызнулся он.

– Я? Ты считаешь намеренным коварством то, что случилось по совпадению. История с веткой цветущей сливы, то да се – я ведь поначалу вовсе не рассчитывал, что блистательный молодой господин так ко мне привяжется. Мне всего лишь хотелось завести с ним сердечную дружбу и проверить, насколько непроницаема моя маска для знавших сяо Шу в прежние годы.

– То есть ты отточил свои способности к лицедейству на нем, как на камне, говори уж прямо.

– Лучше бы было опасаться, что меня встретят в столице возгласом «Старина Линь Шу, ты жив!»? Но теперь я могу не беспокоиться за крепость своего нового образа и не бояться разоблачения. Мальчишкой я сам учил Цзинжуя стрельбе из лука и правилам охоты – и все же остался неузнанным.

Все сказанное Мэй Чансу было правдой – тщательно отмеренным ломтем правды, который смотрелся сомнительней, чем откровенная ложь. Ведь для достижения перечисленных им осторожных целей соблазнять давнего знакомца никакой необходимости не было.

– Твои слова звучат точно оправдания из уст бессердечной красавицы, которая сетует, что надела свои лучшие шелка, напудрила лицо и распахнула окошко всего лишь затем, чтобы полюбоваться луной – и знать не знала, что под ее стенами томится влюбленный мужчина.

– Какой же я бессердечный? – удивился Мэй Чансу лицемерно. – Я не заслужил твоих упреков. Я тщательно слежу за тем, чтобы в наших любовных играх ци Сяо Цзинжуя не потерпела никакого ущерба. А от разбитого сердца умирают разве что в стихах.

– Следишь? – издевательски переспросил Линь Чэнь.

– Слежу.

– И как именно? Как девица следит, чтобы и на нефритовый столб сесть, и дитя не понести?

– Линь Чэнь, если ты думаешь, что грубостью способен меня смутить… Хочешь знать как? Изволь. Я сказал Цзинжую, что по причине недуга прискорбно слаб и на ложе не боец, однако в высоком искусстве игры на флейте обладаю некоторыми талантами. Это его устраивает. Сам же он благородно ограничивается со мной нежными поцелуями и ласками, которые при должном самообладании с моей стороны никак не в состоянии вознести меня к небесам. Видишь, все хорошо.

Перечисленное бесстрастным тоном, это прозвучало на удивление непристойно. И неприятно. Линь Чэнь поморщился.

– Восходить на ложе с холодным сердцем и безответной плотью – действительно, только лунъяны так и поступают. Мол, и не хотелось бы весенних утех, но плата уже получена.

– Что поделать, если бедный калека на ложе не только не огонь, но даже и вовсе тлеющий уголек. – Губы Мэй Чансу раздвинулись в улыбке, совсем не тронувшей глаз. – Ты должен быть доволен, что мой пыл достается одному тебе, а ты отчего-то вздумал ревновать?

– Молчи лучше! Еще одна шутка про мою якобы ревность – и получишь веером в лоб!

Они замолчали, глядя друг на друга в упор и стиснув зубы, на грани того, чтобы перейти со спокойного разговора на крик. Потом Мэй Чансу вздохнул:

– Ты непоследователен. Если желаешь, чтобы я молчал, – к чему было затевать разговор?

– Мы расстаемся. Надолго. И я не хочу заканчивать наш разговор ссорой, – покачал головой Линь Чэнь. – Прости.

И ведь Линь Чэнь сам предложил поехать в Южную Чу! Сам убеждал Мэй Чансу, что именно его трудами безукоризненно сложатся все части плана, основанного на тайне рождения этого самого Сяо Цзинжуя, чтоб ему демоны всю ночь спать не давали! Хитрый и действенный способ повергнуть отца юноши, хоу Нина, при одной мысли о котором Мэй Чансу каменел лицом, вспоминая, как меч прославленного хоу разрубил его мало что не пополам. Короче, Линь Чэнь приводил доводы, убеждал – и убедил, хотя, по правде, умения Хозяина Архива для этого дела были излишними. Но находиться в ближайший год рядом с Чансу на правах слуги и лекаря, пока тот изображает бурный пыл и нежную страсть с нужными людьми, Линь Чэнь не желал вовсе. «Нос на лице не спрячешь, – отрезал он на предложение этого тирана остаться, хлопотать о его здоровье и вести себя скрытно и невинно. – Ты первый выдашь себя, если я буду рядом с тобою. А чтобы распекать тебя за небрежение к болезни, хватит и лекаря Яня». Они и тогда чуть не поссорились, по правде говоря. А теперь Чэнь еще и еще раз думал, был ли он прав или просто поддался на тонкие манипуляции своего друга, у которого после этого оказались развязаны руки.

– Не за что прощать, – мотнул головой тот. – Ты прав, все, что я намерен сделать, я сделаю с холодным сердцем и ни о чем не жалея. Может, это малопочтенно, зато действенно.

– Все, что может быть использовано, – будет использовано, а остальное не стоит внимания?

– Мне ведь не так много осталось, – сказал Чансу тихо. – С чего меня должны волновать, скажем, душевные переживания молодого господина Сяо? Я и более дорогих мне людей намерен использовать без колебаний.

– Да с чего ты взял, гуев сын, что немного! – Линь Чэнь сперва опешил, потом рассердился, потом привычным жестом ухватил Мэй Чансу за запястье, ловя биение крови. Оказалось не хуже и не лучше обычного.

– Ты ведь лучший лекарь Поднебесной – или, во всяком случае один из.

– Положим, и что? Не люблю, когда ты прибегаешь к откровенной лести. Хорошим такие речи у тебя не заканчиваются.

– Будем честны, за дюжину лет тебе так и не удалось меня вылечить. Вряд ли удастся и после. Чужая ци держится во мне недолго, улучшений со временем не случилось. Я умираю, и ты это прекрасно знаешь. Быстро или медленно идти через храмовый двор, ты его все равно пересечешь, как говорится.

Линь Чэнь поднялся и принялся прохаживаться от стены к стене. Горечь теснилась в груди, тем худшая, что эти слова тоже были правдой – и тоже не всей.

– Глупый лис. С чего ты взял, что я вообще тебя лечил?

– Но ведь ты...

– Да, я! Я шел у тебя на поводу и делал все, чтобы поддержать твое тело в потребном для усилий состоянии. Будь это настоящим лечением, я бы запер тебя в стенах Ланъя, погрузил в целебный сон и разрешал вставать с постели два раза за луну, да и то затем, чтобы ноги не отсохли! – неожиданно рявкнул он.

– Душевно тебе благодарен за снисхождение, – сказал Мэй Чансу ядовито. – Надеюсь, мои преступления не столь велики, чтобы заслужить тюремное заключение такой невиданной строгости.

– Глядя на твои проступки, Небо плачет, – сказал Линь Чэнь хмуро. – И я тебя не лучше. Давал тебе то, что требовал твой дух, а не тело. А ты, негодяй, выкладывался так, что и здоровый бы на твоем месте занемог. Но все же, если попустят боги, ты доберешься до своей цели живым, а тогда… Ну, ты сейчас слышал насчет запереть. И я не шучу.

– Потом, – согласился Мэй Чансу спокойнее. – Все потом. А сейчас я прошу тебя дать мне гарантированные два года жизни. Пока мое здоровье позволяет, помоги мне завершить это дело. На такое чудо способен только ты.

– Я так понимаю, что возможности беспрепятственно ходить по веселым домам или получать приток свежей крови от крепких молодцев Союза у тебя в столице не будет? А будет напряженная работа, нежный возлюбленный, который из самых лучших побуждений станет держать тебя на голодном пайке, плюс редкие встречи по делу и только по делу?

– Ты воистину все понимаешь, друг мой.

Линь Чэнь вздохнул и извлек из кармана заранее приготовленный флакон с пилюлями.

– Вот. Принимай лекарство, когда будешь истощен. Когда оно начнет заканчиваться, не забудь заранее написать мне.

***

Убранство Снежного павильона усадьбы хоу Нина радовало глаз, даря умиротворенный покой.

– Этой алой вазе больше бы пристала цветущая слива, вроде той, что познакомила нас, брат Су, – Цзинжуй расправил цветы и окинул взглядом изящный крутобокий изгиб. – Но дары богов должно принимать тогда, когда они падают нам в руки. В девятом месяце боги одарили нас хризантемами.

– Может, для соблюдения гармонии лучше будет убрать вазу? – улыбнувшись, спросил господин Мэй Чансу, поднимая голову от бумаг. Теплый закатный свет согрел его обычно бледные щеки и вызолотил простые светлые одеяния, придав им тот же оттенок, что и хризантемам в вазе. – Скромный ученый вроде меня все равно не привык к роскоши.

– Гармония соблюдена, ведь одна слива уже украсила эти покои – не так ли, господин Мэй?

Цзинжуй произнес это имя тихо, однако откровенно любуясь его звучанием. Он опустился на подушки достаточно близко к своему гостю, чтобы голубой вышитый рукав самым краешком лег на рукав из некрашеного шелка, но больше никакой фамильярности сейчас себе не позволил. И так было покойно и сладко находиться рядом с Мэй Чансу, изъявившим охотное согласие прожить в его отчем доме самое меньшее до весны – а значит, Цзинжуй еще увидит в этих комнатах алый цвет сливы, распускающейся после Нового Года.

Вот только если его гость будет с тщанием исполнять то, за чем приехал – то есть поправлять здоровье, и не заскучает под его кровом.

– Брат Су, я пригласил тебя в столицу, только чтобы восстановить силы. Но твои добродетель и усердие таковы, что ты просидел за книгами до самого вечера. Боюсь, мне, твоему недостойному другу, будет стыдно, если я позволю тебе утомиться и не сумею развлечь. Разве твой лекарь тебя не предупредил, что для здоровья истощение ума вредоноснее истощения тела?

– И вправду, мне следует повиниться. За стенами вашего поместья покойно и тихо, и кисть сама бежит по бумаге, а глаза – по столбцам знаков, – ответил Мэй Часу, не споря. – Ты же весь день провел в городе, Цзинжуй, и наверняка сможешь порадовать меня новостями и слухами.

Он отложил книгу и потянулся к чайнику на жаровне. Цзинжуй, уходя, особо наказал слугам, чтобы, несмотря на теплую осеннюю пору, в комнатах господина Су (а как раз под именем ученого Су Чжэ был представлен всем его друг) всегда стояла пара жаровен, и ни в коем случае не прогоревших. Хрупкость и изящество его гостя, достойного сравнения с яшмовым деревом, имели свою прискорбную оборотную сторону, но Цзинжуй был твердо намерен обеспечить тому покой и всяческие удобства.

Цзинжуй принял у друга чашечку с чаем, не отказав себе в дерзости мимолетно коснуться узких пальцев, и принялся рассказывать:

– Будь на моем месте мой друг Юйцзинь, он бы вывалил на тебя, брат Су, ворох вестей о прекрасных развлечениях на улице Лоше, новой дивной музыке или невиданных жеребцах, выставленных на продажу. Я же ходил по поручениям отца, и мои новости не столь многообразны, зато удивительны. Высочайшим повелением объявлен день состязания за руку княжны Нихуан.

– Княжна Нихуан – это ведь та благородная воительница, которую мы видели у ворот столицы, когда только приехали? Правительница Юньнани? – вспомнил Мэй Чансу безошибочно, продемонстрировав молниеносную живость ума. – Без сомнения, ее способности выдающиеся, раз она тогда сумела повергнуть разом двоих не самых бесталанных в воинской науке юношей.

– Тебе известен уровень моего мастерства, но ты умеешь так отчитать за несовершенство, брат Су, что твои слова кажутся лестными. Да, сестра Нихуан оказала нам честь разбить нас наголову. – Цзинжуй развел руками. – Она несравненный воин, а не какая-то заурядная знатная девица, вот и мужа решила себе подыскать такого, чтобы был ей ровней на бранном поле. Будут большие празднества. Оглашено место ристаний – у башни Инфэн возле самого дворцового города. Столице вскоре предстоит стать свидетелем отменной суматохи. Для знати император повелел построить ложи, откуда можно будет наблюдать за состязаниями, сопредельные государства шлют посольства, в составе которых к нам едут выдающиеся бойцы, а храбрецы из простого люда мечтают своими талантами покорить сердце грозной княжны. Я надеюсь, брат Су, ты не откажешься принять мое приглашение и насладиться зрелищем поединков с лучших мест.

– Ты рассказываешь так живо, что не дал мне и шанса отказаться! – рассмеялся его старший друг. – Хоть по слабости своей я сам не беру в руки оружия, но сведущ в этих вещах достаточно, чтобы насладиться чужим мастерством, а особенно – в твоей компании.

Слышать эти вроде бы простые слова Цзинжую было отрадно. Он и сам не понимал, когда за прошедшие годы случайно завязавшаяся дружба постепенно породила в его душе нежность и желание быть подле этого человека. Сначала случайный знакомец, которому он в чайной подарил ветвь зимней сливы, потом – любезный молодой мужчина, показавший себя искушенным собеседникам при их редких встречах, и наконец – гостеприимный хозяин, который утешил Цзинжуя в сердечных разочарованиях и подарил изысканное наслаждение. При одной мысли об удовольствиях, которые они с Мэй Чансу с тех пор разделяли, к его щекам прилила краска, и не из-за непристойности этих утех, но лишь оттого, что их хотелось длить еще и еще. Цзинжуй никогда не представлялся исключительным ценителем мужской красоты, напротив, при своем знатном происхождении, хорошем нраве и привлекательной наружности он почти не знал отказа у красавиц. Но Мэй Чансу затмил в его глазах их всех. Яснолицый, утонченный, восхитительный, подобно яшме, он всегда дарил ощущение теплоты и мягкости. Неудивительно, что Цзинжуй предвкушал долгие вечера, которые они будут проводить вместе в Снежном павильоне, затворив двери, – томное и спокойное время за игрой в вэйци, музыкой, беседами и ласками.

– С тобой, Су-гэ, я готов делить все, что угодно, но досуг и забавы – прежде всего, – не сдержал Цзинжуй искреннего изъявления радости и был вознагражден ласковой улыбкой.

– Как так, я слышу это от такого серьезного молодого человека? – поддразнил его Мэй Чансу. – Добро бы на твоем месте был Янь Юйцзинь, чья склонность к увеселениям и беззаботность всем известна. Или ты набрался этой похвальной легкости от своего лучшего друга?

– Я действительно провел сегодня с Юйцзинем добрых полдня. Знаешь, брат, только этот человек умеет одновременно ныть, жаловаться, надоедать, рассказывать смешные истории, возвеличивать свою персону, поднимать тебе настроение и сообщать среди потока пустопорожней болтовни драгоценную выжимку из тех новостей, которые тебе необходимо срочно узнать. Про состязания за руку Нихуан, кстати, тоже первым рассказал мне он.

– Немногим посчастливилось быть одаренными настолько крепкой дружбой, как та, что связывает вас с сыном светлейшего хоу Яня, – вздохнул брат Су.

Цзинжую внезапно послышалась в этих мягких словах то ли зависть, то ли незаметный упрек, и он решился спросить прямо:

– Брат Су расстроен, что я оставил досточтимого гостя скучать в одиночестве?

Мэй Чансу неторопливо отставил чашку, потянулся и взял его ладонь в свои. Пальцы у него были прохладные.

– Цзинжуй, мой добросердечный юный друг! И не думай даже. Если мне позволено будет дать тебе совет… Никогда не забывай, как редка и драгоценна приязнь, что объединяет вас двоих, и не щади усилий, чтобы ее питать. А мне, поверь, скучать не пришлось – ведь у меня была хорошая книга и долг присматривать за моим воспитанником.

Цзинжуй, к тому времени уже испытывающий явственное томление в чреслах (и слегка стыдящийся этого, потому как благородный муж должен отличаться выдержкой и терпением, а брат Су пока не изъявил желания перейти к чему-то большему, чем касание рук), вспомнил про юного Фэйлю и застыл. Хоть частым сюжетом «весенних картинок» и бывала любовная сцена, за которой беззастенчиво подглядывали ребенок или служанка, сам Цзинжуй определенно не дошел до той степени раскованности, чтобы сделать свидетелем своего интереса маленького телохранителя.

Между тем брата Су это не смущало. Нежные пальцы, знающие только гладкую ручку кисти, но не рукоять меча и не тугую тетиву лука, погладили тыльную сторону ладони Цзинжуя, скользнули по запястью в рукав.

– Фэйлю – прилежное дитя, но по своему нраву, конечно же, не может долго уделять время тем занятиям, которые дают пищу уму, а не рукам, – пояснил тот безмятежно. – Я отправил его погулять по крышам поместья и в дальний сад. Он любит цветы и обожает подбирать из них букеты, так что может провести за этим занятием целую стражу. Тебе не о чем беспокоиться, сердечный друг.

Брат Су взял его за локоть – холодными были эти пальцы, холодными и гладкими, как плоды сливы в вазе осенью, но их прикосновение горело ожогом! – притянул поближе и коснулся губами губ.

Невозможно было изъявить свое желание с большей откровенностью. Цзинжуй со стоном прильнул к этим узким губам, сладким, как варенье из цветочных лепестков, и кружащим голову сильнее самого крепкого вина. Однако, помня о телесной немочи брата Су, он не посмел выпить его дыхание одним глотком, а смаковал это удовольствие, ловил своими руками его, уже притронувшиеся к поясам богатых халатов, переплетал пальцы, тянул на себя, прижимал их к своему телу, и от прикосновения под кожей точно искры вспыхивали.

Ему одновременно хотелось и длить поцелуй – и получить от уст Мэй Чансу уже знакомое ему облегчение, прекрасное и яростное, как взрывающийся в небесах фейерверк. Ведь с тем же искусством, с каким глава Мэй играл на настоящей сяо простую и чистую мелодию «Золотого приказа», тот умел исторгать совершенно ясные звуки из тела самого Цзинжуя, когда брал в рот его нефритовую флейту. Человек, слабое тело которого не выдержало бы накала любовной схватки, умел властвовать безраздельно над плотью любого мужчины, приводя того к полнейшей покорности ласками губ и языка – и, что смягчало всегдашние муки совести Цзинжуя, находил в этом откровенное наслаждение.

Должно быть, недостойное желание Цзинжуя было уже выписано у него на лбу крупными знаками, потому что Мэй Чансу отстранился, облизал и без того влажно блестевшие губы и мягко толкнул Цзинжуя спиной к креслу.

– Но… дверь же не затворена… – прошептал тот почти беззвучно.

Мэй Чансу молча покачал головой, опустился на колени – не забыв подложить под них подушечку, и этот трогательный жест заставил щеки Цзинжуя заполыхать, – и раздвинул полы его халатов, как раздвигают ладонями воду. Под ловкими пальцами распустилась завязка нательных штанов, и нефритовый жезл восстал прямо перед изящным лицом, почти касаясь затлевшей румянцем щеки.

– Чансу, умоляю, – прошептал Цзинжуй. В горле пересохло, как после долгого бега.

– Нет надобности просить меня о том, что и так составляет мое желание, драгоценный друг, – ответил тот тихо, обдавая теплым дыханием восставшую плоть, и на этом прекратил всякие речи. Да и сам Цзинжуй дальше мог только бессловесно вскрикивать, когда тот прошелся по всей длине ствола щекочущими, ласкающими движениями губ и языка, а потом вовсе вобрал в рот его мужское естество.

«Утренняя радость» всегда считалась лишь легкой закуской перед обильным пиршеством, но рот Мэй Чансу всякий раз дарил возлюбленному ощущения такой силы, что было страшно и подумать, как сокрушительно смяло бы его наслаждение, если бы ему хоть раз довелось овладеть этим телом. Возникнув, эта мысль вызвала у него не предвкушение, а лишь вину и неловкость, которые пятнали чистое удовольствие, и Цзинжуй твердо ее прогнал. К чему мечтать о высотах десятых небес, и так находясь в раю? Он стонал, до белых костяшек вцеплялся пальцами в край кресла, толкался в восхитительный податливый рот, и слезы выступали у него на глазах – сразу от силы любви и пронзительного огня желания, волной прокатывающегося по хребту.

Как всегда, за мгновение до того, как он был готов излиться, Мэй Чансу выпустил его орудие из плена губ и накрыл шелковым платком.

И как всегда, когда судорога наслаждения отпустила, Цзинжуй опустился рядом с братом Су на колени, поднял его с пола и принялся целовать – губы, руки, глаза, изящный изгиб шеи. Как всегда, восторг мешался в нем с чувством вины, что эти драгоценные уста, способные порождать мудрые речи и светлую музыку, он использовал лишь для своего телесного удовольствия, не отдарившись взамен. Поэтому он поспешил подхватить Мэй Чансу на руки и понес к ложу. Цзинжуй знал, что, хотя по прискорбной случайности болезнь не давала тому насладиться обычными таинствами любви, но касания, поцелуи и нежное растирание с ароматическими маслами доставляли ему несомненное удовольствие и дарили после покойный сон.

После, когда он вышел в сад поместья, то долго не шел к себе, давая ночному ветру охладить пылающее лицо. Ах, если бы Цзинжуй мог поделиться с Мэй Чансу своим несокрушимым здоровьем хорошего бойца, с какой радостью он бы это сделал и как потрудился бы после для него на ложе, чтобы его нежный друг испытал такой же восторг взаимной любви, как и он сам…

***

Ученый господин Су не понравился Цзинъяню с первого взгляда. Это оказался именно такого рода человек, каких привыкший к армейской честности принц терпеть не мог. Вкрадчивая льстивость, намеренное обаяние, расчетливо используемое как оружие, а не исходящее от души. И действенное, отвратительно действенное. Даже умница Нихуан, всегда с презрением относящаяся к любым попыткам подольститься к ней, внезапно помягчела к недостойному, скрывая это за видимостью снисхождения к его слабости. Снисхождение! От железного генерала Му Нихуан! Да раньше лягушки взлетят в небо, а облака окунутся в пруд.

Господин Су определенно был наглец и авантюрист. Это не получалось разглядеть сразу за обликом конфуцианского добродетельного мужа, но, к счастью, Цзинъяню не застили взгляд благородное выражение лица и манеры. Он почти сразу понял, что, желая чего-либо добиться, этот человек без зазрения совести использует других как камни на доске.

Когда Су Чжэ заинтересовался малышом Тиншэном, у Цзинъяня немедля в тревоге сжалось сердце, и не зря. Предложенное им состязание было предприятием опасным и ненадежным. Многого ли стоит в поединке жизнь ребенка, по скудости своей судьбы никогда не державшего оружия в руках? Намерение господина Су – слабого ученого с мягкими руками – за несколько дней сделать из мальчиков бойцов звучало пустой похвальбой. Даже рассказы про чудного юного телохранителя у него на службе не обнадеживали. Придворным и изнеженным братьям-принцам вольно было хлопать в ладони, услышав такое заманчивое предложение, но Цзин, полжизни проведший в военных лагерях, знал, чего стоит научить новобранцев обращаться с клинком.

Он провел ночь неспокойно и позволил тревогам привести его к воротам усадьбы хоу Нина на следующий же день. И вправду, отрок-телохранитель Су Чжэ уже тренировал троих мальчиков свирепо и слаженно, а на лице самого господина Су не было ни следа раскаяния или тревоги. Ничего не было на этом лице, кроме застывшей неискренней улыбки, по правде говоря. Та же смесь любезности и наглости, что он высказал в словах сразу же, как принц Цзин завел с ним разговор наедине.

«Я выбираю вас». Подумать только! Вывести в наследники трона императорского сына от нелюбимой и незнатной наложницы, не имеющего поддержки ни при дворе, ни в чиновных кругах, ни даже в военном министерстве, несмотря на все успехи? Должно быть, это так же невероятно, чем неопытным детям одержать победу над могучим бойцом...

В этой победе дерзкий господин Су ручался. Но, хотя солдат должен ценить храбрость и дерзость, на сердце у Цзинъяня оставалось тяжело.

Он не стал свидетелем собственно впечатляющего боя и невозможной победы – в зал У-ин, где проходил пир, его не позвали, так что оставалось довольствоваться словами Мэн Чжи о таинственном и грозном тайном построении. Нихуан же он расспрашивать о подробностях даже не стал – она так и светилась от облегчения, когда замечательный господин Су устранил с ее пути неожиданное препятствие, и ее мнение об этом человеке неизбежно было бы предвзято.

Зато весьма скоро выяснилось, что и сама княжна Нихуан, а то как бы и не принц Цзин собственной персоной для рискового господина Су – все те же камни на доске. Которые он использует, чтобы предстать в наилучшем свете.

Да, дружба, связывающая Цзинъяня с Нихуан, не дала ему не то что усомниться – на лишнее мгновение задуматься, бросаясь во дворец Чжаожэнь ей на помощь по слову Мэн Чжи. Ни под градом стрел, ни в смертельной опасности отцовского гнева за нападение на наследного принца он не сожалел о своем поступке и не задумывался о подоплеке произошедшего. Хватало и того, что супруга Юэ и ее трусливый сын не вызывали у него ничего, кроме отвращения, хоть такое отношение к матушке-наложнице и старшему брату любой признал бы недолжным. И лишь когда пятый брат Юй явился нежданным спасителем под конец и легкой рукой собрал все похвалы и награды, это заставило его заподозрить неладное, а потом и прояснить истину, точнее, вытрясти ее из Мэн Чжи.

Бедный наивный принц Цзин с его солдатской прямотой, как над ним не посмеяться! Совсем забыл, что надобно оставаться настороженным не только перед врагом, но и перед новоявленным советником. Да чтобы боги с небес испепелили это лукавое и коварное племя! Та хитрая порода, которая дюжину лет назад погубила дорогих ему людей, вряд ли способна перекраситься из черного цвета вражды в красный цвет радости!

Простые светлые одежды и благообразная внешность Су Чжэ, без сомнения, прятали такую же черную душу. Да тот и не скрывал желания действовать коварно и хитро, откровенно говоря, – это Цзинъяня подвела привычка видеть в тех, кто служит под его началом, людей, готовых разделить его открытые мысли и чаяния. Но советник Су, хитро воспользовавшись тем, что принц Цзин явно не поставил ему запретов, а лишь высказал общую нелюбовь к его образу действий, поступил мерзко – и безнаказанно.

Цзинъянь все же попытался укоротить в душе вспыхнувший гнев, прежде чем вызвать советника Су на разговор. Он понимал: с этим беспринципным, увертливым и бойким на язык человеком поможет только твердое холодное недовольство и ясный приказ, который господин озвучивает слуге, и никак иначе.

Тучи собрались над Цзиньлином, близкая гроза откликалась притаившимся громом в душе принца. А господин Су, несмотря на весь свой хваленый ум, смотрел на него ласково и ясно, точно ждал похвалы за содеянное, а не только положенный по всем правилам вежества чай за беседой.

– Ваше высочество вызвали меня в такой спешке, что моей скромной повозке по дороге пришлось соперничать в скорости с грозовой тучей. Я в распоряжении моего принца, однако позвольте мне узнать: что-то произошло?

– Вы вполне в курсе произошедшего, советник, – ответил Цзинъянь, давя раздражение. – Я говорю об опасной ситуации, в которой оказалась вчера княжна Му Нихуан.

– Благодарение богам, вашей отваге и мудрости Сына Неба, все разрешилось наилучшим образом.

– И что же наилучшее вы видите здесь, позвольте спросить?

– Целая горсть преимуществ, ваше высочество. Княжна в безопасности, а понесенная ею обида, которую она претерпела со стойкостью, смягчила отношение императора к ее сложному положению, это раз. Вы прилюдно и впечатляюще заслужили ее признательность, и никого не удивит ее поддержка вашего дела, это два. Вы выказали перед лицом отца-государя мужество и прямоту, чем укрепили его в должном мнении о вас, это три. Принц Сянь, один из ваших соперников в борьбе за трон, надолго отстранен от двора, это четыре. Принц Юй, ваш второй соперник, отныне уверен, что я собираюсь принять его сторону, что позволит мне направлять его поведение так, как нужно вам, это пять...

Цзинъянь слушал это перечисление, каменея, и, наконец, не выдержал:

– Неужто господин открыто признается мне, что сам подстроил это бедствие?

– Но как бы я мог? – спросил тот кротко, не сказав, однако, ни да, ни нет.

– В вашем голосе звучит самодовольство, а не опасение, – с отвращением заметил Цзинъянь. – Нет, я не приписываю вам сверхъестественных способностей, однако сказать меньше, чем знаете, и выразиться туманнее, чем можете, вы очень даже сумели. Слово там, намек тут, и всех уже несет в нужном вам направлении, как бумажные фонари, подхваченные течением...

– Ваше высочество не удовлетворены сложившимся положением дел? – Су Чжэ слегка склонил голову. – Нижайше прошу вас в таком случае высказаться прямее, чтобы я знал, какую ошибку мне предстоит исправить.

– Я не хочу, – отозвался Цзинъянь, чеканя каждое слово, – чтобы преданная и благородная княжна, кровью и железом охраняющая империю, оказалась вашими трудами втянута в интриги и опасности придворных игр. Даже если вы полагаете, что это послужит к моему возвышению. Она не из тех, кто погряз в мутном потоке борьбы за власть при дворе, и я хочу, чтобы так оставалось и далее.

– Советник принял приказ, ваше высочество, – легко согласился господин Су, – княжна Му неприкосновенна. Следует ли распространить это правило на кого-то еще, о ком вы желаете мне сообщить?

Цзинъянь в смятении подумал, какой глупой и несуразной станет его попытка перечислить имена одно за другим.

– Я рассчитываю на ваш многократно превознесенный ум, господин Су. Несомненно, он позволит вам отличить людей военных, доблестно проливающих кровь на поле битвы, от интриганов двора. Если у вас возникнут на этот счет сомнения, спросите меня. Но своевольно играть подобными людьми, рисковать ими или, паче чаяния, губить я вам запрещаю. Извольте питать уважение к тем, кто жертвует собой ради вашей спокойной жизни. Иначе я, Сяо Цзинъянь, говорю, что мне с вами не по пути, и неважно, смогут ли ваши действия принести мне выгоду и служить к моему возвышению. Это понятно?

– Ваше высочество очертили все предельно ясно. Не трогать военных. С сомнениями идти к вам, – добросовестно повторил советник Су. И если в его словах скрывалась неуловимая насмешка, голос этого не выдал. – Со стороны вашего высочества чрезвычайно разумно установить правила. Это все?

Цзинъянь стиснул зубы, припоминая все свои упреки. Общаться с господином Су было все равно что загадывать загадки горному духу. Одно неверно сказанное слово – и ты уже пообещал ему своего первенца вместо того, чтобы выпросить у него в награду горшок золота.

– Я не говорил, что вы подстроили несчастье с княжной, – у меня нет тому доказательств. Но я непреложно знаю, что вы не предупредили меня заранее, а, обладая знанием, на его основе решили самовольно, как именно поступить. Это неприемлемо ныне и недопустимо впредь. Добавьте это к списку правил, господин Су.

– Ваше высочество и тут правы. Хотя, – советник деланно вздохнул, – вы несомненно знаете лучше меня, как мгновения порой решают все на поле боя. Мне следует отыскать способ уведомить вас в случае нужды как можно скорее и скрытнее. Я польщен, что вы, принц Цзин, ставите передо мной неординарные задачи, которые под стать скорее человеку военному.

– Я не думаю, что глава воинского союза спасует перед такой мелочью, – совершенно недостойно огрызнулся Цзинъянь и был вознагражден краткой вспышкой удивления в карих глазах.

– Даже так? Я надеюсь, ваше высочество не упрекает меня в этой маленькой мистификации, тогда как сам не считает нужным упомянуть о больших тайнах, незнание мною которых могло бы невольно подвергнуть опасности кого-то важного для вас.

– Господин Су... – медленно и почти с угрозой протянул Цзинъянь, но тот словно не заметил опасного низкого рокота в голосе принца, который всегда заставлял его подчиненных и офицеров подтянуться и вспомнить о своих возможных прегрешениях.

– Я говорю о Тиншэне, – пояснил господин Су. – И о тайне его происхождения.

– В происхождении Тиншэна нет тайны, – ответил Цзинъянь как мог более равнодушно. Разговор был не из тех, который он хотел бы вести с советником Су. – Я дарил вниманием его мать; молодости свойственна неразборчивость. Как говорится, любишь дом, люби и ворон на его крыше.

– Ваше высочество слишком низкого мнения о моем умении считать, – усмехнулся ученый Су Чжэ. – Я уверен, что в пору, когда родился этот мальчик, вас вряд ли привлекла бы рабыня со Скрытого двора, и осмелюсь предположить, что причиной вашей привязанности к нему является не его мать – а его отец. Оплаканный вами в сердце своем. Любимый брат. Тот, чьи черты уже можно разглядеть в лице подростка... Ваше высочество, право, не стоит сжимать кулаки! Ваш слуга Су Чжэ намерен хранить это знание под семью замками и уж точно не собирается его использовать, чтобы навредить вам. Неужели вы до сих пор столь мало мне доверяете?

Цзинъянь осознал, что привстал и действительно стиснул пальцы так, словно готов был замахнуться и ударить. Этого, бессильного, тощего как прут, нездорового человека, который вправду был ему неприятен, но Тиншэна из рабства все же спас быстро и ловко – чего сам Цзинъянь не сумел за несколько лет.

– Вы устыдили меня, господин Су, – произнес он с усилием. – Я не только не почтил вас должным доверием, но даже не поблагодарил за спасение Тиншэна. Это было проделано... Смело. И я надеюсь, что вы соразмеряли риск, зная то, что знаете.

– Я уже сказал это княжне Нихуан, – вдруг улыбнулся господин Су, – так что не будет беды, если узнаете еще и вы. Надеюсь, это умалит ваши опасения относительно моей склонности рисковать. Воин Байли Ци – из Союза Цзянцзо.

– Но как?.. – начал Цзинъянь растерянно, однако Су Чжэ приложил палец к губам:

– Как-нибудь потом, ваше высочество. Одно дело умалить опасения. И совсем другое – удовлетворить любопытство.

Все же следовало признать, бледный господин был не лишен определенного обаяния – другое дело, что едва он пытался это обаяние использовать в разговоре с Цзинъянем, как тот чуял фальшивую нотку не хуже, чем горькую траву в супе. И, чем сильнее тот старался, тем более он ощущал нарочитость этих стараний. Как будто ивовая девушка желает понравиться гостю, чтобы тот обратил на нее внимание, неожиданно подумал Цзинъянь и сразу ощутил, что постыдно краснеет от этой мысли. Такого сравнения советник Су, при всей неприятности своих манер, пожалуй, не заслужил. Обязанность человека благородного – не быть пристрастно несправедливым к тому, кто ему служит, а службу свою господин Су уже самое меньшее пару раз доказал на деле. И все же Цзинъянь никак не мог отделаться от мысли, что в облике и поведении его советника есть нечто неуместно женственное.

– Пустое любопытство сейчас действительно не ко времени, – согласился Цзинъянь, старательно меняя тему, – однако, возвращаясь к Байли Ци, мне будет не лишним знать, где еще господин имеет скрытых агентов.

– К моему сожалению, я мало чем могу в этом смысле обрадовать ваше высочество, – советник слегка поклонился. – Состязания за руку княжны были объявлены заранее, что позволило мне предпринять особые меры ради возможности отличиться перед госпожой. Случай благоволил мне одновременно оказать услугу и вам. Но дальше я могу лишь плыть по течению событий, не зная заранее, в какую сторону повернут их бурные воды, и использовать их к вашей выгоде в силу моего скромного разумения. Не скрою, у меня есть несколько осведомителей в столице, но не более того. Ваше высочество видит, что я усвоил урок и ничего от него не скрываю, не так ли?

Говоря эти очевидные вещи, Су Чжэ смотрел на Цзинъяня, полуприкрыв ресницы и чуть ли не томно, точно ожидал от него ласковой похвалы.

– Что ж. Вижу, – ответил Цзинъянь, стараясь сдержать резкость в голосе, – что недоразумение между нами прояснилось и нет нужды о нем вспоминать. Я человек военный, а это означает не только ту прямоту, которая так презирается при дворе, но и понимание, что никакого сражения не выиграть, лишая своих командиров инициативы на поле боя.

– Я же, напротив, знаком с тем, что творится в сражениях, лишь по книгам, – подхватил советник Су, – поэтому смиренно прошу в подобных делах наставления вашего высочества...

Потемневшее небо за окном, не выдержав, разразилось осенним дождем, неистово хлещущим по крышам. Цзинъянь напомнил себе, что его новый и такой полезный советник отличается хрупким здоровьем, и выставлять гостя в дождь будет немилосердно.

Только это и удержало его от попытки как можно скорее закончить разговор и распрощаться.

Когда чай оказался все же выпит (Цзинъянь налил себе чашечку и пару раз для приличия омочил в ней губы), разговоры закончены, небо прояснилось и необходимые поклоны были отданы, советник Су наконец-то его покинул. Цзинъянь же вернулся в свои покои с неуместным облегчением и полнейшим нежеланием всю ближайшую стражу заниматься еще какими-то делами. Его маяло неопределенное желание: то ли приказать подать вина, то ли позвать свою наложницу, то ли сбросить дурное настроение поединком на тренировочном поле.

***

В посольстве Северной Янь в славном городе Цзиньлине выдались не лучшие дни. Байли Ци, прославленный военачальник и могучий боец, переживал горечь поражения от рук каких-то необученных младенцев со всей широтой своей натуры. Только недавно он был близок к тому, чтобы претендовать на руку прекрасной лянской княжны, теперь же весь день угрюмо пил, изредка оглашая отведенное яньцам поместье громогласными жалобами. Хоть, к счастью, в результате этого поединка существенно пострадала лишь гордость воина, но не его здоровье, однако печалился тот так, словно проиграл большое сражение.

По дороге в Цзиньлин посол Северной Янь счел этого человека упрямым диковатым воином. Явно его высочество четвертый принц ценил Байли Ци исключительно за ратные подвиги. Это ничего, удовлетворенно думал посол, невеста – тоже не трепетная дева в шелках: из седла не вылезает и в походах в обнимку с дадао спит. Кто мог знать, что даже сдержанность воина после поражения даст такую прискорбную трещину?

Поэтому посол вздохнул с облегчением, когда на третий день могучий Байли Ци отправился запивать свое горе в один из столичных домов развлечений. Пусть потерпят его жалобы за звонкую монету, а не по прискорбной случайности быть его земляком. Послу же требовалась тишина – ему еще предстояло составить такое оправдание проигрышу, которое оказалось бы приемлемым для его господина. Проще всего, конечно, было сослаться на тайное лянское колдовство...

Байли Ци потребовал вина покрепче, музыки попечальнее и трех красивых ивовых девиц, не меньше. Что распорядительница дома Мяоинь и исполнила со всем тщанием. Очевидно, сочетание первого, второго и третьего подействовало, потому что вскоре можно было видеть – если бы было кому смотреть, – как девушка в полупрозрачных шелках уже тянет, смеясь, господина Байли в глубь сада, а халаты на нем запахнуты вкривь и вкось.

В саду, за невысокой стеной, стоял изящный павильон Уток-мандаринок, всем нужным оборудованный для любовных утех. Имелось там и широкое ложе, и шелковые ширмы с прельстительными картинками, и подушки в изобилии, и свечи с ароматом, возбуждающим страсть. Девица распахнула перед гостем дверь, поклонилась – и исчезла.

– Явился по вашему зову, глава, – прогудел Байли Ци, кланяясь.

Если говорить совсем начистоту, имя человека, переступившего сейчас порог павильона, было вовсе не Байли Ци. За три десятка лет своей жизни он сменил немало имен, и в эту пору, прежде чем глава Мэй обратился к нему с просьбой о помощи в этом непростом деле, предпочитал зваться братом Цяншо. Это имя, означавшее «Могучий зверь», отлично подходило к его внешности и собирало много зрителей на представление бродячей труппы еще тогда, когда он выступал там непобедимым борцом.

– Садись и выпей со мной чаю, доблестный Байли Ци, – произнес Мэй Чансу своим негромким певучим голосом. Он, должно быть, знал все его имена, начиная с первого, но благоразумно не стал создавать путаницы. – И прими мою благодарность. Исполнено было превосходно. Ты выказал ум и талант.

– Глава чересчур высоко оценивает умения ничтожного слуги, – ответил с положенным вежеством Байли Ци (да, правильно, лучше ему даже в мыслях зваться этим именем, пока он не расстанется с посольством). Однако на губы его скользнула довольная улыбка. – Дело потребовало от меня лишь усердия и внимания к тому, чему меня учили.

Это было положенным преуменьшением, конечно, и глава Цзянцзо не зря сейчас смотрел на него с таким одобрением. Подменить по пути генерала Северной Янь составляло и так задачу непростую, а сделать так, чтобы из посольских никто не заподозрил подмены – и вовсе искусством. Новый «Байли Ци» превосходно изображал с ними немногословного вояку, эдакого медведя с восточных границ, которому недостаток придворного лоска был простителен – ведь он столько времени проводил в порубежных гарнизонах. Однако, конечно, должное воспитание знатного человека не давало генералу Байли совершить серьезный промах и делало его замкнутость лишь забавным отличием.

Нет, необходимость держаться на равных среди знати стала для него далеко не самым сложным. Навыки, которые вбивали в него наставники в детстве, вспомнились сами собой. Не всегда же брат Цяншо выступал на помосте с ярмарочной труппой – и что-то ему подсказывало, что и глава Мэй это знает.

Когда полтора десятка лет назад министр... не будем называть имени и под рукой какого государя он процветал, был обвинен в измене, за которую следует истребить род до третьего колена, его младший племянник, совсем еще мальчишка, избежал этой участи и успел скрыться. Ему повезло дважды – он ушел далеко и не погнушался прибиться к бродячим артистам, став учеником у борца, благо сложение позволяло. И умение нашлось.

Не всякая прекрасная дева в парчовом домике знает столько мужчин, сколько он с тех пор провел боев на потеху зрителям, зная, когда выиграть, а когда поддаться, и как заломать с одного удара любого местного силача, и как, напротив, долго и красиво размазывать противника по земле, на самом деле ничем ему не повредив. И как изобразить тот или иной выговор, притвориться, сыграть характер, он тоже знал прекрасно. Так что глава Мэй не ошибся, кому поручать роль подставного «жениха» на турнире.

Все это промелькнуло в его мыслях, пока он пил с главой превосходный чай, обмениваясь с ним довольными улыбками.

– Я не сомневался, что выбрал для трудного дела наилучшего человека, – похвалил его Мэй Чансу. – И все же, что было самым сложным?

– Угадать ваши приказы по одному выражению лица, глава Мэй, и верно соответствовать им. – И когда тот поднял узкую изящную бровь, Байли Ци пояснил: – На турнирном поле вашего Цинь Шанчжи я вынес с одного удара, и увели его со сломанной рукой, чтобы не смел и надеяться на поединок с княжной. Неплохой был боец, кстати. Вашим сердечным другом Сяо Цзинжуем, глава, я весь пол подмел в парадной зале и в блюдо с мандаринами впечатал, однако если тому что и осталось от поединка, то лишь удовольствие. А детишек берег, как драгоценную вазу, хоть шишку на голове они мне оставили преизрядную. Все правильно сделал?

Мэй Чансу рассмеялся, и смех этот звучал непринужденно.

– Да вы жалуетесь или хвастаетесь, доблестный воин?

– Что угодно, лишь бы вас мои слова позабавили, – ответил Байли Ци, не чинясь. – С доски вы мой камень уже сняли, дело сделано, отчего бы не посмеяться теперь и не превратить былые трудности в будущие рассказы, которые веселят душу за столом?

– Так теперь ты намерен оставить поединки и опасности и зажить спокойной жизнью, с пирами и застольями?

– Поединки – лишь на тренировочном и турнирном поле, я так решил. И там моим бокам хватит синяков, – кивнул тот. – Вечно буду поминать в молитвах добросердечие главы, который в награду дал мне место учителя в школе борцов Ланчжоу.

– До Ланчжоу еще надо доехать, – напомнил Мэй Чансу.

– А, пустяки, глава, – махнул тот рукою. – Генералу Байли Ци лишь бы протрезветь от загула и пуститься в путь, не дожидаясь конца турнира и выезда всего посольства. Один поедет, только со слугами. Очень он, понимаете, раздосадован своим проигрышем, так что и на финальные поединки смотреть не желает. И так ясно, что прекрасная княжна наваляет всем удальцам.

– И ничего больше в награду ты просить не станешь? – Мэй Чансу прищурился.

Не связку же золотых монет просить и не помощь в восстановлении доброго имени того семейства, что брат Цяншо давно уже и не вспоминал! Хотя... Было одно желание. Если бы глава не заговорил, может, боец Союза и промолчал бы, но тут искушение оказалось слишком сильно.

– Раз глава спросил, не смею смолчать! Прошу о поощрении из ваших рук.

Он осторожно взял узкую ладонь Мэй Чансу в свои и склонился над нею, коснувшись сперва лбом – почтительно, а затем губами – нежно.

– Господин доволен службой ничтожного и смеется его шуткам, так не дозволено ли мне будет развлечь его еще и иным способом, на который у меня достанет и сил, и желания? Долго? – договорил он гулким шепотом.

Глава Союза Цзянцзо молча смерил его взглядом. Должен был бы – гневным. Или насмешливым. Но Байли Ци видел, что смотрит тот настороженно и жадно, как дикий лис – на приоткрытую дверь курятника.

– Слышал, сам придумал или просто выбрал самое дерзкое? – спросил тот вроде бы непонятно, но Цяншо никогда не был из тугодумов, хоть и выглядел неизящным увальнем.

– Слухами принесло, – доложился он коротко, развернул белую руку ладонью вверх и припал губами к запястью.

Ахнул глава Мэй хоть и тихо, а все же можно было расслышать. Но все же справился с собой и спросил с иронией:

– Говорят, славный генерал Байли Ци нынче приказал себя развлекать сразу троим девицам. Хватит ли его на еще одного мужчину? И хватит ли сил этого мужчины, не самого крепкого сложения, на такого могучего воина?

– Пусть прекрасный господин Чансу не беспокоится, – усмехнулся Байли Ци такому прихотливому «да». – Никакого ущерба не будет его яшмовой красоте, а одно только удовольствие. Бывали в моих руках самые изящные девицы, и уходили они от меня, лишь томно вздыхая. Готов спорить на ножны от моего парадного меча, что если господин позволит, услышу я на этом ложе и «больше!», и «еще!», и прочие слова, что тешат слух.

– Уверен? – окинул его тот темным горячим взглядом.

– Как и в том, что за вашей, глава, спиной пуховое ложе, и на персиковом шелке одеяла сплетают шеи уточки-мандаринки. Прелестная картина – услаждала ли она ваш взор, скрасила ли ожидание, породила ли сладостные мысли? У меня, господин Мэй, даже во рту пересохло, когда я разглядел вас сидящим среди всей этой красоты.

– Нахал, – коротко сказал Мэй Чансу, но руки не отнял и с места не двинулся. Значит – позволял.

Байли Ци мигом разоблачил его до нательного халата. Изящный тот был, как девица, тонкий, как тростиночка – сладкий сахарный тростник, а узкий белый зад, казалось, можно вовсе накрыть одной ладонью. Байли Ци усадил Чансу себе на колени и принялся с удовольствием щупать, куда только руки ложились. И точно, с его пальцев жар словно перешел на худое тело, по коже потек румянец, и сами вздохи сделались горячей. Мэй Чансу обещал быть сладким как мед, и на коленях у него ерзал так бесстыдно, так насаживался на намасленные пальцы, что в глазах темнело и терпеть не оставалось никаких сил!

– Вы, господин, выбрали должное место для встречи, хвала вашей предусмотрительности, – одобрительно шепнул ему Байли Ци, вздергивая на ноги (грозный глава Союза тем временем выгибался и поглаживал согнутым коленом его бедро). – Крики радости в этом саду привычны любому слуху. Не сдерживайтесь.

Не всякому мужчине достанет силы устроить любовные игры так, чтобы к нему, стоящему прочно, точно могучее дерево, юноша приник, обхватив ногами, сидя на нем наподобие цепкой обезьяны и нанизавшись на могучий сук. Но уж на нехватку сил воин Байли Ци не жаловался.

Он подсадил своего хрупкого любовника повыше, подхватив ладонями под ягодицы, и приставил навершие своего орудия к самым задним вратам. Мэй Чансу, не говоря ни слова, послушно и охотно – о боги! – скрестил ноги у него за спиной. Глаза у него были закрыты, губа закушена, он дышал так тяжело, словно одолел уже одну любовную схватку, а потом и вовсе застонал в голос, медленно опускаясь в мощных руках Байли Ци на торчащее мужское копье.

Сколько прежде ни штурмовал Байли Ци и медные врата, и яшмовую пещерку, а такого наслаждения ему испытать не доводилось. И хоть он знал, в чем особая причина, но только все мысли из головы повымело, пока, полностью подчиняясь задаваемому им ритму, Мэй Чансу танцевал танец страсти. Принимал в себя напряженную плоть на всю длину, вскрикивая и сжимая гладкое нутро, приподнимался с жалобным стоном, высвобождаясь, и снова оказывался безжалостно нанизан на нее – и все это раз за разом с выражением неподдельного удовлетворения на лице. Неизбежное в первые мгновения опасение повредить ему своей крепкой хваткой и щедро дарованными богами размерами уступило место желанию длить происходящее еще и еще в полной уверенности, что хрупкий господин Мэй примет все до цуня и попросит добавки.

Ох, ничуть не преувеличивали те счастливчики, что шепотом рассказывали, каково это – натянуть красавчика Мэй Чансу на свой ствол и дать ему волю. Ни один из обитателей парчового дома не спляшет искуснее – и не завершит дело жарче. По хребту как горячей вспышкой стрельнуло – и Байли Ци, предупрежденный, что за этим последует, схитрил: незаметно привалился лопатками к стене и руки нарочно напряг. И верно: удовольствие точно выкачало из него силу, а Мэй Чансу тут же всхлипнул судорожно, и из прижатого к животу янского стебля плеснуло теплым.

Мэй Чансу открыл мутные от желания глаза и попытался высвободиться, но не вышло. Насаженный на поникший, но все еще основательный ствол, удерживаемый обеими руками за нежные половинки, он был совершенно не волен сбежать.

– Пусти, – хрипло выдохнул он.

– Ш-ш, – Байли Ци покачал головой. – А как же поцеловать?

Он уселся на край ложа, придерживая Мэй Чансу под лопатки и за поясницу разом и не давая подняться с пронзившего его копья, и сорвал поцелуй. Раздвинул податливые губы и языком сделал с этим ласковым ртом то же, что только что делал мужским орудием много южнее.

Мэй Чансу сперва замер, ошарашенный, а потом поступил как всякий другой, кого Байли Ци, опытный в постельных битвах воин, прежде валял по ложу: залепетал ему в губы беспомощную и бессмысленную смесь «не надо!» и «еще!» и ответил на поцелуй с жаром .

– Господин не должен волноваться, – произнес Байли Ци ласково и убедительно, когда дал тому вдохнуть. – Я осведомлен о вашей природе и знаю, что делаю. У вашего покорного слуги сил достанет, чтобы безвредно для себя поднять вас на вершину дважды подряд – вы ведь желаете этого, не правда ли, господин Мэй?

Господин Мэй тихонько заскулил и недвусмысленно заерзал на его копье. «Да, да», – уже шептал он, уткнувшись мокрым от испарины лбом в его плечо, и запах похоти от него исходил такой, что нефритовый столб Байли Ци обретал крепость с каждым мгновением.

После страстные крики господина Мэй, в растянутое, горячее, мокрое от масла и семени нутро которого удар за ударом входил багровый меч доблестного воина Байли Ци, были слышны далеко за стенами павильона Уточек-мандаринок. Но кого в доме удовольствий могут обеспокоить крики страсти?

***

Мэн Чжи давно привык принимать мир как он есть. Столько всего необъяснимого и вызывающего удивление происходит вокруг, что лучше просто радоваться неожиданностям, скорбеть о потерях, но никогда не задаваться вопросом «а почему случилось так?». Все равно ответа он не узнает. А начнет допытываться – еще и придется извиняться перед собеседниками, недоумевая: «Я что-то не так сказал?»

Когда молодого десятника, отметив его силу и мастерство, взяли в императорскую гвардию – это было его личной радостью. Когда семьдесят тысяч человек его недавних братьев по оружию истребили по обвинению в измене – это было огромным, тщательно скрываемым горем. Когда братишка Линь Шу, давно похороненный и оплаканный, пять лет назад написал ему письмо… Это стало тихой гордостью, ведь сяо Шу доверился именно ему, его сделал своей поддержкой в столице и источником достоверных сведений о том, что происходило при дворе.

И, конечно, хоть и считалось, что главнокомандующий Мэн по-солдатски простоват и часто может сболтнуть лишнее (а он сам никогда не опровергал подобного мнения), эту тайну от него никто и никогда не узнал. Никто, даже самые близкие сяо Шу люди – Цзинъянь и Нихуан, до сих пор неприкрыто горюющие о нем. Раз сяо Шу сказал, что так надо – Мэн Чжи не спрашивал почему.

Вот увидеть сяо Шу в облике тощего, хрупкого ученого мужа было неожиданностью. Пусть тот и писал, что его внешность изменилась после выздоровления от ран, – Мэн Чжи ожидал увидеть обезобразившие лицо ожоги, или повязку на один глаз, или хотя бы выросшую невесть каким способом густую бороду. Но вот этот – улыбающийся одними глазами красавец, изысканный, сдержанный, ничем не похожий на себя прежнего… Мэн Чжи восхитился совершенством его маскировки, хотя ни в коем случае не одобрял намерения расположиться в самой пасти у льва. Малыш-телохранитель, конечно, был неплох, но как он справится с несколькими сотнями солдат личной охраны хоу, случись что?

Сяо Шу, конечно, понял, что его старшим братом Мэном двигала одна лишь забота, когда тот выговаривал ему:

– Ты просто безрассуден, сяо Шу! Мало что явился в столицу, так остановился в резиденции хоу Нина. Разве не знаешь, каков Се Юй? Достаточно ему вызнать, кто ты, и несчастий не оберешься. Но даже если ты всего лишь вызовешь его неудовольствие, станет ли хоу церемониться с простолюдином? Нрав у него суровый, а терпения куда меньше, чем гордости. Не накликай беду, переезжай лучше ко мне.

– К тебе? – удивился сяо Шу. – Господин главнокомандующий, верно, шутит. Ты забыл? Мы с тобой всего несколько дней как познакомились и не обязаны друг другу никакими одолжениями – разве что скромный ученый благодарен за урок для Фэйлю.

Мэн Чжи невольно хмыкнул:

– Где ты взял это чудное дитя? Драться с ним не менее упоительно, чем с кем-нибудь другим – пить вино.

– Расскажу, но позже, – отрезал сяо Шу. – Здесь место неподходящее. Этой ночью приходи поговорить в Снежный павильон, только скрытно. Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о нашем знакомстве. И, ради всех богов, запомни мое нынешнее имя. Су Чжэ.

***

На исходе стражи «цзы» Мэн Чжи перелетел стену поместья хоу Нина тихо, как ночная птица, и не оказался замеченным никем, кроме маленького телохранителя, что, несомненно, подняло вес последнего в его глазах.

Сяо Шу, видно, задремал в ожидании – его лицо было мягким и заспанным, и устроился он подле жаровни, такой непривычной в это время года. Все попытки выспросить, насколько худо нынче у него со здоровьем, тот отклонял любезно, но решительно, однако с чего бы здоровому мерзнуть и страдать таким упадком сил? Похоже, он не только принял вид человека слабого и немощного, но и вправду мучился от не до конца излеченных ран.

И вот этот безрассудный, полный решимости не пощадить остатки своих сил для правого дела, еще уговаривал Мэн Чжи остаться в стороне и не рисковать своим благополучием ради помощи ему! Да не будь старина Мэн таким добросердечным человеком, он бы непременно обиделся. А так лишь спросил терпеливо:

– Как я могу помочь тебе? Что я должен сделать?

– У тебя мощный нэйгун, – бледно усмехнулся его друг. – Поделишься со мною ци, если я свалюсь от упадка сил.

Шутка была из старых. Почти все верили, что мастера, обладающие достаточным навыком внутренней работы, способны сконцентрировать и перекачать часть своей ци другому посредством простого прикосновения. Ведь не сомневался же никто, что ударом ци возможно загасить на отдалении свечу или даже нанести удар человеку! То, что переливать таким образом свою силу в другое тело – это все равно, что носить кипяток чайным ситечком, понимали немногие. Молодой Мэн Чжи как-то имел на эту тему разговор с сяо Шу, попросившим научить его этому невиданному искусству. Не забылось ведь с тех пор…

– Как-нибудь изображу, – буркнул Мэн Чжи понятливо. – А теперь рассказывай, что ты на самом деле для меня придумал…

***

Молодой командующий Линь Шу не потерял своей хватки стратега, даже став из крепкого воина слабым и болезненным. Более того, он и саму эту слабость умудрялся использовать в своих целях – взять хотя бы тот случай, когда ему потребовалось отослать двух юных обормотов, Юйцзиня и Цзинжуя, чтобы переговорить с Мэн Чжи наедине. Мэн был счастлив служить под его командованием и исполнять его планы… с одной поправкой. Эти планы делались все более и более рискованными.

Ладно, в вызволении мальчика со Скрытого двора сяо Шу (нет, Су Чжэ, напомнил себе Мэн) опирался на помощь тайного союзника из своих же подчиненных; хотя союзник союзником, а вид после всего у его друга оказался совсем бледный. Как выяснилось, лекари строго-настрого запретили ему пить вино, а отказаться поднимать здравицы на императорском пиру было никак нельзя. Воистину чудовищная болезнь, которая даже вино делает человеку врагом!

Пускай сяо Шу смог выкрутиться, гребя к себе все запасы удачи обеими руками, когда потребовалось спасти княжну Нихуан. Мэн Чжи только потом сообразил, что тот и принца Юя привлек в свои хитрые построения, и при всем своем известном коварстве пятый принц поступил в точности так, как от него хотели.

Но последнее – решение сяо Шу спровоцировать нападение на себя самого – уже ни в какие ворота не лезло! Даже в широкие ворота усадьбы Се Юя, поблизости от которых все и случилось. Глухой ночью, на совершенно пустынной улице, где вольготно любому лиходею. Вот пара лиходеев в черном, с закутанными лицами и острыми мечами, и объявилась.

Благодарение всем богам, что Мэн Чжи проезжал верхами поблизости и расслышал в ночной тишине глухие звуки ударов, топот и звон железа. Он пришпорил коня и, влетая на улочку, еще успел увидеть, как с необычайной скоростью мелькают кулаки малыша Фэйлю и как сяо Шу, изогнувшись в точном соответствии с воинским каноном, пропускает меч мимо себя в каком-то цуне от полы халата. Главнокомандующий Мэн выкрикнул самым зверским своим голосом: «Кто устроил драку ночью?» – и, похоже, нападавшие решили, что по их душу спешит целый отряд стражи. Он еще меч из ножен не успел достать, как они обратились в бегство.

Сяо Шу тяжело дышал, сгорбившись и опершись о коновязь. Он попытался церемонно приветствовать спешившегося Мэн Чжи словами: «Какая удача встретить вас, главно…» – и отчаянно закашлялся посреди фразы.

– Да какая еще удача?! – возмущенно возопил Мэн Чжи, подхватывая того, чтобы не упал. Фэйлю дернулся было ему наперерез, но сяо Шу молча махнул ему, так и не разогнувшись. На лошадь перед собой Мэн усадил друга дрожащим и обессилевшим – хотя не раненым точно, на этот вопрос тот отрицательно качнул головой, не переставая заходиться в кашле.

В Снежном павильоне попытка сяо Шу прогнать его от своего ложа успехом, конечно, не увенчалась. Пришлось даже безо всякого вежества прикрикнуть на больного, трясущегося и бледного под цвет своего нательного халата.

– Ты уже принял свои пилюли, много это тебе помогло? Может, отвар? Согревающие мази? Гарнизонного лекаря нашего позвать, а? Нет? Что с тобой такое? Ну что ты мнешься! Не молчи же, черепаший сын, знаешь, так говори, как тебе помочь!

– Я слишком резко напрягся там, в переулке. Тело помнит, что ему делать, но забывает, почему этого теперь делать нельзя. Чем тут помочь? Разве что ци поделиться, – последнее сяо Шу буркнул едва слышно и так неохотно, словно из него это признание под пыткой тащили.

– Если это шутка, то она уже заезженная… а если всерьез, то как это же сделать? – поправился Мэн Чжи, видя, что друг, похоже, шутить не намерен, да и какие шутки, когда тот вот-вот чувств лишится.

– Самым недостойным образом, да еще на южный манер, – просипел тот и, поманив Мэн Чжи наклониться поближе, в самых ядреных солдатских выражениях пояснил, что именно имеет в виду. Из уст утонченного мудреца это объяснение прозвучало особенно впечатляюще – и неубедительно.

– Сяо Шу, если моя красота давно не дает тебе покоя… – начал Мэн Чжи со смешком и осекся – потому что тот отвернулся, насколько мог, и уткнулся лицом в подушку с гримасой злой и отчаянной. – Я что-то не так сказал? Прости, дружище. Но – ты уверен?

Уверенностью сяо Шу можно было бы гвозди в дубовые доски забивать. «Да, именно так. Про хули-цзин слышал ведь? Забираю глоток жизненных сил за плотское удовольствие. Один раз с одним мужчиной и не более, потому что до людоедства еще не скатился. Да, не первый уже раз. И тебя соблазнить мне труда не составит, при всей твоей порядочности, брат Мэн. Так что, если не хочешь потом стыдиться, глядя мне в глаза, – иди отсюда. Я до сих пор как-то выживал, не разделив с тобою ложе, и сейчас смогу!» Последнее тот почти выкрикнул, а Мэн Чжи в ответ молча обнял его обеими руками и прижал к себе.

Юный Линь Шу, блестящий Огонек, никогда не вызывал у него весенних желаний, да и вообще, в молодые годы Мэн Чжи за глаза хватало красивых девиц, дарящих бравого солдата своей благосклонностью. Тот сяо Шу, который лежал сейчас в его объятиях, выглядел совершенно другим человеком, красивым, томным, искушенным и желанным, хоть и странно относились эти слова к зрелому мужу, а не хорошенькому юноше. Но чего тут удивляться? Хули-цзин, волшебный народ, воплощенный соблазн. Почему Линь Шу, сын обычных матери и отца, стал лисом-оборотнем, было одним из тех вопросов, какие Мэн Чжи привык себе не задавать.

– Соблазнить? – помолчав, повторил он сяо Шу куда-то в шею, обычно прикрытую шелковым шарфом. – М-м, да? Ну покажи, как это у тебя выйдет…

– Брат Мэн!..

– Молчи, я сказал, – повторил Мэн Чжи строго. – Лучше показывай. Тебе сил-то сейчас хватит? Или я сам?

Сяо Шу извернулся, молча сцапал его за затылок, притянул к себе и прижался губами к губам. И тут Мэн Чжи поверил сразу и окончательно, что да, такое у его друга уже не в первый раз, и тот способен соблазнить даже воина из терракотовой армии. Целовался сяо Шу упоительно, и Чжи почувствовал, словно хлебнул медового вина – сладость ощущалась сейчас не на языке, а сразу где-то в горле.

Немедленно захотелось доставить ответное наслаждение – и Мэн Чжи распахнул халат сяо Шу, навис над ним на руках и принялся снова целовать. Перебирал губами по шее, заставив того вздрагивать от щекотного смеха, поддразнивал языком соски – тут же напрягшиеся, спустился влажными касаниями по ребрам и впалому животу. Во рту у него пересохло, плоть стояла как каменная, но в голове похоть и нежность уравновешивали друг друга, как две гири на весах, и он не позволял себе спешить. Лишь когда он почувствовал, что сяо Шу готов и желание побороло в том недавнюю слабость, то решился идти дальше. Подложил подушку ему под поясницу и закинул ноги к себе на плечи, выгибая худое, податливое тело.

Когда жаркие ножны приняли его меч, Мэн Чжи и думать забыл об осторожности. Он положился на мудрость тела, которое само знало, как двигаться, направляя удары плоти в цель и раз за разом поражая скрытую жемчужину.

Он увидел, как на щеках сяо Шу растекся румянец, а зрачки расширились от накатившего наслаждения, услышал срывающиеся с узких губ жаркие вздохи. Недавно совсем обессиленный, тот теперь не собирался лежать без движения, точно девица в брачную ночь, зато ерзал, подавал бедрами, насаживался, а потом и вовсе принялся сжиматься на его янском стволе – и это чуть было не свело Мэн Чжи с ума, доведя его до самой грани быстрее, чем ласки самых искусных прелестниц. Жаром окатило все тело, и, едва подумав, что измученному приступом болезни другу не стоит длить соитие слишком долго, он выплеснул семя – и собранное намеренным усилием воли ци – в тягучей, долгой вспышке удовольствия.

За удовольствием пришла короткая слабость, но уж к ней Мэн Чжи подготовился. Напротив, она была ему радостна как знак того, что все получилось должным образом, что сплетение тел на ложе послужило не только наслаждению, но и несомненной пользе, и поднимет недавнего больного на ноги.

– Тебе легче? – озабоченно спросил он, накидывая на сяо Шу одеяло и возвращая измятую подушку на ее законное место – ему под шею.

– Д-да… – на лице сяо Шу утвердилось окоселое выражение юнца, одним махом опрокинувшего чашку крепкого напитка, а его язык заплетался. – Все хорошо, Чжи-дагэ. Сейчас я буду… в порядке. Спасибо тебе.

Хоть тот и смотрелся захмелевшим, но был во хмелю только привлекательней. Жаркий, как перец в похлебке; тонкий и упрямый, как молодой бамбук; искусный, как певичка; влажный и разомлевший, точно вышедший из горячей купальни.

– По чести, это я должен благодарить, сяо Шу. Ты был хорош, как... как... – он вдруг смутился собственных сравнений и договорил глупо: – Не знаю как! Но хорош. До самого хребта пробрало.

– Это не моя заслуга, а моя гуева природа, – отмахнулся тот.

– Но раз так, почему ты сперва смущался, точно барышня? – удивился Мэн Чжи искренне. – Если твоя природа требует такого… ну, такого. Разве может быть что-то важнее твоего здоровья?

– Может. Наша с тобой дружба и твоя помощь, – ответил тот твердо. – До цели, которой мы поклялись достичь, еще далеко, и я не хотел бы делать твои со мною отношения сложнее.

– За кого ты меня принимаешь?! За легкомысленного распутника, который пренебрежет дружбой ради весенних удовольствий?

– Прости за невольную обиду, брат Мэн, – Сяо Шу сложил ладони и коротко поклонился. – Я лишь хотел предупредить, что тебя долго будет тянуть ко мне на ложе. Вне зависимости от моих и даже твоих усилий.

– Справлюсь как-нибудь. Не мальчишка.

– О, нет. Мужчина, и еще какой!

Оба рассмеялись.

– А может, еще раз?.. Для твоей же пользы? Дружбе это точно не помешает, – закинул удочку Мэн Чжи, однако сорвалось, да с каким громким плеском!

– Нет! – тут же выкрикнул сяо Шу гневно, даже глаза сощурил. – Нельзя! Чем ты меня слушал совсем недавно, главнокомандующий? Если ты так исполняешь приказы, странно, что ты до сих пор еще на своем посту.

– Не сердись, – Мэн Чжи примирительно поднял руки. – Тебе это неполезно. Глупо расходовать отданные мною силы, чтобы на меня же и наорать, сяо Шу.

– А ты брось эти мысли, Чжи-дагэ. Неужто не знаешь всем известного? Хули-цзин истощает силы человека на ложе, приводит его к ранней смерти, после которой несчастный обречен скитаться неприкаянным духом, пока не истечет положенный ему срок. Врагу такого не пожелаю – а про друга и думать не хочу!

– Ладно, в лисьем волшебстве ты сведущ больше, так что я и упоминать об этих делах не стану. Но позволь упрекнуть тебя за то, в чем я разбираюсь. Как ты можешь не думать о своей безопасности? Почему шел по улице один в глухую полночь? Фэйлю не в счет.

При этих словах Мэн Чжи с опаской ожидал услышать протестующее ворчание из темноты, но Фэйлю, к счастью, давно уснул на своей лежанке и не стал свидетелем тому, что не стоит показывать никому постороннему.

– Я давно понимал, что превратился в мишень. Лучше было самому вывести моих врагов из тени на свет и увидеть, кого они против меня выставят.

– И что ты сумел увидеть? – усомнился Мэн Чжи. «Вывести на свет» – исключительно поэтический оборот. Луна из-за облаков тогда светила вполовину, а убийцы до самых глаз были закутаны в черное.

– Что хотел. Силы у меня не те, но зоркости я не потерял и узнал нападавшего. – Мэн Чжи вдруг припомнил, что лучник Линь Шу действительно мог разглядеть, а потом и сбить отдельный лист с ветки дерева в сотне шагов от себя и не потревожить прочей листвы. – Знаешь, когда против хилого ученого, не способного справиться и с курицей, выходит четвертый мечник в Списке бойцов – это даже как-то лестно...

Мэн Чжи понадобилась доля мгновения, чтобы припомнить, кого Архив Ланъя ныне ставит на четвертое место там, где он сам гордо занимает второе, а потом обрушиться на своего хилого друга как яростный ураган:

– Да ты с ума сошел! Это с главой школы Таньцюань ты танцевал там в переулке? Удивительно, что мертвым не лег. Против главы Чжо ты и в прежние времена был все равно что ребенок, сяо Шу...

Он не произнес очевидного – в чьих интересах только и мог действовать нападавший. Сяо Цзинжуй, добросердечный «ребенок двух семей», давно и накрепко связал семейства Чжо и Се, и, значит, одной рукой оказывая почтенному Су Чжэ гостеприимство, другой рукой Се Юй, хоу Нин, уже готовил ему смерть от меча наилучшего мастера.

– Чжо Динфэна я оставил нашему Фэйлю, чтобы мальчик не заскучал, – ответил сяо Шу хладнокровно. – Слава богам, мне, ничтожному, достался всего лишь кто-то из учеников. Сын, возможно... А там и ты подоспел.

Мэн Чжи его уже не слушал. Он бушевал (шепотом, чтобы не перебудить слуг и обитателей усадьбы), призывал бедствия на собственную голову за то, что доверился безрассудному, обещал приставить к нему солдат и не успокоился, пока не взял с того обещание как можно скорее покинуть лживо гостеприимный кров Се Юя – купить собственное поместье и запереться там под охраной бойцов Союза Цзянцзо,

– Не отыщешь подходящее – сам тебе найду! – пригрозил он.

Кстати, за этой руганью похотливый морок, наведенный лисьими чарами, постепенно развеялся. Если Мэн Чжи и хотелось что-то сейчас сделать с неугомонным сяо Шу, так это дать ему подзатыльник чем-нибудь легким и безвредным, чтобы внял и не подвергал лишней опасности свою умную голову.

И за исполнением этого правила главнокомандующий Мэн намеревался присмотреть особо.

***

Янь Юйцзинь любил музыку, свежие сплетни, изысканное угощение и своего друга Сяо Цзинжуя. Эти чувства не были друг с другом сравнимы, но, не будь ему так дороги веселье, болтовня и музыка, разве доставлял бы он столько радости Цзинжую? Разве, не будь его язык так остер, вспыхивали бы глаза его приятеля... ладно, досадой, но лучше уж досада, чем меланхоличная томность.

Бедняге Цзинжую повезло, что во всей столице не нашлось никого, кто бы любил веселье и зрелища больше Янь Юйцзиня, а то он бы совсем закис!

– Дружище, а пойдем в дом Мяоинь? Тринадцатый господин написал новую песню, ты непременно должен ее услышать.

– Братец Цзинжуй, сегодня мы играем в поло, и я рассудил, что ты должен быть на моей стороне.

– Эй, ты не умер со скуки за те полдня, пока меня не было? Давай-ка наведаемся в кабачок «Приглашаю луну»!

– Лови последние теплые деньки! Нет ничего лучше, чем с наступлением темноты прокатиться на лодке по озеру и полюбоваться фонарями.

Увы, в последнее время, едва солнце клонилось к закату, Цзинжуй отвечал:

– Прости, друг, но господин Су меня, верно, заждался. Негоже оставлять гостя одного.

Мэй Чансу, ныне зовущийся Су Чжэ, был чудом, уроненным на хрупкую голову Цзинжуя с небес, – неудивительно, что его бедный друг терял от этого человека ум. Будь тот девицей, Цзинжуй бы давным-давно на нем женился. Впрочем, зная вечное невезение приятеля влюбляться именно в тех дев, которые не отвечали ему взаимностью, Юйцзинь и здесь не удивился бы его неудаче. Казалось, какой женщине может прийти в голову отказаться пасть в объятия второго номера в списке благородных молодых господ, красивого, чувствительного, свободного от обязательств, не обзаведшегося еще ни одной женой, получающего щедрое содержание от своего сиятельного отца и вдобавок отличного мечника? И еще немного зануды, это да, но сей недостаток никогда не мешал благородному мужу обзавестись супругой. Но Цзинжуй умел выискивать именно таких, которые говорили ему «нет», а потом над чашечкой вина вздыхал о своем разбитом сердце.

О, нет, господин Мэй не ответил ему отказом. Он назвал Цзинжуя своим другом, дарил его нежными свиданиями и гостеприимными приемами в Ланчжоу на протяжении целых двух лет, а после принял его приглашение приехать в столицу, поселился в его доме и проводил с ним вечера. И ни слова о большем. Говорили ли эти двое о политике или поэзии, играли ли на цине или флейте... м-да. При одном взгляде на губы Мэй Чансу Юйцзинь неизменно вспоминал, что его самого заждались дома развлечений в Лотосовом переулке. Хотя ни единого вульгарного слова или вольного намека он из этих уст не слышал за все время знакомства.

Услышал бы – как бы поступил? Юйцзинь в детстве, конечно, отнимал игрушки у своего слишком серьезного приятеля, да и сейчас был не прочь выклянчить что-то миленькое просто затем, чтобы держать того в тонусе. А уж любовная благосклонность – не шелковый мячик, без убытка делится и на троих, и больше. Конечно, Юйцзинь любил прекрасных дев, но вот прекрасный господин Су…

Встретившись наутро в очередной раз, Юйцзинь уверился, что господин Су все же умудрился обидеть его драгоценного Цзинжуя. Он, больше некому, и глаза у того были на мокром месте. Хоть Цзинжуй и легко ронял слезы, а все же такого Янь Юйцзинь никому спустить не мог.

– Что такое? Чем ты расстроен?

– Господин Су съезжает от нас в самом скором времени. Он будет жить в собственном доме.

Ну так и есть, дело было в Су Чжэ. А в ком же еще, если ни о ком ином Цзинжуй в последние дни не думал, никого рьяно не восхвалял, ни на чью защиту не кидался? Юйцзинь и так, и эдак намекал, что господин Су им не ровня, и не потому, что они – дети знатных домов, а, напротив, потому что он – просвещенный ученый и хитроумный стратег: его мысли глубже, планы значительней, возраст старше, и два юных праздных господина вряд ли могут сделаться для него настоящими друзьями. Но Цзинжуй не слушал. Цзинжуй был влюблен. И Юйцзинь решил, что если кто и разобьет его сердце правдой, то не лучший друг.

– Ну и что? Это хорошо, это очень хорошо! – отозвался он оживленно.

– Отчего же хорошо?

– Сразу трижды хорошо! Да-да! Ты ведь будешь волен его навестить? Короткая разлука усиливает радость встречи, как жгучий имбирь оттеняет блюдо, это раз. Вы сможете устраивать свои свидания весело и беззаботно, не под строгим присмотром твоего отца-хоу, это два. Если господин Су покупает дом в столице, значит, намерен жить здесь долго – это три. Зато ты оставишь хоть часть вечеров для меня. Видишь, как все удачно!

– Но я еще не рассказал тебе, почему он съезжает, – произнес Цзинжуй медленно и точно с усилием.

– Что тут непонятного? Глава Мэй Чансу – важный человек. Такой глубокий, что и дна не видно. Он отдает приказы многим героям! Хоть ты и пригласил его погостить у тебя и поправить здоровье, но лишь в своем собственном доме он ощутит себя подобающе... Нет, погоди! Неужели ты хочешь сказать, что вы рассорились?

– Он необыкновенный человек, – не ответил Цзинжуй ни «да», ни «нет». Он колебался, точно не зная, говорить ему или смолчать, и все же решился: – Знаешь, тебе я могу рассказать. Я полагал уберечь брата Су под своим кровом от вовлечения в интриги двора, но вместо этого, наивный, сделал только хуже. Из-за борьбы за власть мой собственный отец тайно приказал убить его. При одной этой мысли меня охватила печаль. И все же брат Су добр и не винит меня в происшедшем. Он сменит дом, однако будет рад меня видеть у себя в любое время, как тогда, когда мы жили в Ланчжоу. Он не нарушил нашей дружбы – а меня терзает жгучий стыд за поступок отца и за свою недальновидность, Юйцзинь!

«Да вот такая у тебя натура, мой милый друг! С твоим необычайно добродушным нравом ты прост, сердечен и в каждом готов увидеть только лучшее». Так что Юйцзинь поспешил его утешить, чем мог:

– В своих поступках отцы не ждут от сыновей понимания, лишь почтительности. Сам знаешь, хоу Нин человек военный: всегда суров, как генерал на поле боя, решителен, как опускающийся меч. – «Ни с кем не приветлив без выгоды и злобен по натуре, так говорил мой батюшка, когда я имел наглость его подслушать». – Расстраиваться из-за таких вещей бессмысленно. Будем лучше веселиться.

***

Месяц в преддверии Нового года пролетел быстрей, чем запряженная четырьмя лошадьми богатая повозка по императорскому тракту.

Цзинжуй навещал своего высокоученого друга почти всякий день хоть ненамного, и Юйцзиню стоило бы порадоваться свершившемуся счастью приятеля, но глядя на ласковое и непроницаемое лицо брата Су, к которому он изредка захаживал в гости за компанию, он всякий раз задумывался, насколько тот разделяет захватившее младшего глубокое и искреннее чувство. Не раз и не два Юйцзинь хотел заговорить об этом с братом Су, оказавшись с ним наедине, – и всякий раз не получалось. Да и как спросишь такое? «Нарочно ли ты, брат Су, рвешь сердце моему дорогому другу?» «Питаешь ли ты к нему приязнь хоть наполовину столь же глубокую, как он к тебе?» «Сможет ли он найти в тебе утешение сейчас, когда мучается, находясь на перепутье?» Нет, добродетельный муж не обидит возлюбленного, а коварный все равно не ответит правды. Вот Юйцзинь и болтал о чем угодно, лишь бы только не о наболевшем: о буйном нраве молодого князя Му и о сливе, на которой уже набухли бутоны, о смертоносном скандале в веселом доме, и о горячих источниках князя Цзи в Хусю…

Великий князь Цзи с его купальнями оставался последней надеждой Юйцзиня развеселить Сяо Цзинжуя и отвлечь от этого печального, как песня ««Феникс ищет подругу», и долгого, как монастырское чтение сутр, любовного увлечения. А уж когда брат Су занемог и встречи временно прекратились…

«Бедный я, бедный!» – причитал мысленно Юйцзинь, подталкивая друга к повозке. Проще было бы загнать в гору упрямого осла.

– А если…

– Почтенный лекарь брата Су сказал, что это простуда, обычная в такое время года. И что больному показаны снадобья, сон, покой и тепло. Ты похож на сон, покой и тепло, Сяо Цзинжуй? Может, ты похож на лечебный отвар, скажи на милость? Не похож, совсем не похож, если не считать горечи, от которой у меня сейчас сводит зубы.

– Достойно ли, если мой друг будет страдать недугом, а я тем временем – развлекаться?

– Я тоже твой друг, и если ты сейчас не сядешь в повозку, я тебя укушу! Зубы у меня крепкие, и у тебя будут все основания страдать.

– Вы меня устрашили своим напором, молодой господин Янь, – сдался Цзинжуй и все же поступил как разумный человек.

– …Только пара птиц Бийняо не разлучается никогда, потому что у них всего два крыла на двоих, – начал Юйцзинь издалека, когда вечером они нежились в теплой воде купальни вдалеке от чужих речей и посторонних ушей. – Да и то не уверен, не разбредаются ли они в разные стороны по земле, кляня свою надоевшую половину. Ты же прилепился к брату Су так, что и лошадьми не оттащишь. Не опасаешься ему наскучить?

– С братом Су я чувствую себя покойно и счастливо, – отозвался Цзинжуй, полузакрыв глаза. – Забываю с ним о терзающих меня заботах и отдаюсь проявлениям нежной дружбы.

– Разве только с братом Су? А я напоминаю тебе о заботах? Ой, ой! – Юйцзинь показательно надул щеки.

– Ты воистину обладаешь счастливым характером: беззаботен, но и не даешь неосмотрительно себя втянуть в неизвестные опасности, – согласился Цзинжуй. – Но с тобой я себя порой чувствую так, словно по неосмотрительности сел на репейник. Вот брат Су никогда не ищет возможностей посмеяться надо мной. И… – тут он смутился и замолк.

– И со мной ты не делишь ложе, – договорил Юйцзинь прямо.

– Да с чего ты взял? – вскинулся Цзинжуй. Увы, лжец из него был хуже, чем из пятилетнего ребенка. – Я не…

– Ай, ай, не обманывай меня! Я легкомыслен, но не легковерен, а тебя я знаю лучше, чем первые пять стихов Ши Цзин! Или я не распознал бы тоску, с которой ты всякий раз сидишь под дверями недоступной красавицы?

– Ты говоришь ерунду. Брат Су не красавица.

– Но все же он тебя утешил, верно? Брат Су прекрасен, как распустившаяся ветвь сливы в нефритовой вазе. Т-ш-ш, никому не говори, но даже меня его облик порой наводит на весенние мысли.

– Янь Юйцзинь! Барышни, которым ты оказываешь знаки внимания, неисчислимы, как песчинки на речном берегу. Слышать от тебя похвалу мужской привлекательности…

– Да, – приосанился Юйцзинь, – я таков. Беспристрастен и чуток к прекрасному. Рад, что после общения с братом Су ты начал подмечать все мои достоинства. А еще я добросердечен и готов выслушать похвалу твоему возлюбленному. Нечасто тебе выпадает такая возможность, пользуйся!

– Брат Су – уроженец цзянху, вольный и ничем не связанный, – начал Цзинжуй, зажмурившись, точно вызывал утонченный облик того у себя перед глазами. – Он может позволить себе искренность, которая идет от сердца, при всем совершенстве манер. Естество и воспитанность пребывают в нем равновесии. В Цзиньлине он сделался для меня, точно глоток свежего воздуха. Потому я так не хотел, чтобы он оказался втянут в козни двора.

– Не ревность ли говорит твоим голосом, брат Цзинжуй?

– Да я же!.. – вскинулся Цзинжуй и замолчал надолго. – Ох, в своей бесхитростности ты бьешь прямо в цель, Юйцзинь. Я бы хотел сказать, что нет, что я всего лишь забочусь о том, чтобы брат Су в полной мере смог отдохнуть и поправить здоровье, но в душе я знаю. Он привык разрешать трудности и управлять людьми, недаром его прозвали гением-цилинем. Как такой человек может праздно развлекаться в столице? Настанет день, когда ему либо придется покинуть ее стены, либо проложить свой путь в хитросплетениях политики.

– Пфф, не то я от тебя ждал услышать! – Юйцзинь надул щеки. – Думал, ты станешь восхвалять его руки, уста и изящные манеры, как положено влюбленному. Рассказывать, как кружит тебе голову его взгляд, сравнивать его черты с точеным нефритом, а то и вовсе вспоминать о пережитом наслаждении… Читать стихи, в конце концов. Я бы послушал. А ты вместо радости обладания уже печалишься о будущей потере!

– Но как же мне не печалиться, зная, что люди или обстоятельства неизбежно отнимут брата Су у меня?

– Ты как умная Е Ли Цзе из сказки – еще ее дитя не родилось, а она уже боится, что, когда оно вырастет, в подвале ему горшок упадет на голову! Жизнь человека коротка и горька, смерть ждет нас всех – но если ты станешь рыдать сейчас об этом, честное слово, я не дам тебе попробовать ни одного из линнаньских мандаринов, которые заказал к Новому году мой батюшка!

– Мандаринов?..

– Конечно. Обещаю, что когда мы вернемся с горячих источников, то возьмем их целую корзину и отправимся в гости к брату Су. К тому времени он наверняка поправится и развеет твои тревоги.

***

Девятерых сыновей послало Небо своему сыну, императору Великой Лян. Один – казненный изменник, другой – мертвый младенец, третий – калека... Да и среди тех, кто оставался и мог бы претендовать на трон, мало кто блистал достоинствами. Хуэй пустоголов, только о развлечениях и думает; Цзин – солдафон без малейшего представления о придворной жизни; Чжуню выше управления уездом не подняться, да и то из отцовской милости. Вот только Сянь... Ох уж этот принц Сянь, ныне наследный, вечный соперник, отравленный шип, готовый вонзиться в руку, смертельная угроза! Сам по себе человечишко неудачный, зато силен теми, кто за ним стоит.

Сяо Цзинхуань, принц Юй, поморщился, как бывало каждый раз при мысли о брате Сяне. Да, он понимал, что иначе все равно не бывать. Девять сыновей было у императора, но он уже не даст возвыситься кому-то одному из них, не создав противовеса. Никогда больше с тех пор, как первый принц набрал столько власти, чтобы посметь замыслить измену против отца.

Но как же отвратительно вечно состязаться за влияние и отцовское признание с этим ничтожеством! Ему, который вырос под рукой матушки-императрицы, стремясь во всем приблизиться к идеалу добродетельного сына, радующего своими успехами венценосных мать и отца. Ему, не имеющему в своем нраве ни одного из тех пороков, которыми в избытке наделен четвертый брат: трусости и глупости, невоздержанности и капризности. Рано или поздно они приведут Сяня к краху, и звезда принца Юя обязана будет восторжествовать, но как невыносимо долго тянулось время в ожидании этого дня!

Однако внезапно три знаменательных события случились ровно в одну луну: отец-государь выразил желание наградить его еще двумя жемчужинами, братец Сянь, вовсе потеряв терпение, подослал к Юю убийц уже напрямую, и Архив Ланъя изрек свое предсказание о гении-цилине, который положит к ногам своего господина власть в империи. И тут Юй ощутил холодок между лопаток от предчувствия торжества.

Невозможно было и думать, чтобы, выбирая между четвертым и пятым принцем Великой Лян, равно ищущими его совета, мудрец выбрал бы Сяня. Слова мудрости вливались тому в одно ухо и тотчас выливались из другого, это еще императорский наставник при обучении подметил, и прошедшие годы отнюдь не принесли принцу Сяню ума.

Гений цилиня, Небесный талант, конечно, выказал свое превосходство во всей красе, проскользнув в торжественную столицу, точно дым благовоний в щель дверей, неузнанным и невидимым. Но кто мог предположить, что рекомый мудрец окажется таким... Таким!..

Прекрасный лик, утонченный и изящный. Стан, гибкий, точно у девы. Пленительная молодость. Безупречное следование этикету во всем до последней нитки в одежде, речи глубокие и тонкие, манеры изысканные и свободные, драгоценный белый нефрит в прическе... Явись такого облика человек не делиться знаниями, а похищать сердца, никто не был бы удивлен.

Одна его мудрость, прославленная не знающим ошибок Архивом, была бы достаточным основанием, чтобы такой советник встал по правую руку от блестящего принца Юя. Когда к ней прибавилась еще и красота, привлекающая все взоры, ему стало ясно, что их союз сужден Небесами. И что поражение, которое изведает брат Сянь, станет полным и бесповоротным.

И действительно, драгоценный советник Су, предварительно взяв положенное благонравными приличиями число дней на размышление, начал наставлять принца Юя в его возвышении к титулу наследного.

Барышня Цинь, верно служившая принцу Юю в его делах уже не первый год, искренне восхитилась тем, как плавно и искусно сложился этот союз, и прибавила к своему восхищению несколько незначительных, но неплохих советов, как отблагодарить господина Су, не создав неловкости и в то же время должным образом его почтив. Это вышло удачно – кем бы ни оказался на самом деле прославленный цилинь, он выступал под обличием скромного незнатного ученого, а в обычаях простолюдинов Цинь Баньжо была как раз сведуща.

– И в низком происхождении бывает своя польза, Баньжо, – похвалил он ее усердия. – Но не переусердствуй в скромности. Гений, который одним быстро поданным советом разом навлек на меня великую милость государя, обязательства княжны и признательность младшего брата, никак не должен заподозрить меня в недостатке благодарности или дурном воспитании.

– Недостойная приложит все усилия. А каков он собой, ваше высочество? – с женским любопытством поинтересовалась Цинь Баньжо.

Юй снисходительно удовлетворил этот понятный интерес, описав примечательную внешность и превосходные манеры гения цилиня.

– И запястье у него, – досказал он и приподнял ее руку за тонкие пальчики, так, чтобы рукав чуть спустился к локтю, – немногим шире твоего, хотя роста господин Су уж точно не женского. С такой утонченностью он вряд ли берет в руку что-то тяжелее кисти и веера. Разум его столь могуч, а слова столь убедительны, что по всем прочим надобностям он может спокойно рассчитывать на усилия обычных людей.

«Когда он исполнит мою мечту и приведет меня к трону, я прикажу приставить к нему самых вышколенных и незаметных слуг, чтобы они предугадывали любое его желание и драгоценному гению не пришлось бы отвлекаться от дел», – подумал Юй, и намерение это отозвалось в его груди вспышкой внезапного удовольствия.

– Но разве вашему высочеству не удивительно, откуда взялось такое чудо? – спросила барышня Цинь вкрадчиво. – Прекрасный ликом юный мудрец, или глава воинской гильдии, который не берет в руки меч, – как это странно и необычно. Нет ли в этом обмана, и не пожелает ли господин, чтобы ничтожная Баньжо поискала для него ответы на этот вопрос?

Его советница всегда была расторопна и точна, однако мыслила приземленно, и не стоило ее за это винить. Люди склонны предавать, это так, но глядя на господина Су, принц Юй испытывал покой, словно знал этого человека давно. Хотя, разумеется, он не намеревался говорить об этом беспокойной барышне Цинь.

– Разве, не будь он столь необычаен, попал бы он на самое высокое место в список благородных мужей Архива Ланъя? – ответил ей Юй вопросом на вопрос. – Видя знак «процветание», самой природой высеченный в камне, ты не допытываешься, не поработал ли там ночью каменотес с зубилом.

– Ваше высочество, как всегда, правы, – присела она в поклоне.

– И все же, – добавил принц великодушно, – все, что ты о нем достоверно узнаешь, доложи мне.

«Как досадно, – подумал он, – что во время моей недавней инспекции четырнадцати областей левого берега у меня еще не было причин обратить дополнительное внимание на прославленного господина Мэй».

***

Впервые переступая порог нового поместья Су, принц Юй не мог сдержать любопытства. Какой окажется обстановка внутри, говорящая о своем владельце не меньше, чем привычная тому одежда? Будет ли прекрасный господин Су в собственных стенах вести себя более раскрепощенно или не изменит своей выдержанной точности речей и замкнутости? Наконец, позволит ли он узнать о причинах, по которым внезапно отказался от гостеприимства Се Юя, хоу Нина? Принц Юй втайне тешил себя надеждой, что именно заключенный им с Су Чжэ союз не позволил тому оставаться под крышей дома хоу, являющегося главной опорой его непримиримого врага.

Насколько Юй слышал, Снежный павильон в усадьбе хоу Нина был скромен – покои, отводимые не самым важным гостям и подобающие всего лишь приятелю сына семейства. Однако то, что он увидел сейчас, говорило, что роскошь и не входила в привычки досточтимого господина Су. Он точно воплощал то, о чем говорил учитель Кун-цзы: «С ученым, который, стремясь к истине, в то же время стыдится скромного платья и простой пищи, не стоит рассуждать». По-настоящему благородный муж ценит лишь знания, и одни лишь книги и свитки в изобилии украшали кабинет Су Чжэ, согласно обычаю ученого советоваться через написанное слово с мудрецами прошлых дней.

Однако в чистом восторге перед красотой принц Юй пожалел, что господин Су со всем вежеством отказался от присланных им подарков. Вовсе не потому, что хотел выиграть нечто в глазах этого достойного мужа – просто знал, что драгоценная жемчужина лучше всего сияет в оправе, и невольно представил его совершенную внешность на фоне ярких шелков, а не полок с книгами.

Но о чем Юй не жалел ничуть, это что сам явился к нему в дом просителем, взыскуя совета. Лицо Су Чжэ здесь оставалось спокойно, спина расслаблена, а слова его вольны на грани дерзости – и все же именно они стали для принца Юя настоящими потрясением.

О нет, сначала господин Су стелил мягким пухом. Разливался соловьем из императорских садов, вежливо просил забыть о прискорбном инциденте на реке, хвалил, насколько достоин и силен пятый принц, – а потом, предварительно отослав всех посторонних подальше, с тем же спокойным выражением на лице произнес такие слова, как «путь к смерти», «свергнуть императора» и «стать отцу-государю врагом».

– Я? Бунтовать?! С чего вы взяли? – Юй даже на ноги вскочил.

Одно упоминание о мятеже прозвучало в этих тихих стенах немыслимо и заставило его вздрогнуть, а затем и разгневаться на причину этой дрожи. Любого другого он сурово отчитал бы за дерзость, но сказанное господином Су дальше невольно смирило его гнев. Не узнать руку отца за мутными интригами братца Сяня – это действительно могло стать шагом к погибели, и воистину было везением, что советник Су оказался проницателен. Белый нефрит венчал эту мудрую голову недаром. Юй всегда неохотно отступался от своих людей – однако, видно, в этот раз прегрешения гуна Цина превысили меру терпения Небес. Или Сына Неба, что в данном случае было одно и то же.

И все же – державный гун, его единственный советник в армии, опора против безжалостного Се Юя…

– Зачем вам гун Цин? – удивился господин Су непритворно. – Ваш брат принц Цзин как армейский командующий стоит двоих таких и даже больше, и он вам обязан после случая во дворце Чжаожэнь.

– Упрямство принца Цзина так же велико, как его военные таланты, – поморщился Юй при одной мысли о седьмом младшем брате. – С таким норовом, как у него, не договоришься о содействии и не напомнишь об одолжении. Только и ответит, мол, «благородный муж поступает из долга, а низкий человек ищет выгоды», и думай потом: ему ли не хватает ума или тебе – благородства? К тому же, он меня не любит, если говорить начистоту.

Советник Су улыбнулся одними губами:

– Если так, ваше высочество может поручить мне донести до принца Цзина выгодность подобного союза. Говоря откровенно, я думал о нем с той поры, как произошел несчастный случай с княжной. Того, что я знаю про этого человека, достаточно, чтобы понять: он прям, не корыстен, не любит нарушать данного им обещания, и единственное, что его волнует, – армейские дела. Он далек от политики двора и подходит вам, ваше высочество.

«Ограниченный солдафон», – перевел мысленно принц Юй и даже зажмурился от того, как точно угадал характер Цзина мудрец, ни разу его не видевший.

– Да, – согласился он и облек свое согласие в достойные слова: – Принц Цзин благороден и владеет собой.

– Если ваше высочество поступит с присущим вам тактом и соблюдет меру в сближении с вашим братом, в прочем вы можете положиться на меня. Если вы позволите, завтра от вашего имени я посещу резиденцию принца Цзина. Несомненно, он будет рад узнать о том, что и ранее, и ныне выше высочество оказывает ему содействие в делах.

Последний камень лег на доску, образуя совершенный узор. Разговор с братом Цзином принц предвкушал без особой радости – слишком часто, откровенно говоря, он выказывал ему пренебрежение вслед за наследным принцем. Юй не считал выше своей гордости принести извинения, но сомневался, примет ли их упрямый брат. Но советник Су взял на себя и эту трудность.

– Господин, прошу вас принять мой поклон за ваши усилия и мудрость, – высказал Юй с совершенно искренним почтением.

Потрясенный Су Чжэ поспешил к нему, поднимая, умоляя не делать этого. Это был первый раз, когда их руки соприкоснулись. Пальцы Су Чжэ оказались прохладными и нежными, и в который раз принц подумал, как разительно не схожи и все же дополняют друг друга глубокий разум и изящный облик. И как бы он хотел видеть обладателя этих несходных качеств рядом с собой, и сейчас, и на самой вершине, куда тот его приведет.

– Теперь ваша судьба и ваше благополучие связаны со мной, Сяо Цзинхуанем, – поклялся он. – Стоит лишь пожелать, и ворота моей резиденции всегда будут открыты для вас. Я не позволю никому причинить вам вред.

Лицо господина Су на мгновение вспыхнуло румянцем, словно в услышанных им словах крылось предложение, какое можно произнести лишь шепотом на ухо.

Они расстались у выхода во внешний дворик, обменявшись самыми обычными словами заботы и участия, но сердце принца Юя почему-то сладко дрогнуло.

***

Говорили, что у цзюнвана Цзина, который с семнадцати лет не сходил с коня и не вылезал из воинского доспеха, даже в столичной усадьбе все устроено на армейский манер. И повар у него – бывший сотник, поэтому в доме принца всем блюдам предпочитают ячменную кашу и вяленую конину. И садовник тоже из солдат, оттого ни одной веточке плюща не позволено забраться на стену, а цветы в цветнике стоят ровно, как солдаты Терракотовой армии, а чуть один вырастет выше прочих – сразу ему голову долой. И наложница... ладно, она копье не носила, она – просто дочка одного из его бывших командиров, так что умеет и рану перевязать, и большой лук в руках держать, и песни петь – походные, а что до остального – разве солдат прихотлив, с какой девицей в свободную от службы стражу ложе помять? Живут в доме принца тоже в строгости, роскоши там нет и в помине, обитатели дома – люди, закаленные битвами и походами, так что не найдется там ни мягких подушек, ни шелковых покрывал, ни дорогих благовоний, и даже жаровня на весь дом одна – вот аккурат у той самой наложницы...

Чего только ни говорили... и половина из этого была правдой. Действительно, принц Цзин не любил духоты в натопленных покоях, привычный после многих лет походной жизни к свежему воздуху, пусть и холодному. И действительно, после того, как много лет назад скончалась его супруга, наложница у принца осталась одна-единственная; он бы вовсе не стал держать женщину в доме, но такое самоограничение не приличествовало бы императорскому сыну. И ни нефритовых, ни золотых диковин в его кабинете бы не нашлось; главным и неприкосновенным украшением там оставался большой темно-красный лук на особой подставке. И все это было только его, Сяо Цзинъяня, дело!

Вот именно, было, поправил он себя. Если он решил вступить в борьбу за императорский трон, ему недолго осталось любоваться спокойной строгостью своих комнат и тем более недолго – ограничивать свой круг общения армейскими командирами, прошедшими с ним огонь и воду. Не сходишь уже так запросто на тренировочное поле, и в учебном поединке мало кто осмелится ему не поддаваться. Что ж, хотя бы пока он мог выйти без свиты погулять в сад (тот самый, лишенный прелести и выстроенный по ранжиру).

Мальчик вылетел из-за угла беседки неожиданно – но не наскочил на Цзина, а ловко затормозил, как это делает обученный скакун у самых ворот, и низко, почтительно поклонился.

– Тиншэн приветствует ваше высочество.

Принц Цзин поклонился в ответ:

– Тиншэн. Что привело тебя ко мне?

Он положил руку на плечо мальчику и в который раз ощутил волнение. Его племянник, сын брата Цзинъюя. То, что он с ним сейчас, – это чудо, не иначе.

– Ничтожный не посмел бы беспокоить ваше высочество, но вы сами приказали, чтобы с вопросами я шел к вам. Я прошу наставления, – Тиншэн выговорил это и замер под его рукой, склонив голову.

– Конечно. Что тебя волнует? Говори смелее.

– На мне три бесконечных долга благодарности, ваше высочество принц Цзин, – выговорил тот заученно. Явно готовил эту речь заранее. – Вам – за то, что приняли меня в дом и милостиво заботитесь обо мне; наставнику Су, чьей мудрости я обязан всем, что знаю; и мастеру Фэйлю, обучившему меня воинским умениям, с помощью которых я завоевал свободу. Недостойно просить о большем тому, кто живет чужой щедростью, я знаю, но... Мне хочется сделать подарок Фэйлю. У кого мне будет прилично занять немного денег? – Он помолчал, сглотнул, и прибавил почти шепотом: – Несколько фыней, не больше. На игрушки. Я и отработать готов.

Только соображение, что попытка императорского сына извиниться перед недавним рабом страшно смутит ребенка, удержала Цзинъяня от досадливого «как я мог забыть, прости!». А ведь и вправду, как он мог сделать такую глупость и не позаботиться о кошельке для Тиншэна заранее?

– Тебе, Тиншэн, как воспитаннику в моем доме, полагается личное содержание, которое ты можешь тратить на что пожелаешь, – ответил принц Цзин серьезно. – Пока ты мал, и твое содержание невелико, но на игрушки его точно хватит. Возьми эти деньги у управляющего. Тебе нет необходимости занимать у кого-то в долг.

Мальчик вспыхнул, склонил голову еще ниже и прошептал:

– Недостойный благодарит его высочество за щедрый дар и просит простить глупого Тиншэна за беспокойство...

– Напротив, ты правильно сделал, что пришел ко мне. Умным и учтивым поступком будет преподнести ответный дар Фэйлю. Игрушки, точно?

– Наставник Су сказал мне, что Фэйлю – могучий воин, но характером – дитя…

– А… чему тебя еще учит господин Су? – не удержался Цзинъянь от вопроса. Прославленный ученый должен был стать прекрасным наставником для пытливого ребенка, хотя, не сложись обстоятельства так, как они сложились, он коварного и беспринципного господина Су к этому мальчику не подпустил бы. Но, справедливости ради, именно Су Чжэ малыш Тиншэн был обязан свободой – о чем тот, кстати, ученику не сказал, что хоть самую малость, но говорило в его пользу.

– Он дает мне стихи из Ши Цзин, ваше высочество, и разбирает цитаты из великого учителя. Говорит, что они просто и доходчиво объясняют устройство мира и закладывают в человеке основы нрава. Господин Су добр ко мне, а с Фэйлю мне весело.

– Доброта и понимание отношений между людьми и вправду лежат в основе нравственного поведения, – сказал Цзинъянь задумчиво. Раз Су Чжэ повел себя как умелый и безупречный наставник, на душе у него стало немного легче. – То, что ты сам подумал о правильном подарке, говорит, что ты уже верно начал воспринимать его уроки. Но только пообещай мне, что в лавку за подарками ты не выйдешь из усадьбы один. Спроси управляющего, и он выделит тебе сопровождение.

В столице нынче было странно неспокойно. Покушения и убийства, не имеющие явной причины, случались одно за другим. Отравление императрицы. Убийство евнуха с императорскими дарами к Новому году. Драки съехавшихся со всех сторон в столицу бойцов и просто золотой молодежи. Разбойники в черном, преследовавшие нового министра финансов, в конце концов! Как будто на небесах прохудился мешок с самыми отвратительными черными делами, и все они высыпались на многострадальный Цзиньлин. И принц Цзин не собирался попусту рисковать жизнью чудом обретенного племянника.

Хорошо, что две усадьбы связывает подземный ход – так безопаснее для Тиншэна. Похоже, мальчик нашел там себе друга – и как бы сам Цзинъянь ни относился к господину Су, он признавал, что люди, того окружающие, были примером преданности.

Он хотел только выспросить у Тиншэна, когда тот намерен выйти в город, и отпустить к его делам, когда тяжелый, точно громовой, раскат разорвал серое небо. Звук был так резок и силен, что, повинуясь неосознанной тревоге, Цзинъянь на мгновение схватил мальчика за плечи и притиснул к себе, прикрывая от неведомой опасности.

Миновал один удар сердца. Звук стих. Цзинъянь лихорадочно ощупал племянника и убедился, что тот никак не пострадал. Вот только испуганный взгляд и то, как Тиншэн вцепился в его халат…

– Это взрыв, – сказал Цзинъянь громко и отчетливо, поймав его взгляд. – Где-то взорвался порох.

Про порох Тиншэн скорее всего знал только одно – что его используют для фейерверков. Даже рабам со Скрытого двора удавалось иногда увидеть краешком глаза те чудесные огненные фигуры, что расцветали в небе в день рождения императора или в день празднования Нового года.

Он осторожно отстранил мальчика:

– Побудь, пожалуйста, в доме, пока я разберусь, что происходит. – Тиншэн хотел что-то сказать, но Цзинъянь продолжил: – Я прошу тебя позаботиться в мое отсутствие о наложнице Вэй.

Тиншэн почтительно поклонился и убежал во внутренние покои. Хорошо. Он окажется занят делом и ему будет некогда бояться или, еще хуже, мешаться под ногами.

– Генерал Ле! – рык Цзинъяня достиг даже дальних уголков усадьбы, но Ле Чжаньин уже сам спешил к нему.

– Ваше высочество, по звуку и дыму ясно, что в паре кварталов отсюда в сторону реки взорвался порох. Я послал людей проверить, что произошло.

– Собирай отряд. Мы едем немедленно!

Привычный к звукам боев слух Ле Чжаньина не подвел, определив и направление, и причину бедствия. Квартал вокруг недавно обнаруженной Шэн Чжуем мастерской фейерверков лежал в руинах; должно быть, от неосторожной искры взлетели на воздух все хранившиеся там запасы пороха. Коптящее черное пламя пожирало обломки домов. Всюду, как в сражении, лежали неподвижные окровавленные тела, а над улицей то тут, то там вспыхивал многоголосый вой. Принц Цзин суеверно подумал, что стоило ему вспомнить про «мешок с бедствиями, высыпавшийся на столицу», как к тем прибавилось еще одно, воистину страшное. Но не время было думать о знамениях и судьбе. Люди городской управы сбивались с ног, и принц Цзин приказал своему отряду взяться за дело. Все происходящее тотчас слилось для него в одно бесконечное колесо событий, пропитанное кислой вонью сгоревшего пороха, дымом и кровью. Привел своих людей и доставил припасы молодой князь Му, прибежал отряд городской стражи – все равно каждая пара рук была наперечет, и каждое мгновение требовалось принимать решение. И Цзинъянь не сразу услышал, как его окликает верный Ле Чжаньин:

– Ваше высочество! Вас ищет советник Су.

– Гоните его, – бросил Цзин, продолжая отдавать приказы.

– Ваше высочество принц Цзин не желает принять мою скромную помощь? – раздался за спиной тихий и ясный голос. Голос, который неведомым способом слышался сквозь выкрики, стоны, треск пламени и шум крови в ушах.

– Не желает, – ответил Цзинъянь, сердясь, что забирает драгоценные минуты у тех, кто нуждался в помощи. Вместо дела он был должен вести ненужные разговоры с хитроумным гением. – Вы можете чем-то помочь? Перевязать раненых? Разобрать завал? Нет? Тогда оставьте это место. Сейчас нужна иная помощь, а не ваши изворотливые планы.

– Я, конечно, слабый и недужный человек, – сказал советник Су с кроткой укоризной, – однако уже отдал распоряжение городским аптекарям, имеющим давние связи с Союзом Цзянцзо, оказать помощь раненым, а также приказал прислать подводы из столичного представительства нашего торгового дома. Может, мои усилия заслужили несколько минут вашего внимания?

– Вы пришли сюда, чтобы обратить мое внимание на вашу помощь? – Цзинъянь ощутил глухой гнев. – Если да, то я оценил. А сейчас прошу меня простить...

Настырный Су Чжэ вцепился в рукав принца и, глядя в глаза, сказал:

– Это действительно важно. Позвольте поговорить с вами наедине. Обещаю быть краток.

– Если вы так утверждаете, советник. – Цзинъянь досадливо вздохнул, покосился на Ле Чжаньина, уставившегося на советника так, словно тот проповедовал святые сутры, и махнул своим людям отойти. – Хорошо... Говорите.

– Оставьте подчиненным исправлять последствия произошедшего – а сами подумайте о его причинах, – заговорил господин Су тихо и настойчиво. – Этот взрыв не случайность. Слишком вовремя он произошел. Лишь несколько дней назад я говорил с принцем Юем, направляя его внимание на этот вопрос и убеждая поддержать расследование, начатое министром податей, – и вдруг дело о простом казнокрадстве выросло до бедствия и человекоубийства.

– Если так, принц Юй ваш совет понял превратно, – горько усмехнулся Цзинъянь. – Глядите, как ваше хитроумие может привести к ужасающим последствиям.

– Спасибо и на том, что вы меня не обвиняете, будто я лично это устроил, – огрызнулся советник почти на грани вопиющей нелюбезности. – Но это не важно.

– А что важно?..

«Ваше высочество!..» – Цзинъянь оглянулся на голос подбежавшего Ци Мэна.

– Ваше высочество, где нам размещать пострадавших? Скоро ночь, холодает. Раненые могут и не пережить ее, если останутся под открытым небом.

Цзинъянь не задумался ни на мгновение.

– Воспользуйтесь палатками с наших складов. И четыре десятка одеял. А еще походные жаровни. Быстро!

Генерал кивнул, а Цзин повернулся к господину Су, желая поскорее выслушать все, что намерен сообщить ему этот надоедливый человек, а затем выбросить услышанное из головы перед лицом действительно неотложных необходимостей.

– Так что важно? – выделил он голосом последнее слово.

– Важно то, что даже несчастье этого дня не должно отвлекать вас от вашей главной цели. Зная, что принц Юй приложил руку к произошедшему и ради возвышения готов на все, вы тем более не можете позволить ему в результате упрочить свое положение сильнее вашего!

Советник замер, ожесточенно что-то обдумывая, бессознательно теребя край своего рукава. Потом кивнул:

– Да, это должно сработать... Вы ведь сейчас приказали использовать для помощи пострадавшим воинское довольствие? Хорошо. Не докладывайте об этом.

– К чему это? Да и как я могу не доложить о таком? – возмутился Цзинъянь. – Это все равно выплывет на свет.

– Я на это и рассчитываю, – отрезал господин Су. Глаза его зло и лихорадочно горели. – Чиновники, разумеются, обнаружат, что подсчеты не сходятся. Проступок невелик, но военный министр – сторонник наследного принца и не упустит случая открыто притеснить вас за ваш недосмотр. Сейчас взрыв фабрики привлечет всеобщее внимание к соперничеству четвертого и пятого принцев; посредством же указанной мною хитрости и ваше имя будет у всех на устах – и всем станет ясно, что из всех государевых сыновей вы один радели о пострадавших, пока двое принцев были заняты сварами. Вдобавок это происшествие еще раз покажет, что вы являетесь жертвой несправедливых нападок со стороны старших братьев.

Иногда Цзинъяня посещали недостойные желания – вот как сейчас, например, захотелось придушить излишне изворотливого советника, желающего получить выгоду даже из беды. И мысль о том, что его совет не так уж плох, этого желания не умаляла.

– То, что я делаю, я делаю не в расчете на огласку, – ответил он сухо.

– Недостойно говорить о своем человеколюбии – но нет дурного в том, чтобы его обнаружили другие.

– Недостойно добродетельного мужа ждать награды за доброе дело! – огрызнулся Цзинъянь. Земля, усыпанная обломками и пеплом, точно жгла ему подошвы. Сколько еще времени он должен потратить на пустые препирательства?

– Добродетельным мужем вы сумеете быть и без моих советов, – пропел советник Су сладко. – Но разве ваше желание не сделаться наследником престола и принять мою помощь в этом?

Отчитывает его, как мальчишку! Только мысль о немощи советника и о том, что он сам согласился принять Су Чжэ в число своих людей, удержала Цзинъяня от гневного окрика, после которого любому слуге оставалось бы лишь упасть на колени.

– Вам неуместно напоминать мне о этом, – произнес он, сцепив зубы. – Хорошо, я услышал ваш совет и обдумаю его. Что-то еще?

Советник посмотрел на него так, словно хотел прожечь взглядом дыру, затем сложил ладони и поклонился.

– Уповаю на то, что мои скромные соображения пригодятся вашему высочеству. Откланиваюсь.

Едва советник Су пропал с его глаз, как Цзинъянь испытал облегчение и как можно скорее забыл о состоявшемся разговоре. Его внимания требовали дымящиеся развалины, еще живые люди и народное горе, а хитроумные интриги советника, который бы и из горького молочая выжал сладкую воду и думал сейчас лишь о выгоде, могли и подождать.

***

Мэн Чжи явился в этот день первым. Он восхищенно окинул взглядом светлую просторную залу, разложенные циновки, шелковые подушки и искусные резные столики, на которых ждал своего часа тонкий фарфор и даже нефритовые чарки.

– Да у тебя тут прямо убранство, с которым не стыдно встречать самых изысканных гостей! Я думал, ты просто выпьешь чарку вина с друзьями за процветание этого дома. А ты все обставил для настоящего приема.

– Я ведь устраиваю новоселье, как-никак. – Сяо Шу обвел широким жестом пронизанное светом помещение, выходящее в буйно зеленеющий весенний сад. – Естественно желание ничтожного, отныне имеющего счастье проживать в столице в собственной усадьбе, наилучшим образом показать свое скромное обиталище тем, кто успел порадовать его своим посещением под прежним кровом.

– Что-что? – опешил Мэн Чжи. – А, я понял! Это ты повторяешь приветственную речь для гостей?

– Эти гости стоят наилучших речей, брат Мэн. Ведь придут не только Цзинжуй с другом, поддерживавшие и опекавшие меня, новичка в столице...

– А я думал, Цзинжуй здесь и не уезжал с ночи!.. – Мэн Чжи привычно поймал на лице своего собеседника недовольное выражение и уточнил: – Что? Я что-то не так сказал?

Сяо Шу вздохнул.

– Главное, не повтори этого, когда все соберутся. При княжне Нихуан, оказавшей мне покровительство и представившей государю. И при сановнике Ся Дун, ее верной подруге, которой достало решимости обеспокоиться характером наших с драгоценной княжной отношений.

– Сяо Шу! Ты все-таки позвал Нихуан?! – Вот это повод для радости, подумал Мэн Чжи. – Раз так, почему бы тебе сегодня не открыться ей? Случай подходящий.

– Ты так думаешь?

– Конечно! С Сяо Цзинъянем ты изображаешь хитроумного советника, допустим. Но уж с нашей Нихуан тебе нет нужды притворяться. Она не выдаст твоей тайны, она примет тебя любым, и ее женская чуткость…

– Ты как всегда добросердечен, брат Мэн, – перебил его сяо Шу решительно. Похвалой это не прозвучало. – Но, кроме доброго сердца, хорошо бы иметь и разумную голову. Ты не подумал, что ей я нанесу наибольшую обиду, именно открыв правду? Ведь эта правда прозвучит подобно неуклюжему и лживому оправданию, которым какой-нибудь распутник пытается отговориться от законной супруги. Даже если я признаюсь, что никогда не окрепну от перенесенных ран и недугов настолько, чтобы превратить помолвку в брак…

– Вот!

– Что – вот? Представь, насколько она будет оскорблена, увидев, что ее, невесту, которая соблюла мне верность, я избегаю с разными отговорками, зато в близости с мужчинами себя не ограничиваю? О Су Чжэ и Сяо Цзинжуе в столице уже не сплетничает только ленивый. Нужно, чтобы Нихуан узнала, что самый блестящий юноша столицы обернулся на деле распутником, калекой, интриганом и лжецом?

– Кем бы ни обернулся, зато он жив!

– Это ненадолго, – заявил Мэй Чансу чопорно и отвернулся. – И вообще, она уже пыталась выпытать, не ее Шу-гэгэ ли я, но я ее переубедил. Сказал, что видел погребальный камень Линь Шу собственными глазами.

– Это у тебя камень вместо сердца, – буркнул расстроенный Мэн Чжи. Сам прикусил язык после этих слов, а сказанного не вернешь. А сяо Шу лишь посмотрел на него непроницаемыми глазами и ничего не ответил.

***

– Ваше высочество оказали мне честь, внезапно посетив мое скромное жилище, – голос господина Су, встретившего принца Юя во внешнем дворике, был сладок, однако прохладен, как питье в жаркий день. – Чем я могу быть полезен моему принцу?

Принц Юй мягко взял его за руки и поднял из приветственного поклона, на долю мгновения задержав его пальцы в своих.

– Досточтимый советник Су, не тревожьтесь. Сегодня меня привело в ваш дом не срочное дело, а лишь желание вместе с прочими поднять чарку вина за прекрасные дом и сад, давшие вам приют.

Су Чжэ облегченно вздохнул.

– Благодарю, вы сняли бремя с моей души. Мне бы не хотелось ни прослыть неучтивым хозяином по отношению к собравшимся гостям, ни нерадивым советником по отношению к вашему высочеству. Прошу вас, проходите и удостойте своим присутствием мое скромное празднество.

Идя бок о бок с господином Су к пиршественной зале, принц Юй прибавил вполголоса:

– С вашего позволения, я прислал несколько безделиц для вашего сада. Саженцы и резные камни для его украшения. Примите преподнесенное от чистого сердца, прошу вас. Мне будет приятна мысль, что дерево, произрастающее от моего, сплетет ветви с вашим.

Нельзя было намекнуть яснее и в то же время пристойнее на то желание, которое, подобно плоду на ветке, вызревало в душе принца Юя. Сплетенные деревья, неразлучные и цветущими, и увядающими, считались общепринятым символом мужской любви, и такой утонченный и мудрый человек, как хозяин дома, не мог не пронзить смысла сказанного.

Дружеская пирушка и правда была обставлена вольно и прелестно. Интерес к господину Су проявили разные и равно примечательные люди столицы. Главнокомандующий Мэн, который помог ему с выбором дома; княжна Му, его первая покровительница при дворе; Сяо Цзинжуй, чьими стараниями господин Су приехал в столицу – этих Юй ждал, как не стали неожиданностью и их спутники на этот вечер. Нежданным для Юя оказался только визит старших офицеров Управления Сюаньцзин, но, впрочем, если у Су Чжэ нашлись друзья и в этих грозных стенах, это говорило лишь о его таланте.

Возможно, человек более заурядный, чем Сяо Цзинхуань, обеспокоился бы ревностью по отношению к юному Цзинжую, которого молва тесно связывала с Су Чжэ. Но восхищение принца Юя было не менее пылким и искренним, и он полагал, что подобно тому, как луна бледнеет при восходе солнца, притягательность «сына двух семей» рано или поздно не выдержит в глазах Су Чжэ сравнения с достоинствами циньвана. Если для этого требовалось подождать – что ж, терпения у него хватало. В конце концов, господин Су не посадил Цзинжуя рука об руку с собой, пусть даже с менее почетной, левой стороны, а вот Юю досталось удовольствие сидеть так близко, что даже их рукава порой соприкасались и он мог уловить терпкий травяной аромат, исходящий от платья господина Су.

Когда же хозяин дома объявил прелестную игру для развлечения собственных гостей и большая часть из них немедля покинула пиршественную залу ради поисков спрятанного сокровища, сердце Юя окончательно возликовало. Если бы еще Мэн Чжи был так добр отправиться на поиски… тогда принц и его советник выгадали бы несколько минут наедине, и Юй смог бы коснуться этой прохладной руки и ощутить, как бьется под пальцами жилка на запястье…

***

«А все-таки Юйцзинь – настоящий кабан!» – решил, обиженно пыхтя, Му Цин. Животное, конечно, благородное, но бесцеремонное и такое тяжелое – просто ужас какой-то! Пускай, как весь княжеский дом Му, юный князь был наделен избытком здоровой ци, это не значит, что он должен ворочать глыбы и таскать у себя на шее этого… этого своего друга.

Он шел сюда не камни переворачивать, между прочим! Шел в гости, выпить вина, насладиться яствами, беседой там… изысканной. Чего же еще ждать в гостях у почтенного ученого Су Чжэ, отмеченного его сестрой… то есть блестяще спасшего его сестру от нежеланной и позорной участи! Трижды, самое малое. В пограничных стычках на реке Цинмин, на турнире женихов и во дворце этой змеищи благородной супруги Юэ, чтобы у нее все волосы повыпадали! Княжескому дому Му чужда неблагодарность, и считать они у себя в Юньнани тоже отлично умеют.

В сказках, когда благородный человек трижды спасает непорочную деву, дело непременно кончается алыми нарядами и свадьбой. Увы, жизнь – не сказка. Как ни допытывался Му Цин у сестры: «Кто же он такой, этот господин Су? Он ведь тебе по душе?» – ответа он так и не добился. Старшие сестры бывают поразительно безжалостны, когда хочешь у них узнать что-то по-настоящему важное.

Признаться, Му Цин рассчитывал в этом смысле на сегодняшний день. Зачем же нужен новенький, разбитый по правилам искусства сад, как не чтобы прогуляться по нему с высокой гостьей? Хозяин этого поместья всемерно располагал к себе, был учтив, обаятелен и хорошо воспитан; даже не понять теперь, с чего это Му Цин заподозрил его в коварстве при первой встрече. Но с тех пор, как он уверился в достоинствах господина Су и решил, что такой человек невинную девушку точно не обидит, он отпускал с ним сестру без опасений. А уж в саду Нихуан наверняка нашла бы укромный уголок, чтобы зажать там скромного господина Су и выпытать у него всю правду. Один раз она уже пыталась это сделать, когда они все вместе провожали за город учителя ритуалов, но, видно, место выбрали неудачное. Сестра Нихуан вернулась грустная, как осенний ветер, а слабый здоровьем Су Чжэ и вовсе слег с простудой после этого разговора. Но теперь-то у них двоих беседа непременно сладилась бы!

Вот только вместо беседы все зачем-то разбрелись по дому искать музыкальные дощечки. Кому, скажите на милость, нужны старые музыкальные дощечки? Янь Юйцзиню вот нужны, как выяснилось. Поэтому его, владетельного князя Му, пронырливый Юйцзинь использует вместо коня или вола. Подсади его на плечи, переверни ему камень, хорошо, в грязи рыться не заставляет!..

***

Цинь Баньжо сидела за спиной его высочества пятого принца, почтительная, молчаливая и изящная в своих фиолетовых одеждах, подобная тихому цветку ириса в тени – но в душе ее закипало беспокойство, точно вода в котелке.

Здравое любопытство, которое привело ее сюда, в закрытое от постороннего взгляда поместье Су, она могла бы обуздать. Баньжо не дожила бы до своих лет и не была бы тем, кем была, не обладай она завидным терпением и умением ждать. Но сейчас в воздухе пиршественной залы словно повисла едва слышная, мучительно знакомая ей нота, и она никак не могла сосредоточиться, не опознав, что там же поет на пределе слуха. Это очень, очень раздражало.

Наконец принц Юй, увлеченный обществом хозяина дома, заметил, что его советнице не сидится на месте, и сразу отпустил ее, махнув рукой. Ему сейчас не нужны были ничьи советы и ничьи слова, кроме слов Су Чжэ, уже вовсе не скрывавшего, что он – господин Мэй из Цзянцзо. К счастью, худосочный советник пока не оспаривал ее, Цинь Баньжо, влияния на разум принца Юя, да и вообще говорить сейчас желал о вещах необязательных, пригодных лишь для застольной болтовни.

Туда, вперед! В южный флигель дома, где неведомая нота делалась ощутимей и гуще – и где никто не удосужился сосредоточить свои поиски этих дурацких музыкальных записей. Нелепая игра; интересно, зачем Мэй Чансу ее устроил? Возможно, просто хотел остаться наедине с великолепным принцем? Если так, генерал Мэн Чжи своим простодушием испортил им все веселье.

Убранство комнат выдает склад ума вернее, чем слова; так всегда говорила ее наставница, обучая ее саму и девушек искусству узнавать чужие тайны, видеть невидимое и выведывать скрытое. Простота говорит о глубоко спрятанном секрете. Книги, которые читает человек, укажут на направление его мыслей. Дуновение воздуха из внутренних покоев намекнет знающей, в одиночестве ли проводит ночи господин Мэй …

Баньжо совсем не удивилась, когда под ее чуткими пальцами стена поддалась, открывая тайную комнату. Свитки, коробки, переплетенные книги, шкатулки – и в них рассортированные в идеальном порядке сведения о чиновниках двора с заметками на полях, выписанными тончайшей кистью муравьиным почерком. Это было ожидаемо. Неожиданностью стало то, что именно здесь неведомая нота в воздухе не исчезла, а даже сделалась явственней. А это что – амулеты? Игрушки?..

– Мое!

– Ай! – Она не удержалась, выронила шкатулку.

Откуда взялся этот мрачный молчаливый мальчишка? Как подкрался – к ней, известной своим тонким слухом? Хотя на этот вопрос Баньжо смогла дать ответ почти сразу, по известным ей признакам опознав в детеныше полукровку. Дитя человека и … Ага! И лисы-оборотня. Та самая нота, которая никак не давала ей покоя и на самом деле была не звуком, не запахом и даже не напряжением сил, наконец-то сделалась понятной.

Хули-цзин в этом доме! Слава всем богам девяти небес за ее, Цинь Баньжо, чуткость и за случайную встречу со скорбным умом воспитанником господина Мэй!

Она осторожно попятилась к выходу, плавно и бесшумно, как отползает змея. Господин советник оказался не так прост, решившись ради своего процветания заиметь дело с порождениями лисьего колдовства. Может, тем и объяснялся его недужный вид – всем ведь известно, чем берут плату с мужчины лисы-оборотни? Не важно. Если господин Мэй и чахнет от лисьей болезни, ее это не касалось, и выяснять, под личиной какой именно женщины таится оборотень, времени у нее тоже не было. Следовало как можно быстрей отвадить этого опасного человека от Сяо Цзинхуаня.

***

Ся Чунь был трижды доволен сегодняшним днем. Во-первых, сестра Дун немного развеялась. Полнейший тупик, в который зашло дело об убийстве императорского евнуха, сестра воспринимала как вызов, брошенный лично ей, и вцеплялась в расследование с еще большей яростью, тогда как полезней, быть может, было бы позволить себе передышку. Во-вторых, он любил хорошее вино – а пряное киноварное и вовсе пробовал каких-то пару раз, но теперь оно расцветало вкусом изысканного наслаждения на его языке. И, в-третьих, любезный хозяин дома не просто предложил им игру с великолепным призом, но и буквально вложил этот приз в руки умелого офицера Управления Сюаньцзин. В искусстве отыскивать сокрытое с Ся Чунем мало кто мог сравниться, и уж точно это была не взбалмошная молодежь, убежавшая искать драгоценные ноты в сад. В сад! После росных рассветов и дождливых дней! Выдумают же.

В пиршественную залу Ся Чунь вступил, расплывшись в счастливой улыбке. Увидев драгоценные дощечки в его руках, господин Су Чжэ весь просиял, превознося проявленную им искусность, а затем щедро предложил принять от него к дощечкам еще и положенную безделицу – футляр из изумрудного шелка. Только сейчас Ся Чунь заметил, как хорош господин Су Чжэ – особой утонченной красотой – и как ласковы его тонкие пальцы, из которых он принимал обтянутую шелком коробочку и успел мимолетно коснуться. Он только пробормотал в ответ: «Премного благодарен, господин Су», – неожиданно охрипшим голосом. Медленно убрал драгоценный выигрыш в футляр, да так и просидел до конца обеда с пылающими щеками, не отводя от хозяина дома глаз. А когда, прощаясь, Сяо Цзинжуй громко пообещал привезти господину Су цветущую ветвь, Ся Чунь почувствовал, что у него горячая кровь добралась даже и до ушей. Хорошо киноварное вино Су Чжэ, ничего не скажешь!

От поместья Су офицер Ся Чунь уходил чуть менее пружинистым шагом, чем обычно, несдержанно посмеиваясь себе под нос и теребя конец височного шнура – давний жест, еще с той поры, когда они вместе с Ся Дун только были удостоены чести служить под началом грозного главы Ся. Пропустил его через пальцы раз, другой… замер.

– Похоже, сестра, вино не пошло мне впрок, – сказал он жалобно, показывая разлохмаченный конец шнура, на котором отсутствовала положенная нефритовая бусина.

– Ну так поищи, брат-растяпа, – добродушно отозвалась Ся Дун и продолжила путь.

А Ся Чунь, оставшись один, погладил пальцами спрятанный в рукав футляр. В нем лежала его ненаглядная музыка, а на светлой подкладке фитилем от свечи были наскоро выведены два знака. «Юэ» и «ван» – «встреча вечером».

…Вечер накрыл своим синим покрывалом новый сад господина Су и беседку, над входом в которую были вырезаны изображения цветущего лотоса. Искусно высаженный плющ заплетал ее стены и глушил звуки.

– Примите мою благодарность за ваш приход – вместе с извинениями за то, что я отложил ваше свидание с музыкой, сановник Ся. – Су Чжэ красиво склонил голову.

– Недостойный теряется в догадках, чем он может быть полезен ученому господину Су, – учтиво ответил Ся Чунь.

– День принес нам угощение и радость – а вечер завершил это одиночеством, – посетовал Су Чжэ. Лицо у него было мечтательным. – Помогите мне это исправить, почтенный Ся Чунь. Пока еще не растаял вкус сладкого вина на губах – прошу, разделите со мною тихое любование луной. В этом павильоне никто не нарушит наше уединение и не помешает созерцанию.

Господин Су был действительно ученый человек, впитавший слова мудрецов ушедших времен и совершенные стихи поэтов древности. Ни слова в простоте, а сказано все предельно ясно. Никогда прежде Ся Чуня не призывали без околичностей к весенним удовольствиям таким изысканным слогом.

– Наедине с вами я предпочел бы любоваться вашими нежными чертами, а не светлым ликом луны, и слушать не стрекот цикад с пением соловья, а сладкие стоны. Смею ли я надеяться? – напрямую спросил Ся Чунь, беря его руки в свои.

– Ничего я не желал бы сейчас больше, – ответил тот столь же прямо и поцеловал его.

Вот так господин Су! По рассказам сестры Ся Чунь всегда представлял его мудрецом слабого здоровья, далеким от страстей и стремящимся только к свету знания и умеренности благородного мужа. А тот оказался настолько искусен в науке соединения уст, что его дыхание можно было пить, как крепкое вино, и так же терять от него голову.

– Одно печалит меня, что уже через полстражи меня призовут к делам, – добавил господин Су предостерегающе.

Ся Чунь не знал, чем он заслужил внимание этого красавца, но был счастлив, что из всех гостей тот избрал именно его, и не намеревался медлить. Уж если им нынче вечером отведено не больше времени, чем нужно луне, чтобы скрыться с небосклона, он должен успеть получить от господина Су полную меру наслаждения.

Тот, похоже, имел на этот счет такое же мнение, потому что сунул ему в руку флакон с маслом и в самых изысканных выражениях попросил поскорее позаботиться об их обоюдном удовольствии. «Вот только нам нужно быть тихими, умоляю вас…» – прошептал тот томно, отчего Ся Чуня как жаром окатило.

Разложив господина Су на высоком столе беседки, точно изысканное лакомство, распустив пояса и задрав полы его простых одежд, Ся Чунь наносил ему удары своим оружием один за другим, точно тараном вышибал запертые ворота, только этот город уже сдался завоевателю, отказавшись даже от последних крох сопротивления и открыв перед ним гладкую и торную дорогу. Силы в худых пальцах господина Су было немного, но он так отчаянно стискивал край стола, пронзаемый живым копьем, так беззвучно ахал, содрогаясь всем телом, такое блаженное выражение удовольствия расплылось на его лице, что и каменная статуя бы не выдержала. Ся Чунь не был сделан из камня, не считая одной части тела, сейчас непоколебимо твердой, и он только прикусил собственный кулак, толкаясь сильнее и яростнее, упиваясь каждым мгновением удовольствия, равного которому не припоминал даже в объятиях самых искусных обитателей улицы Лоше. И когда утонченный господин тихо вскрикнул и выгнулся, забрызгав живот драгоценной ртутью, он не замедлил излиться в его тело.

Как ни твердо и ни укреплено неустанными упражнениями было тело Ся Чуня, лучшего из бойцов Управления Сюаньцзин, наслаждение сокрушило его. Сейчас ему хотелось лишь одного – сесть и посидеть, как после сотни выполненных подряд упражнений с мечом. Но он не показал слабости, а, напротив, помог Су Чжэ подняться, расправил его одежды и поцеловал запястье в благодарность за разделенное удовольствие.

– Я развеял ваше одиночество? – спросил он, ведь хоть что-то сказать было необходимо, а он толком не знал, с какими речами обратиться к человеку, который лишь стражу назад церемонно принимал тебя в пиршественной зале, а сейчас уже оседлал твоего жеребца и проскакал на нем до самых сияющих вершин. Воистину, господин Су был гостеприимнейшим из хозяев и самым привлекательным из всех ученых Поднебесной, и Ся Чунь поймал себя на остром желании сделать ему приятно не только крепкими объятиями, но и нежными словами.

– Вы дали мне больше, чем я мог мечтать, – ответил Су Чжэ туманно, провожая его к выходу из сада под голубым светом луны.

***

– Как ты могла? Как?!

Принц Юй, обычно выговаривающий своей преданной советнице за промахи лишь с ироничной досадой, на этот раз непритворно гневался. Самым уместным для нее было пасть на колени и прижаться лбом к полу с восклицанием: «Недостойная Баньжо провинилась!»

– Ты хоть поняла, в чем виновата? Упросила меня взять тебя в гости к господину Су, имея на устах одно, а на уме – совсем иное. Я-то думал, тебе любопытно поглядеть на его новый сад, а не переворошить личные покои, вдохнуть аромат цветов, а не разнюхать тайны! Почему ты сразу не сказала мне правды? Прежде чем плести свои козни, тебе стоило хорошенько подумать, чего стоит советник, который неискренен со своим господином.

«Ты коварна, моя маленькая змейка, и ничего не делаешь просто так», – часто шутил его высочество пятый принц, когда бывал в хорошем настроении. Не тот он был человек, чтобы изощренность мыслей и хитрость интриг ставить своей советнице в вину. Вот только сейчас…

– Я ведь искренне хотел его поздравить, ты же укрепила господина Су во мнении, что я отношусь к нему как к низшему из слуг! При твоем хваленом уме, Цинь Баньжо, как ты посмела быть настолько недальновидной и не подумать о последствиях?

На самом деле она не ощущала за собой никакой вины и не пеняла себе задним числом за ошибку. Господин Су сам затеял игру с поисками, сам отправил гостью в дом одну и, по чести, не должен был потерпеть никакой обиды от ее действий. Или его до такой степени рассердила поломанная игрушка маленького телохранителя? Вряд ли, кем бы ни было для него это лисье дитя – незаконный сын, больной воспитанник, охрана, наблюдатель, заложник… Если же тот искал пристойный повод обозначить обиду перед лицом сына дракона, в чем здесь вина бедной Баньжо? Но она стиснула зубы и покорно выговорила:

– Ваша слуга ничтожна и глупа. Женское любопытство подвело неразумную Баньжо, господин, прошу вас наказать меня…

Она все же подняла бледное лицо от пола, поглядела на Сяо Цзинхуаня нежно и пристально. Увы, то чувство, которое искажало его красивые черты, было не гневом, а еще того хуже – обидой. Усиливать нажим ей никак не следовало. Только не сейчас, когда известие о колдовской союзнице господина Су уже дрожало у нее на кончике языка. Недостаток чуткости ее принц искупал подозрительностью, доверие к Баньжо в его душе взращивалось медленно, зато разлететься в осколки могло в одно мгновение, точно хрупкий фарфор. Непредусмотрительность – это определенно не то, что она вправе была себе позволить.

– Если недостойная уже совершила свой проступок, не соизволит ли ваше высочество все же узнать, что ей по чистой случайности стало известно? – спросила она вкрадчиво.

– Надо надеяться, твоя бестактность оказалась хотя бы небесполезной. И поднимись, в конце концов, – махнул тот рукой.

Цинь Банжо изящно встала подле него, сложив руки в скромном жесте и внутренне употребив все сосредоточение на то, чтобы быть красноречивой и убедительной. Существовала тонкая грань, которую она не смела преступать, чтобы не погубить все дело, но она легко удерживалась возле этой грани с выработанным годами опытом.

– Господин Су не просто переделал красиво свой дом и сад. Он обустроил в глубине усадьбы тайную комнату с запорным механизмом и держит там многочисленные бумаги, где собраны знания обо всех сколько-нибудь влиятельных чиновниках двора. Включая тех, кто преданно служит вам.

– Это всего лишь говорит о его предусмотрительности, – махнул рукой принц Юй. Напряжение оставило его лицо, сменившись выражением усталой досады. – Бумаги – и только? Наверняка прежде, чем приехать в столицу и предложить драконьим сынам свои услуги, он готовился к этому делу тщательнее, чем студент к государственному экзамену. Господин Су ученый человек, бумажная душа, пусть находит отраду в своих тайных записях, не стану его за это винить. Какой нам в этом вред? Он ведь не прячет в своей тайной комнате оружейную, пороховой склад или выход в подкоп под городскую стену?

– Ваше высочество изволит шутить со своей слугой, – рискнула улыбнуться она. – Воинский союз, который ходит под рукой господина Мэй, наверняка имеет собственные склады и оружейные в самой столице, и ученому господину нет необходимости обременять этими вещами свою усадьбу.

– И это все, что ты узнала? Секретная дверь и бумаги за ней? Баньжо, Баньжо, ты меня разочаровываешь. – Принц Юй прошелся по кабинету медленными, тяжелыми шагами. Цинь Баньжо бесшумно семенила за ним. – Раньше твоя дерзость всегда оказывалась хотя бы полезна.

«У вашего высочества короткая память? Вы забыли, насколько великую пользу получили из моей дерзости совсем недавно?» – захотелось воскликнуть ей. Если бы не решимость Баньжо, оказался бы его всегдашний соперник повержен одним ударом в деле с фабрикой фейерверков? Пусть шпионы Су Чжэ и разыскали это слабое место наследного принца, но это ценное знание пропало бы втуне, не подталкивай Цинь Баньжо своего господина мягко и аккуратно к единственно верному решению. Но он лишь твердит постоянно о том, как ему полезен прекрасный господин Су. Твердит, как... очарованный.

И тут она решилась. Конечно, «хули-цзин» в ее речи прозвучать не может, она просто не посмеет упомянуть это имя, но есть способы донести правду и окольными путями.

– Ничтожная действительно узнала то, что может причинить огорчение вашему высочеству, и не смеет сказать.

– Говори уж. – Юй остановился, вопросительно на нее глядя.

– Гений цилиня не полагается на одну лишь силу своего разума. Я столкнулась лицом к лицу с ребенком, который ему служит, и самолично держала в руках его амулеты – вы видели, насколько тот на меня за это разозлился. На нем печать духов, ваше высочество.

***

Баньжо, Баньжо! Просвещенная, умудренная жизненным опытом советница – а склонна поддаваться суевериям, точно деревенская девица. Ладно бы придворный астролог подтвердил ее опасения – принц Юй мог бы внять женскому чутью, в конце концов. Но надо же: попытаться оправдать свою неуклюжесть тем, что простодушный маленький слуга, толком говорить не умеющий, якобы является мистической угрозой. Что его игрушки, жалкие деревянные фигурки – приворотные амулеты! Принц Юй решил, что специально пришлет короб с новыми игрушками для мальчика-телохранителя… и если господин Су их примет, это лучше прочего развеет нелепые подозрения.

Он бы не упрекнул господина Су, питай тот сейчас невысказанную обиду за происшедшее, однако не видел сложностей с тем, чтобы исправить это недоразумение. Испытание предназначалось ему самому, и, даже если Цинь Баньжо прискорбно с ним не справилась, извинения принца императорской крови были способны загладить любую неловкость.

Однако принц Юй не смог быстро вернуться под гостеприимный кров господина Су. Порученное отцом-императором задание встретить и достойно принять делегацию Южной Чу отняло у него все время, а забежать на четверть стражи к советнику было как-то… неловко, что ли. Пусть и хотелось. И Цинь Баньжо, хоть и ревностно взялась за сбор короба с подарками для мальчишки, вздыхала так, будто он собирался на войну отправиться. Пока достаточно было, что он отправил подарки в поместье Су и получил в ответ записку с изысканными выражениями благодарности.

Примчался к господину советнику он позже, уже после пира, который устроил для прибывших со сватовским посольством чусцев. То, что он выяснил, было слишком необычно, чтобы не поделиться с советником Су.

У которого, кстати, до сих пор часто гостил в доме этот назойливый «сын двух семей».

– Я проявил неучтивость, побеспокоив почтенного господина Су среди дел?

Советник Су ступал чуть неловко, точно отсидел ногу за долгой работой, и на пальце у него виднелось пятно туши. Однако он склонился все так же грациозно:

– Ваше высочество неизменно желанный, хотя и редкий, гость в моем доме.

Приворотные амулеты? Зачем этому человеку приворотные амулеты, скажите на милость? Прелесть, ум и радушие господина Су привлекали к нему сердца сами, это было совершенно ясно.

За предложенной любезным хозяином чашечкой «облачного тумана» принц Юй наконец-то решил приступить к главному, что его сюда привело.

– Вы ведь – кхм! – принимаете участие в судьбе молодого господина Сяо? У него еще такая своеобычная красота. – Принц Юй прищурился. Больше всего ему не хотелось бы услышать сейчас в ответ мечтательное «да», но советник Су смотрел непроницаемо. – Так вот, боги решили одарить наш мир почти точной его копией. Принцесса из Южной Чу, которая скрывается от чужих взглядов за вуалью, схожа с ним лицом как родная сестра, представляете?

– Зная, сколь искушены ваше высочество знанием женской красоты, я не сомневаюсь, что вы желаете сказать мне больше, нежели похвалить прелесть будущей невесты.

– Господин советник как всегда прав. Отец юной госпожи – великий князь Чэн – в молодости провел несколько лет заложником при нашем дворе, и во дворце поговаривали о том, что он сумел тронуть сердце принцессы Лиян. Боюсь, нынче найдется предостаточно тех, кто сможет сложить две половинки одного ореха и предположить, что у Сяо Цзинжуя скорее три, а не два отца. Более того, сама принцесса полна решимости отыскать, как говорится, потерянную песню…

Юй усмехнулся. Сложенная принцессой Нянь-Нянь невинная шарада со словом «гэ» не могла бы обмануть и ребенка.

– Это будет скандал. Хоу Нин – человек, чью гордость не стоит задевать, – согласился господин Су равнодушно. – Однако, боюсь, его гнев падет на беднягу Цзинжуя. Не вижу, какая вам в этом корысть, ваше высочество, и зачем вы рассказываете мне об этом.

– Могу дать вам свое слово, я не желаю зла Сяо Цзинжую, – ответил Юй серьезно, и почти не слукавил – его ревность сейчас странным образом переплавилась в надежду, – но мечтаю о том, чтобы это могло послужить к умалению положения Се Юя. Волшебный талант господина не сумеет мне в этом помочь?

Принц Юй накрыл его ладонь своею, прибавляя к убедительности слов искренность жеста, и порадовался, что прекрасный господин Су не отнял руки.

– Ваше высочество слишком снисходительны к моим скромным стараниям, – только и сказал тот. – Что ж, мы сошлись в оценке характера Се Юя и возможных последствий огласки. Отчего бы не сделать всего один шаг дальше и не додумать, насколько сильной, в таком случае, должна была быть причина для его гнева двадцать пять лет назад?

– Невозможно, – принц Юй помотал головой. – Ваша несравненная мысль двинулась не в том направлении. Се Юй определенно ничего не знал. Он всегда заботился о старшей принцессе, не посягнул на жизнь чусского князя и баловал Сяо Цзинжуя больше, чем то было разумно. Ничего не случилось, никто не погиб, как вышло бы, если…

– Но кое-кто все же погиб, не так ли? Одна смерть младенца, один необычный союз императорского зятя и героя цзянху – и вот мы все там, где сейчас находимся. А теперь к нему прибавилось еще и одно неожиданное родство. Гм…

Принц Юй глядел с восхищением. Он и не подумал бы обратиться мыслью к событиям столь давним, а тем более заподозрить в них неладное и основу для нынешних действий. Между тем советник договорил решительно:

– Я вижу, что хоу Нин составляет ваше первейшее беспокойство даже сейчас, когда влияние Восточного дворца пошло на убыль. Прошу ваше высочество дать мне время для приложения усилий, и я отыщу для вас способ надежно повергнуть сановника.

– А что же ваша приязнь к молодому господину Сяо? – все же усомнился принц – и осознал, что высказанное им находится на грани приличия, в тот же миг, как эти слова сорвались у него с языка, точно стрела с тетивы. Но, видно, подозрения Баньжо все же оставили шрам на его душе, заставив на мгновение усомниться в искренности обещаний советника.

Глаза Су Чжэ вспыхнули. Не негодованием, как того можно было бы ждать, – но темным, горячим пламенем, заставившим его, Сяо Цзинхуаня, вздрогнуть и, привстав почти неосознанно, податься к тому всем телом. Это длилось мгновение, затем советник отпустил взгляд и произнес глухо:

– Нет причин для беспокойства. Сяо Цзинжуй считает меня своим другом, однако это ни в коей мере не станет препятствием для моего служения вашему высочеству. Прошу вас почтить меня мерой вашего доверия.

Принц Юй почувствовал, как тело окатил жар, наливаясь тяжестью в паху: совсем невинные слова о служении, поставленные господином Су рядом с именем его нынешнего любовника, отозвались вспышкой весенних мечтаний.

– Усердие господина велико настолько, что уже сейчас он заслужил почетное место подле меня, – ответил он гладко. А также достойный чин, славу, золото, шелка, драгоценные изделия, всяческие восхваления… и ласки. Такой великий ум, как Мэй Чансу, должен был несомненно понять все подтексты только что сказанного.

***

Принц Цзин мерял шагами полутемную комнату посреди туннеля. Шаги у него были широкие, эхо множило их тяжесть. «Топаешь тут… копытное», – сказал бы его давно ушедший друг.

Нет, Сяо Цзинъянь не был настолько одержим старой потерей, чтобы думать о сяо Шу ежеминутно. И все же, когда он не мог занять мысли чем-то другим – вот как сейчас... Это было даже не больно – как уже не болит много лет спустя отнятая лекарями рука, лишь колет душу беспомощностью. Линь Шу, наверное, не одобрил бы рядом с ним такого человека, как советник Су. Может, даже и высмеял бы. Мол, на что он тебе нужен, Буйвол; что понимает провинциал в хитросплетениях двора, простолюдин – в обычаях знати, а недужный ученый – в нуждах армии?

Пусть польза принцу Цзину от слов советника Су была несомненна и тот в своих поступках до сих пор удерживался на грани допустимого, зато – самому себе хотя бы в таких вещах врать не стоило! – раздражал Цзинъяня едва ли не больше, чем это ухитрялись делать его коварные и безнравственные братья. Что, учитывая блестящий ум советника, самим Архивом Ланья названного гением-цилинем, нынче казалось принцу Цзину почти нарочитым. Мог бы ведь тот держаться так, чтобы вызывать у него исключительно симпатию, мог! Цзинъянь не заблуждался насчет степени своего прямодушия и понимал, что до проницательности и умения читать истинные намерения людей, которыми отличалась его матушка или дядюшка Янь, ему далеко, как до небес. Но советник Су не брал на себя труд обманывать его насчет своей подлинной натуры, слава всем богам.

Вот с его пятым братом он стелился шелком, несомненно. Расточал улыбки, гнул спину, смотрел с ласковой почтительностью во взоре. Цзинъянь видел этих двоих рядом мельком и издалека, но не имел на сей счет никаких сомнений. А когда спросил советника прямо, получил такой же прямой ответ: «Принц Юй полезен планам вашего высочества, я открыто пользуюсь его силой и связями, и ради того, чтобы удержать его доверие и направить его поступки в нужном вам направлении, пойду на все. Исключая, разумеется, нарушение приказов вашего высочества». Все – значит, все. Вот и думай теперь, что запретить господину Су напрямую, а на что закрыть глаза, морщась от недовольства самим собой…

Свеча горела невыносимо медленно. Судя по тому, как долго сегодня пребывал в гостях у советника принц Юй, эта парочка успела бы обо всем сговориться, дойти до самых бесстыжих пределов этого «всего» и еще разок повторить.

То, что потайная дверь, выводящая в поместье Су, отодвинулась, Цзинъянь понял сперва по отсвету на стенах, и лишь потом – по тихому звуку шагов.

– Все? – спросил он у появившегося советника резче, чем намеревался, и тут же устыдился своей несдержанности.

– Я приношу вашему высочеству извинения за задержку, – ответил тот плавно. Столь же плавно, как двигался… плыл, точно столичная дама, мелкими шажками. – Вашему пятому брату потребовалось время, чтобы рассказать мне то, что я и так знал, и уговорить меня на те действия, что я уже намеревался предпринять.

Су Чжэ с поклоном пропустил его в дверь.

– Вы говорите… – полуобернулся принц Цзин.

– Об устройстве событий, посредством которых можно будет при всех надавить на гордость и самонадеянность Се Юя и тем самым заставить его самому вырыть себе могилу. Вы желаете заранее знать подробности этого плана?

Он желал. Господин Су почтительно устроил его на подушках, налил ему воды, придвинул сласти – и начал рассказывать.

План представлял собой превосходную ловушку именно на гордого и вспыльчивого хоу Нина, в чьих владениях никто не смел прекословить хозяину. Но чем дальше Цзинъянь выслушивал изложение этого плана, тем больше восхищение точностью задуманного мешалось в его душе с отвращением; как будто он съел редкое лакомство и, уже проглотив, ощутил тошноту. Должно быть, это отвращение можно было прочитать по его лицу, потому что Су Чжэ остановил свой рассказ и спросил:

– Вы желаете указать мне на что-то важное или на упущение, сделанное недостойным?

– Позвольте говорить с вами откровенно, – начал, поморщившись, Цзинъянь. – То, о чем вы рассказали сейчас, искусно придумано и может сработать… но от того не делается менее отвратительно. Люди, жестоко вовлекаемые вами в это дело, зовут себя вашими друзьями. Сяо Цзинжуй, с которым вас связывают сердечные узы, приглашает вас на свой праздник как самого дорогого гостя! А вы намереваетесь прилюдно опозорить его и разрушить его жизнь, лишь чтобы расправиться с хоу Нином для целей принца Юя. У вас действительно нет ни сердца, ни чувства соразмерности, советник?

Советник даже не покраснел, и его голос прозвучал все так же ровно, однако мягкости в нем поубавилось:

– Ныне Се Юй совершенно потерял представление о дурном и хорошем и должен быть устранен. Но позвольте вспомнить прошлое. Я знаю, у вашего высочества много лет назад был лучший друг. Говорят, командующий Се лично похвалялся, что зарубил его на поле боя, истребляя армию Чиянь. Неужели ваше высочество настолько мягкосердечны, что думаете сейчас о моих друзьях, а не вспоминаете вашего?

– Да как вы смеете… – принц Цзин вскочил на ноги, чуть не опрокинув чашку.

Советник Су поднялся медленнее и точно с неловкостью.

– Прошу не гневаться на простолюдина, опрометчиво преступившего границы в беседе, – ответил он без капли смирения в голосе. – Смею надеяться, вы не выдвигаете сейчас передо мной прямой запрет, а лишь выражаете неудовольствие моими нравственными качествами? Ведь Се Юй, хоть и принадлежит к военным, явно не подходит под разряд тех доблестных солдат, которых вы мне запретили затрагивать в моих интригах.

– Вы играете словами, как акробат шариками, и в них есть рассудительность, но нет сердца, – в сердцах бросил Цзинъянь. – Делайте что хотите. Вы прекрасно обходитесь и без моего одобрения.

Он уже сам жалел, что завел этот разговор. Переспорить хитроумного советника было вряд ли возможно, а замаранным он уже себя ощущал. И имя сяо Шу тоже. Имя, которое хитроумный советник не имел права даже упоминать!..

– Несомненно, ваш недостойный советник не имеет сердца и руководствуется лишь соображениями о том, как вернее достигнуть цели. Когда я, как намеревался, помогу вам утвердиться в положении наследного принца, ваше высочество с полным правом сможет определить меру награды или наказания за мои действия, – равнодушно сказал тот.

***

Двадцать пять лет безмятежного счастья в любящей семье за одну ночь страха, позора и слез – много это или мало? Три года нежной дружбы и разделенного наслаждения за одну ночь предательства – достаточно?

Сяо Цзинжуй опустился коленями на деревянный пол павильона, глухой к происходящему вокруг. Если бы он мог о чем-то молить небеса – то разве что о том, чтобы справедливость уступила место милосердию и молния поразила его с небес. Быстро и чисто. Но увы, тут не потребуется и молния – ажурная деревянная беседка, ставшая для них ненадежным пристанищем, вернее займется от горящей стрелы, которые сейчас летели в них во множестве. А остальные точно не заслужили смерти лишь из-за того, что он, мужчина и воин, вцепился зубами в собственный кулак, лишь бы не плакать в голос. Батюшка и матушка Чжо, Юйцзинь, Чансу... Даже Чансу, хитроумному Мэй Чансу, явно приложившему руку к устройству сегодняшнего бедствия, он не мог сейчас пожелать зла, как ни вызывал в своей душе ожесточение.

Этот день был таким сияющим и праздничным! Ярким, как вышивка матушки на новом платье – золотые спирали, пожелание бесконечного богатства и всегдашнего благополучия. Веселым, как смех Би-эра и Юйцзиня, подтрунивающих насчет обильных даров ко дню его рождения. Красочным, как поединок батюшки Чжо и сановницы Ся на палочках для еды прямо в пиршественной зале. Добрым, как решение его прекрасного Чансу не держать обиды и прийти гостем в дом, где хозяин некогда покушался на его жизнь...

Нет, обиды господин Мэй Чансу, пожалуй, не затаил. Где поднимает голову справедливость, уже нет простора для обиды и мести. Но сколь неприятно, однако, узнать, что на справедливость променяли именно тебя.

Конечно, в последние дни Цзинжуй и сам ужасался проявлениям жестокой натуры своего отца, державного хоу Нина, с полнейшим равнодушием не щадящего жизни и доброго имени ни близких, ни невинных, ни уважаемых. Все – лишь камни под ногами ради достижения его собственных целей, таков уж его отец! Но к Цзинжую тот оставался странно благожелателен, по своим жестким меркам: после того, как сын посмел оспорить его решения, не запер его в доме, не поднял на него руки, даже пышный праздник в честь двадцать пятого дня рождения устроить не запретил. А ведь предупреждал великий учитель: «Служа отцу с матерью, увещевайте их как можно мягче, будьте почтительны и смиренны».

Только вот Се Юй, хоу Нин – не отец ему. Мэй Чансу – не преданный возлюбленный. Мама, владетельная старшая принцесса – не безупречный идеал. Батюшка Чжо – не лучший и самый верный друг семьи. Даже барышня Гун из нежной красавицы превратилась в демона мести