автор: Yueda

Поймать звезду

номинация: Ориджиналы 3-15К
тип работы: текст
количество слов: 10694
примечания: В работе фигурирует реальная личность. Имя её не называю, ибо сюжетно это не особо важно, это фишка лично для меня. Читать спокойно можно без этого.
предупреждения: Манипуляции, Одержимость, Насилие, XIX век, Неравные отношения, Подводный мир
саммари: Наивная морская дева, отказавшись от хвоста, вышла на берег за своей любовью и погибла. Все помнят эту светлую, грустную сказку. Он тоже помнит. Помнит и не желает, чтобы его история закончилась так же.



1. Пещера


Перо скользит по пергаменту, оставляя тонкий аспидный след косых букв на белой глади. Удивительное перо: его не нужно макать в чернильницу, набирая на остриё скудные капли, чернила уже залиты в прозрачную, как хрусталь, ручку, и остаётся только вести этим чудом по бумаге. Бумага, к слову, тоже чудесна: белая, будто снег в ясный полдень, и гладкая, будто мягчайший шёлк, она не отсыревает, не размокает, и чернила не растекаются по ней. Наверное, она пропитана волшебством.

Впрочем, всё здесь пропитано волшебством, вся пещера — сплошное чудо: просторная, тёплая и очень светлая, но не за счёт лучей солнца, которых здесь нет. Высокий сводчатый потолок усеян крошечными горошинами, которые сияют голубоватым светом, и гирляндой сверкающих нитей они свисают над каменным столом, за которым я работаю. Идеально гладкий, отполированный до блеска, этот стол так и манит, так и просит, чтобы за него сели и развернули пергамент. А этот изящный каменный стул с кручёными ручками, стул, покрытый мягким тёплым мхом, точно дорогим сукном, — сидя на нём, не замечаешь, как проходит время, как бежит строка за строкой, страница за страницей, рассказ за рассказом.

Сколько я здесь? Месяц или чуть больше? Время растворилось, превратилось в отдалённый шум волн, которыми окружена эта дивная пещера — мой приют. Моя тихая гавань, в которой я скрываюсь от суеты мира.

Кто-то мягко касается щиколотки, и я улыбаюсь маленькой юркой рыбке с золочёным хвостом, что проплыла мимо. Она напоминает мне о важном — пора принимать зелье.

Тянусь к маленькому графину из чёрного хрусталя и непроизвольно любуюсь своей рукой, вернее, проступающим на ней узором перламутровых чешуек, да прозрачными перепонками меж тонких пальцев. Я не заметил, когда они появились, не обратил внимания, но теперь всякий раз останавливаю взгляд, разглядываю, пытаюсь уловить, понять: прибавилось ли чешуек, увеличились ли перепонки и когда же я смогу дышать под водой, чтобы спуститься в глубины моря и наконец увидеть то, о чём так мечтал — увидеть подводный мир: его дивных рыб, что светятся всеми цветами радуги, причудливые растения, что колышутся по воле течений, и конечно же — замок. Единственный во всём мире подводный замок. Как же хочется, чтобы поскорее закончилось преображение, как же хочется спуститься и своими глазами узреть чудеса!

Но Драктар осторожен и аккуратен, он говорит, что ещё рано, и мне остаётся только ждать, писать и пить преображающее зелье.

Вот, кстати, оно — уже налито в маленькую резную чашечку чёрного хрусталя, поблёскивает жидким рубином, манит к себе взгляд. Оказывается, я уже озаботился и налил себе питьё. И забыл. Вот ведь память дурная!

Аккуратно беру чашечку в ладони и, поднеся к губам, делаю первый малюсенький глоток. Сладость тут же наполняет рот, и я катаю её на языке, прежде чем проглотить, пустить эту тёплую волну дальше.

Так, цедя по капле божественный нектар, смакуя каждый глоток, я всё же допиваю зелье. Я принимаю его всё то время, что нахожусь здесь. Его готовит Драктар из волшебных цветов, что растут на дне океана. Об этих цветах и чудесных рыбах, о кораллах и прочем диве любимый рассказывает мне очень часто. Он, как и я, мечтает гулять там вместе со мной, мечтает показать все уголки своего царства, подарить мне своё волшебство. И это время настанет, обязательно настанет! Стоит лишь чуть-чуть подождать. А до тех пор моим тихим приютом будет эта пещера.

По-детски взбаламутив ногами воду, что тонким слоем заливает пол пещеры, я смотрю, как возмущённо разбегаются во все стороны маленькие рыбки, сверкая красочными плавниками, да белые цветы с тончайшими лепестками медленно покачиваются на взволнованной глади. Тишина и спокойствие царят здесь всё время, окутывая уютом и умиротворением. Это как раз то, чего так не хватало мне там, наверху, то, к чему я стремился, чего жаждала моя измученная душа.

Маленькая чашечка удобно лежит в ладонях так, что даже не хочется выпускать, но пальцы уже просятся вновь прикоснуться к перу, прикоснуться и продолжить лить на бумагу мысли, бурлящие в голове. Сжимаю ещё не успевшую остыть ручку и слышу, как приближается он — Драктар. Вернее, не слышу даже — чувствую. Каким-то чудом я научился улавливать и различать мельчайшие колебания воды, малейшие изменения температуры. Это умение пришло ко мне однажды и, когда рассказал о нём Драктару, он чрезвычайно обрадовался и сказал, что приём зелья даёт свои плоды, и преображение идёт своим чередом. Правда с памятью всё по-прежнему.

Поворачиваю голову и смотрю, как в дальнем углу пещеры выныривает голова Драктара, затем постепенно показываются угловатые плечи, гладкая безволосая грудь, точёный торс, сверкающие капли скатываются с его серебряной чешуи и белых, как лунь, волос, пока он шаг за шагом поднимается по скрытым под водой ступеням. Раньше я думал, что если и существуют на свете подводные люди, то у них обязательно вместо ног должны быть рыбьи хвосты. Но я ошибался — у Драктара такие же ноги, как и у меня, и отличается он от человека только тем, что тело местами покрыто чешуёй и он может дышать под водой с помощью жабр, что узкими полосками украшают тонкую шею. А так он вполне себе человек, и улыбается, и разговаривает он лучше многих людей. А самое главное, что он добр и нежен. Такую заботу обо мне ещё никто не проявлял.

— Теперь тебя не удивишь внезапным появлением, Кристалл, — говорит Драктар, и его голос шуршит, как шуршат волны, накатывая на каменный берег.

— А тебе бы хотелось меня напугать? — спрашиваю я.

— Нет, мне хотелось бы обнять тебя, моя звёздочка, и не отпускать.

На этих словах Драктар и правда обнимает меня сзади за плечи, прижимается ко мне, целует в висок, а я млею от его прикосновений, таких нежных и чутких, что хочется раствориться в них.

— Как ты, Кристалл? — шепчет он. — Как твой роман?

— Немного продвинулся.

— Жду не дождусь, когда ты допишешь и сможешь прочитать его мне.

Слышу по голосу, что Драктар улыбается. Ему нравится слушать, как я читаю: романы ли, сказки ли — неважно что, главное, чтобы звучал мой голос. Драктар говорит, что в своих работах я создаю миры, а голосом — их оживляю. Ему нравится слушать, а мне нравится читать ему, ведь кто ещё так живо и остро реагирует на мои истории? Кто с охотой откликается, делится своими эмоциями? Только он!

— Что с зельем? — вновь спрашивает Драктар. — Не забываешь пить?

— О нет! Не забываю.

— Вспомнилось что-нибудь?

— Нет, — вздыхаю я. — Пока всё по-прежнему.

Моя память играет со мной злые шутки. Я очень хорошо помню детство, тычки и насмешки сверстников, помню отца, что любил рассказывать мне сказки, и мать, что вечно ворчала на эту «пустую трату времени» и всё хотела сделать из меня человека, обучить шитью, помню деда, которого считали немного не в себе и который любил выстругивать из дерева странные крылатые фигурки, и бабку, что работала прачкой в сумасшедшем доме, помню, как приходил как-то на её работу и то гнетущее ощущение, что легло неприятным осадком в душе. Так же помню день, когда впервые увидел театральное представление и загорелся мечтой стать актёром. Со всем жаром я представлял себя на богато украшенной сцене большого театра и рвался в столицу, рвался всей душой, чтобы стать знаменитым. Но с театром мне не повезло. Нелепый, нескладный, чересчур худой и длинный, я годился только на второстепенные, эпизодические роли. Помню, как мне сказали, что в актёры я не гожусь, потому что, хоть эмоций у меня много, но актёрских данных нет совсем. Ещё помню годы учёбы и то, как плохо мне всё давалось, никакие издевательства однокашников и наказания учителей не смогли вбить в мою голову грамоту, я так и пишу с ошибками и совершенно не вижу их. А ещё я помню, как в расстроенных чувствах, почти в слезах, убегал на берег моря и там шипящим о камни волнам рассказывал всё, изливал душу. Кажется, первый свой рассказ я написал тоже там.

Ну и конечно же, на том берегу я встретил Драктара.

Поначалу он был бестелесным голосом моря, что разговаривал со мной и участливо слушал. Почему-то я никогда не сомневался в его реальности, никогда не думал, что мой невидимый собеседник — просто галлюцинация, плод моего буйного и безумного воображения. Вначале я, конечно, немного опасался его, но очень быстро привык, освоился, подружился с морским невидимкой, ведь он — единственный, кто хотел меня слушать и слушал меня. И не просто слушал, а слышал!

А потом, однажды, прохладным вечером после того, как я прочёл ему один из своих рассказов, Драктар вышел ко мне, и я в полной мере увидел, какой он интересный и красивый. Никогда не забуду, какими красками играла его серебряная чешуя в лучах заходящего солнца, она горела огнём и переливалась золотом, а тёплая улыбка Драктара согревала меня. С того вечера мы стали видеться чаще, уединялись в укромном безлюдном месте и подолгу разговаривали. Наверное, я смогу припомнить каждую нашу встречу, каждую беседу, ведь то были самые светлые часы моей жизни. Жизни, которая была наполнена унижениями, разочарованиями, тревогами и нищетой.

После неудачи в театре я пытался заняться физическим трудом, ведь этому всегда учила матушка, но и это давалось мне из рук вон плохо. Не помню, как начал писать, но это приносило мне отдохновение, я мог выплёскивать в тексты всё, что накопилось, всё, что бурлило во мне, все безумные мысли и идеи, что жили в сердце.

Поэтому сейчас я пишу, изливаюсь реками слов на бумагу, и мне хорошо от этого. Но вот как оказался здесь — не помню. Целые годы жизни покрыты сумрачным туманом: холодным, тревожным, непроницаемым, и я не уверен, что на самом деле хочу, чтобы он развеялся, не уверен, что хочу вспоминать всё то, что там было. Мне достаточно того, что рассказал мне Драктар, когда месяц назад я очнулся в этой пещере. Он поведал, что с каждым днём, проведённым на суше среди людей, я становился всё более несчастным, отчаянным, потерянным, неудачи преследовали меня и в писательстве, мои романы и сказки не пользовались успехом, их не понимали, не воспринимали, а критики просто высмеивали их. Видя такую картину, в конце концов Драктар предложил мне уйти в его мир, и я согласился. Да только вот сделать это было не так-то просто: я не умел двигаться под водой, не умел дышать, не мог выносить давление глубин. Но, несмотря на, казалось бы, невозможность задуманного, Драктар нашёл способ — волшебное зелье, которое преобразит меня, превратив в жителя глубины. После первого приёма, когда я залпом выпил весь кувшин, мою память и заволокло туманом. Больше Драктар так не рисковал и позволял мне пить лишь по маленькой чашечке за раз. Он говорит, что пусть уж лучше преображение продлится ещё месяц или даже два, чем я окончательно утрачу память. Вот я и сижу здесь: пью зелье и пишу. Несмотря на потерю памяти, идеи не оставляют меня и приходят одна за другой, а то и вместе, я едва успеваю записывать то, что бурлит в голове, слова льются полноводной рекой, и нет ей ни конца ни края, будто бы я стремлюсь вычерпать себя, выплеснуть всё без остатка прежде, чем опущусь на морское дно, хотя Драктар говорит, что там, на дне, есть ракушки, которые хранят любой звук, так что я смогу записывать свои истории голосом. Не знаю, правда, будет ли мне это удобно, но Драктар обещал придумать что-нибудь ещё. В конце концов, я могу просто рассказывать свои истории моему единственному и самому искреннему слушателю — Драктару. Только он слушал меня всегда, только он понимал, только он поддерживал. И поддерживает сейчас.

Губы Драктара нежно касаются моей шеи, и в этом месте под кожей расцветает тёплый огонёк, вспыхивает, а затем растекается по венам томной, тягучей сладостью. Не могу противиться этому, подставляю шею для поцелуев, и прикосновения Драктара становятся более сильными, настойчивыми, он буквально впивается в меня.

— Звёздочка моя сияющая, — шепчет Драктар мне в ухо, а кажется, что в самое сердце, этот шёпот проникает так глубоко, в самые потаённые уголки моей души, и вскрывает там что-то такое, чего я в обычной жизни не подозреваю о себе и от чего потом становится стыдно.

— Мне нужно будет отлучиться ненадолго, — шепчет он с сожалением.

И мне тоже становится грустно. Мне всегда грустно, когда Драктар уплывает по делам.

— Но ты же скоро вернёшься? — спрашиваю осипшим от чего-то голосом.

— Конечно, — слышу, как он улыбается. — Я ненадолго. Ты даже не заметишь моего отсутствия, весь уйдёшь в работу.

— Тогда я постараюсь закончить этот роман и, когда ты вернёшься, прочту его тебе.

— М-м-м… — тянет Драктар и щекочет мне носом шею. — Это будет волшебно.

Прохладная рука скользит по моей щеке, гладит, я поворачиваюсь и тут же утопаю в глазах Драктара, в этих бесконечно синих, глубоких, как сам океан, глазах. Они завораживают, зовут, манят к себе, затягивают, и невозможно сопротивляться этому зову, невозможно устоять против него. Но мне и не хочется. Напротив, я рад тонуть в его глубине, в его бездне, ведь она такая ласковая, такая нежная.

Не помню, как оказываюсь на постели из мягчайшего мха, просто в какой-то момент ощущаю его под ладонями и раскидываюсь на нём. Драктар опять заворожил меня своим взглядом, заворожил и отвлёк от работы. Что за магией обладает это удивительное существо, что нависает сейчас надо мной? Какие силы скрывает в себе? И чем же я, простой человек, так привлёк его внимание?

Поднимаю руку и касаюсь пальцами его щеки, и тут же моя кисть оказывается в плену его рук, а нежные губы жадно целуют ладонь, щекочут. Непроизвольно скольжу взглядом вниз по белоснежной груди и точёной талии к охваченным серебром чешуи бёдрам и замечаю, как расходятся чешуйки, открывая взору возбуждённое естество. Поспешно отвожу взгляд, ощущая, как вспыхивают щёки, как кровь вскипает, ускоряя ток, как со мной происходит тоже самое, что и с Драктаром. Я всё ещё не привык к такому, всё ещё стесняюсь себя, своих желаний. А Драктар делает всё, чтобы я позабыл о стеснении, вообще забылся. Он прижимается ко мне, обнимает и, лизнув мои губы, ласково вынуждая их раскрыть, проникает языком в рот. И я забываю! Забываю обо всём, принимаю его нежность, растворяюсь в ней, потому что это до безумия волшебно и невероятно прекрасно. Заботливые руки Драктара ласкают меня, не дают опомниться, не дают думать ни о чём другом, кроме него, не дают всплыть. Я тону, опускаюсь в самые глубины нежной страсти, запутываюсь, как в сетях, в его руках и шёпоте и не хочу выпутываться. Не хочу, не желаю. Напротив — я запутался бы ещё сильнее, утонул бы ещё глубже, сам бы опустился на это волшебно-огненное дно…

Я опускаюсь…



2. Воспоминания


На листе, на белом плотном листе пергамента, по которому так легко скользит тонкое перо, выводя торопливые неровные буквы, оживает повесть о наивном, нескладном, смешном и грустном юноше. О юноше, который мечтал сиять подобно звезде на небосклоне, о юноше, который при всей своей внешней нелепости и хрупкости, внутри носил неугасимый, бушующий огонь. Огонь, который прожигал насквозь бедного юношу, а, не найдя выхода, выжигал, принося только боль, нестерпимую, неутолимую ничем боль. На испещрённых косыми буквами страницах, как живая, встаёт столица; встаёт, разворачивается, раскидывает плащ роскоши и лоска скверов и богатых дворцов, сверкает золотом и драгоценными камнями на шеях и руках дам, горит уличными фонарями, шумит торопливыми дилижансами, поёт на разные голоса в Королевском театре. Столица, подобно прекрасной даме, манит звонкими перстами, очаровывает блистательной улыбкой, околдовывает сладким шёпотом, и бедный пылкий юноша идёт за ней, желая прикоснуться к этим рукам, к этой улыбке, услышать ещё раз этот голос, он желает этого всем сердцем и не замечает, что за улыбкой скрывается циничный, полный презрения оскал, что изящные руки вовсе не манят, а отталкивают, а в шёпоте хрустят острые иглы насмешек. На них-то, на иглы, он и натыкается, они тончайшими жалами впиваются в сердце, пронзают насквозь, и сердце кровит, сердце кричит, истекает болью, агонизирует, желая теперь одного — взорваться, вспыхнуть ярче солнца, опалить землю неистовым светом на миг, на мгновение — и исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Чтобы больше не болело, не мучило, не жгло. Никогда.

Больно. Больно это, когда вместо сердца в груди живёт звезда — большая, яркая, жаркая. Больно. Потому что тесно ей в этом маленьком, тщедушном теле, которое ни на что не способно, которое не может донести весь жар и красоту звёздного сияния и служит лишь темницей — крохотной, узкой, отвратительной темницей, которая держит, сдерживает, не даёт выйти, не даёт взойти, и звёздное сердце кружится огненным ураганом внутри, бьётся, колотится о стенки, врезается в клетку рёбер, сотрясая её в бессильной ярости, ищет выход, щёлочку, пусть самую маленькую, но щёлочку, чтобы хоть так прорваться наружу, хоть одиноким лучом, прожигающим чужие сердца, вжигая в них себя навеки, хоть сияющими каплями, что блестят в глазах и стекают по щекам.

Пусть хоть так. Главное — выйти.

Я выдыхаю и, откинувшись на спинку кресла, перечитываю последний абзац, пытаясь отстраниться, посмотреть на него свежим взглядом, услышать ритм слов, их мелодию и созвучие, почувствовать, чем отзываются в душе слова, звучат ли они тонкими струнами или же бьют барабанной дробью. Перечитываю несколько раз, прежде чем удовлетворённо кивнуть. И тут чувствую, как в щиколотку мне аккуратно тыкается что-то прохладное — это маленькая рыбка напоминает о приёме зелья. Благодарно улыбнувшись хвостатой помощнице, тянусь к кувшину, поднимаю его, ощущая непривычную лёгкость, и лью зелье в чашку.

Только оно не льётся, лишь одинокая капля, сползя по гладкой стенке сосуда, балансирует на грани несколько долгих секунд, а затем срывается вниз. Как зачарованный я смотрю на полёт этой рубиновой горошинки, вижу, как отражаются в ней мириадами звёзд точки-светильники, вижу, как отражается моё собственное лицо так чётко, что различаю даже растерянность на нём, а затем всё обрывается — сияющая капля растекается неровной кляксой на дне чашки и отчего-то теперь кажется не рубиновой, а кровавой, будто бы то был предсмертный полёт, превративший прекрасную каплю в уродливую кляксу.

Что за странные мысли приходят мне в голову? О чём я вообще думаю? И где зелье? Это что — всё?

Пальцы холодеют, деревенеют, и этими неуклюжими деревяшками я стискиваю точёный камень графина, трясу его изо всех сил, надеясь, что мне почудилось, показалось, что всё это ошибка, и зелье вот-вот польётся, и тут вспоминаю… Вспоминаю, как этими вот руками выливал последние капли в чашку, рассчитывая на то, что, увидев её, я вспомню, что зелье закончилось и не забуду, как в прошлый раз, сказать об этом Драктару. Только я не вспомнил, снова забыл. И Драктара нет рядом, чтобы обнаружить это, он уплыл по делам, а когда вернётся — я не знаю. Не знаю!

Со стуком опускаю бесполезный кувшин на стол и, сцепив пальцы, смотрю на одинокую каплю.

Это плохо. Это очень-очень плохо. Драктар говорил, что мне нельзя пропускать приём, потому что преображение может пойти не так, оно может сорваться, остановиться, или со мной и вовсе может случиться что-то ужасное. Драктар внимательно следил за тем, чтобы у меня всегда было зелье, так как же вышло, что сейчас…

Вскакиваю со стула, буквально отшвыриваю его и, обхватив себя руками, начинаю мерить шагами пещеру. Вода разлетается брызгами из-под ног, как и мысли, что разлетаются осколками в голове.

Что делать? Что мне делать? Я не знаю, где Драктар доставал зелье, он всегда приносил его с собой уже готовым. И я не знаю, где Драктар и когда он вернётся. А ещё я не могу никак с ним связаться, отправить письмо. До этого просто не было необходимости, Драктар приплывал всегда сам и всегда вовремя, поэтому я и не задумывался над тем, а как его искать в случае чего. Да и не было до сегодняшнего дня такого случая. Не было!

Пальцы судорожной хваткой стискивают плечи, впиваются в чешую, а по телу проходит мелкая, противная дрожь, и в животе скручивается тугим узлом боль, подсасывает, будто бы все силы из меня выкачивает. Ненавижу это состояние, оно вновь возвращает меня в прошлое, в школьные годы, в годы, которые я хочу забыть, как дурной, кошмарный сон, и я будто бы снова в классе, сижу за партой, вжимаюсь в неё и молюсь, чтобы меня не вызвали отвечать, но конечно же, все мои мольбы проходят мимо, и вызывают именно меня, и мир рушится, всё рушится, падает в закручивающийся спиралью желудок, принося новый приступ боли.

Ненавижу! Ненавижу это. Нужно успокоиться, школа давно закончилась, я вырос, я вообще больше никогда не увижу тех людей, не узнаю их, выкину из головы, как ненужный мусор. Выкинуть. Нужно выкинуть. Пусть они исчезнут, рассеются, растворятся туманной дымкой, унося с собой и это омерзительное, разъедающее нутро чувство, оно ядовитой слизью жжёт меня, прожигает насквозь, заставляет сжаться в комок беспомощности, согнуться пополам, сесть на корточки, окунуться в воду.

Вода! Это же ведь то, что мне нужно! Прохладная спокойная вода — моё спасение.

Резко сажусь, а затем опускаюсь на мягкий песок спиной, вытягиваю руки и ноги, и взбаламученная вода смыкается надо мной.

Страха нет. Его уже давно нет, я не помню, когда потерял его, когда перестал бояться погружений в воду. Теперь это приносит мне удовольствие и успокоение. Лежу, ощущая ласковую прохладу, ощущая, как где-то внутри, в пазухах носа что-то схлопывается, а на шее в это время открываются жабры — два ряда тонких полосок, оживающих в воде. Глоток нового воздуха расходится по телу освежающей волной, действительно принося с собой успокоение. Лежу, сквозь тонкий слой воды, как сквозь дрожащее стекло, рассматриваю свод пещеры, и отсюда кажется, что вовсе не пещера это, а дремучий лес, а над головой ночное небо с россыпью сверкающих звёзд. Это напоминает мне летнюю ночь, когда мы с Драктаром лежали вот так же на берегу моря, держались за руки и говорили, говорили, говорили… обо всём подряд: я рассказывал о себе, он — о себе, и каждый ловил в рассказе другого себя, своё одиночество, свои мысли, свои стремления и идеалы, ловил и удивлялся созвучию историй, созвучию душ. Драктар рассказывал, что всегда был изгоем из-за того, что родился с ногами, а не с рыбьим хвостом, как все. Это нисколько не мешало ему плавать, он был так же быстр и ловок, но остальные не желали его признавать за своего, чурались, издевались, даже нападали на него, и в конце концов, он не выдержал и уплыл из морского города, оставил его, поселился вдали ото всех и стал строить свой дворец. Весь его рассказ был пронизан струнами боли и отчаяния в попытке найти себя, найти своё место среди сородичей, получить одобрение, признание, любовь! Но тщетно, в ответ он неизменно получал лишь презрение и тычки. И как же мне было знакомо это, знакомо настолько, что сердце криком кричало, на части рвалось, потому что болью отзывалось в нём каждое слово, болью, пониманием, сочувствием. Кажется, именно тогда я в порыве сжал руку Драктара и запальчиво и искренне обругал всех его сородичей, обозвав их жалкими дураками, не понимающими, что потеряли прекрасного человека, кажется, тогда я впервые признался, что люблю его, люблю всем сердцем и никогда не покину его, всегда буду приходить к нему на берег моря, и кажется, тогда впервые прозвучала мысль о том, как было бы здорово нам вместе сбежать отовсюду, найти уголок в мире только для нас и поселиться там навсегда. Потом, спустя несколько лет, когда я уже окончательно отчаялся добиться чего-то, донести что-то людям, Драктар сказал, что придумал способ, как показать мне свой мир, и предложил уйти к нему. И я согласился, правда, к сожалению, не помню сам разговор, но зато прекрасно помню, как очнулся в этой пещере и как Драктар поведал мне всё заново, а потом… потом он был безумно ласковым и нежным, укладывая меня на постель, обнимал, целовал, шептал на ухо, что я самое дорогое ему существо, что он будет заботиться и любить меня. Не знаю, что он нашёл во мне, чем я привлёк его внимание, но он действительно любит меня и забота его не знает границ. Ласковый, надёжный, внимательный, Драктар всегда рядом, всегда поможет, выслушает, он неизменно следит за тем, чтобы у меня хватало бумаги для письма и чернил, приносит мне еду и даже сладости — знает о том, что я сладкоежка, вот и балует любимыми десертами, а иной раз чудными диковинами. После того раза, как я потерял память, Драктар тщательно следит за моим здоровьем, всегда спрашивает о самочувствии, утешает и подбадривает, когда я говорю, что снова ничего не вспомнил, и всегда, всегда приносит новое зелье. Только в этот раз забыл! Драктар забыл проверить, а я просто забыл, что оно закончилось.

Но ведь ещё ничего не случилось, правда? От одного пропущенного раза ничего плохого не будет, Драктар скоро вернётся, и тогда я ему скажу, а он приготовит новую порцию, и всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Нужно только не думать об этом, заняться делом, вернуться к роману. Да, мне нужно вернуться к роману, продолжить писать, углубиться в работу — и тогда я позабуду обо всём, потеряю счёт времени, сам потеряюсь, уйдя с головой в сюжет и героев.

Чувствуя разгорающееся в груди тепло и нетерпеливый зуд в пальцах, я поднимаюсь с песчаного пола, улавливая, как перестраивается мой организм. Теперь для этого ему нужны доли секунды. Драктар говорит, что ещё немного — и я вообще перестану этот переход замечать, перестройка на другое дыхание будет проходить моментально и незаметно, я просто привыкну, как привык к наготе, к чешуе вместо ранимой кожи, а ведь помню стеснялся, просил у Драктара хоть какую-нибудь одежду прикрыться, но он только улыбался и обнимал меня, когда я заводил этот разговор. В конце концов, я понял, что одежда мокла бы и только стесняла движение, а потом… потом просто постепенно отвык от неё, всего лишь за месяц избавился от привычки, а раньше и представить себе такого не мог. Впрочем, раньше я не мог представить, что за месяц смогу написать столько книг. Это что-то нереальное, но иногда мне кажется, что время в этой пещере идёт медленнее, чем на берегу. Там оно бежало, буквально летело, иной раз я не успевал его ощутить, уловить, поймать момент, не мог понять, что происходит, мучительно хотел остановить бешенный бег, но лишь останавливался сам, и время хватало за шкирку и тащило по камням и грязи, немало не заботясь о моей сохранности, время уносилось всё дальше и дальше, утягивая и меня за собой, стирая в песок, в труху, в пыль, и я считал, что это правильно, что так и должно быть, ведь ничего другого не знал, и только очутившись здесь, я в полной мере прочувствовал, каким тягучим оно на самом деле может быть, каким спокойным и неподвижным, и уже не оно меня, а я гнал его, поторапливал, хватал за шкирку и тянул, пока не понял, не осознал, что не нужно гнать, не нужно тащить, а нужно успокоиться и получать от этого времени всё, что могу. Получать и давать.

Устроившись за письменным столом, я погружаюсь в работу: перечитываю последнюю страницу, ловлю ритм слов и ныряю в текст с головой будто в воду, вдыхаю полной грудью этот чуждый другим воздух акцентов и символов, пускаю по венам бурным током огонь эмоций, зажигаю в груди трепещущую звезду, и сам не замечаю, как рука летит по бумаге, оставляя чернильный след истории. Не отрываясь, не отвлекаясь ни на что, я льюсь красками оборотов на пергамент, переливаюсь и вспоминаю об окружающей реальности только тогда, когда что-то скользкое касается моей ноги.

Рыбка! Она напоминает мне о чём-то. Но мне некогда. Уйди, прошу.

Встряхиваю ногой, отгоняя назойливую мелочь, и пишу дальше.

Моему несчастному герою в череде бесконечных мытарств, унижений и лишений всё же улыбается удача — его замечают чуткие люди. Его повесть издают, его стихи идут в народ, его пьесы ставят в театре, он путешествует по свету, он знакомится с интересными людьми, он влюбляется и пишет, пишет, пишет…

Маленькая хвостатая бестолочь опять отвлекает меня, тюкая носом в лодыжку. Да чтоб тебя!

Взбрыкиваю ногой и грожу рыбке пальцем, чтобы больше не лезла, затем возвращаюсь к роману, вновь перечитываю страницу.

Герой влюбляется в актрису, в самое прекрасное существо, какое только можно вообразить: тонкий стан и лёгкая, грациозная походка притягивают взгляд и не отпускают уже никогда, полностью завладев сердцем героя, а сияющий лик и нежная улыбка дарят надежду, глупую маленькую надежду на то, что полюбят и его. Когда же это дивное создание начинает говорить, то кажется, что сами ангелы поют с небес. И зовут это божественное существо — Джин… Нет — Джейн…

Морщусь, как от боли.

Не то, опять не то. Почему же придумывание имён приносит столько боли? Будто бы не имена перебираю, а отточенным пером выцарапываю их у себя в голове, прямо в мозгу, и эти неровные корявые борозды кровоточат, тяжёлые багровые капли нарастают в углах, а затем срываются и падают, теряясь в темноте. Эта темнота поглощает и выцарапанное имя, если оно оказывается не тем, неверным. Так я не смог подобрать имя своему герою: всё, что я ни придумывал, исчезало в темноте. Вот и сейчас имя «Джейн» зарастает, а это значит, что я подобрал неправильное.

А какое же правильное?

Зажмуриваю глаза и, взяв мысленно перо, вывожу, вновь процарапывая темноту: Дженни.

И будто бы лучи солнца прорываются сквозь разрезы, высвечивая имя, выжигая его на глазах светом: Дженни!

Дженни! — звучит уже голосом в голове. Её голосом. Реальным голосом, не придуманным. Я слышал его, слышал на самом деле, как слышу сейчас плеск воды и стук собственного сердца, такое не придумать, не сочинить! А лицо. Это ангельское личико, светящееся улыбкой и добротой — я видел его много раз, я любовался им. Я! Я любовался! Не герой — я!

И всё, о чём только что писал, все эти сценарии и постановки, публикации и путешествия — всё это было моё? Всё происходило со мной? Меня заметили? Меня оценили?

Свет заливает глаза, а сквозь него живыми картинами проносится вся моя жизнь, вся моя утерянная жизнь.

Это именно я путешествовал по миру, именно мои спектакли ставили в театре, мои стихи разучивали и пели, а дети зачитывались моими сказками. Моими! Моё имя было на устах у многих…

Имя. Моё имя. Какое оно?

Кристалл?

Вслушиваюсь в его звучание, в те отголоски воспоминаний, что оно будоражит, но ничего, пусто.

Нет. Это не моё имя. У меня было другое.

Но почему тогда Драктар назвал мне именно его? Почему не сказал настоящее? И почему умолчал о признании, о том, что меня приняли, о том, что мне удалось пробиться и засиять звездой? Почему он молчал об этом? Почему он говорил, что я был несчастлив? А Дженни. Почему он не рассказал о ней, о моей любви к ней? Или я не всё вспомнил, и Драктар берёг меня, щадил моё сердце?

Что, господи, что произошло? И что мне теперь делать? Я не могу больше писать, не могу сидеть здесь. Столько непонятного, неясного. Мне нужны ответы. Но где их взять? Здесь только рыбы и я. Даже Драктара нет. Все, кто может мне ответить, все, кто может мне что-то рассказать, — там, за этой пещерой. Но как мне выйти? Как добраться?

Замираю.

Оказывается, я давно уже вскочил из-за стола и меряю пещеру шагами, распугав всех радужных рыбёшек. А сейчас я стою как раз у выхода из пещеры. Он там — под водой. Ещё ни разу за этот месяц я не выплывал отсюда, Драктар говорил, что выход тянется глубоким подводным тоннелем, и я ещё не готов к таким нагрузкам. Но я уже долго могу лежать в воде, я научился дышать через жабры, я выдержу! К тому же мне так нужны ответы, что если я хоть ещё один час проживу без них, то просто умру. Мне нужно знать! Мне нужно вспомнить!

Драктар рассказал мне далеко не всё.

Сжав кулаки, я медленно выдыхаю и начинаю спускаться по каменным ступеням вниз. Когда вода смыкается над головой, я опять ощущаю, как оживают жабры на шее, и продолжаю идти. Глаза постепенно привыкают к темноте, и вскоре я начинаю различать ступени и стенки туннеля такого широкого, что маленькие юркие рыбёшки плавают здесь целыми стайками.

А чем я хуже их?

Легко оттолкнувшись ногами от камня, я поднимаюсь к середине туннеля, вынудив стайку золотистых рыбок обогнуть меня как неожиданное препятствие. Проводив взглядом хвостатых красавиц, я развожу руки и отталкиваюсь уже от самой воды.

Какое необычное и восхитительное ощущение — чувствовать воду, её потоки, выбирать нужный и подстраиваться под него. Я не могу создать поток, не могу изменить его движение, как Драктар, но зато я чувствую его, как чувствую ритм собственных слов, я ловлю малейшее движение и буквально пропускаю через себя, я пускаю его по своим венам, по своим мышцам, сливаюсь, растворяюсь в потоке и лечу, плыву всё быстрее и быстрее, уже не замечая глубины, не замечая давления — только движение. Движение и цель — вперёд!



3. На берегу


Последний рывок — и я пронзаю толщу воды, выныриваю на поверхность в небо, в большое тёмное небо с россыпью серебряных звёзд. Как давно я не видел их, как давно я не видел ночь, не вдыхал её волшебный запах, эту дивную смесь ароматов мокрого камня и листьев, как давно я не слышал голос городской ночи, отдалённый лай собак и цокот копыт. Все эти звуки, запахи и краски втекают в меня, наполняют до краёв, и несколько секунд я просто лежу на воде, привыкая, вслушиваясь, вглядываясь.

Оказывается, поток принёс меня к самому дому. Вот он прямо напротив стоит в стройной линии других домов Новой гавани, горит единственным окошком в мансарде, окошком, у которого я любил сидеть и любоваться быстротечным каналом и юркими лодками. Кто же там сейчас в моей комнате? Кто запалил лампу? Воры? Но у меня и красть-то нечего.

Резко взмахиваю руками и гребу к берегу, проскользнув между двух причаленных лодок, хватаюсь за скользкий камень пристани, подтягиваюсь — и вот я уже на берегу, на твёрдой мостовой, поднимаюсь на ноги. Это так непривычно — стоять, не ощущая вокруг воды, её ласковой поддержки, будто бы лишился чего-то важного, хотя всего месяц назад я не мыслил жизни в море, а сейчас, кажется, наоборот. Ступаю босыми ногами по мостовой, камни должны быть холодными, я знаю это — ведь сейчас ночь, и они давно остыли, но холода не ощущаю. Я привык к холоду настолько, что эти камни мне кажутся даже тёплыми, а порывистый ветер ласковым. И вообще, как странно идти, не чувствуя сопротивления плотной толщи воды, воздух бесплотен и совершенно не препятствует движению, поэтому я, наверное, и проношусь стрелой к дому, открываю дверь в подъезд и тихо поднимаюсь по лестнице.

Как-то странно выглядит всё вокруг. Кажется, раньше перила не были такими, всего месяц назад они сверкали лакированной новизной, а прикасаться к ним было сущим удовольствием, сейчас же лак потрескался и облупился так, что местами просто отвалился, оголяя шершавое, неприглядное дерево, такое, что только тронь — тут же посадишь в палец занозу. Да и сами ступени тоже истёрты до неузнаваемости. Странно, всё это очень странно. И самое странное — свет в моём окне. Кто там?

Подниматься становится тяжело, каждый шаг отдаётся неприятным ударом в груди и горло стягивает сухостью. Хочется развернуться и сбежать из этого странно знакомого-незнакомого места, быстро-быстро по ступеням вниз, прочь от этого дурного ощущения, сбежать и окунуться в прозрачную воду, раствориться в её потоках, но неугомонное сердце — сердце, бьющееся в грудной клетке, сердце, пышущее жаром, — не даёт покоя и заставляет идти, подниматься дальше, шаг за шагом. Так я и дохожу до самой двери, и только сейчас понимаю, как выгляжу: совершенно нагой, покрытый чешуёй — да меня примут за монстра, кто бы там ни был. И вообще, вдруг там не воры, а приятели, которым я оставил ключ, или вообще полиция. Я же пропал на целый месяц!

Осознание этого так потрясает меня, что я замираю и несколько секунд стою перед дверью, разглядываю ручку. Старую металлическую ручку со стёртым узором. Я помню её совсем новую, блестящую. Что же произошло? Почему всё так переменилось? Может, я ошибся адресом, и это не мой дом?

Оглядываюсь в поисках подтверждения своей мысли, но тут слышу шум за дверью и голос:

— Проклятье! Безмозглое чучело! Тебе нужно было упасть и умереть. Зачем ты рассыпался? Теперь заново лепить…

Голос. Этот раздражённый, злой голос принадлежит Драктару. Драктару? Что он тут делает? И о ком говорит? Что рассыпалось? И кто должен был умереть?

Как завороженный я касаюсь ручки и, обхватив металл дрожащими пальцами, тяну дверь, и та, коротко скрипнув, отворяется, открывая мне вид на свою комнату. Тут всё по-прежнему: белые занавески колышутся на окнах от сквозняка, рядом письменный стол и деревянный стул, в углу примостился комод, а вот и нелюбимая мной кровать. Кровать, возле которой стоит Драктар и удивлённо смотрит на меня.

— Кристалл? Что ты здесь делаешь? — спрашивает Драктар, и от этого требовательного властного голоса я вздрагиваю, вытягиваюсь струной.

— Я… я шёл, чтобы… — начинаю мямлить, но потом спохватываюсь: — А что здесь делаешь ты?

По красивому лицу Драктара проходит судорога еле сдерживаемого раздражения.

— Милый, ты принимал зелье? — всё так же настойчив спрашивает он.

— Я… нет, — выдыхаю я и тороплюсь объяснить: — Оно закончилось, а я забыл сказать.

Драктар морщится, а затем вздыхает.

— Это моя вина, — говорит он, и в голосе проступает забота, знакомая забота и ласка, которые обнимают, обволакивают, как накатывающая волна, они искусно скрывают колючий холод злости, что резал слух. — Я должен был сам посмотреть, убедиться, что зелья хватает. Прости, звёздочка моя. Сейчас я тут закончу, и мы вернёмся домой. Подожди меня снаружи.

Этот родной и любимый голос, он так убедителен, так настойчив, так подкупающе добр, что я готов слепо следовать его указаниям и даже дёргаюсь в сторону двери. Но тут замечаю у ног Драктара нечто… Нечто непонятное. Это похоже на скульптуру изображающую человека. Скульптура упала и рассыпалась, но только почему-то не раскрошилась обломками, а мокрым песком растеклась по полу. Вот чёрной вязкой массой обтекают ноги, и наружу проступают грязно-белые острые шипы… Нет, это не шипы, это похоже на кости. На кости из рыбьего хвоста.

Что это?

Взгляд мечется к голове скульптуры, вглядываюсь в ещё не успевшее оплыть лицо, в длинный нос, высокий лоб, острый подбородок, всматриваюсь — и с ужасом узнаю себя. Себя, только постаревшего на несколько десятков лет.

— Что… что это?

Слышу свой собственный голос будто бы издалека. Тихим, глухим шёпотом звучит он на фоне грохочущего сердца.

Но Драктар молчит. Он молчит и только смотрит на меня устало, вздыхает, и это в сто тысяч раз хуже его злости и раздражения.

— Ответь! Что это? — почти кричу я, обводя взглядом комнату и только сейчас замечая, что обои на стенах потускнели и выцвели, а книг в шкафу изрядно прибавилось. — Молю, объясни мне, Драктар!

И он улыбается, тепло и нежно, как умеет лишь он один. Только проступает сквозь нежность что-то, чего я понять никак не могу.

— Милый, я люблю тебя, — произносит он тихо, но я слышу его, эти слова пробиваются сквозь истеричный шум в голове, и шум чуть отступает, затихает. — Подожди меня немного, и я всё тебе объясню. Хорошо?

Я киваю. Я готов на всё, лишь бы он рассказал, лишь бы он всё объяснил мне, объяснил, что здесь происходит, иначе я сойду с ума. Мне кажется, я уже начинаю сходить с ума, я почти слышу, как скрипят ступеньки в голове. Тихо, протяжно — от этого звука внутри всё содрогается, а мерзкий спрут, что поселился у меня в животе, начинает шевелиться. И шаги. Я даже шаги слышу у себя в голове.

Нет, нет же. Они звучат не в голове, а там — за дверью. Просто кто-то идёт. Сюда.

Оборачиваюсь.

Лампа в руках женщины, что замерла в дверном проёме, светит слишком ярко, ослепляет, но, проморгавшись, я вижу незнакомое немолодое лицо, застывшее маской ужаса, расширенные глаза, рот щёлочкой. Он дёргается, раскрывается, рождая на свет неясное бормотание:

— Гос… г-господин А-ан…

Это всё, что удаётся мне разобрать, а затем бормотание превращается в надсадный хрип, который обрывается противным бульканьем, и тонкая тёмная струйка вытекает изо рта, сползает по подбородку, падает на белую сорочку, расползаясь красными цветами. Самый большой цветок распускается на груди там, куда проталкивается рука Драктара.

Толкается. Всё глубже и глубже. В самое сердце. А потом одним мощным рывком выходит наружу, и цветы заливает потоком.

Хлещущем из раны кровавым потоком.

Ноги бесполезными, слабыми соломинками надламываются, и я хватаюсь за стол, чтобы не сползти, чтобы не упасть, как эта незнакомая женщина, что медленно оседает на пол.

Нет. Нет! Этого не может быть. Мне всё мерещится. Всё это морок, бред, игра воображения. Я сплю. Ну пожалуйста, скажи, что я сплю!

С трудом отрываю взгляд от окровавленной сорочки и перевожу его на Драктара. Но тот молчит, ничего не говорит, только с досадой протирает какой-то тряпицей руку. Стирает кровь.

Кровь.

Вцепляюсь пальцами в столешницу и стискиваю зубы. Чтобы не заорать, чтобы не впасть в истерику, чтобы удержаться и понять, что происходит. Что, господи, здесь происходит!

Что это такое!

Драктар наконец заканчивает обтирать пальцы и бросает тряпку на пол, а затем поворачивается ко мне. И взгляд у него… Это не взгляд, это две булавки, которыми меня пришпиливают к стене.

— Почему же у нас с тобой всё так криво получается? — тянет он и делает шаг навстречу. — Что тогда, что сейчас.

Тогда? Когда было это «тогда»? Когда?!

— А я же хотел, как лучше, — губы Драктара складываются в улыбку. — Как лучше я хотел. Ты жаждал покоя и славы — и я дал их тебе. Дал! Уютная пещера, где можно творить, ни о чём не думая, — всё только для тебя. Покой и умиротворение. Никто не пристаёт с глупыми расспросами, не лезет, не мешает работать, рядом только понимающий и заботливый я. Разве это не чудесно?

Ещё шаг в мою сторону, и я вздрагиваю, киваю.

Да, я хотел. Хотел покоя и понимания. Всё так. И он дал мне это. Но зачем он… зачем же он…

Взгляд снова падает за спину Драктара, на женщину, от которой он так старательно отгораживает меня, и тошнота вновь подступает к горлу.

— Но ты мечтал ещё и о славе, — продолжает Драктар. — Ты хотел стать известным. И я дал тебе и это, милый. Все твои книги я относил сюда, ты действительно стал известным, популярным, они даже собираются ставить тебе памятник. Тобой зачитываются все. Но знаешь что? Они так и не приняли тебя, не оценили твою драму, не поняли твою тонкую душу. Для них ты — детский писатель-сказочник. Только твои сказки так широко пошли в народ, а всё остальное пылится на задворках. У тебя есть только один настоящий читатель и поклонник — я. Только я!

Голос Драктара гремит штормовой волной, накатывает, и я даже прикрываю инстинктивно глаза. Он давит на меня, хлещет потоком, тянет на дно, и я тону, захлёбываюсь в его словах, в его силе, в его власти. Не думаю уже ни о чём, не могу думать. Мне нужно удержаться хоть как-нибудь, хоть за что-нибудь, чтобы безвольно не подчиниться этому голосу, чтобы слепо не поплыть вслед за ним. Нужно удержаться.

— Н-нет, — трясу головой и едва шепчу. — Неправда. Я сам стал знаменитым, мои работы издавали, их читали, по ним ставили спектакли…

Мой голос умирает окончательно, и в комнате повисает молчание: гнетущее, напряжённое и плотное, как кисель. Я боюсь раскрыть глаза, боюсь увидеть лицо Драктара, лицо, искажённое злобой.

— Вспомнил, значит, — галькой шуршит его голос. — Что ты ещё вспомнил?

— Дженни…

Не хочу говорить, не хочу произносить, но это имя вылетает само, и от неожиданности распахиваю глаза и действительно вижу, как спокойное лицо Драктара исходит трещинами злобы.

— Эту певичку вспомнил? Эту дрянь, которую ты якобы полюбил!

Один мощный рывок — и Драктар уже у стола, я запоздало пытаюсь отскочить к спасительному окну, но сильные пальцы уже сжимают моё запястье. Он дёргает меня к себе, заламывает руки за спину, прижимает спиной к своей груди.

— Полюбил он… — хрипит Драктар прямо мне в ухо. — Ты, конечно, не помнишь, но я-то отлично помню, как ждал тебя каждый день, каждый час, места себе не находил, а ты всё не приходил, и, когда я начал уже сходить с ума, ты таки явился и, глупо извиняясь, начал рассказывать, что счастлив, что эти жалкие людишки наконец оценили твой талант и ты стал известным писателем, а ещё — что полюбил какую-то девицу!

Драктар стискивает меня в объятиях, а злой шёпот ядом капает в уши, и я вспоминаю, я тоже вспоминаю тот день, когда после долгих путешествий, после кропотливых трудов и долгожданных глотков славы, я вспомнил о своём давнем милом друге и пришёл на берег в старое место, надеясь, что он, как всегда, появится. И Драктар действительно вскоре появился, и сначала мне было неловко за то, что бросил его, позабыл, долго не появлялся, но он был таким добрым, таким понимающим, он готов был простить меня и снова слушал. И я рассказывал ему обо всём, в том числе о прелестной Дженни. А потом… потом Драктар… напал на меня. Точно также, как сейчас.

— Та девчонка, которую ты вспомнил, теперь старуха, уродливая и никчёмная, — шипит Драктар, облизывая моё ухо. — И она никогда не любила тебя. Только я, Я любил тебя всегда! Только Я!

Острая боль пронзает шею, впивается иглами, а затем слабость тонкими струйками начинает растекаться по всему телу.

Так уже было. Тогда. Там. На берегу. Драктар напал на меня и укусил. Как сейчас.

Чувствую, как язык Драктара проходится по месту укуса, зализывает его, как руки, что мёртвой хваткой держали меня, теперь по-хозяйски гуляют по моему безвольному телу, трогают во всех местах, ласкают, заставляют раскрыться паховую чешую и трогают там.

— Ты моя звезда. Слышишь? Моя! — этот шёпот проникает в уши, в кровь, в мозг, отнимает последние крупицы воли. — Я тебя поймал, звёздочка моя!

Драктар грубо нагибает меня, укладывает грудью на стол, а затем входит. Резко, сильно, буквально вдалбливается в меня, разрывая изнутри, разламывая. Сознание уплывет, ускользает, тает, не в силах терпеть, не в силах принять, не в силах бороться, но я ещё слышу, улавливаю шёпот:

— Я тебя поймал и никуда не отпущу. На этот раз я не буду щадить твою память, и ты забудешь всё, абсолютно всё, кроме меня, звезда моя…



4. Под водой


Густые кудри Кристалла тёмными змеями движутся в потоке течения, превращая его хрупкий сияющий силуэт во что-то мистическое и волшебное. Сейчас, на фоне потухшего полуразрушенного города хвостатых ублюдков, он смотрится особенно прекрасно. От его точёного, будто бы высеченного из камня лица невозможно отвести глаз, взгляд сам собой обрисовывает высокий лоб, острый нос и узкий подбородок. А губы! О эти чёткоочерченные мягкие губы, чуть приоткрытые сейчас от удивления. Как же хочется касаться их, ласкать языком, проникая в рот. Или хотя бы просто гладить пальцем, нежно проводить и смотреть в эти светлые глаза, ловить на себе их свет и видеть, как разгораются они страстью. Скольжу глазами по тонкой шее к узким угловатым плечам и худым рукам с изящными пальцами, ласкаю взглядом грудь с нежными сосками, впалый живот и узкие бёдра с маленькой упругой попкой. Теперь это всё моё. Только моё. Полностью. Лишь я могу любоваться им, лишь я могу прикасаться, трогать, ласкать. Я поймал звезду, утащил на дно, и она моя.

Кристалл смущается, когда называю его звездой, говорит, что я со своей сияющей серебром чешуёй больше похож на звезду. Да, сияние моей чешуи действительно ярче, чем перламутровый нежный свет его. Но звезда — именно он. Потому что сияет и горит душой. А сверкание чешуи — это всё наследие от папаши дракона.

Моя мать — обычная речная русалка; родилась где-то далеко на востоке отсюда, жила в лесной речушке вместе с остальными сёстрами-русалками, которые по ночам выходили на берег, водили вокруг деревьев хороводы, пели песни, дурили заплутавших людей, запутывая их ещё больше, заманивали красивых парней, а потом рожали от них девочек-русалочек. Постаревшие русалки уходили в самую глухую чащу лесов и там уединялись. Тоже самое ждало и мою мать, тогда ещё юную, неопытную и наивную мечтательницу. А мечтала она не больше не меньше, а поймать звезду. Бытовала меж русалок такая старая сказка о том, что русалка, поймавшая звезду, станет морской царицей. Вот она и мечтала её поймать. Она подолгу уплывала из дома, заплывала очень далеко, и однажды встретила свою звезду.

Её звездой оказался сияющий морской дракон.

Что он делал в лесной речушке, какими течениями его туда занесло — не знаю, и не узнаю никогда. Главное, что они встретились, и мать — наивная русалочка — влюбилась в него и, уверовав в то, что это и есть её звезда, решила поймать его во что бы то ни стало. Она очаровала его с помощью русалочьей магии, и эта простая нехитрая магия подействовала на сильного дракона. А может, он по своей воле поддался очарованию. Не знаю. В любом случае он пообещал забрать её с собой в море и действительно забрал.

Да только вот море, солёное жесткое море, не приняло нежную пресноводную русалочку. Тяжело ей было на глубине, тяжко было дышать такой водой, чахла она в море. Наверное, тогда и поблёкла её магия, потому что дракон вместо того, чтобы применить магию преобразования — чрезвычайно сложную магию, но несомненно действенную и надёжную — просто оставил мать в пещере и уплыл, пообещав вскоре вернуться.

И конечно же он не вернулся.

Когда мать поняла это, было уже слишком поздно возвращаться назад. Она не знала, где дом, не знала, куда плыть, она не могла плыть морем долго без помощи дракона. А ещё она была беременна мной. Так и родила она меня в той пещере, так и рос я там с любящей, заботливой матерью, пока нас не нашли хвостатые ублюдки — мерфолки.

— Какое печальное зрелище, — шепчет Кристалл. — Печальное и красивое. Что здесь было?

— Здесь?

Я наконец отвожу взгляд от него и смотрю на длинные башни домов, местами уже разрушенные временем и обжитые рыбами, смотрю на изуродованные статуи и барельефы фасадов, на дикие заросли водорослей, что облепили всё. Смотрю — и волна злой радости поднимается из глубины, бежит по венам пьянящим огнём.

— Здесь был город морского народа, — отвечаю я и, обхватив тонкое запястье Криса, притягиваю его к себе.

— А что случилось?

Крис не сопротивляется, напротив — сам прижимается ко мне, а я запускаю пальцы в его дивные волосы, спутываю ровные движения тягучих кудрей, ласкаю его голову и смотрю в эти сияющие глаза.

— Они разозлили своего бога, и тот покарал их.

Да уж, «разозлили» — это не то слово. «Довели» — было бы точнее.

Стая этих рыбохвостых напала на меня, когда я заплыл далеко от родной пещеры. Они схватили меня, скрутили, избили. Они были здоровыми, сильными воинами, а я — всего лишь мальчишкой. Я ничего не мог сделать с нападающими, но сопротивлялся из последних сил пока не потерял сознание. До сих пор не знаю, почему они не убили меня тогда. Быть может, не могли, а быть может, боялись. В любом случае, они не убили меня и очнулся я уже во дворце царя морского народа. Он принял меня самолично, принёс извинения, сказав, что вышло недоразумение, и объяснил, что я буду почётным гостем в их дворце. На моё заявление, что я хочу домой к матери, царь ответил, что моя мать вместе с сопровождающими из его подданных отправилась повидаться со своей роднёй, но скоро вернётся. Я был ещё ребёнком и поверил ему, добровольно остался во дворце ждать маму. Но шло время, а она всё не появлялась, отношение же ко мне было странное — то, что я поначалу принял за отстранённую вежливость к гостю, на поверку выходило брезгливым страхом к пленнику. Меня чурались, избегали, в месте, где я появлялся, сразу прекращались все разговоры, так же меня ничему не учили, и все знания и информацию я добывал сам. Один раз я пытался сбежать, но меня очень быстро поймали, тогда я понял, что за мной следят. Но я всё ещё верил в сказку про то, что мама скоро вернётся. Не знаю, сколько бы ещё я так прожил, но однажды царь рыбохвостых захворал и слёг, управление царством легло на плечи молодого принца, который меня терпеть не мог, и это было взаимно. И как только это произошло, меня схватили и отволокли в темницу, которая находилась на самом дне, в самой глубине. Меня связали по рукам и ногам и заточили в клетку. Но как оказалось, я был там не единственным пленником — рядом в другой клетке сидела рыбохвостая сумасшедшая старуха. Она давно тронулась умом от одиночества и рассказывала порой дикие вещи, в которых реальность путалась с её безумием. Хотя рассказ о том, что она старшая сестра захворавшего царя и по праву старшинства должна была править, полагаю, был правдой. Вероломный младший братец упрятал её в эту темницу, объявив народу о её пропаже, а потом и о безвременной кончине, и не убил её только потому, что страдал суеверием и думал, что за убийство родственника на него падёт божественная кара.

Сумасшедшая старуха была единственным существом, которое разговаривало и общалось со мной в этом «прекрасном» городе, именно от неё я много узнал о морском народе, о их обычаях и магии. Именно она научила меня колдовать, вскрыла мой дар. Вернее, нет: вскрылся он сам. Ведь сперва я ниточками течения расстегнул свои оковы, а затем, долго промучившись, снял оковы с рук старухи. Именно после этого она принялась меня учить магии.

Неизвестно, сколько бы ещё я просидел в той темнице, но однажды ко мне спустился сам наследный принц. Спустился, чтобы поиздеваться и сообщить, что, наконец-то, стал царём, потому что его отец умер от «болезни», которую тот отцу устроил, как и заклинала моя мать, когда её отправляли к праматерям. И теперь настала моя очередь отправиться туда. В тот момент у меня рухнул мир, перевернулся, скручивая меня болью. Подспудно я понимал, что её давно нет среди живых, понимал, но не хотел верить, принимать. И пока я боролся с отчаянием, гневом и бессилием, в разговор вступила сумасшедшая старуха. Она кричала на принца, называя сопливым уродцем, грозилась, что божественная кара вот-вот обрушится на новоиспечённого царька, а он только смеялся. А когда просмеялся, то сказал, что пора и ей уже покинуть этот мир, и приказал своим солдатам убить её. Они сделали это очень быстро. Я не успел моргнуть и глазом, а кровь из распоротого живота старухи уже расползалась красным цветком.

И тогда что-то случилось со мной. Я смотрел на растворяющееся пятно крови и понимал, что могу дотянуться, могу собрать эту кровь, сплести её верёвкой. И когда я это сделал, то спеленал по рукам и хвостам рыбьих уродцев во главе с их новоявленным царём. А потом… потом я почувствовал, что вода — это я, что я — это вода, что я — это всё вокруг. И я просто начал давить этих ненавистных тварей, давить водой, я хватал и швырял их туши, бил о камни, я выкачивал воду из их тел и смотрел, как они умирают от обезвоживания посреди моря. Я наслаждался этим, а потом поплыл в город. Снёс свою клетку с какими-то хилыми заклятиями и, поднявшись со дна, сверкающей смертью накрыл рыбий город.

Русалочья кровь матери рекой влилась в кровь морского дракона и на свет родилось нечто невиданное с неслыханной силой. Эта сила спала, сила ждала часа. И на самом дне, под жёстким давлением толщи воды и от вида жестокости рыбохвостых, эта сила проснулась. И этой новой силой стал я.

Я убил их всех без разбора. Просто размозжил их глупые мозги. Я стал их карой. Я стал их богом, который наказал их.

Но об этом я никогда не расскажу Кристаллу. Ни к чему звезде знать эту страшную, мерзкую правду. Пусть это место останется для него печальным и прекрасным, пусть оно пробуждает его фантазию, вдохновляя на новые истории, истории, которые услышу теперь только я.

Наклонившись к его лицу, целую в губы, в приоткрытые, ждущие, жаждущие губы. Проникаю языком в его рот и начинаю ласкать, а Крис вжимается в меня, обхватывает руками, обнимает. Как же мне нравится это. Как же мне нравится, когда он льнёт ко мне. Нежный, наивный, доверчивый, хрупкий и такой сияющий, что кажется, можно ослепнуть от его света. Хочу его. Хочу его прямо сейчас.

Скольжу руками по его спине, от чего Кристалл прогибается и ещё сильнее вжимается в меня, глажу его ягодицы, заставляя чешуйки разойтись в стороны, и нащупываю его маленькую дырочку. Проникаю пальцами в эту дивную узость и, играя, лаская стенки, раздвигаю их. А Крис урчит мне в губы, трётся о меня, а затем и вовсе запрыгивает на меня, обхватывает своими чудесными ногами мои бёдра, раскрывая себя, подставляя себя.
Ну как тут отказаться? Как можно отказаться от такого чуда?

Я вхожу в него медленно и плавно, даря удовольствие нам обоим, а Крис насаживается на меня, сам насаживается. А ведь всего месяц назад был таким скромником, так стеснялся своих желаний, так зажимался. Но я был терпелив и настойчив. Ласково, со всей нежностью я показывал, как это здорово - любить друг друга, соединяться, сливаться. Я приучал свою неистовую звезду к сексу, раскрывал его. И вот приучил! Теперь он с охотой, со всей порывистостью отвечает на ласки и даже берёт инициативу в свои руки.

Вот как сейчас. Крис сам начинает двигаться, сам скользит по моему члену вверх и вниз, сам сжимает меня так сильно, так сладко, что я готов взорваться в любую секунду. С трудом держу неспешный темп, но это так тяжело, что не выдерживаю и впиваюсь в его плечи зубами. Кристалл тихо вскрикивает, и я тут же начинаю зацеловывать ранку.

Люблю! Люблю его. Жить без него не могу. Привязать к себе ещё сильнее, ещё крепче. Привязать, приковать, утащить с собой на самое дно, туда, где я полновластный хозяин, утянуть, спрятать ото всех и безраздельно владеть, любоваться, наслаждаться этим чудом. Что было бы со мной сейчас, если бы около двух месяцев назад я не встретил его, не нашёл? Быть может, абсолютным безумием носился бы по морю, творя бури и уничтожая всё подряд. А может, скулил от отчаяния, забившись в пещеру.

Тогда, после расправы над мерфолками, я рванул в пещеру, где оставил мать, но нашёл только запустение. Её уже давно убили, а я только сейчас узнал об этом. И тогда горе и отчаяние накатили на меня в полную силу и потопили в себе. Я выл, я скулил, я бился головой, желая только одного: вернуть всё, вернуть назад время, когда она была жива, когда она ещё улыбалась мне. Но река времени, увы, неподвластна никому, я совершенно ничего не мог сделать и выл от бессилия, а, дойдя до точки, до последней грани, впадал в безумство и вырывался наружу бешенством урагана. А потом снова падал в бессилие и отчаяние. Так повторялось раз за разом, пока я не встретил его — свою звезду.

Очередной приступ ярости вынес меня на поверхность, а там звёзды напомнили мне о матери, о её сказке, и вместо того, чтобы обрушиться на берег ураганом, разметать, разрушить там всё к чертям, я вновь навалившимся бессилием укрылся в ближайших камнях. И там, беззвучно воя и царапая сам себя, услышал голос. Этот голос то тёк и переливался, как прохладная речка, то шумел штормовыми волнами, то затихал глубинной тяжестью. Зачарованный, заворожённый этим голосом я выполз из своего укрытия, подплыл ближе и тогда увидел юношу. Нет, звезду я увидел, свою звезду: пылкую, жаркую, мечущуюся, неприкаянную. Прекрасную. Юноша был настолько прекрасен, что хотелось слушать его и любоваться им вечно. Но природа зло посмеялась над нами: моя звезда была человеком, а я — подводным жителем. Я мог, как моя мать, покинуть свой дом, свою стихию и выйти на берег. Мог. Но так поступают только наивные русалочки или мерфолки из его сказок. Я помнил, чем закончилась история мамы, я не хотел умирать на суше пойманной рыбой. Я сам желал поймать свою звезду. Поймать, утащить на дно, завладеть. Но как это сделать, я тогда не знал, поэтому просто слушал свою звезду, потом начал разговаривать, потом и вовсе показался ему. Медленно и неспешно я запутывал звёздочку в своих сетях, а он с упоением запутывался. Вечер, когда моя пылающая звезда, мой милый тонкочувствующий Крис, схватив за руку, пообещал никогда меня не покидать, всегда быть рядом, стал одним из чудеснейших вечеров. С теплом вспоминал я его, колдуя над зельем. Русалочья магия, которой обучала меня мама, крупицы знаний магии рыбохвостых, которые подарила мне сумасшедшая старуха, да драконьи сила и кровь давали свои плоды. Я колдовал, я экспериментировал, я бился над решением проблемы и, наконец-то победил её!

Зелье на основе моей крови постепенно изменяло человека, превращало его в жителя глубин. Я был счастлив, что наконец нашёл способ, я хотел поделиться с Крисом открытием, да только он перестал приходить ко мне на берег. Я ждал, я метался по береговой линии, но его не было. Он забыл меня. Я не мог в это поверить, не хотел верить и злился на него. Именно тогда я впервые слепил куклу — его двойника. Слепил из песка и ила, слепил, потому что хотел увидеть его: его лицо, его улыбку. И у меня даже получилось повторить его черты, только кукла оставалась лишь куклой. Бездушной, безответной и пустой. Мне нужна была звезда! Моя звезда!

Шло время: часы, дни, а он не появлялся, и я уже совсем отчаялся вновь увидеть его, как дозорная рыбка, которую я оставил у берега, сообщила о том, что Крис пришёл. Стрелою радости я помчался ему навстречу, и когда вынырнул, то увидел уже не юношу, а мужчину. Это был по-прежнему мой Крис, только повзрослевший. И тогда я понял, как же по-разному в наших мирах идёт время. Где у меня проходит день, у него проходит целый год. Так что нельзя было терять ни минуты — во что бы то ни стало нужно было утащить звезду к себе, пусть даже и против его воли.

Хоть во мне клокотали обида и ревность, но я радостно кинулся к Крису, раскрыл свои объятия, убедил его, что не сержусь ничуть, и он, извиняясь, стал рассказывать, как жил все эти годы, как путешествовал, как наконец познал вкус славы, как он работал, что писал и с кем встречался. И как полюбил.

Каждое его слово разжигало в душе пламя ревности. Нет, я был рад, что его признали, что он добился того, о чём мечтал с детства, но он променял меня на этих людишек. Променял! А уж последнего я и вовсе не мог стерпеть.

Услышав его пылкие слова про любовь к какой-то певичке, я обезумел. Я набросился на него, повалил на камни, стянул шейный платок и прокусил его шею, впрыскивая в кровь яд, парализуя его. А потом, всё такой же безумный, я содрал его дурацкую одежду и взял его, взял его безвольного, потерявшего сознание, но всё такого же прекрасного. Да, не так я представлял себе наш первый раз, но ничего не мог с собой поделать — я хотел его, хотел неистово. В моей душе бушевало чёрное пламя, и только он, только моя звёздочка могла остудить душу, затушить пожар.

После этого я утащил его в пещеру, в ту самую пещеру, в которой когда-то жил вместе с матерью, и, пока Крис лежал без сознания, я превратил её из заброшенного, опустелого места в тёплое, уютное местечко и стал ждать, когда Кристалл очнётся.

Я смотрел на его спокойное расслабленное лицо и всё думал, что же мне делать, как объяснить ему свой поступок, как убедить его добровольно остаться здесь. Безумие прошло, а содеянное осталось. Связывать и насильно поить Криса зельем мне очень не хотелось, но другого выхода я не видел. Однако мне улыбнулась удача: оказывается, мой яд отнимал не только волю, но и память. И очнувшись, Крис ничего не мог вспомнить, ни своё имя, ни свою жизнь — ничего. Он был такой беспомощный, доверчивый, абсолютно мой. Мой!

Внутренне ликуя, я рассказал ему всё, что знал о его детстве и юности, о бедах и годах лишения рядом с людьми. Я рассказывал, а Крис кивал — смутные образы воспоминаний оживали в памяти. Когда я рассказал ему о нас, Крис улыбался — эти воспоминания оживали тоже. О последних годах его жизни я умолчал, умолчал о его якобы влюблённости и о нашем последнем разговоре на берегу. Так же я не назвал ему его настоящее имя, придумав похожее — Кристалл. Я был ласков, нежен, убедителен. Крис поверил всему, принял всё за чистую монету и безропотно согласился принимать зелье. Я же, открыв такое интересное свойство своего яда, добавил его в зелье, чтобы утерянные воспоминания последних лет затерялись навсегда.

Воспоминания затерялись, да. Но вот его суть, его пылкая душа по-прежнему горела, она требовала выхода, она жаждала изливаться на бумагу мирами историй. И я охотно давал ему это делать. Я любил его истории, поэтому всегда приносил ему бумагу и даже раздобыл новомодное перо, которое не нужно было макать в чернильницу. И как-то, с любовью слушая его очередную повесть, я подумал, что хоть и дарю ему лучшую жизнь, дарю покой и возможность творить, но лишаю его той славы, о которой он с детства мечтал. Он всегда хотел стать знаменитым, хотел, чтобы его истории читали все люди. И я, отняв его у людей, лишил его возможности говорить с ними через свои истории. А мне ведь тоже хотелось, чтобы его имя знали все, чтобы слава о нём жила в столетиях, чтобы истории его зажигали в чужих сердцах неугасимый огонь и жили. Жили вечно.

Возвращать мою звезду этим несчастным людям, которые большую часть жизни гнобили его, я разумеется не собирался, а вот повести, рассказы, сказки — этим я мог поделиться. Хотя бы частично.

И тогда настало время доставать со дна куклу. Правда, с ней пришлось повозиться. Двигалась и играла свою роль она только в воде, но, как только я вытаскивал её на сушу, начинала расползаться бесформенной массой. И какую бы точную программу я в неё не закладывал, какими бы мощными заклятиями не скреплял, всё равно через пару земных недель песок начинал рассыпаться. Я метался туда-сюда, восстанавливал и делал новых кукол, пока не придумал вставить в неё скелет рыбохвостого. И это помогло! Кукла вышла на славу.

Она гуляла в основном в одиночку, ходила в театры на представления, разговаривала с людьми, но немного, чтобы не вызывать подозрений, так же, чтобы не было подозрений, она много путешествовала, уединялась и делала вид, что пишет. В общем, полностью имитировала жизнь замкнутого человека. Она играла свою роль, а имя моей звёздочки расходилось по всему миру волнами всё шире и шире. Крис был бы рад узнать, что стал настолько известным.

Так прошёл месяц жизни в пещере, а на суше прошло уже более тридцати лет, кукла давно постарела, а сам Крис уже почти преобразился. Пришла пора заканчивать эту игру — кукла должна была уйти навсегда, оставив имя Криса в памяти и сердцах людей, а Крису пора было спускаться на дно, завершая преображение. Финальная точка, последний аккорд в пьесе. Я всё продумал и просчитал, всё должно было закончится идеально, но… Вечно это мешающее «но».

Во-первых, эта чёртова трухлявая кукла вместо того, чтобы упасть с кровати, сломать себе рёбра и умереть, не выдержала и рассыпалась. Видимо, была уже сильно стара, и потом пришлось лепить новую и заново инсценировать смерть. А во-вторых, сам Крис. Хотя здесь целиком моя вина. Я не проверил зелье, не посмотрел, доверился словам рассеянной звёздочки. Он пропустил несколько приёмов, и подавляемая память восстала — он вспомнил последние годы жизни, свои путешествия и певичку. И снова пришлось кусать его, впрыскивая в кровь убийственную порцию яда, чтобы вновь подавить память, только уже навсегда. После этого я утащил Кристалла на дно и там три дня держал в бессознательном состоянии, завершая его преображение.

Когда же он очнулся с памятью чистой, как белый лист, я подарил ему новую историю, новую жизнь и новый мир. Мой мир!

И теперь вот он, со мной: обнимает меня, жмётся ко мне, улыбается, отдаётся. Моя единственная и самая яркая звезда. Я поймал её и больше никогда не отпущу.



21. 05. 2020 — 22. 06. 2020
цитировать