Переводы 3-15К;количество слов: 10577
автор: genmitsu

Half-doomed and Semi-sweet

саммари: АУ, хирург!Освальд и полицейский!Джим, как они знакомятся, как сближаются, и как в этом всем завязана мафия...
автор оригинала: genmitsu
название оригинала: Half-doomed and Semi-sweet
примечания: Этот неловкий момент, когда сначала пишешь текст на английском, и потом сам же переводишь, и потом ты здесь. На достоверность больничных реалий и врачебных практик ни в коей мере не претендую.
предупреждения: AU, упоминания насилия, упоминания депрессии
Приближался конец смены, когда по рации голос диспетчера сказал: «Мужчина без сознания, рядом с участком GCPD, 5-39, вы ближе всех», и теперь они мчат по улицам к участку, несмотря на то, что вся их бригада уже измотана до предела. У Освальда глаза так и закрываются, а их врач-супервайзер совсем без сил. Сегодня день выдался долгим и тяжелым.

Но на место они приезжают все равно слишком быстро и торопятся к пациенту. Один из полицейских, и Освальд уже привычно бегло осматривает его, делая пометки в уме — среднее телосложение, лет двадцать-двадцать пять, нет видимых ранений. Какой-то человек рядом с пациентом вцепляется в супервайзера Освальда, который двигается практически на автомате, и вываливает на него поток информации, из которого Освальд старается вычленить только важные куски. Это не нападение. Он возвращался с обеда. Жаловался на затрудненное дыхание, а потом — бам, и он лежит на тротуаре, не двигаясь.

Освальд не слушает их — только от него здесь и будет какой-либо толк — и проверяет дыхательные пути. В них нет ничего постороннего, но отек гортани будто усиливается с каждым мигом.

— Что он ел? — спрашивает он у человека рядом.
— Он, он был в тайском ресторане…
— Вы знаете, есть ли у него аллергия?
— Нет-- Я не думал, что он аллергик!

И, тем не менее, судя по отекам и слабому пульсу, у пациента наступает анафилактический шок, и остальные симптомы, которые отмечает Освальд, лишь подтверждают это. Он поднимает взгляд. Нет. От супервайзера толку не будет, он едва отмечает состояние пациента, и руки у него дрожат от усталости.

Освальду уже приходилось принимать самостоятельные решения, но это делалось под присмотром врача, который направлял его, помогал ему. А теперь он один на один со своим первым пациентом. Он не может ошибиться. Итак, ошибается ли он?

Освальд еще раз бегло осматривает пациента, проверяет пульс, отмечает состояние кожи. Нет. Он не ошибается.

Освальд достает эпинефрин и делает инъекцию. Затем все вокруг будто блекнет и отходит на второй план — он принимает новые решения, когда пациент реагирует так медленно, и отек гортани делает интубацию невозможной, и Освальд внезапно остро ощущает реальность момента, придя в себя со скальпелем, занесенным над срединной линией шеи. Его руки удивительно уверенны, а разум холоден и отстранен, когда он делает первый надрез. Все остальное идет так же, как и на практических занятиях, хотя Освальд все равно ясно осознает, что оперирует пациента, настоящего, живого человека, и это действительно вопрос жизни и смерти, и здесь — только они двое. Он устанавливает трахеостомическую трубку, выдыхая от облегчения, но это еще не конец. Освальд прослушивает легкие. Да. Воздух поступает.

После этого они укладывают пациента на каталку и едут в больницу. Освальд совершенно изможден теперь, и нервы его напряжены до предела, когда он смотрит на своего пациента, первого настоящего пациента, отслеживая любые признаки ухудшения состояния. Все вроде бы стабильно, и отек постепенно спадает. Только теперь Освальд замечает, что его первый пациент довольно симпатичный, что лицо у него волевое, а волосы светлые. Он все еще без сознания, не двигается, и Освальд смотрит на мониторы, которые не сообщают ему ничего нового. Эпинефрин, антигистаминные… он все правильно сделал? Он верно поставил диагноз? Отек спадает медленнее, чем должен.

И тут сердце его пациента останавливается.

Кислород поступает через трубку, поэтому Освальду нужно беспокоиться только о массаже сердца. Он не помнит, как приступил к нему, но вот он надавливает на грудную клетку пациента, а в голове звучит «Another one bites the dust», задавая ритм, и он смотрит не на мониторы, а на лицо своего пациента. Такое спокойное, будто он уже уходит за грань. Освальд отчаянно желает, чтобы его пульс снова забился, и он почти что зол на него. Почему он такой упрямый? Почему он не пытается побороться за свою жизнь? Почему его сердце не бьется, почему глаза не открываются? Освальд иррационально гадает, какого они цвета. Нажать. Нажать. Нажать.

Он замечает, что давление слишком низкое. Почему. Капельница… надо добавить капельницу.

— Смени меня, — командует он своему врачу-супервайзеру, и тот даже не возражает против тона и продолжает ритмично нажимать на грудь пациента. Освальд бросает взгляд на мониторы. Да. Физраствор и еще одна инъекция. Его руки дрожат над емкостью капельницы, но, как только он подносит иглу к коже пациента, они опять уверенны и тверды.

Он снова принимается за массаж, сменяя измотанного супервайзера. Нажать. Нажать. Another one bites the dust. Нажать. Нажать. Нажать.

Стук. Освальд чувствует толчок сердца под пальцами до того, как это подтверждают мониторы, и сердце продолжает биться, прямо ему в ладонь. Он выдыхает с облегчением.

Он замечает, что они прибыли в больницу, только когда кто-то новый врывается в машину, и его оттесняют в сторону, вывозя пациента наружу. Он следует за ним почти вслепую, и кто-то наталкивается на него, что-то говорит, но Освальда тянет вперед, к кабинету неотложки, будто на поводке, и он останавливается только тогда, когда упирается руками в дверь и видит, как врачи берутся за дело — ни одного лишнего движения, все размеренно — и Освальд чувствует уже знакомую отстраненность, наблюдая за ними и занося их действия себе в память.

Сердце пациента бьется ровно, отмечает он с удовлетворением. Он справился. Его первый, полностью его пациент, спасен.

Все остальное как в тумане. Друг — или это был коллега? — пациента благодарит Освальда и жмет ему руку, супервайзер хвалит его, а директор больницы отмечает его первый успех и рассудительность. Ночью Освальд засыпает с улыбкой на губах.


В последующие недели он с теплотой вспоминает своего первого пациента. Не то, чтобы он специально думает об этом, но успех придает ему сил, уверенности, мотивации. Освальд так и не узнал его имени или каких-то подробностей, он просто убедился, что тот в порядке, и ему больше ничего не грозит, а потом ему было некогда. Интернатура дается ему нелегко. Он еще несколько месяцев работает на скорой помощи — больше решений, больше ситуаций между жизнью и смертью, и Освальд уже привык к этой отстраненности, которая позволяет ему держать себя в руках, пока он обрабатывает пациентов. Его руки всегда уверенны и тверды, даже если сердце колотится в груди от страха за жизнь другого человека. Через год он руководит собственной бригадой. Через полтора года он узнаёт, что слухи о связях больницы с мафией были правдивыми.

Мать, конечно же, знала, что город погряз в преступности. Но других вариантов у них не было, и потому это все-таки был Готэм, и все к нему прилагающееся. Освальда травили в школе за происхождение, за внешность, но он держался, лишь более закаляя свой характер. Он учился, учился, желая, чтобы любящая мать гордилась им; и получил стипендию для обучения в медицинском колледже.

«Доктор», — прошептала тогда мама, не веря, и расцеловала его в обе щеки, и обнимала его, и готовила только его любимые блюда целую неделю. Она была так счастлива, говорила, как хорошо, что он решил пойти по стопам своих прадедов, тоже врачей, и это, наверное, было его призванием.

Он учился еще усерднее — человеческий организм был на удивление интересной системой, и что только на нее не могло повлиять… Освальд впитывал все знания, какие мог. Он с отличием сдал экзамены. Он получил предложение интернатуры не в каком-то зачуханном заведении, а в главной больнице Готэма. Он был так горд, его мать тоже так гордилась, в будущем его ждала блестящая карьера хирурга, и его мать никогда и ни в чем не стала бы нуждаться.

Реальность оказалась куда более неприглядной.


Они замечают его, когда он спасает одного из их людей, пострадавших в перестрелке. И он, наверное, кажется легкой добычей — иммигрант во втором поколении, да еще и с амбициями, которые он не желает, не намерен скрывать. Поначалу они приходят к нему с взаимовыгодными предложениями — он будет работать исключительно на них, отдавая им предпочтение, а взамен они позаботятся о его карьере. Освальд отказывается. Это хороший шанс, он знает. Но при этом он горд, и хочет показать, чего стоит, самостоятельно, своими силами, своими способностями. Они вскоре демонстрируют ему, насколько это глупая затея.

Поначалу это просто избиение, и к такому он даже привык. Похоже на школу. Он знает, как избегать обидчиков, знает, что нужно оглядываться назад, и, когда этого не избежать, знает, что нужно беречь жизненно важные органы. Обращаться в полицию ему не с чем, поэтому он даже не пытается. Те, кто его избивал, были скрыты балаклавами и выглядели как обычные головорезы из мафии — слишком расхожий типаж для Готэма. Освальд знает, кто они, потому что они бьют его так осторожно, оставляя болезненные синяки, но не нанося тяжелых повреждений. Мать хлопочет над его разбитым лицом, но он успокаивает ее, говоря, что это лишь случайность, пустяк, что ей не стоит волноваться. Директор видит его синяки, смотрит на Освальда с сочувствием, но сделать ничего не может. Освальд подозревает, что и он тоже у мафии в кулаке.

Когда Освальд не сдается даже после такого, мафиози поднимают ставки. Они стараются не навредить его голове, позвоночнику, или, упаси господь, его рукам. Но на ногах они отрываются. И потом он сидит в какой-то грязной комнатке, прикованный наручниками к трубе, и боль вяло пульсирует в теле. С уже знакомым отстранением он замечает, как сильно повреждена его правая коленная чашечка, и он пытается поправить ее, но, связанный, может сделать не так уж и много. Освальд горько плачет, потому что это означает, что он больше не справится с операциями, кроме самых простых. Он просто не сможет выдержать так долго на ногах — и какой теперь толк от его рук? Поначалу он пытается освободиться, найти помощь до того, как будет слишком поздно. Он надеется, что они не будут так жестоки — разве они не хотели, чтобы он лечил их людей? Но дни идут, и повреждения необратимы.

Ему приносят немного еды и воды люди в масках, лишь чтобы он не умер. Он все еще нужен им живым. Через некоторое время в комнату входит кто-то другой, высокий и внушительный, в дорогом пальто. Он осматривает Освальда и прищелкивает языком.

— Стоило это твоей боли, мальчик? — спрашивает он с почти отеческой заботой, и Освальд чувствует, как в глазах появляются злые слезы. Он не отвечает дону — а это может быть только дон мафии, с такой манерой держаться.

— Ты горд, и это достойно уважения. Но стоит понимать, когда нужно склониться прежде, чем тебя сломают, — говорит дон, проводя пальцем по щеке Освальда. — Теперь тебе не стать главным хирургом. Даже помощником тебе будет сложно стать, несмотря на твой очевидный талант. Но ты все еще можешь быть врачом, мальчик.

Освальд смотрит на него, и он никогда еще не испытывал к кому-либо такой ненависти. Ненависть кипит в нем, горячая, как пламя ада, ведь этот человек в ответе за всю его боль, даже если он сам и не наносил ему ударов, и Освальд хочет его смерти. Блеск в глазах, видимо, выдает его, потому что дон усмехается тонкими губами, и приподнимает голову Освальда за подбородок.

— Склони голову, мальчик. Ты будешь работать с нами, будешь нашим врачом. А мы постараемся исправить нанесенный тебе урон… если ты будешь справляться с работой.

Дон берет руку Освальда в свою, и это прикосновение пахнет смертью, пронизывает страхом, обещая боль и гибель.

— Иначе ты уже никогда не будешь врачом, мальчик. В больницах нет места калекам, — говорит дон все тем же отеческим тоном, сжимая руку Освальда крепче. Освальд напуган до смерти, прикосновение гипнотизирует его, предлагая его воображению картины того, как его пальцы дробит эта жестокая рука — и такое он пережить не сможет. Если он потеряет и руки…

— Что скажешь, мальчик? Ты подчинишься?
— …Я подчиняюсь, — ломается Освальд и склоняет голову.


Они разрешают ему привести в порядок раненое колено, насколько это возможно. Он будет хромать даже в самом лучшем случае, а долго оставаться на ногах, несомненно, будет проблематично.

Его кормят, как следует, тяжелой вкусной едой, от одного запаха которой его мутит после долгого голодания, и Освальд пытается держать в узде свои примитивные инстинкты и не проглатывать все, что перед ним находится. Даже несмотря на это ему сложно избавиться от тошноты.

Его везут обратно домой на роскошной машине — черная кожа, полированные молдинги — будто хотят загладить первое впечатление. Все это лишь распаляет в нем гнев, каждое проявление внимания от мафиози наносит его гордости новые раны, и стереть их можно будет только их смертью.

Он ужасно рад, что после учебы стал жить отдельно от матери. Не нужно, чтобы она видела этих людей, видела опасно роскошную машину, опасно внимательных гангстеров — тех же, он уверен, что избивали его перед этим.

Освальд захлопывает за ними дверь, и снимает с себя всю одежду, бросая ее в мусорное ведро. Он хромает — хромает! — в душ, где так отчаянно пытается смыть с себя прикосновение смерти, что раздирает кожу. Только тогда Освальд позволяет себе заплакать по-настоящему, оплакать утрату своих надежд и амбиций, оплакать боль от ожидающей его темноты. Он засыпает в слезах, не в силах успокоиться, как маленький ребенок.

Утром он смотрит на себя в зеркало и холодно кивает отражению. Прошла ночь была последней, когда он допустил такую жалость к себе.

Жизнь будто входит в прежнюю колею. Мать взволнована, и звонит ему гораздо чаще, чем прежде, но теперь Освальд работает в отделении неотложной хирургии, где ему все же удается посидеть между делом, и смены его короче, чтобы позволить ему оправиться от травмы — так что он может пойти маме навстречу и отвечать на звонки чаще. Он все еще скучает по работе на скорой, и посещает операции как наблюдатель, отчаянно желая сам проводить их, но стоять ему сейчас очень тяжело. Нога болит под конец смены даже в том случае, если он сидит больше, чем стоит.

Но он все же может проводить операции. Небольшие, на руках, плечах, на ногах, иногда и черепно-мозговые — которые можно провести сидя. Он одновременно рад этим возможностям, и в ярости на самого себя за то, что испытывает эту радость. Он не может довольствоваться этим. Не может радоваться тому, что реализуется лишь малая толика его таланта, тому, что он помогает меньшему количеству пациентов, чем мог бы. Освальд уверен в своих способностях, всегда был уверен, и он не хочет критиковать своих прежних коллег, но… его руки были самыми надежными в больнице. Пациенты хотели, чтобы их оперировал именно он, и он старался, о, как же он старался. Он мог выдержать четырехчасовую операцию. После этого нога немела от боли, и он практически ничего уже не мог делать, но с операцией он справлялся. Он мог справиться. Мог.

Вот только, если бы он продолжал гнать себя дальше, это повредило бы его колено еще сильнее, не оставляя никаких надежд на восстановление.

Об этом Освальду думать слишком больно, слишком тяжело взвешивать возвращение к прежнему состоянию и помощь, которую он может оказывать здесь и сейчас. Операция по замене коленного сустава слишком дорогостояща, занимает слишком много времени. И кто может поручиться, что мафия не разобьет его снова?

Они всегда так близко. Поначалу обращаются к нему с небольшими ранениями, проверяют его. Он старается — потому что пациент всегда в первую очередь пациент, кем бы он ни был, и он презирает их в принципе, но навредить им не может — как из чувства долга, так и из новообретенного страха перед возмездием. Он становится еще более раздражительным от этого, еще более вспыльчивым и гневливым. Его пациенты-мафиози растут в ранге в том же темпе, как все больше мрачнеет его настроение. Порой Освальд просыпается с мыслью о том, что ему лучше было бы умереть. Иногда он думает о том, как перережет себе вены. Но он не может. Не из страха, нет. Он уже не боится ни смерти, ни физической боли.

Но мать он бросить не может. Она все еще так гордится им, так рада видеть, что он достигает успехов, несмотря на травму. Освальд пытается радоваться жизни через нее, и порой ему это удается. Порой, когда он может провести операцию, и не чувствовать себя выжатым до предела, когда пациенту становится лучше, и он благодарит его. Это приятно. Это на время отгоняет мрачные суицидальные мысли. Освальд не проходил углубленный курс психиатрии, но симптомы депрессии он отмечает сразу же. Вот только знать это, и что-то предпринимать — совсем разные вещи.

Утро Освальда проходит механически. Душ, бритье. Завтрак — кофе, черный, два куска сахара. Яичница из двух яиц. Тост с маслом, яблоко. Белок, жиры, углеводы. Ему не важен вкус, лишь питательность. Этого хватает, чтобы не испытывать голода, пока не наступает обеденный перерыв. Он берет комплексный обед в больничном кафетерии. Ужин он обычно игнорирует, предпочитая просто выпить кофе по пути домой. Маленькое кафе очень уютное, и жизнь кажется почти нормальной, когда он сидит там. Будто он почти такой, как раньше, когда был полон амбиций и надежд и шел к своей мечте. Почти.

Мать продолжает быть его опорой, якорем. Думая о ней и ее благополучии, Освальд способен пережить еще один день, оставаться относительно нормальным даже тогда, когда его внезапно отрывают от пациентов и увозят со смены в неизменно роскошном автомобиле лечить очередного высокорангового мафиози. То, что у него нет никакого выбора, и что он вынужден оставлять своих пациентов, мучает его невыразимо. Он пытается быть холодным, отстраненным, но у него не выходит, и он лишь сильнее впадает в отчаяние. Жить будто бы становится совершенно незачем.

К дону его все еще не допускают. Либо дона никто не ранит, либо он не доверяет Освальду лечить себя. И правильно делает, мрачно ухмыляется Освальд этим мыслям.

Его мрачность лишает его последних немногих друзей. Освальд и так не был особенно популярным, и его талант лишь более отделял его — а уж когда он добивался лучших результатов, чем прочие, даже с покалеченной ногой… это не вызывало симпатии у коллег. Он чувствовал бы себя одиноким, но теперь ему и на это наплевать. Его это уже не волнует. Он саморазрушается, вредит себе бездействием, падая все глубже и глубже. Все вокруг черно. Черно. Черно.

Город будто срывается во тьму вместе с ним. С тех пор, как были убиты Уэйны, Готэм словно обезумел. Освальд не читает газет, но то, что он мельком видит по телевизору, лишает его всяческих проблесков надежды. Он пытается избегать этого, избегать всего. Он теперь читает лишь медицинские журналы, но даже они теперь кажутся бессмысленными. Он как в ловушке, пусть даже и не сидит больше запертым в клетке. Его искалеченная нога и то, что она собой представляет, сковывают его не хуже кандалов. Выхода нет. Никакого.

А потом — авария. Освальду сложно осознать произошедшее, несмотря на то, что это случилось с ним самим. Он помнит, как машина неслась по улице. Выстрелы. Машина потеряла управление, летела на него. Лицо матери, оттолкнувшей его с дороги. Как неподвижно она лежала на мостовой. Как он проверял ее пульс, ее раны. Сирены скорой помощи. Они в больнице. Операция. Четырнадцать часов, и он не сомкнул глаз ни на минуту, по другую сторону дверей операционной, полный нервного напряжения. Состояние стабильное. Кома.

Прогноз неблагоприятен, говорят ему врачи. Он знает. Знает. Освальд впервые задействует свои связи с мафией, чтобы перевести мать в самую лучшую клинику, обеспечить ей самый лучший уход. Первые несколько дней как в тумане. Он не может взять отгул и работает до изнеможения, и потом у него вдруг выдаются несколько свободных часов, потому что полиция требует, чтобы он пришел дать показания.

Полицейский участок такой же мрачный, как и весь остальной Готэм. Освальд подходит к дежурному офицеру, который отправляет его к какому-то детективу, и Освальд тупо идет через суету участка. Похоже на муравейник, думает он. Наверное, стоит завести трость. Его нога не очень-то хорошо реагирует на подобное движение, поэтому он с радостью принимает предложение детектива присесть и старается изо всех сил вспомнить подробности того инцидента. Но он особо ничего не помнит. Ни номерных знаков, ни марку машины, ни даже ее цвет — что-то темное, быть может? В Готэме полно темных машин. Он не помнит, откуда доносились выстрелы. Не помнит ничего, что могло бы быть важным, и от осознания этого тьма вокруг будто смыкается еще плотнее. Она будто обволакивает Освальда целиком, а вместе с нею приходят апатия и смирение. Все равно в мире больше ничего хорошего не осталось.

Он смотрит на полицейского, который записывает его бесполезные показания, и вдруг его взгляд цепляется за что-то. Лицо. Отчего-то знакомое лицо, которое, как луч солнца, пробилось сквозь окружающую его темноту. Освальд смотрит зачарованно на человека, который был его первым пациентом. Он идет мимо, с кем-то оживленно разговаривая, он энергично жестикулирует и исчезает из поля зрения Освальда слишком быстро, но почему-то после этого Освальду легче дышать

— Что-нибудь еще? — спрашивает детектив, не слишком-то надеясь, но Освальд вдруг явно вспоминает увиденное — ему все же есть, что добавить.
— Я вспомнил водителя. У него каштановые волосы. И… и вроде шрам был на лице, справа, — говорит Освальд, и детектив довольно хмыкает, записывая.

Освальд обещает придти снова, если вспомнит что-то еще, и выходит из участка. Впервые за долгое время он может вздохнуть полной грудью, и, добравшись домой, он готовит себе ужин — простую пасту с томатами, но он очень давно уже такого не делал.

После этого становится немножечко легче. Освальду кажется, будто он не совсем утратил контроль над своей жизнью, что он все еще может влиять на что-то в ней, что он не беспомощная марионетка. Его утренняя рутина все еще механическая, но более вдумчивая, и он чуть больше заботится о том, что ест, и о себе в целом. Его руки всегда такие сухие после смены, и он пренебрегал увлажняющим кремом, просто смиряясь с трещинами. Но теперь он пользуется им утром и вечером, и кожа начинает заживать, и его руки теперь еще более надежны. Это уверенность. Контроль.

После смены он идет в участок и стоит там, в стороне, притворяясь, будто ждет кого-то — и это даже не совсем неправда, вот только не имеет отношения к полицейским делам. Он просто хочет увидеть его снова, своего первого пациента — живое свидетельство его успеха и амбиций, живое напоминание о том времени, когда он был здоров и счастлив. Почему-то просто видеть, как он ходит, разговаривает, выполняет свою работу — при этом не жалуясь на здоровье — воодушевляет Освальда. Как будто этот офицер — олицетворение надежды, и Освальд держится рядом, наблюдая, стараясь сохранить это приятное ощущение на потом.

Офицеру тоже приходится нелегко, судя по всему. Освальд подмечает разные мелочи, как например то, что он почти постоянно хмурится, никогда не улыбается, что он вертит в пальцах ручку, когда говорит по телефону, и привычку потирать в задумчивости шею большим пальцем. Он часто не в ладах с коллегами, тоже отмечает Освальд, они либо игнорируют его, либо холодны. Похоже, что в участке у него всего один друг, ленивого вида мужчина постарше в вечной шляпе, и Освальд не может не испытывать сочувствия к нему. Похоже, что его офицер так же одинок в своей работе, как и сам Освальд.

Освальд пытается оставаться незаметным, пока наблюдает за ним, и даже сам себе не может объяснить, почему прячется. Он ведь не делает ничего плохого. Он не хочет отвлекать офицера или мешать ему — одно лишь то, что он его видит, дает ему надежду, и Освальд почти забыл, какой болезненной и непреодолимой бывает надежда. Он подсел на это ощущение не хуже любого наркомана.

Работа не позволяет ему часто приходить в участок, и порой может пройти пара недель прежде, чем он снова может увидеть своего офицера. Но вот он выкроил время, пришел в участок и стоит в темном углу, пытаясь высмотреть его, и не видит, и от этого сердце будто обрывается. Освальд не позволял себе думать о подобном, но что, если что-то случилось? Полицейские в Готэме всегда так рискуют…

Он снова осматривается, но офицера нигде не видно. С тяжелым сердцем, нехотя, Освальд поворачивается к выходу и внезапно наталкивается на кого-то. К такому он не был готов, а тростью так и не обзавелся, и на долю секунды ему кажется, что он сейчас упадет, но его плечи вдруг обхватывают крепкие руки и помогают обрести равновесие.

— Простите, я не хотел… — бормочет Освальд, поднимая взгляд, и теряет все слова, потому что перед ним стоит его офицер, и глаза у него синие-синие, как весеннее небо где-нибудь далеко от Готэма.
— Ничего, — офицер дарит ему сдержанную полуулыбку, и это первая улыбка, которую Освальд видит на его лице, и он не в силах оторвать глаз. Офицер отпускает его, рассматривая.
— Я довольно часто вас тут вижу, — тихо, но очень профессионально говорит он. — У вас какие-то проблемы? Вам нужна помощь?

Помощь? Какая чужеродная идея.

— А, н-нет, — Освальд совершенно не может найти слов, потерявшись в синеве взгляда.
— Что там у тебя, партнер? — Освальда внезапно спасает от необходимости что-либо отвечать появление друга офицера. Наверное, сейчас можно будет уйти…
— Погодите, — говорит друг. — Вы кажетесь ужасно знакомым… Я вас откуда-то знаю?
— Не думаю, — бормочет Освальд, но тут друг офицера хлопает себя по лбу.
— Ну конечно! Боже! Конечно, я бы ни за что не забыл тот день! — и он вдруг обхватывает Освальда за плечи к его полнейшему смятению, и практически демонстрирует его офицеру, который так же сбит с толку происходящим, как и Освальд.
— Джим! — восклицает он, показывая на Освальда. — Познакомься со своим спасителем!

Джим. Джим. Какое приятное имя.

— О чем ты, Харви? — офицер, Джим, хмурится.
— Помнишь, как ты траванулся в том ужасном тайском ресторане? Года два назад? Вот этот парень тебя спас! Снова тебе сердце запустил и все такое! — Харви сияет улыбкой и сжимает плечи Освальда крепче. — Не знаю, как тебя и благодарить, дружище!

Освальд практически не слышит его, потому что Джим улыбается ему, и улыбка такая яркая, сияющая, совершенно не похожая на ту первую, что Освальд готов расплакаться от красоты. Затем Джим берет руку Освальда в свою, теплую и уверенную, и Освальд давно не ощущал реальности происходящего настолько явно.

— Вот это да! Я даже не думал, что мне выдастся шанс отблагодарить вас за мое спасение, — говорит Джим, и его голос теперь гораздо теплее. — Можно пригласить вас на кофе? Ведь можно? Харви, — оборачивается он к партнеру, — прикроешь меня?
— Конечно, конечно, — улыбается Харви им обоим. — Идите уже!

И Освальда вдруг влекут на улицу, и офицер не отпускает его руку ни на минуту, легко ведя его сквозь толпу, и они идут быстро, но Освальда совсем не беспокоит его нога. Он будто летит. Он слепо идет за офицером и приходит в себя лишь тогда, когда они оказываются в кафе, и офицер — Джим, его зовут Джим — что-то у него спрашивает.

— Простите? — переспрашивает Освальд, сосредотачиваясь.
— Я спросил, как вас зовут, — Джим мило ему улыбается.
— Освальд, — отвечает он. — Освальд Кобблпот.

Улыбка Джима становится шире.

— Я так и знал, что у вас не может быть простого имени. Вы не похожи на какого-нибудь Марти или Джона, например.

Освальд невольно напрягается — что это, какая-то насмешка? Он знает, что его имя странно звучит для американцев. Он и не выглядит американцем, не с его-то острым носом и бледностью, а его одежда служила поводом для насмешек с давних пор. Джим же, напротив, выглядит чистейшим американцем, с резко очерченным лицом, загорелой кожей, и весь он такой — яркий. Вероятно, был спортсменом в школе. Вероятно, он задирал таких, как Освальд.

— Это… — улыбка Джима гаснет, и Освальд тут же иррационально злится на себя, что послужил тому причиной. — Я не хотел вас обидеть, хорошо? Вы просто выглядите… необычно.
— Простите, — снова говорит Освальд. Похоже, это единственное, что он вообще способен сказать в присутствии Джима, и что такое вообще, почему он вдруг безосновательно думает о нем дурно? — У меня был… тяжелый день, — неловко оправдывается он и отваживается снова взглянуть на Джима, и улыбка снова на месте, согревающая Освальда, будто солнце.
— Понимаю, — кивает Джим. — Наверное, мне стоит извиниться, что я так внезапно потащил вас куда-то, но… я правда не думал, что когда-либо вас встречу, и это так поразительно. Харви все мне рассказал про тот день. Врачи в больнице сказали ему, что меня еле успели спасти, и я так рад, что оказался в ваших умелых руках.

Его рука снова накрывает ладонь Освальда, теплая, такая теплая. Освальд не хочет двигаться, как котик, нашедший теплое местечко. Он робко смотрит на Джима, боясь, что взгляд выдаст его.

— Не уверен, что стоит это говорить, — он тоже пытается улыбнуться, и Джим смотрит на него так, будто ему это нравится, — но, раз уж вы выжили… Вы были у меня первым. — Рука Джима чуть сжимается, и Освальд спешит разъяснить. — Моим первым пациентом, то есть. Вы с самого начала были под моей ответственностью, — он снова улыбается Джиму уже увереннее. — Поэтому вы для меня весьма особенный.
— Теперь, — говорит Джим, — я еще больше рад, что мы встретились.

Официант приносит им кофе, который Джим заказал, а Освальд даже этого не заметил, и им приходится разорвать контакт рук. Кофе черный, но на столе появляется и молочник тоже.

— Прости — можно на ты, это не слишком? — Освальд кивает, легко соглашаясь, и Джим продолжает с неловкой улыбкой. — Я не расслышал, какой ты любишь, черный или со сливками. Что-нибудь поесть?
— Нет, спасибо, ничего, — отвечает Освальд, все еще робея, и тянется к своему кофе.
— Это все так внезапно, я даже не представляю, о чем говорить, — Джим ерошит волосы рукой. — Я просто ошеломлен. Расскажи мне о себе, Освальд? Например… ну, как ты стал врачом, например?
— Это семейное, — говорит Освальд. — Большинство моих предков в Старом свете были врачами.
— О. А ты сам оттуда?
— Нет. Я родился здесь, — Освальд отпивает кофе. Горький, очень горький. — А ты?
— В Готэме родился и вырос, — усмехается Джим. — Уезжал отсюда только, когда служил в армии, и был рад вернуться. — Он наконец берет свою чашку кофе и добавляет туда сахар. Два кусочка. Без сливок, отмечает Освальд. — А тебе нравится Готэм, Освальд?

Ему приходится хорошенько обдумать ответ, и он прячется за своей чашкой в попытке потянуть время. Взгляд падает на скатерть. На ней красные полоски. Выглядит нарядно.

— Этот город трудно любить, — отвечает он честнее, чем планировал. — Он постоянно пытается сделать больно. — В последнее время он замечает больше красного цвета в городе. Это какой-то праздник? Или он видит улицы омытыми кровью, после того, как заштопал примерно дюжину разных гангстеров за последние несколько дней? В городе что-то происходит.
— Верно… — голос Джима отвлекает его от мыслей. — Но мне кажется, будто я принадлежу ему, и я хочу сделать его лучше, чем он есть.

Освальд поднимает взгляд на Джима — слишком уж сдержанно он говорит, будто защищаясь, и это — о. Это ему понятно.

— Над тобой смеются из-за этого, да? Твои коллеги, — спрашивает он тихо, не уверенный, стоило ли такое спрашивать вообще.
— Хотя бы не мне в лицо, — грустно усмехается Джим. — Но они не понимают. Просто… не понимают.

Он мешает ложечкой кофе, смотря в чашку, и Освальд пытается придумать, что сказать, что-то приободряющее, но он сам настолько мрачен в последнее время, что все мысли у него унылые.

— Я… тоже сталкиваюсь с подобным, — наконец говорит он. — Иначе, конечно. Но мои коллеги тоже не понимают. У меня нет какой-то высокой благородной цели, конечно, — продолжает он тише. — Я просто не могу видеть, как пациенты страдают. И Готэм — мой дом, так что… я хотел показать ему, чего стою.
— Хотел? — Джим прищуривается, смотря на него. Освальд говорит с ним откровеннее, чем стоило бы. Но это, наверное, их единственная встреча, поэтому ему не надо об этом переживать. И еще это означает, что он должен прекратить ходить в участок, чтобы смотреть на него, и от этого… больно. Но ему с самого начала не стоило возлагать что-то настолько тяжелое, как надежда, на чужие плечи.
— Это сложнее, чем я ожидал, — отвечает Освальд, снова прячась за чашкой и избегая смотреть на Джима.

Рядом с их столиком вдруг снова появляется официант и ставит перед ними десерты — что-то красивое, фруктовое, увенчанное клубничкой, и что-то с тремя видами шоколада, тоже с клубничкой. Освальд вопросительно смотрит на Джима, но тот ровно так же ошарашен.

— Комплимент от заведения, — улыбается им официант. — В канун Дня всех влюбленных каждая парочка получает десерт. — Он подмигивает им. — Приятного свидания!

Освальд краснеет до ушей и лепечет что-то, но официант уже не слушает, отходя, и тут он ловит взгляд Джима и замолкает. Джим выглядит… он явно не обижен, не раздражен, он выглядит довольным — неужели потому, что официант принял Освальда за его парня? Джим ведь вряд ли настолько самоуверен, что считает подобное само собой разумеющимся, верно? Потому что Джим улыбается ему, и выглядит таким добрым…

— Я этого не планировал, но, похоже, мне сегодня везет, — говорит он. — А если ты не хочешь, чтобы это было свидание, то… ну, бесплатный десерт это неплохо, да?

Нет, Джим точно не самодовольный павлин и не забияка. Он слишком искренен и снова робко прикасается к руке Освальда прежде, чем обратить внимание на десерты.

— Какой ты хочешь?
— Да все равно, — Освальд не особо задумывается.
— Не любишь сладкое?
— Да нет… просто, ну, главное, чтобы съедобно, а вкус — это так…
— Нет, ну так не пойдет, — Джим склоняет голову набок, рассматривая его, и придвигается поближе с решительным блеском в глазах. — Подобными вещами стоит наслаждаться, — ухмыляется он, берет кусочек фруктового десерта ложечкой и подносит его ко рту Освальда. — Давай, попробуй.

Освальд смотрит на него в ошеломлении, но когда этот взгляд и эта улыбка так близко, ему хочется соглашаться с тем, что Джим предлагает. Это, наверное, не особо благоразумно, но Освальду все равно — он полуулыбается в ответ и послушно ест.

Он так давно не обращал внимания на то, что ест. Вкус не имел значения — главное, чтобы более-менее свежее и питательное, чтобы были силы, и ладно. Но сегодня все не так, как обычно, и мягкий мусс взрывается у него во рту вкусами фруктов и сливок и чего-то вроде желе, и это просто божественно, настолько, что Освальд не может сдержать довольного вздоха.

— Вот видишь, — улыбается Джим. — А теперь попробуй шоколадный, — говорит он, но ложку Освальду не дает, а снова подносит к его губам. Освальд заливается румянцем, но ест, и шоколад тает во рту, нежный, согревающий, сладкий. Так приятно.
— Ты явно кое-что упускал в жизни, Освальд, — озорно прищуривается Джим. — Съешь оба.
— Нет, ну… давай пополам, хорошо? — Освальд пригибает голову, чувствуя себя неловко. — Тебе тоже стоит ими насладиться.
— Хорошо, — соглашается Джим, и снимает клубничку с шоколадного десерта, кладя ее на тарелку перед Освальдом. — Но все фрукты — тебе. Врачи говорят, это полезно.

Он дразнит Освальда так, что тот съедает большую часть десертов, и кормит его клубничками, и добавляет сливок и сахара в его кофе, и Освальду так тепло… никто и никогда не носился с ним так, кроме мамы, ну, а мамы — к ним таким привыкаешь. А Джим будто окутал его чем-то теплым и нежным, просто сидя рядом с ним и болтая о десертах, которые, по его мнению, могут Освальду понравиться. Постепенно темнеет, они неохотно уходят из кафе, и Джим настаивает на том, чтобы проводить Освальда до дома на такси. Освальд не возражает. Он хочет, чтобы этот день никогда не заканчивался, потому что сегодня он чувствует себя — нормальным, почти нормальным, и точно более счастливым — впервые за долгие месяцы.

В машине Джим затихает и снова берет Освальда за руку, и Освальд только рад этому. Сегодня был такой хороший день. Он хочет получить от него все прежде, чем сказка кончится, и он снова вернется в свою беспросветную жизнь.

Джим выходит из машины первым и обходит ее, чтобы помочь Освальду. Его рука надежная и не стремится его отпускать.

— Я бы хотел снова тебя увидеть, Освальд, — говорит он, будто бы небрежно, но его голос чуть дрожит от волнения. — Можно свидание, можно просто так — как тебе больше нравится.

Освальду опять тепло, кожу будто покалывает — Джим не просто хочет увидеться с ним, он не против встречаться с ним, и его странная внешность и мрачное настроение не отпугнули его — невероятно. Это как сон, и Освальд боится проснуться, но в то же время предложение Джима придает ему смелости, поэтому он тянется к нему и целует Джима в щеку.

— Я тоже хочу, — тихо говорит он, отступая. — Свидание.

Джим сияет улыбкой, яркой, как солнце, и добавляет телефон Освальда в список контактов и немедленно звонит ему, чтобы записать свой номер, и Освальд взволнован, как школьник — вот только в школе с ним ничего подобного не случалось. Их руки медлят, но они наконец прощаются, и Освальд возвращается в свою квартиру, которая теперь не кажется такой уж мрачной.

В последующие дни у него словно прилив сил. Встреча с Джимом еще больше раскрыла темный кокон заточения, и Освальд пытается во что бы то ни стало помешать ему сомкнуться над ним снова. Он замечает, что в квартире все покрылось пылью, и протирает поверхности. Это такая мелочь, но ему становится лучше. Он разбирает полки и стол, избавляясь от беспокоящих мелочей, и это тоже творит чудеса. Ему чуть приятнее находиться дома.

Визиты к матери тоже становятся оптимистичнее. Прежде он мог лишь выдавливать, запинаясь, что-то о своей работе, пока занимался ею, но теперь он рассказывает ей о том, что замечает вокруг. Что, например, погода в Готэме не всегда унылая и серая, и что иногда можно утром услышать чириканье птиц, и что они с Джимом каждый день переписываются. Оба ужасно заняты на работе, но выкраивают время, чтобы отправить хотя бы одно-два сообщения, и говорить с Джимом так легко и приятно, что изначальная неловкость Освальда постепенно сходит на нет. Он уходит от матери, чувствуя себя лучше, зная, что позаботился о ней, и что она хотела бы, чтобы он наслаждался жизнью.

С едой все не так просто. Иногда он ест как полагается, а иногда забывает о еде. Вкус для него все еще неважен; он как-то раз купил шоколадное пирожное в кафетерии больницы, но оно показалось ему слишком сухим и приторным, и он не осилил и половины. После этого он не пробует новые десерты.

Однажды он сидит в кафетерии, ковыряясь со своим комплексным обедом — его совсем не вдохновляют ни пюре, ни фрикадельки, но ему нужны белки и углеводы, поэтому он пытается заставить себя есть. Кто-то подсаживается за его стол, напротив него, и это не случалось уже настолько давно, что Освальд поднимает взгляд и видит сияющую улыбку.

— Джим!
— Привет, — говорит тот, слегка прикасаясь к руке Освальда. — Не ожидал увидеть тебя здесь.

Тепло расходится по телу Освальда от его прикосновения, он чувствует, что краснеет. Он пригибает голову и смотрит себе в тарелку, хотя больше всего на свете ему хочется упиваться видом Джима перед собой.

— Как ты тут оказался? — лепечет он.
— Да по работе, — легко отзывается Джим. — Одного моего свидетеля пырнули ножом, так что я здесь, чтобы наблюдать за ним и как можно скорее получить показания.
— О. Что-то серьезное?
— Пустяк, — пожимает Джим плечами. — Пара ножевых в ноге. Но он орет так, будто ему ее оторвали, поэтому с показаниями не спешит.
— Понятно, — Освальд слегка улыбается отношению Джима к ножевым ранениям, и осмеливается поднять взгляд. Он моментально тонет в его синих глазах. В Готэме почти не место чему-то настолько яркому.
— Честно говоря, знай я, что встречу тебя тут, может, и сам бы его пырнул, — говорит Джим, но, заметив, что брови Освальда взлетели вверх, спешит отмахнуться. — Да шучу я, шучу, конечно!

Освальд улыбается шире и отпивает кофе. Джим склоняет голову набок, переводя взгляд со своей порции на порцию Освальда.

— Хмм… что-то я тут не продумал, — говорит он задумчиво. — Очень уж аппетитные фрикадельки. Надо было их брать, а не курицу в кисло-сладком соусе. Можно попробовать?

Освальд с сомнением смотрит на свою еду, гадая, что ж такого аппетитного в этих фрикадельках, но подвигает тарелку к Джиму.

— Угощайся.

Джим берет вилкой фрикадельку, кладет ее в рот и одобрительно хмыкает. Освальд смотрит на него с недоверием — что, серьезно, разве настолько вкусно? Он ведь… А. Он же сам так и не попробовал эти фрикадельки, может, они действительно вкусные сегодня?

— Мне стыдно, что я тебя так ограбил, — Джим накалывает кусочек курицы в своей тарелке на вилку и подносит ее ко рту Освальда. — Вот, попробуй у меня тогда, чтобы все честно.

Освальд чувствует себя неловко. Джим прямо-таки обожает его кормить. Но будет еще более неловко, если он станет протестовать, так что он просто принимает предложенное. На вкус курица куда приятнее, чем он мог бы ожидать от больничного кафетерия — сладость соуса оттеняется кислотой лимонного сока, и мясо нежное, свежее. Знал бы он, что курица будет такой вкусной, взял бы ее.

— Вкусно? — спрашивает Джим, и у его глаз появляются веселые морщинки. Освальд кивает. — Вот, овощи тоже попробуй.

Освальд покорно потакает странности Джима, принимая и овощи-гриль — тоже очень вкусные. Ему стоит их взять как-нибудь потом.

— Что скажешь? Поменяемся?
— А ты сам не хочешь? — спрашивает Освальд. — Очень вкусно же.

Джим задумчиво смотрит на тарелки.

— Давай пополам? — говорит он, но в итоге все кончается так же, как с десертами. Джим каким-то образом умудряется скормить Освальду большую долю порций, и Освальд даже не понимает, как так вышло. Он смущен, но и доволен тоже — слишком давно ему не было так приятно обедать здесь, и это явно заслуга его сотрапезника. Он хочет сказать об этом Джиму, но его отвлекает звонок от сестринского поста.

— Да?
— Пульс Марковича опять замедлился, и к вам едет пациент с острой дыхательной недостаточностью.
— Марковичу еще дозу норадреналина. Сейчас буду. — Он виновато смотрит на Джима, но тот лишь понимающе кивает ему.

Освальд идет в операционную так быстро, как позволяет его нога, и как раз заканчивает подготовку, когда ввозят пациента, молоденькую девушку.

— Состояние?
— Отек, стеноз гортани, ШКГ четыре. Была ужалена пчелой, жало извлекли по пути.

Общее состояние пациентки выглядит не слишком многообещающим, а давление у нее еще хуже. Освальд проверяет дыхательные пути, и отек слишком сильный, а интубацию не сделали — не смогли, что ли?

— Препараты?
— Эпинефрин и антигистаминные.
— Как будто бы недостаточно… — хмыкает он.

Эндотрахеальную трубку ввести уже невозможно, когда отек такой сильный, и анафилактическая реакция не оставляет сомнений. Освальд заключает, что укусов было более одного, и ассистенты торопливо ищут оставшееся жало, пока он отмечает опознавательные точки для коникотомии. Жало наконец-то найдено, за ухом, скрытое прядями волос, и его быстро извлекают, но ждать, пока спадет отек, уже невозможно — кислорода в мозг поступает недостаточно. Освальд делает надрез, устанавливает трубку, его руки уверенны, как и всегда, и, как и всегда, он твердо руководит ассистентами, но вдруг чувствует на себе чужой взгляд. Он поднимает голову, замечая Джима — тот стоит по другую сторону двери, заглядывая в окошко, и наблюдает за ним с такой сосредоточенностью — но Освальд не может смотреть на него, все его внимание поглощено пациенткой. По крайней мере, им удалось стабилизировать ее состояние и избежать шока. Больше сюрпризов не было, препараты, наконец, подействовали, и ее показатели стали постепенно приходить в норму. Освальд позволяет себе облегченно вздохнуть, завершая операцию.

Когда он выходит, Джим все еще стоит снаружи, ожидая его, и протягивает ему пластиковый стаканчик с водой. Освальд благодарно пьет.

— Серьезное дело? — спрашивает Джим, кивая на двери операционной.
— Не особо, но не терпящее отлагательств. Анафилактическая реакция развивается крайне быстро, — отвечает Освальд, присаживаясь на стул. Джим присоединяется к нему, и это так приятно, что кто-то хочет проводить с ним время. Он бросает взгляд на Джима, который ушел в свои мысли и снова принялся водить большим пальцем по горлу. У Освальда вдруг перехватывает дыхание, когда он понимает, что Джим трогает бледный маленький шрам под кадыком — шрам, который оставил ему Освальд.

— Что? — Джим замечает его взгляд и усмехается. — Красивый, нравлюсь тебе?

Освальд вспыхивает, но не отводит взгляда, лишь скользит глазами ниже, опять к шее. Улыбка Джима становится мягче, когда он смотрит на Освальда, и это тоже удивительно приятно.

— Это мой шрам, — говорит он вполголоса, поднося руку к шее Джима и поглаживая отметину. Джим замирает, но его пульс бешено бьется под пальцами Освальда, и он смотрит на него странно, зовуще и отчасти опасно, и Освальд нервно сглатывает, убирая руку.

— Ты был почти, как она, — говорит он, отворачиваясь, но все равно ощущая взгляд Джима всей кожей. — Без сознания, дыхательные пути перекрыты, и на препараты ты реагировал медленно. Оставалось только резать.
— А я уж было подумал, что это твой фирменный прием, — усмехается Джим, но голос у него напряженный.
— Ну зачем бы я стал просто так резать людям глотки? — робко улыбается Освальд. — Это шиза какая-то.

Джим смотрит на него, все еще напряженный, и Освальд невольно зеркалит его, сам зажимаясь, но Джим вдруг берет руку Освальда в свою. Он рассеянно гладит его пальцы, и это так расслабляет… он опять чувствует себя котиком, нежащимся на солнце. Руки Джима такие приятные, нежные и заботливые, и…

— Освальд, хочешь встретиться в эту субботу? Ты свободен будешь? — внезапно спрашивает Джим. Его глаза сверкают. — Мой школьный приятель дает концерт в одном ресторанчике, думаю, мы неплохо развлечемся. Что скажешь?
— Надо проверить расписание, — отзывается Освальд, доставая телефон из кармана. Суббота у него свободна, и он с восторгом поворачивается к Джиму. — Я смогу.

Джим сияет улыбкой.

— Отлично! Я заеду за тобой в семь, хорошо? — он гладит большим пальцем ладонь Освальда, рисуя на ней круги, и это одновременно расслабляющее и щекотно, и Освальду хочется глупо захихикать.

— Офицер, вот вы где! — одна из медсестер заглядывает в коридор, где они сидят. — Мы закончили с пациентом, которого вы привезли.
— А… — Джим с сожалением смотрит на Освальда. — Надо идти. Дело довольно срочное.

Он встает, и его рука до последнего медлит, не желая разрывать контакт.

— Я так рад был тебя сегодня увидеть. И жду не дождусь субботы. Не забудь только.
— Не забуду, — Освальд улыбается в ответ. — Мне тоже было очень приятно, Джим.

Тут его телефон звонит снова, опять сестринский пост, и им приходится торопливо прощаться, но Освальд весь остаток дня чувствует тепло, окутавшее его, и все вокруг будто бы немножечко ярче, и он даже не так устает под вечер.

Это теплое чувство не стремится его покидать, такое же упорное, каким Освальд был когда-то.

В субботу Освальд пытается привести свой вид к чему-то достойному общества Джима. У него не так уж много повседневной одежды, да он и не любил ее никогда, поэтому выбирает самый простой из своих костюмов, но при этом надевает самый шикарный галстук и особенно старается уложить волосы примерно так, как во время работы на скорой. Коллеги подтрунивали над ним тогда, говорили, что он похож на птицу, но это было по-доброму и его не обижало. А теперь его за глаза зовут «Пингвином», из-за хромоты, что сделала его походку шаркающей, и вот это как раз обижает — лишь немногие из коллег используют это прозвище без издевки. Он пресекает эти мысли. Не время. Сегодня он хочет наслаждаться жизнью, потому что сегодня он наконец-то опять увидит Джима.

Джим приезжает за ним ровно в назначенное время, и тоже одет в хороший костюм. Он красивый, как с картинки, он говорит Освальду комплименты и держит его за руку прежде, чем усадить в машину, и все это будто нереально, вот только происходит на самом деле. По пути они болтают о том, о сем, о работе, о том, что замечают по дороге, и Освальду тепло и приятно — жизнь кажется совсем нормальной, вот так.

Концерт оказывается джазовым, и весьма неплохим, хотя Освальд и не слушал джаз прежде. Он сидит рядом с Джимом, который держит его за руку, и заказывает шампанское, и блюда, которые выбирает Джим, такие вкусные — он опять дразнит Освальда, заставляя есть больше, и отдает ему свою порцию рыбы, и делится картошкой, и заказывает десерты, которые Освальду нравятся, по-настоящему нравятся. Освальд чувствует, как становится ближе к прежнему себе, который был уверенным и отчаянным, и он даже отпускает шутку, которая заставляет Джима рассмеяться, и звук это прекрасный, такой же прекрасный, как он сам.

— Мне нравится, как ты смеешься, — говорит он Джиму, безыскусно смело. — Очень.
— Надеюсь, однажды я услышу и как ты смеешься, — подмигивает Джим, сжимая его руку. — А пока буду радоваться твоим улыбкам.

Освальд улыбается на это, краснея, и ерзает на кресле. Джим такой хороший. Почему он ему вообще понравился? Но это так, это действительно так, потому что Джим неотрывно смотрит на Освальда и прикасается к нему как можно чаще, мягко, тепло, уважительно. Освальд хочет наслаждаться этим до конца.

Потом Джим отвозит его назад и помогает выйти из машины, опять безукоризненно внимательный джентльмен, и держит его руки.

— Мне было так хорошо сегодня, — говорит Освальд, стараясь запомнить, как веселые морщинки собираются у глаз Джима, когда тот улыбается. — Спасибо тебе за прекрасный вечер.
— Тебе спасибо, — отзывается Джим, и его голос едва заметно дрожит. — Не хочу показаться навязчивым или что-то такое, но я хочу видеть тебя как можно чаще.

У Освальда тянет сердце от этих слов. Они бередят в груди чувства, такие же болезненно-опасные, как хрупкое стекло, потому что никто и никогда не говорил ему чего-то подобного, и никто никогда не тянулся к нему так, и Освальду хочется полностью довериться Джиму — и при этом страшно. Что, если все это какой-то розыгрыш или кратковременное увлечение, черт знает, чем вызванное, какой-то ненужной благодарностью, например? Освальд не готов к тому, чтобы ему разбили сердце, не готов сейчас и не будет готов никогда.

— Я могу тебя поцеловать, Освальд?

Он кивает, чувствуя, как земля уходит из-под ног; вверяя Джиму себя, тем не менее.

Прикосновения Джима полны нежности и внимания. Он кладет руку на щеку Освальда, притрагивается к его губам своими, нежными, нежными, и прижимается чуть сильнее, лаская. Освальд отвечает на поцелуй, инстинктивно следуя примеру. Он счастлив как никогда, будто проживая все радостные моменты жизни сразу — и даже так поцелуй ярче и приятнее всего остального.

Им так не хочется расставаться после этого, так не хочется отрываться друг от друга, и они обещают выкроить побольше времени для новых встреч, пусть хотя бы после работы.

Засыпая, Освальд улыбается. Он так счастлив. Утром он приготовит себе завтрак, хороший, как полагается, и пойдет на обед в кафе вместо больничной столовки. И еще он пропылесосит квартиру и, может быть, даже починит дверцу у шкафа, которая постоянно заедает.


Его бесцеремонно выдергивают из постели и практически несут вниз по лестнице, зажимая рот рукой, заглушая вопли протеста. Его бросают на заднее сиденье машины, которая моментально взревывает и устремляется по улице, стоило двери захлопнуться за ним. Освальду не больно, он не связан, и он узнает машину, усаживаясь на сиденье. Разумеется. Та самая роскошная тачка, которая всегда возит его в логово мафии. Но перед этим ему обычно звонят и дают время собраться. Освальд мерзнет в пижаме, босые ноги моментально леденеют, и он подпихивает их под себя, отчего удобнее не становится — не с его-то коленом.

— Что стряслось? — сварливо интересуется он у водителя. Серьезно, неужели нельзя было дать ему обуться?
— Босс ранен, — бурчит водитель. — Будешь его заштопывать.
— Что за ранение?
— Выстрелили в живот, вот и все, что я знаю. А теперь заткнись и готовься.

Похоже, дело и впрямь безотлагательное. Но… операция на брюшной полости. Освальд так и не преодолел свой предел в четыре часа, и это когда ему ассистируют. Что он там сможет сделать, совсем один? У них хоть есть все необходимое? Освальд дрожит, и отнюдь не от холода.

Его проводят в комнату в усадьбе. Дон лежит на кровати, бледный, покрытый потом. Освальд быстро подходит к нему, чувствуя, как ноги согреваются на ковре после пробежки по заснеженному крыльцу. Дон слабо улыбается, увидев его.

— Дон Фальконе.
— Рад видеть тебя, мальчик, — выговаривает дон. — Вверяю себя твоим заботам.
— Мне нужно взглянуть, — Освальд снимает с дона покрывало и грубый компресс на животе, чтобы понять, насколько все серьезно, и закусывает губу. Не похоже, чтобы был задет кишечник, но вот печени явно не поздоровилось, и что вот он с этим может сделать, здесь, без полноценной операционной, без приборов и медсестер? Даже в больнице это было бы почти невозможно.

— Вы хотите, чтобы я совершил чудо, — без обиняков говорит он твердо.
— Ну так соверши его, мальчик, — отвечает дон, и голос его слаб, но полон угрозы. — Ты знаешь, что будет, если это тебе не удастся.

Освальд сглатывает. Он знает. Им даже не придется что-то делать с ним. Просто отключить жизнеобеспечение…

— Мне нужна операционная, но вас нельзя беспокоить.
— У нас есть временная. И мои люди принесли все, что смогли найти в аптеке… — дон кашляет, его голос слабеет. — Сотвори же чудо, мальчик.

Освальда отводят в операционную, и она выглядит не так уж плохо. Есть стол, достаточно освещения, даже несколько комплектов стерильной одежды и коробок медикаментов. Что ж, может, не так это и невозможно. Лишь невозможно сложно.

Он возвращается в спальню дона и велит его телохранителям аккуратно перенести его. Пока дона со всей осторожностью перекладывают на операционный стол, Освальд роется в препаратах, доставая все необходимое.

— Ты, — указывает Освальд на одного из телохранителей, высокого и гибкого, как змея. — Помой руки и надевай стерильный халат. Будешь мне ассистировать. — Он поворачивается ко второму телохранителю, более крупному. — Ты тоже мой руки и переодевайся. Но сначала принеси мне тапки.

Освальд одет в стерильный халат, и ноги наконец отогреваются в тапках, не дающих бетонному полу высасывать из него тепло. Он смотрит на приборы, к которым подключил дона — тут нет точных, и вообще лишь самый минимум, но этого должно быть достаточно. Пульс, давление… все примерно так, как он ожидал. Он вводит эпидуралку, обеззараживает область и делает первый надрез.

Все отходит на второй план. Он действует быстро, отслеживая кровотечение, подсоединяя капельницу, разбираясь, что повреждено, а что можно спасти. Дону невероятно повезло, что кишечник не был задет. Им обоим повезло. В какой-то момент худой телохранитель теряет сознание и падает на пол, но второй держится и помогает Освальду все это время, передавая ему инструменты, отслеживая показатели, подсвечивая операционное поле. Самая главная беда — кровотечение, как всегда, когда дело касается печени, и Освальду далеко не сразу удается справиться с ним. Нога немеет примерно на половине операции, и он переносит вес на здоровую, и этого едва ли достаточно. В какой-то момент Освальд велит телохранителю держать его за бедра, не давая ему упасть — физическое изнеможение слишком уж близко. Он из последних сил зашивает живот дона, и, сделав финальный стежок, практически соскальзывает на пол, и телохранитель успевает лишь замедлить его падение.

Он оттаскивает Освальда в кресло, и тот сидит, совершенно без сил — физически, но мозг его работает на всех оборотах, наблюдая за показателями, просчитывая, что еще необходимо сделать. Взгляд зацепляется за часы на стене. Семь часов. Он продержался семь долбаных часов. У него смена через два. Он просит телефон и звонит в больницу, отпрашиваясь с работы. После этого впадает в дремоту под мерное убаюкивающее пиканье приборов, но уже через несколько минут вздрагивает, просыпаясь, и снова наблюдает за пациентом. Все вроде бы хорошо, пока что. Освальд то и дело проваливается в сон и снова просыпается. Он не приносит отдыха. Все его нервы напряжены, расслабиться не удается — особенно, когда ставки так высоки.

Через какое-то время дон приходит в себя и подзывает Освальда подойти ближе. Тот подчиняется, едва чувствуя собственные ноги и боясь упасть.

— Похоже, ты все-таки сотворил чудо, — слабо говорит дон, когда Освальд приближается.
— Вы еще в опасности, дон Фальконе.
— Ничего, ты меня вытянешь, я уверен, — улыбается дон, и от этого у Освальда мороз по коже. — А теперь, мальчик, расскажи мне, что у тебя за дела с детективом Гордоном?
— С кем? — Освальд недоуменно моргает.
— Не юли, — дон ловит Освальда за руку, сжимая слишком сильно для человека в его положении. — Детектив Джеймс Гордон. Ты слишком часто ходишь в участок, чтобы встретиться с ним.

Он говорит о Джиме. Джим детектив? Нет, более важно не это — они никогда не должны узнать, что Освальд нравится Джиму, что они стали куда ближе. Мафия непременно замарает их связь, они смогут использовать Джима как рычаг против него, и кто знает, что они могут наплести про Освальда самому Джиму? Он ведь тоже может быть использован против него? Все это зависит от того, как много они уже знают…

— Я встретил его, когда давал показания насчет аварии, тогда, с мамой, — говорит Освальд, глядя Фальконе в глаза. — Он хотел узнать подробности.
— Лишь повод, — усмехается дон. — Ты ему почему-то нравишься. С блестящими героями всегда так… тянет их к уродам.

Освальд хмурится. Слова дона слишком сильно задевают его. Он и так знает, что недостоин любви. Знает, что он некрасив, что даже не симпатичен, что бы там ни утверждала мама. Это… это хрупкое прекрасное что-то, связавшее его с Джимом — самое чудесное событие в его жизни, и теперь оно тоже разбито, испачкано, уничтожено.

— Это тебе на руку, мальчик, — продолжает Фальконе. — Продолжай с ним встречаться. Соблазни его, если сможешь. И, если тебе удастся… можешь рассчитывать, что мы обеспечим тебе новое колено.

Холод пронизывает Освальда, пригвождает его к месту. Он не верит своим ушам. Дон хочет… дон хочет, чтобы Освальд стал той грязью, которую они смогут использовать против Джима, и манит его перспективой восстановления, подслащивая пилюлю. Освальд отчаянно старается притушить клокочущую внутри ненависть и радостно улыбается.

— Постараюсь, дон Фальконе, — говорит он, надеясь, что дрожь в голосе будет принята за восторг. Он почти обманывается сам.
— Хорошо. А если сможешь добиться, чтобы он разболтал тебе что-то о расследованиях… рассчитывай, что это случится раньше, — кивает дон и наконец выпускает руку Освальда.

Освальд проверяет приборы, капельницу и возвращается в кресло. Первые часы после операции как раз самые критичные, и он должен наблюдать за пациентом, но как же ему хочется домой. Нет, не домой. Ему хочется к Джиму, ему нужно поговорить с ним, необходимо… Сможет ли Джим понять? Согласится ли он? Одно дело — пригласить Освальда на свидание, в конце концов, ни к чему не обязывающее, и совсем другое — влезать в эту паутину, которую Освальд собой олицетворяет.

Он считает минуты до тех пор, когда наконец сможет уйти. Дон Фальконе неплохо себя чувствует для своего возраста, и Освальд даже рад этому. Слишком уж многое завязано на выживание этого старого паука.

В какой-то момент Освальд заключает, что состояние дона стабильно, и оставляет инструкции для его подручных, и его наконец-то отвозят домой.

Он поднимается к себе, не обращая внимания на косые взгляды, что консьерж бросает на его пижаму, и первое, что он делает, захлопнув дверь — бросается к телефону. Он набирает Джима и, затаив дыхание, ждет его ответа.

— Освальд?
— Джим. Мне очень надо с тобой поговорить. Ты можешь приехать?

Небольшая пауза, после чего Джим говорит:

— Буду через двадцать минут. Хорошо?
— Хорошо, — кивает Освальд и кладет трубку.

Он нервно ходит по комнате, слишком взволнованный, чтобы сосредоточиться на чем-то. Пытается сесть, снова подобрав под себя ноги — опять замерзли, но не выдерживает так и минуты. Нервное напряжение не отпускает его. Стук в дверь застает его врасплох, но он спешит открыть, и на пороге стоит встревоженный Джим.

— Освальд, что случилось? Ты в порядке? — спрашивает он сразу же, и Освальд бросается к нему в объятия, не в силах удержаться. Джим удивлен, но с готовностью обнимает Освальда, поглаживает его по спине и бормочет что-то успокаивающее, пока Освальд пытается совладать с собой.

Они наконец входят в квартиру, когда Освальд сумел оторваться от него, и ему так неловко за свою слабость. Джим лишь окидывает его взглядом, отмечая его напряженность, пижаму, босые ноги, и ничего не говорит — только ведет Освальда в комнату и заставляет сесть на диван, и держит его за руку.

— Расскажи мне все, — говорит Джим.

Освальд рассказывает, поначалу сбивчиво и неловко, обо всем, что случилось. О том, как работал на скорой, как привлек внимание мафии, и как они заставили его работать на них, и про аварию с мамой, которая лишь добавила рычагов, которыми дон Фальконе мог воздействовать на него. Рука Джима сжимается сильнее с каждой новой подробностью, и он стискивает челюсти, хмурясь, и Освальду так не хочется видеть этого, так не хочется, чтобы Джим расстраивался, но он должен рассказать все — только так Джим будет в безопасности, и, может быть, даже решит помочь… он ведь может, наверное, обеспечить матери защиту, ну хоть какую-нибудь, да? Освальд завершает свой рассказ последним предложением дона, чувствуя, как горят его уши, чувствуя себя грязным просто даже пересказывая эти слова Джиму, и едва может поднять на него взгляд.

Последующая тишина давит на него, и, пока он ждет реакции Джима, его мысли опять срываются в бешеную спираль. Что, если, что, если, что будет, если--

— Освальд, — наконец говорит Джим, и Освальд вскидывает голову. Страх и надежда смешиваются в одно целое. — Я с тобой до конца, хорошо? Что бы ни случилось.
— Тебе не… противно?.. — спрашивает Освальд с недоверием и слегка вздрагивает, когда Джим кладет руку ему на щеку.
— От чего это? — синие глаза смотрят еще добрее, чем обычно.
— От… меня, — тихо отвечает Освальд. — От меня одни проблемы, Джим. И я… со мной не особо хорошо.
— Освальд… — мягко говорит Джим, смотря ему в глаза и нежно проводя пальцем по щеке. — Ты мне нравишься. Ты мне очень, очень нравишься, и я понимаю, что тебе сейчас может быть сложно в это поверить, но я хочу, чтобы однажды ты все-таки смог это сделать, и я готов помогать тебе во всем. Я надеюсь, ты мне это позволишь.

Джим снова берет его за руку, поглаживая пальцы, массируя ладонь, и это одновременно успокаивающе и очень чувственно, и Освальд вдруг осознает, что на нем лишь пижама, очень тоненькая, кстати — единственная преграда между ним и Джимом, и он заливается краской.

— Ты такой милый, когда краснеешь, — улыбается Джим, проводя по его запястью. Неужели у него всегда была настолько чувствительная кожа? Освальд почти дрожит от ласки.
— Ты просто хочешь сделать мне приятное, когда говоришь такое, — дыхание сбивается от новых прикосновений.
— Да, — легко соглашается Джим. — Это не значит, что я лгу. И я всерьез говорил, что хочу видеть тебя как можно чаще. Я хочу быть твоим парнем. Хочу быть частью твоей жизни. Если какой-то старый хрыч считает, что это ненормально, ну так мне на его мнение плевать, вообще-то.

Джим заявляет это с таким апломбом, и выглядит при этом так по-мальчишески залихватско, что Освальд прыскает со смеху — смех вырывается из него, неподвластный ничему, заполняет его целиком и льется наружу, освобождая его, срывая все, что могло его удержать.

— Так и знал, что понравится твой смех, — нежно говорит Джим, и Освальд целует его.


Они обсуждают, как им следует вести себя теперь, что Освальд сможет рассказать дону Фальконе, что Джим сможет выдать относительно расследований — что-то достаточно важное, чтобы Освальд был полезен, но в то же время не настолько, чтобы навредить следствию. Они планируют свидания, создавая видимость головокружительного романа, но на самом деле они не торопятся, и Джим дает Освальду возможность решать, в каком темпе ему комфортнее продвигаться, и неустанно поддерживает его во всем. Он всегда спрашивает у Освальда разрешения прежде, чем поцеловать его, и с каждым разом поцелуи становятся все жарче и жарче, и Освальду потом сложно заснуть. Ему так нравится все это. Он обожает все, что Джим дает ему — нежные прикосновения, ласковые объятия, легкие поцелуи в щечку или в макушку, когда они сидят в кино, и то, что рука Джима всегда прикасается к его руке.

Он чувствует себя намного лучше теперь, аппетит вернулся, он получает удовольствие от еды. У него есть силы — более того, у него есть цель. Все его поступки теперь направлены на то, чтобы победить мафию. Он терпеть не может визиты к дону, от его усадьбы и его прикосновений разит смертью, и не такой, к какой Освальд привык в больнице, но он терпит, скармливая ему информацию, которую получает от Джима. Дон велит ему быть решительнее, и Освальд сопротивляется — он хочет близости с Джимом, конечно, хочет, но не хочет, чтобы она была продиктована мафией, хочет, чтобы это касалось лишь их двоих.

Но когда они решают, что пора выводить план в решающую фазу — что Освальд будто бы наконец соблазнил Джима и переспал с ним — Джим нежно обнимает его и говорит, что они могут только притвориться, что Освальду совсем не нужно с этим спешить, и что не будет ничего страшного, если они никогда не переспят. Освальд благодарен, правда, но мысль о «никогда» просто невыносима, да и притворство не лучше.

— Я не хочу притворяться, — шепчет Освальд ему на ухо, и Джим стонет, вжимая его в диван и бешено целуя, на мгновение утратив контроль. Он потом так нежен с ним, так внимателен, его руки дарят Освальду такое наслаждение, полностью сосредоточившись на нем одном — но Освальд чувствует, насколько Джим сдерживается ради него, и говорит, что это совсем не нужно. Страсть Джима поглощает их обоих после этих слов, голодная и неумолимая, как лесной пожар, и Освальд украдкой улыбается потом весь следующий день. Его кожа покрыта следами Джима — и он тоже оставил достаточно следов на нем.

Дон радуется этой иллюзии власти над Джимом, которую они сплели для него, и не сомневается в словах Освальда ни минуты, отправляясь прямиком в западню. Это большой день для GCPD, главный мафиозный клан города арестован, арест прочих — лишь вопрос времени, и весь Готэм вздыхает с облегчением.

Сбросив эту гору с плеч, Освальд может как следует выпрямиться. Он наконец обретает мир с самим собой, и даже покалеченное колено теперь не расстраивает его так сильно. Он все еще намерен стать главным хирургом, и как знать, может, он однажды станет и директором больницы. Он легко улыбается, смеется, шутит, и он опять стал очаровательным и уверенным в себе, и пациенты его обожают. Коллеги — немного другое дело, но Освальд готов решать этот вопрос по мере возникновения.

Состояние его матери постепенно улучшается, врачи говорят, что она вскоре может придти в себя. Освальд так рад, и ухаживает за ней с еще большим усердием, и рассказывает ей обо всем, что творится в его жизни, и о Джиме.

Самое лучшее, что с ним произошло — это Джим, конечно же, Джим. С тем, какая у них обоих работа, приходится считаться, долгие смены и внезапные звонки — обыденность для них обоих, но при этом… они как-то справляются. Джим так и не может избавиться от привычки кормить Освальда побольше, и Освальд сетует, что так он скоро располнеет. На что он не собирается жаловаться, так это на привычку Джима держать руки Освальда и ласкать их. Это дарит лишь удовольствие, кажется правильным. Как будто он по-настоящему дома. Как будто он по-настоящему любим.

И, когда Джим прижимает руки Освальда к своей груди, чтобы тот почувствовал его бешеное сердцебиение, и говорит, ухмыляясь: «Мое сердце все это время билось только благодаря тебе», Освальд целует его до сбитого дыхания и опрокидывает его на кровать, и вообще, что это такое Джим говорит, когда все это время именно он спасал его?

Ему просто надо как следует донести эту мысль, решает Освальд, улыбаясь, и крепче сжимает руку Джима в своей.







Примечание:
Название фика - строчка из песни Fall Out Boy "Disloyal Order of Water Buffaloes", которая легла на этот фик просто целиком и полностью) Рекомендую, в общем.
цитировать