РПС 3-15К;количество слов: 3335
автор: bipalium

Жёлтая машина

саммари: Ник и Бликса играют в игру длиною в жизнь.
примечания: Данная работа была изначально выложена мной на английском языке на ао3. Приведённый ниже текст является расширенной версией.
предупреждения: Элементы гета
– Жёлтая машина!

– Чего?

– Игра такая. Когда видишь жёлтую машину, кричишь «жёлтая машина!»

– Но я не играю в жёлтую машину!

– Ты всегда играешь в жёлтую машину.

– Херня какая-то.

– Может и херня, но я только что выиграл этот раунд. О, вон ещё одна!

– Ник! Стой, хитрая ты жопа!

Омываемый неоновыми огнями и визжащими звуками, Берлин никогда не спит. И ты не спишь. Нарезаешь круги, бродишь, бродишь, косяк, укол, кипящие сосуды; он пересчитывает твои рёбра ножом – святой, неземной; Анита говорит, что он воняет, но ты этого не чувствуешь – ты ведь знаешь, что мощи святых нетленны – все идолы должны умереть, ха-ха [1]! Смерть связана с ним и связана с тобой, она связывает ваш один на двоих истощённый разум на рассвете, когда блеск солнечных лучей пронизывает его опущенные ресницы и горит каплями лавы на его лбу.

У тебя всегда был брат, ты это знал, ты чувствовал обжигающее томление по нему, и, когда впервые увидел его, всё вмиг стало ясно: откровение, заново найденный дом, гравитация, притягивающая тебя к незнакомой земле, где никто не говорит на твоём языке, и даже он сам едва ли может выразить эту связь словами: «Йа думаю, мы…» [2] Он щёлкает пальцами – костлявыми, элегантными, нет, элегантность – не то слово, которым можно описывать ангелов, а в нем всё ангельское, чуждое, но знакомое – ты знаешь, потому что ты был с ним вместе ещё до рождения, и в утробе космоса вы плыли сросшимися в бедре – нет, в сердце; его сердцебиение бескомпромиссно, слишком быстрое или слишком медленное – третьего не дано; он бродит, он пересчитывает твои рёбра ножом, знающе улыбается тебе, бьёт по струнам этим невообразимым отрывистым ударом запястья.

– О человеке можно многое сказать по рукам, – вслух думает Анита под мягким одеялом прихода и смеётся, показывая свои поблёскивающие зубы, а ты не можешь думать ни о чём другом, кроме его рук, разрывающих ткань времени и пространства, тянущихся к тебе в Мельбурне, в Лондоне, зовущих тебя – брат мой, брат, вернись ко мне, я так по тебе скучал.

Он – призрак ночного города, застрявший в мгновении между прошлым и будущим, мученик неоконченного школьного образования со стигматами сигаретных ожогов в ловушке безжалостного капиталистического режима, отрёкшийся от своего имени и зовущийся отныне Бликса Баргельд, знает всё. Знает улицы и каждый клуб, каждого прохожего, для тебя говорящего на инопланетном наречии; знает, где нужно быть и где лучше не появляться в любое время суток, а сутки в Берлине сорокавосьмичасовые; знает, сколько времени в Лондоне, Токио, Москве и Бильбао, и когда сойдутся все тектонические плиты; он знает тебя лучше, чем ты когда-либо знал себя, знает все эрогенные зоны твоего эго и все эрогенные зоны твоей подружки, что ты осознаешь, глядя на его влажный, вонзающийся в неё член, дерзкие ласки его рук вдоль её тающего тела; на то, как он едва дыша покусывает её шею, а она изгибается и стонет так, как никогда не делает этого с тобой. Но ты уже не можешь сосредотачивать внимание на ней: этот примитивный ритм, что он установил, раскачивает и тебя, вводит в сладкий ступор, распускается кислотными цветами на задней стенке твоих век и, господи Иисусе, как же тебе жаль, что не ты на её месте. Позже она говорит, что вам надо отдохнуть друг от друга, она выглядит смертельно скучающей, а ты до смерти хочешь узнать секрет того ритма – угу, да, увидимся.

Каждый день вы ходите в студию «Ханза», и чем меньше он спит, тем шире становится его вампирский оскал. Он хватает тебя за плечо и с пробирающей серьезностью смотрит тебе в глаза, пока вдруг с резким смешком не отбегает от тебя, визжа «ЖЁЛТАЯ МАШИНА ХАААА!» Ты стоишь, как громом поражённый, и грудь твоя наполняется вязкой, приторной массой, чем-то похожей на тот клубничный йогурт – единственное, чем он разбавляет свою амфетаминную диету – и ты пялишься на него, придурковато добегающего до входа и оборачивающегося на тебя у дверей в недоумённом ожидании.

Неоновые лампы и гул машин, бессменные дороги без конца и края [3], подпевающие в трансе зрители с зажигалками в руках, а ты выплёвываешь им свои лёгкие вместе с душой; мир такой большой, а ты такой крошечный, и только рядом с ним, пальцами ублажающим гитару так же, как он ублажал твою девушку в вашей берлинской квартире, ты становишься огромным, безбрежным океаном, и масштаб твой растёт от Гамбурга до Нью-Йорка.

Множество жёлтых машин всех форм и размеров проехало мимо, пока он не оказывается в твоём номере в отеле, скидывает свои истасканные резиновые сапоги, приникает к тебе, лежащему на кровати – его тело напряжено, в воздухе гильотиной застыл немой вопрос. Тебе видно поры на его коже и родинку рядом со ртом – влажным, эротичным и манящим, ты мечтаешь, чтобы этот рот сомкнулся на тебе так же, как он касается микрофона на сцене – и лишь один стук сердца разделяет твою прежнюю жизнь от этой новой, полной безграничного желания и опасности, но без опасности нет красоты [4], поэтому ты продеваешь свои руки под обрубленные крылья, которые стали его лопатками, и тонешь в его лице, пробуя на вкус его дыхание, которое ощущается взрывом на кокаиновой фабрике. Ты паришь над землей в его руках, и теперь уже вы – одно деформированное существо из смешавшихся конечностей, обрамлённое пульсирующим светом, полное необузданного, саднящего чувства, и единственное, чего ты хочешь – это того, чтобы это никогда не закончилось.

Следующим утром он улыбается тебе настолько мягкой улыбкой, что тебе хочется переломать и измельчить все свои кости в чистейшую дурь для него, раствориться в его бессмертном теле и объединиться с ним в вечности. Он разрушает чары громким чиханием и гнусаво зовёт тебя «дорогой». Ну, тоже неплохо.

Он не разделяет твоей страсти к кровавым бифштексам, и ты размышляешь, как же сиамские близнецы справляются с такими проблемами, если у них общий желудок. Хорошо, что у вас общее сердце. Его руки трясутся, и дыхание сбивается, когда он прикладывается к твоему плечу в гастрольном автобусе, чешет нос, откуда уже готова упасть кровавая капля прямо на его кожаные штаны – единственные, что у него остались более-менее целыми. Ты представляешь его в костюме, в платье, в анитином кружевном белье, останавливая выбор на костюме.

– Хочешь примерить мой?

Он неодобрительно смотрит на красную рубашку. Смеется над гавайкой. У вас нет времени на милые свидания с походами по магазинам, ведь между концертами в лучшем случае остается один свободный день. Ты всё-таки выкраиваешь пару часов в Милане к его негодованию, хотя при виде изобилия обуви глаза его загораются неподдельным интересом. На обратном пути в отель вы обмениваетесь заговорщическими улыбками при виде обшарпанного такси того самого цвета.

В очередном городе под названием Перевалочный-Пункт-Между-Европейскими-Столицами, среди душных ночей и пустых окон-глаз, наблюдающих за ритуальными грехопадениями без упрёка и интереса, ты чувствуешь на себе другой взгляд – взгляд огромных, выпученных рыбьих глаз, устремлённых на натянутую струну из твоей вены в бесконечность. Обеспокоенно-жилистая рука ложится на плечо. В глазах твоих океаном расплывается красная акварель в прозрачном океане, который застилает мутный экран стенок шприца.

– Сейчас полвосьмого, – сипло говорит он, натянуто усаживаясь в скрипучее кресло напротив – остриё брючных стрелок смотрит тебе прямо в душу.

Ты киваешь. Он барабанит подушечками пальцев по искусственной коже. Акварель уплотняется в акрил, мгновенно засыхая на твоих раздражённых веках. Барабанный стук, достигающий тебя сквозь плотные толщи красок, гипнотизирует.

– Ник, ты точно не хочешь пойти со мной?

Акрил становится маслом, масло – грунтом, и изваяние, бывшее некогда твоим телом, находит себя в кресле из искусственной кожи в полвосьмого, но уже утра.

Утомление приходит с болезненными приступами ярости и потерей кратковременной памяти. Мик, всегда олицетворявший голос разума во всех твоих группах, спокойно разговаривает с гастрольными менеджерами; Бликса каркает на них, и по резкости его согласных тебе становится понятно, что он вот-вот перейдёт к немецкому неистовству.

В вашем общем номере он не издает ни звука. Воздух налит свинцом. Ты так много потеешь, что не можешь сомкнуть глаз и наконец провалиться в сон. Туалетом пользоваться невозможно, из-за того, что ты его весь заблевал. Он снова и снова крутит в пальцах прядь твоих грязных волос, пока ты раненным псом воешь на его коленях.

– Я бросаю, – вздыхает он. Ты замечаешь, какие распухшие у него веки, как посерела его кожа – разве так не было всегда?

Звуки улиц в Сан-Паулу совсем не такие, как в Берлине. Пиво на вкус, как моча, но к этому можно привыкнуть. У тебя неплохой дом, хорошенькая девушка, беременная твоим первенцем – страх самолично совершенного предсказания не дает тебе спать по ночам [5]. Ты пишешь письма, на которые он не отвечает. Жизнь размеренна и медленна: ты валяешься на пляже, ешь кровавые бифштексы, спокойно выслушиваешь брюзжание Вивиан из-за беспорядка в твоей комнате – я работаю! – и ждёшь, ждёшь, ждёшь. Мик звонит, Кид звонит, Конвей звонит. Только Бликса не звонит и не берёт трубку. Надорванная связка в твоём сердце ноет, как будто кто-то дернул её так сильно, что она почти оторвалась. Звёзды холодны в жарком бразильском небе, но ты знаешь, что они такие и в Берлине.

В перерыве над работой над новой записью ты с удивлением таращишься на него, садящегося рядом с тобой за стол с полной тарелкой мяса. Родинка на его шее, что ты раньше целовал перед сном, сместилась на округлённый подбородок. Ангел костей, страдания и смерти спрятан где-то внутри этого незнакомца, поедающего первое и просящего десерт. Он не выпускает из рук бокал вина.

– Так ты бросил, – усмехаешься ты, нервно перекручивая большие пальцы. Он кивает, жуя.

– Отличное ощущение. Наконец-то чувствую вкус. О, Ник!

Полное лицо этого человека искажается мальчишеской ухмылкой. Бровь игриво зашевелилась. Ты едва успеваешь обернуться вовремя – вот и она!

– Жёлтая машина!

Он смеётся, смеются его глаза, губы, все эти знакомые складки, и изнутри незнакомца выходит он – твой Бликса, твой нежный близнец, твой потерянный компонент, твое отражение и твоя тень.

Ты обхватываешь его тело – мягкое, все еще резвое, но безошибочно уже совсем иное, и понимаешь, насколько быстро теряешь силы. Морщины вокруг его глаз, уже вовсе не тонкие пальцы внутри твоего раскалённого тела; он смотрит на тебя с теми же вопросами, составленными иначе, тише, чувственней, менее торопливо – и всё же ты не можешь угнаться за тикающими в голове часами. Он привстает на кровати, сдувает пряди волос с лица, зажигает сигарету и передает её тебе. Ты дрожишь, задыхаешься, позволяешь папиросе истлеть до фильтра, что жжёт кожу.

– Почему ты мне не перезванивал?

– А я должен был?

Этот обиженный тон, резкое стряхивание пепла, взгляд искоса, и он даже не замечает, как надул губы. Ты находишь родинку во впадине его полной шеи и ставишь на ней печать обещания. Обещания помнить.

И ты держишь его, держишь, когда встречаешь Полли Джин, держишь, пока она трахает тебя с головокружительной энергией юности, которой ты сам более не обладаешь, но можешь занять у неё. Ты держишь его, подписывая документы о разводе, держишь, захаживая в мутные бары и ища живое место на коже иголкой, держишь, когда изящные мальчики с ангельскими руками кивают тебе на улице. Печать всегда здесь, в твоём сердце, его имя на твоих губах, когда ты заперт с самим собой на бесконечные часы болезненных ломок. Ты знаешь, что он не может дать тебе лекарство, а лишь сказать, где его можно найти, и это место внутри тебя.

Полли Джин бросает тебя с легкостью, с какой она бы выбросила банку из-под колы в мусорку, оставляя тебя на чёрном пожарище выпотрошенным, обессиленным, с выпитой кровью и объедками гниющей плоти на чахлых костях. Ты звонишь ему, он не берет трубку. Тебе столько нужно ему сказать. Ты говоришь это самому себе вслух, и когда слова срываются с твоих губ, ты слышишь мягкий смешок, видишь это саркастичное подёргивание бровью. Его здесь нет, но он есть внутри тебя, и ты садишься за пианино и пьёшь, ожидая, когда ответ придёт к тебе.

Ответ приходит в виде парня, окруженного дымкой прекрасного плача скрипки – именно то, что тебе было нужно для озарения; именно то, что может помочь тебе выразить этот отчаянный надрыв. Он внимательно слушает тебя, убаюкивает тебя своей игрой, предоставляет тебе убежище, построенное специально для твоих нужд, для исцеления. Ты просишь его сходить с тобой в церковь, и на выходе что-то больно колет тебя в грудь, заставляя твои рёбра сомкнуться и поцарапать твое бешено бьющееся сердце.

– Уоррен, ты знаешь игру в жёлтую машину?

Ты глотаешь слёзы, когда он вопросительно поднимает бровь и мягко улыбается тебе, словно говоря – нет, но я хочу узнать, расскажи мне все свои секреты, Ник. И ты хочешь, но ржавые когти, терзающие твоё сердце, не дают тебе этого сделать.

Ты поешь и поешь, вливая то, что ты когда-то видел пыткой, в свои лёгкие, не торопясь вынуть занозы из души. Ты стал тем, чем, ты думал, был он, и, смотря на него сейчас, слушая новую пластинку его группы, ты более не узнаёшь в нем части себя. Он не стал тем, что тебе верилось, да он никогда этим и не был.

Одним горьким вечером с головой полной мошек, ты наконец слышишь его голос в трубке.

– У меня тут появилась идея… Хочешь заглянуть в студию и попробовать?

– Погоди, надо проверить мое расписание. Эрин! Принеси мне мой ежедневник!

Минуты кажутся часами, а часы – днями, ты теребишь пуговицы на рубашке, бродишь, бродишь, затягиваешься сигаретой, чешешь свой распухший череп. Широкополая шляпа появляется в двери раньше остального Бликсы, и пальцы на твоих ногах немеют, а сердце беспомощно трепыхается где-то в основании горла. Он приветствует тебя поцелуем, который ощущается, как пощечина.

– Дорогой, ты уверен, что хочешь этого?

Нахмуренные брови, дисторшн-педаль забыта на полу, руки скрещены на коленях. Он вскидывает на тебя взгляд.

– Я думаю… думаю, что твой образ в моём представлении оказался не соответствующим реальности.

Он выдерживает твой прямой взгляд и вздыхает. Ссутулившись, в своем большом пиджаке он вдруг стал казаться таким маленьким.

– Всё в порядке, Ник, я прекрасно знаю, что ты живешь в мире выдуманных тобой же персонажей, которых ты на себя же и проецируешь.

– Меня это не устраивает.

Он выпрямляется и складывает руки в замок. Затем разводит их в стороны и натянуто улыбается.

– Хорошо, чего ты тогда ждёшь от меня?

– Я не знаю.

Ты правда не знаешь. Тебе хочется вернуться в прошлое и свернуться калачиком рядом с ним – твоим мрачным ангелом смерти, уткнуться носом в его импульсивно обрезанные волосы и сказать, что любишь его, и он ответит медленным ядовитым поцелуем, что заставляет тебя дрожать даже в самый жаркий день, и руки твои на его тщедушном теле заработают быстрее в поиске тепла, и он отдает тебе всего себя, полностью – того себя, каким ты его представлял, но это оказалось лишь твоей фантазией.

Ты пытаешься не всхлипнуть, когда он медленно отворачивается от тебя. Еще сложнее становится, когда он подходит к тебе ближе.

Йа думаю, тебе нужна помощь, Ник. Я не могу просто сказать тебе, что тебе делать, но кто-то другой может помочь тебе разобраться в себе. Не в моих силах решать, кто ты такой.

Так а кто же ты такой – ты не спрашиваешь, в этом нет смысла, и подставляешь щёку для удара, а он лишь гладит её с грустной нежностью, которая отбирает у тебя последние крохи тепла, и холод этот остается с тобой, когда он уходит – днями, месяцами, годами. Область твоего сердца, что была связанна с его, трепещет в фантомной агонии, пока ты пытаешься искусственно присоединять к ней другие сердца, но это всё не то. Так, как раньше, уже не будет никогда.

Но не всё вокруг – боль. У тебя всё ещё есть Уоррен, даже когда Мик уходит из группы, есть и Конвей, ты встречаешь женщину, которая не совсем понимает, кем ты являешься, но разве кто-то это может понять? Ты – нет, Бликса тоже не понимал, так может быть возможно жить и без этого. Возможно, хаос тоже может быть чьей-то настоящей природой, и ты смиренно принимаешь его, обнимая Сюзи и смотря на ваших кругленьких, пищащих малышей. Быть может, хотя бы они смогут когда-то узнать, кто они такие.

В простых вещах ведь столько счастья. Уоррен любит готовить тебе твои любимые спагетти. Альбом, над которым вы работаете, выходит неожиданно именно таким, каким ты, сам того не осознавая, хотел, чтобы он был. А кто бы мог подумать, что глоток свежего морского воздуха куда более успокаивает, чем сигаретный дым? Твои мальчишки любят смотреть с тобой «Лицо со шрамом», одному из них даже действительно нравятся твои песни. Некоторые друзья умирают, другие находят новую жизнь, где нет места тебе; Сюзи вглядывается в тебя из-под изящной волны своих иссиня-черных волос – ты смеешься, потому что они напоминают тебе ангела, которого ты описал давным-давно в своей первой книге [6]. Но Сюзи не ангел. Она просто женщина – женщина, которую тебе повезло полюбить вне зависимости от того, кем она была. Но ты и сейчас не знаешь, кто она.

Дождливый день в Брайтоне и гудение машины, похожее на мурчание кота. Ты не грустишь, несмотря на собственное об этом заявление [7] – ты можешь что угодно сказать, и это будет абсолютной правдой, если ты сам веришь в это в момент изречения [8]. Да и важно ли, что является объективной правдой? Есть ли вообще такая вещь, как объективная правда?

Ты спрашиваешь это у человека на пассажирском сиденье. Он всё время смотрит на свои часы. Как хорошо и комфортно он выглядит в своем постаревшем теле и эффектном костюме – с искрой, но все ещё черном, ведь для человека, который прекрасно знает, кто он такой, правда незыблема вне зависимости от обстоятельств. Ты не знаешь этого уверенного в себе, мудрого человека, и всё-таки ты знаешь его лучше всех. Он всё ещё ненароком дует губы.

На горизонте виднеется смазанное пятно, ярко выделяющееся среди коров на зелёном лугу. Тебе плохо видно, что это, но ты знаешь, что он-то видит.

– Жёлтая машина, – говоришь ты ровным, непреклонным голосом, стараясь прикрыть крошечную трещину в нём покашливанием.

Бликса поднимает на тебя глаза – всё такие же огромные даже в окружении кругов накопленных лет. Но нет, не только глаза – всё его тело разворачивается в твою сторону, и он устремляет свой стальной взгляд в твои глаза со всей присущей ему серьезностью.

– Что? – спрашивает он, выговаривая каждый звук с оглушительной четкостью.

– Игра такая. Когда видишь жёлтую машину, кричишь «жёлтая машина!»

Твои руки, сложенные на руле, начинает бить дрожью. Ты проглатываешь ком в горле и улыбаешься ему, несмотря на жжение в глазах.

– Но я не играю в жёлтую машину.

– Ты… всегда играешь в желтую машину.

– Ник…

Вздох, что он испускает, длится годами и застигает тебя разлагающимся в могиле. Ладно, забудь, давай выбираться отсюда – слова прыгают на кончике твоего языка, но он онемел, и ступор овладевает всем твоим телом. Только сильная хватка на твоем плече высвобождает тебя из этого плена.

– Ник, но это ведь совсем не так делается, – он вдыхает, и, прежде чем ты успеваешь что-либо сказать, сделать, моргнуть, возразить, сбежать – машина наполняется гулом сокрушительной громкости его голоса, – ЖЁЛТАЯ МАШИНА! ЖЁЛТАЯ МАШИНА! ЖЁЛТАЯ МАШИНА!

Ты не выдерживаешь его улыбки, его согревающего смеха, что следуют за этим криком. Тебя трясёт от хохота, от слёз, что сначала беззвучно стекают по щекам, но затем переходят в разрывающие грудь рыдания, которые копились в ней годами. Мягкое плечо подставлено под твою склоненную голову, нежная рука гладит твои мокрые волосы, и тихий голос заглушает твою боль:

– Ну-ну, в следующий раз выиграешь.


Примечания
[1] Строчка из песни основной группы Бликсы - Einstürzende Neubauten - под названием "Seele brennt" (душа горит), 1985 год: "Alle Idole müssen sterben (Lachen)"
[2] Бликса говорит здесь "йа" на манер немецкого "ja" (да), хотя в оригинальной английской версии у меня была игра слов "I sink" вместо "I think" ("Я тону" вместо "Я думаю") - такой вот у него забавный акцент.
[3] Документальный фильм о гастролях Bad Seeds 1990-ого года называется "The Road to God Knows Where" (дорога бог знает куда / дорога вникуда).
[4] Название песни Einstürzende Neubauten "Keine Schönheit ohne Gefahr" (нет красоты без опасности), 1987 год.
[5] Второй альбом Bad Seeds называется "The Firstborn is dead" (первенец мёртв), 1985 год.
[6] Первый роман Ника "И узре ослица ангела божия" 1989-ого года изображает ангела безмолвной черноволосой девушкой.
[7]: Из песни Bad Seeds "Higgs Boson Blues" 2013-ого года, строчка "Rainy days always make me sad" (дождливые дни всегда заставляют меня грустить).
[8] В своей крайней книге "The Sick Bag Song" 2015-ого года ("Песнь блевотного пакета" - на русский ещё не переведена), Ник пишет следующее: “Memory is imagined; it is not real. Don’t be ashamed of its need to create; it is the loveliest part of your heart. Myth is the true history.” (мой перевод: Память - это выдумка, она не реальна. Не стыдитесь её порывов к творчеству, это лучшая часть вашего сердца. Миф - это настоящая история.)

Финальный эпизод в машине основан на сцене из полудокументального фильма "20 000 дней на земле", изображающего выдуманный день из жизни Ника, где он, кроме прочего, видит в своей машине старых друзей, включая Бликсу.

Plain Tiger2020.09.26 22:59
Специально зарегилась ради того, чтобы сказать, насколько это шикарно-шикарно-шикарно! Я влюблена в ваш стиль, нечто эфемерно-наркотическое, растворяющее в себе получше всех перепробованных Ником и Бликсой веществ.
Огонь, просто огонь. Спасибо вам.
bipalium2020.10.23 09:44
Plain Tiger, наконец-то у меня заработала кнопка ответа! Большое спасибо за отзыв, рад, что работа понравилась. Если знаете английский, советую прочитать первую версию на нём - в плане стиля, как мне самому кажется, она сильнее.
цитировать