Переводы 3-15К;количество слов: 3622
автор: genmitsu

Rough

саммари: Джим и Освальд занимаются сексом без обязательств. Но как же тут без чувств друг к другу...
автор оригинала: genmitsu
название оригинала: Rough
примечания: Этот неловкий момент, когда сначала пишешь текст на английском, и потом сам же переводишь, и потом ты здесь.
предупреждения: нездоровый BDSM, анальный секс, римминг
Все дело в ритме, считает Джим. Есть в нем что-то такое, что задевает какие-то примитивные участки мозга, и устоять совершенно невозможно, и при этом не так уж важно, кто под ним стонет, если можно вталкиваться в желающее этого тело. Поэтому он так часто оказывается в спальне Освальда Кобблпота. С ним проще всего. Он никогда не говорит, что не в настроении. Никогда не ждет ничего взамен, ни услуги, ни даже звонка. Послушен любым прихотям Джима и с готовностью пробует новое — секс-игрушки, игры со связыванием, неважно. Джим может предложить ему любую фантазию, и Освальд только улыбнется и согласится.

Возможно, ритм действует на него так же. Во всяком случае, стонет он весьма довольно, по скромному мнению Джима, и кляп во рту не может заглушить все стоны Освальда. Из уголка рта у него стекает капелька слюны, кожа у него горячая и раскрасневшаяся, и запястья его напрягаются в наручниках, но все это лишь притворство, Джим уже знает. Освальду нравится, когда Джим его связывает.

Еще ему очень нравится, когда Джим в настроении доминировать и строгим голосом отдает ему команды. Возможно, это напоминает ему о том времени, когда он был лишь прислужником у Фиш, и черт знает, через что ему приходилось проходить тогда. Но Освальд дрожит от восторга, и может быть, глубоко в душе, ему хочется подчиниться. Джиму плевать. Пока Освальд позволяет трахать себя до изнеможения, Джиму плевать.

Джим никогда не сдерживается. Разумеется, он подготавливает его и все такое, но Джиму нравится грубый секс, и ему нравится, когда Освальд узкий, а смазки не очень много. Освальд ухмыляется слишком восторженно, чтобы были основания считать, что ему это не по душе, и Джим иногда гадает, не мазохист ли он. Ему столько доставалось, что, может, это какая-то защитная реакция, но, честно говоря, Джиму совсем не нужно думать об этом. Ему нужно — вот это. Освальд, связанный, с кляпом во рту, под ним, полностью в его власти, и откровенно наслаждающийся тем, как член Джима вбивается в него. Глубже и глубже, до самого конца, со звонкими шлепками кожи о кожу, потому что Джим не может двигаться медленно, входить неглубоко — он вталкивается по самые яйца, а Освальд такой, такой тесный, и член Джима все еще растягивает его, даром что они в постели уже чуть ли не целый час. Освальд так сжимает Джима, издает такие развратные стоны, и уже прекрасно запомнил, что доставляет Джиму наибольшее наслаждение, просто идеальная секс-игрушка, и это так хорошо и так заводит, что Джиму почти хочется поцеловать его.

Они не целуются.

Они не договаривались об этом специально, и в целом поцелуи — это нормально, и укусы, и вылизывание. Джим целует ключицы Освальда чуть ли не каждый раз, когда они трахаются — слишком заводит его их изящность — и Освальду нравится целовать пальцы Джима — и Джим иногда делает ему римминг, но при этом поцелуи в губы определенно под запретом. Джим не хочет думать о том, что это значит. Что их секс для них обоих безличен, что им не нужна такая связь? Ему должно быть все равно. Но в последнее время он постоянно думает об этом, о губах Освальда, и отнюдь не вокруг своего члена. Джим думает о том, каково было бы поцеловать эти губы, завладеть и этой частью Освальда тоже, чтобы не осталось ничего скрытого, чтобы он принадлежал ему, весь целиком, насовсем. Джим подавляет эти желания. Секса должно быть достаточно. Этого чисто физического наслаждения должно быть достаточно. Ритма хватит для него, для них обоих. Джим изливается внутрь, со стоном, его рот в каких-то жалких дюймах от губ Освальда, и кожу у него покалывает, а перед глазами все плывет. Каким-то образом, во время этого безумного траха, он обхватил член Освальда и, видимо, достаточно умело сжимал и ласкал его, потому что теперь животы у них обоих испачканы спермой, а Освальд выгибается под ним, сжимая его внутри еще сильнее, кусает кляп, и Джим смотрит, смотрит, и он хочет эти губы, хочет прикасаться к ним, хочет этих укусов, вздохов, и он, должно быть, сходит с ума.

Он отстраняется, одновременно торопясь и не желая двигаться вовсе, и ему противно от этих чувств, от того, как сильно он этого хочет, как сильно он этим наслаждается, и это уже не просто секс, и Джиму нужно больше — вот только Освальд отворачивается от него, тяжело дыша, его тело все еще содрогается, и он выглядит таким закрытым, что вряд ли он хочет чего-то большего от Джима. Джим снимает с него наручники и осторожно вынимает кляп, вытирая ему лицо. Освальд тут же накрывает челюсть, явно уставшую от непривычного положения, ладонью, и Джим смотрит, как он сворачивается калачиком, смотрит, как его сперма вытекает наружу, и ему безумно хочется лечь рядом и вылизать вход Освальда начисто, и он резко встает, пытаясь удержаться от опрометчивого поступка. Торопливо одевается, избегая смотреть на Освальда. Он надевает пиджак, и тогда Освальд спрашивает: «В то же время, в среду?», и его голос звучит так хрипло и напряженно, что слова едва различимы, и Джиму опять приходится бороться с желанием лечь рядом и обнимать его, пока Освальд не расслабится снова.

— Да, — вместо этого кивает Джим, не смотря на него. — В то же время.

Он уходит из комнаты, пропахшей сексом, унося на себе их запах, и, придя домой, не может заставить себя его смыть.


В среду они примерно в том же положении. У Освальда опять шарик кляпа во рту, за исключением кожаных наручников на запястьях он полностью обнажен и перекинут через край кровати, пока Джим жестко трахает его, сжимая бедра так сильно, что от пальцев наверняка останутся следы. Освальд вовсю стонет, и, хотя кляп это немного заглушает, Джим уже умеет различать оттенки этих звуков, и в них явно больше удовольствия, чем боли, несмотря на то, что сегодня Джим очень мало растянул его. И член Джима не сказать, чтобы средних размеров, он толстый и длинный для человека его роста, но Освальд, тем не менее, не использует стоп-сигнал, никогда, принимая его полностью, толкаясь бедрами ему навстречу, и может Освальд не хочет его целовать, но то, как он двигается под ним и для него, почти может это компенсировать.

Вот только Джим жаден — он никогда не подозревал об этом до встречи с Освальдом, но он жаден до него, до его стонов, до его тела, до его глаз, которые смотрят порой на Джима так пронзительно, что это едва можно вынести. Он жаден до его дыхания, до его голоса, до его кожи, и поэтому Освальд почти всегда полностью обнажен для него, тогда как сам Джим может сдержаться лишь настолько, чтобы приспустить штаны. Они мало разговаривают, но Джим жаден и до этого тоже, до каждого мнения или слова Освальда, и он хочет говорить с ним больше, знать его лучше, узнавать снова и снова, но договаривались они не об этом, и Джим слишком трусит, чтобы пытаться это изменить.

Джим извлекает член, и шлепает Освальда по заднице, звонко, раз, другой, и Освальд всхлипывает, и тогда Джим помогает ему подняться с колен и лечь на кровать полностью. Освальд лежит ничком, дыша тяжело и, из-за кляпа, с присвистом, и Джим смотрит, как он слегка подрагивает на простынях, обнаженный и открытый для него, только для него, и от этого сносит голову. Он снова шлепает Освальда по заду, с силой, оставляя красные отметины на бледной коже, и он не хочет останавливаться даже тогда, когда стоны Освальда становятся более жалобными. Он не хочет останавливаться — хочет сломать его, хочет заставить заплакать, и это мерзкое, отвратительное чувство в груди заполняет его целиком, заставляя думать, что пусть Освальд не хочет целовать его, не хочет от него нежности, пусть Освальду нравится жестокий секс, который есть у них вместо этого — тогда Джим постарается и даст ему то, чего он хочет, будет для него жестоким и грубым, да так, чтобы лучше этого не было, чтобы Освальд даже не помышлял о том, чтобы искать подобное у кого-то другого. Чтобы Джим был единственным, кто сломал его таким образом, чтобы так он смог владеть им — увидев его самые темные стороны, и приняв их полностью.

Он переворачивает Освальда на спину и вглядывается в его лицо, и глаза Освальда сияют восхищением, в них нет ни слез, ни презрения — зато есть вызов, и Джим стонет, вставляя Освальду снова. Он хочет затрахать его до изнеможения, чтобы хромал потом на обе ноги, затрахать так, чтобы он и глаз не мог раскрыть, и Джим рычит, засаживая все глубже, глубже, глубже. Его руки блуждают по груди Освальда, находят его соски и сжимают их. Освальд выгибается ему навстречу и стонет еще громче, и Джим продолжает терзать их своими загрубевшими пальцами, а потом наклоняется, проводит по соску языком и засасывает его в рот. Стоны Освальда теперь звучат иначе, хрипло, и он двигается более дергано и резко, и Джим отстраняется, чтобы взглянуть ему в лицо. Боже. Его глаза буквально прожигают Джима, оставляют клеймо глубоко внутри, которое не стереть уже ничем и никогда. Он толкается бедрами Джиму навстречу, каждое движение отзывается стоном в них обоих, и Джим стонет почти жалобно, и не может отвести от Освальда взгляд. Освальд усмехается и насаживается на его член будто бы еще глубже, и сжимает его, практически заставляя кончить — Джим не может удержаться, только не так, только не сейчас — он приникает ко рту Освальда своим, целуя его через кляп, отчаянно прижимая его к себе ближе, ближе, кончая в это жаркое желанное тело и чувствуя, как Освальд тоже изливается спермой, и не может оторваться от его губ, желая больше, больше…

Освальд замирает под ним, всхлипывает, и подает стоп-сигнал.

Джим словно окаменел. Они не запрещали друг другу поцелуи. Никогда и ни от чего не отказывались. Все можно. Все. Освальда устраивало, когда Джим трахал его без достаточной подготовки, когда отхаживал его по заду рукой или флоггером, когда не давал ему кончить, когда командовал им, его устраивало, когда он отсасывал Джиму несколько раз подряд без помощи рук и с вибратором в заднице, его устраивало, что Джим связывал его и безостановочно ебал, и он никогда не использовал стоп-слово или стоп-сигнал… и вот, он использует его после поцелуя, который даже по-настоящему поцелуем не является.

Джим холодеет, медленно отстраняясь и стараясь смотреть на что угодно, лишь бы не ему в лицо. Вместо этого он упирается взглядом в его шею, такую напряженную, и еще более напрягающуюся от того, как медленно член Джима выходит наружу — и потом она поворачивается, когда Освальд снова старается сжаться в комок. Джим протягивает руку, чтобы снять наручники, и Освальд дергается от прикосновения. Сглотнув, Джим тянется к ним снова, медленнее, и избегает прикасаться к коже или удерживать его руки, расстегивая манжеты. Стоило пряжкам щелкнуть, как Освальд моментально отнимает руки и сам стряхивает наручники. Кляп он тоже не дает ему снять, расстегивая пряжку подрагивающими пальцами — и снова баюкает челюсть, освободившись. Джим сидит рядом, не двигаясь, и не может ни отстраниться, ни приблизиться, потому что, пусть в лицо он ему не смотрит, но тело Освальда слишком напряжено, чтобы прикосновения Джима, любые, были ему в удовольствие. По дрожащим бедрам из раскрытого входа стекает струйка спермы, и это выглядит развратно, грязно — единственное, что он оставил доступным Джиму, и от этого так необъяснимо и невыносимо больно, что Джим заставляет себя подняться.

Он натягивает брюки и застегивает рубашку. Ботинки же приходится зашнуровывать, и тишина, царящая в комнате сейчас, давит на него, душит, и он никогда прежде так ярко не осознавал чужое присутствие рядом — Освальд совсем близко от него, на кровати, и не издает ни звука. Джим надевает пиджак. Неловко прочищает горло.

— В то же время? — спрашивает он, и голос его царапается в горле.
— …В то же время, — шепотом отзывается Освальд.

Джим не помнит, как добирается домой. Запах Освальда повсюду на нем, запах их секса — и даже нельзя сказать, что они занимались любовью, но хочется именно этого, и Джим беззвучно всхлипывает, сотрясаясь всем телом, вспомнив, как Освальд закрылся от него. Рубашка, которая пахнет им, остается лежать рядом с его подушкой все время до их следующей сессии.


Он входит в комнату настороженно, весь пронизанный неуверенностью. Освальд ждет его, полностью одетый, как всегда, и он смотрит Джиму в глаза так же прямо, как всегда. Джим натянуто ему улыбается, приближаясь, и тянется рукой к его галстуку, как всегда. Освальд откидывает голову назад, подставляясь, и проводит ладонями по плечам Джима. Как всегда.

Все так же, как всегда, но Джиму кажется, что он уже не вписывается, что что-то поменялось в нем и в Освальде, настолько, что обычные действия кажутся притворством, и притворяются они оба, словно избегая этих перемен. Но реакция на Освальда у него все равно та же самая, его член встает молниеносно, от одного лишь его вида, даже не дождавшись первого вздоха. Освальд всегда так несдержан в своих реакциях, когда Джим прикасается к нему, он вздыхает и постанывает, пока Джим освобождает его от одежды и все больше прикасается к его гладкой обнажающейся коже. Джим позволяет Освальду трогать себя тоже, и от его прикосновения по позвоночнику проходит дрожь, и все, он не намерен, не будет сдерживаться. Никаких сегодня наручников или кляпов, ничего лишнего — он просто толкает Освальда на кровать и тянется за смазкой. Выливает ее себе на пальцы, приподнимает ногу Освальда и осторожно вталкивается в его вход. Джим действует медленнее обычного, стараясь как следует растянуть Освальда и подготовить его, двигая внутри пальцами и задевая простату, пока Освальд не начинает стонать — и тогда Джим быстро расстегивает ширинку, приспускает брюки до колен, и засаживает Освальду, в это тесное, жаркое, отзывчивое тело, да так, что стоны становятся еще громче.

Освальд хватается за руки Джима, крепко, его рот раскрыт, а стоны низкие, тяжелые. Джим засаживает ему еще сильнее, порыкивая, и не может сдерживаться, прикусывая Освальда за плечо, и целует его в шею, толкаясь глубже и глубже, и трется лицом о его плечо, а потом открывает глаза и видит засос, которого не оставлял.

Джим застывает, не в силах оторвать взгляд от отметины. Большая, яркая, след чьих-то чужих губ, чьих-то чужих зубов на безупречно белой шее Освальда, недалеко от затылка, и Джим не оставлял ему засосов в прошлый раз — он знает. Он смотрит Освальду в лицо, встречая его вопросительный взгляд — может, он думает, что это какая-то новая затея?

— Джим? — спрашивает он, когда Джим так ничего и не делает. — Почему ты остановился?

Джим наблюдает за ним, за его взглядом, протягивая руку и прикасаясь к отметине.

— Что… это… такое? — спрашивает он медленно, и собственный голос ему самому кажется слишком нежным и чужим.

Освальд заливается краской, но в глазах сверкает непокорность.

— Ты знаешь, что это, Джим.
— Да. Что он делает на твоей шее? — Джим все так же нежно проводит по засосу пальцем. Освальд дрожит от прикосновения, и это заставляет полностью ощутить, насколько они сейчас близки. Это уже слишком, считает Джим. Если он не может владеть Освальдом на своих условиях, на условиях Освальда, даже тогда, когда старается дать ему то, что Освальду нужно, и игнорируя собственное изнывающее сердце… Джим разрывается между тем, чтобы сбежать из комнаты и никогда не возвращаться, и тем, чтобы воспользоваться этой последней возможностью, и показать Освальду, чего он хочет от него на самом деле.

Вместо этого Джим выбирает третий вариант, и толкается в Освальда так сильно, что сотрясает его целиком.

— Отвечай, — голос Джима мягкий, а движения — наоборот. — Кто это был?

Освальд дрожит под ним от того, что член Джима каждый раз попадает точно по простате; он прикусывает губу, сдерживаясь, и все равно стонет в голос.

— Кто это был? — спрашивает Джим, проводя рукой по члену Освальда, заставляя того выгнуться навстречу ласкам. — Кто?

Освальд, задыхаясь, вцепляется в руки Джима, и взгляд его дерзкий, напряженный, и оторваться от него невозможно.

— Не твое-- дело-- Джим!
— Вот как? — мягко тянет Джим, дразня головку его члена. Приближается к его лицу. — А что, если будет моим? — проводит языком по контуру челюсти Освальда. — Что, если ты будешь моим?
— Ты слишком-- трус-- для этого! — Освальд впивается ногтями в плечи Джима, царапает его спину, обхватывает ногами его бедра, заставляя вбиваться внутрь еще жестче.
— А ты проверь, — говорит Джим, посерьезнев, и медленно двигает бедрами, почти полностью выходя из Освальда, чтобы затем с силой задвинуть ему снова. Освальд стонет и вцепляется в него, снова царапая ему спину и заставляя выгнуться навстречу, и их взгляды неразрывно связаны — полыхают огнем и видят друг друга как никогда более ясно.

— Поцелуй меня, Джим, — командует Освальд резким шепотом. — Покрепче.

Джим стонет и подчиняется, его губы прижимаются к губам Освальда так идеально, они твердые и горячие и они отвечают ему, боже, отвечают ему так, будто созданы были для этого. Джим толкается сильнее, рот Освальда раскрывается стоном, и он проскальзывает внутрь языком, и лучше и быть не может — горячо и влажно, а острый язычок отзывается на его ласки так страстно, что впору совсем потерять контроль. Бедра Джима двигаются быстро и резко, Освальд обвивается вокруг него еще сильнее, впиваясь ногтями в его плечи, и кровать под ними просто ходуном ходит. Джим никого не хотел так, как хочет его, никогда не нуждался в ком-то так же, как в нем, и он стонет, сжимая зад Освальда крепче и практически насаживая его на свой член, ловя его стон своими губами.

— Я не стану тобой делиться, — рычит он ему в рот. — Заруби себе это на носу, Освальд, — он спускается ниже по его шее, прикусывая ее, и снова обхватывает член Освальда ладонью. — Ты будешь только моим.
— Только… — выдыхает Освальд, прижимаясь к нему еще крепче и подрагивая. — Только если ты будешь лишь моим.

По позвоночнику Джима пробегает дрожь, и это такое сладкое, чисто психологическое наслаждение, которого он не ожидал, которого не хотел прежде ни от кого, но теперь, с Освальдом… оно ему нужно. Он хочет принадлежать ему без остатка, точно так же, как хочет и владеть им, хочет быть его целиком и полностью, хочет, чтобы оба они знали это. Он прижимает его к себе и целует, почти отчаянно, жадно нуждаясь в Освальде.

— Да, — постанывает он между поцелуями. — Я твой. Я твой.

Только не оставляй меня, хочет он добавить, но оргазм приближается, и Освальд дрожит на его члене так восхитительно сладко, запрокидывает голову и громко стонет, и Джим входит в него полностью, кончая, и выстанывает его имя. Перед глазами у него пляшут огни, затмевая все на свете, но тело Освальда в его объятиях определенно настоящее, более, чем когда-либо прежде, и Джим наконец-то ощущает себя на своем месте. Он не хочет отстраняться, и Освальд не позволяет ему, и они остаются сплетенными в объятиях, ощущая малейшие движения друг друга.

Через некоторое время Освальд двигается, Джим снова целует его, нежно, пока его член выскальзывает наружу. Усмехнувшись, Джим сползает ниже, чтобы взглянуть на вход Освальда, как он медленно сжимается, как из него вытекает сперма, и наконец делает то, чего всегда хотел — он сжимает трепещущие бедра Освальда и проводит языком по его входу, ощущая собственный вкус, старательно вылизывает Освальда и наслаждается тем, как его голос рассыпается на всхлипы и стоны каждый раз, как Джим снова и снова входит внутрь языком, стараясь успокоить натертую кожу. Остановиться просто нереально, слишком приятно, слишком чувственно Освальд реагирует, и Джим замирает, лишь почувствовав руки Освальда у себя на волосах. Он тянет его обратно.

— Джим, — выстанывает он, — я ни в чем тебе не откажу, но сейчас ты мне нужен рядом… пожалуйста.

Джим улыбается и ложится рядом, сгребая Освальда в объятия. Он все еще чуть подрагивает, прижимаясь к Джиму, и Джим не скупится на поцелуи, осыпая ими его затылок, щеки, шею. На ней все еще красуется чужой засос, и Джим засасывает кожу поверх него, оставляя вместо него свои метки. Он не хочет думать об этом, особенно после их обещаний, но мысль словно царапает его изнутри.

— Освальд… кто это был? — мягко спрашивает он, и Освальд напрягается. — Я не злюсь. Я просто хочу знать.

Знать, кому еще Освальд доверился настолько, чтобы позволить трогать себя вот так. Ему понравилось? Может, этот другой человек был лучше, чем Джим, может, Освальд сравнивал их? Джим не хочет поддаваться этому чувству, но при этом ему хочется уничтожить этого незнакомца, чтобы он никогда не посмел приблизиться к Освальду снова и встать между ними.

— Тебе не понравится ответ, Джим, — отвечает он, тихо, замирая в его объятиях.
— Сомнения мне тоже не нравятся, — Джим прижимает его к себе крепче. — Ты и не представляешь, что ты со мной творишь. Не мучай меня так.
— О, — он расслабляется и снова льнет к Джиму. — Я… я заплатил секс-работнице… она просто оставила метку, и больше мы ничего не делали.

Осознание практически ошеломляет Джима. Конечно, он всегда знал, что Освальд отличный манипулятор, но настолько? вот так? просчитывая реакции Джима и делая ставку на них?

— Мне не хватало духу открыто признаться тебе, Джим, — продолжает он. — Я чувствовал, что… у меня есть шанс на взаимность, но я так боялся открыться и спросить прямо. Прости меня. — Он крепко сжимает руку Джима и отпускает ее, будто ждет, что его отвергнут.

Джим закрывает глаза. Наверное, стоило бы негодовать, что им так крутили, но на самом деле… Освальд крутил собой не меньше. Джим ведь не говорил ему, что хочет большего, чем просто секс, не говорил, что дорожит им, и постоянно не мог определиться. Неудивительно, что Освальд сомневался в нем, и неудивительно, что после того поцелуя он решил попытаться узнать, как же Джим к нему относится, да еще и максимально незаметно при этом. Ведь если бы у Джима не было никаких чувств к нему, он бы просто проигнорировал этот засос ради продолжения сугубо сексуальных отношений. А если бы у Джима были чувства, но он не хотел бы чего-то большего, чем то, что есть, он просто оборвал бы связь. И только в том случае, если бы чувства были, и Джим приревновал, он бы остался. Освальд давал Джиму сколько угодно шансов пойти на попятный, готовясь к тому, что он разобьет ему сердце, и при этом совершенно не обвинял его ни в чем. В глазах будто щиплет, и Джим прижимает его к себе еще крепче.

— Не извиняйся, — говорит он с трудом. — Это мне надо просить прощения, что я заставил тебя так сомневаться. И я не могу обещать, что во всем тебя пойму, но… я твой, и я постараюсь.

Он ищет губы Освальда, и они рядом, открываются ему навстречу с такой готовностью, жаркие и жадные после этих слов, и Освальд запускает пальцы ему в волосы, притягивая его ближе. Он прикусывает губы Джима, заставляя его застонать, и потом отводит его голову в сторону и приникает к его шее, целуя крепко, оставляя след, помечая Джима как своего, и Джим дрожит от возбуждения, что охватывает его при мысли об этом. Он и не представлял, насколько это будет заводить.

Все-таки дело было совсем не в ритме.
цитировать