Marvel и DC 15К+;количество слов: 15357
автор: МКБ-10
бета: robin puck

Золотой ясень на черном поле

примечания: От "Королей" здесь только образы персонажей и возможности для создания сеттинга: современная монархия Асгард, современное тоталитарное государство Йотунхейм, плюс имена из "Эдды". С которыми можно обращаться так же свободно, как Майкл Грин - с именами из "Библии".
предупреждения: Кроссовер
саммари: Мятежный принц и новый любимчик царя идут по следу опасной террористки.
Первое, что он отметил, оказавшись под этими сводами: холод.
Он сам провел в заточении несколько не самых приятных недель, полумрак и замкнутое пространство не были для него новостью, а стало быть, не произвели и особого впечатления, но холод… Он заставил зябко поежиться и посильнее втянуть голову в плечи. А ведь Локи собирался шествовать гордо, чтобы никто не заподозрил, какую чечетку выстукивают зубы за плотно сомкнутыми губами.
Не от страха. Локи не пошел бы ни на одно из своих преступлений, если бы настолько сильно боялся ответственности за них. А от нервного перенапряжения.
Ему было от чего напрячься.
Меньше часа назад он искренне считал, что забирают его для казни. Но вместо того, чтобы под дулами автоматов отвести сперва за исповедью к преподобному Хеймдаллю, а потом на площадь перед Башней правосудия, его притащили сюда…
Сюда – это в удаленный от столичной суеты загородный дворец всесильного Одина. Древний, как сам Старый Асгард, еще не распавшийся на молодой Асгард и Йотунхейм. Свидетель долгих кровавых столетий.
Даже до мятежа и тюрьмы Локи редко бывал здесь. Не любил поездки в глушь. Не видел смысла в соприкосновении с пыльной историей. Невероятно, но и библиотеку здешнюю не оценил. В столичном книгохранилище издания были ничуть не хуже, а комфорта куда больше.
Да и холод… Он чувствовался не так остро, как в подземельях, но пальцы рук и ног немели, если долго засиживаться тут за книжками.
Вот Локи и не засиживался.
Караул был с ним необычайно мягок. Не караул, кортеж. Молчаливые сотрудники Королевской службы охраны обращались с ним вежливо, будто с девицей или хрупкой вещью, ни один не окрикнул и не толкнул в спину прикладом.
Локи казалось (впрочем, он мог и ошибаться, на нервах все сильнее накручивая себя), что парни не совсем определились с его статусом. Это удивляло. Да, его судил тайный трибунал, но судил же, отобрал регалии, заклеймил военным преступником. Какого же турса они отводят глаза, когда он ноет: нужна, мол, помощь, чтобы выбраться в наручниках из военного грузовика. И едва ли не спины ему подставляют.
Что тут в конце концов происходит?!
...Доходить до него начало, когда они закончили свой бесконечный спуск и пошли прямо по узкому, но высокому коридору, напоминающему ход в бомбоубежище. В полумраке на сводчатом потолке поблескивала арматура, и холод уже не прокрадывался под форменное пальто, холод царил, давил в объятиях, лез под кожу.
Локи украдкой оглядывался, подмечал ответвления коридора и закрытые, глухо-металлические двери, а потом перестал. Потому что понял вдруг, где оказался. И что подземный кротовий лаз, которым его ведут, напоминает не только бункер, но и церковь. Ибо является и бункером, и церковью.
Уродливым осколком тех времен, когда Один пытался создать религию имени самого себя. Не такую, как сейчас, где они с преподобным Хеймдаллем просто пророки и первосвященники. А ту, в которой звал себя Богом.
И где у трона Бога сидела верная волчица именем Хела.
Пишется, как ад. Разница в одной букве.


Тор выглядел так, словно не знал, куда себя деть. Словно ходил-ходил, метался без цели из угла в угол, от статуи к статуе, да так и встал в итоге на одно колено посреди разбросанных в беспорядке газет, репродукций, книг да испещренных почти неразборчивым почерком общих тетрадок…
Или даже не сам ходил, словно даже волю бегать от стены к стене у него отняли, и его переносила праздная беспокойная рука. Как девочки-подростки, переросшие уже детские забавы, носят на сгибе локтя своих куколок. А потом забывают, где их бросили.
Локи чувствовал себя разве что немногим лучше.
Караул оставил их одних, вдвинулся из камеры-часовни обратно в коридор, да так, что ни броник ни скрипнул. Вышколенные ксошники вообще напоминали Локи призраков, незаметные, бессловесные, опасные… Он передернулся, но тут же успокоил себя: Тор, конечно же, подумает, что это от холода.
Смешно, если вдуматься. Не так давно Локи узнал, что происходит из Йотунхейма, а йотунам, как говаривали в Асгарде, не привыкать к бодрящим морозцам. Но мерзнуть Локи не любил никогда. А сейчас и вовсе отдал бы око по доброй семейной традиции, чтобы поскорее выбраться из проклятого подземелья.
Тор полуобернулся. И Локи понял вдруг, что по-настоящему замерз только сейчас.
Он никогда не видел у Тора таких глаз. У Тора обычно словно генератор высокого напряжения крутился и гудел внутри головы, так сияла невозможным, неприродным цветом их стальная синь. А тут генератор вырубили, свет погас, и глаза затянуло пылью.
– Ты знал о ней? – спросил его Локи. И поразился, каким неожиданно хриплым стал его голос.
Хотя ничего удивительного. Отвык от болтовне в своей одиночке.
– Ты знал о ней… – он уронил это против воли осуждающе, обвиняюще даже. Как будто это он имел право Тора в чем-то винить. А совсем не наоборот.
И когда Тор ответил, понял, что и правда имел.
– Угу, – сказал Тор, даже не думая встать с колена. Слепо пошарил пальцами по полу, нашел тетрадный лист, смял. – Он приводил меня сюда, и я сидел вон там, – кивнул в полумглу, – пока он с ней разговаривал.
– Судя по тому, что у нее тут был обустроен довольно уютный уголок со всеми этими книгами, картинами и видеопроектором, с бокалами и сраной винотекой, во время бесед он даже ошейника на нее не надевал, не то что намордника!
Локи укусил себя за губу, потому что от злости едва-едва не перешел на визг, а этого допустить было нельзя.
– Прости…
– Ладно, проехали. Она забрала его или убила?
Тут-то Тор и поднялся. Но сделал это как-то так, что если бы вместо этого плюхнулся на задницу, собрал в охапку пыльное барахло и начал с подвыванием рыдать, было бы как-то менее неловко на него смотреть. Не настолько больно, что ли.
– Она его забрала. Но никаких требований о выкупе мы не получали. И о пересечении границ противника тоже. Охрана исчезла. Если не была подкуплена, значит, вскоре мы обнаружим их трупы. А до этого не обнаружили только потому, что в этом дворце слишком много коридоров и анфилад…
Выпавший из расслабленных пальцев Тора смятый листок мягко спланировал на пол, к ногам Локи.
На листке был набросан шариковой ручкой то ли волчонок, то ли щенок. Резко так. Скупыми острыми линиями. Рука, что исписывала все эти тетради и разрисовывала листки, явно не тратила понапрасну мускульных усилий.
– Не думал, что и они оба могут по-прежнему скрываться где-то здесь?
– Две камеры не выключили, они зафиксировали их отъезд. Один выглядел безвольным, не сопротивлялся. Наркотик или побои. Она не погнушалась бы побоями.
– Надо думать! Вот я бы руки об него марать не стал.
– Локи!
Хотел, должно быть, рявкнуть, оборвать грозно, но голос напоминал то ли скрежет, то ли шелест: наждак по ржавчине, ткань савана по мертвым губам…
– В каком же ты отчаянии, – шепнул ему Локи. Но и у него получилось вовсе не то, что он намеревался изобразить. Он хотел змеиного шипения, шутовской иронии, затаенного торжества, а вышло: подчеркнул и свое отчаяние тоже. Хоть падай на пол вместе с Тором да рыдай над собственной недальновидностью.
И сиротством. Потому что сиротство он чувствовал сейчас ровно с той же силой, что и Тор.
Настоящий сын и ненастоящий, и поди ж ты разберись, кто какой.
– Я могу верить только тебе, – признался наконец Тор. – В сложившейся ситуации я могу верить только тебе. Даже гвардия ничего узнать не должна, даже Тайный совет, не говоря уж о Кабинете.
А Локи вздохнул и сказал с идиотским смешком:
– Да ты и мне-то верить не можешь.
К чести Тора, тот не стал его разубеждать. Но красноречиво, не размениваясь на слова, вытащил из нагрудного кармана ключ и наконец-то снял с Локи наручники.


В тот первый раз Тор тоже первым делом снял с Локи наручники. Только руки у Локи тогда были скованы не впереди, а сзади, а между запястьями и спиной помещалась хорошенько вколоченная в землю опора палатки. Локи весь искрутился, пытаясь как-то сжиться с этой опорой, удобно опереться на нее затылком ли, лопатками ли. Бесполезно. Он делал только хуже. Кроме виска, который в его воображении проклевывал до самого мозга дятел с длинным клювом-долотом, начинала ныть еще и спина. И запястья. Благо запястья он через какое-то время чувствовать перестал вообще.
Тор надрезал полог палатки, раздернул ткань с еле слышным треском и вкатился вовнутрь, прямо под ноги к ошалело глядящему на него раненому принцу. Локи не завязали глаза, но набрякшая кровью повязка на голове отменно заменяла шоры, и он практически ничего не видел, сколько ни таращился в сторону гостя из темноты.
Сумел разглядеть лишь асгардский камуфляж да то, что у лазутчика светлые волосы. А потом с Локи сняли наручники: Тор, похоже, распотрошил часового, чтобы забрать у того ключи.
– Идти сможешь? – спросил у пленного Тор.
Так Локи понял, что Тор понятия не имеет, кто он такой, ибо обычно обращались к нему если не на "высочество", то хотя бы на "сэр".
– Смогу… Соседняя палатка – с рядовыми. Дай мне оружие, попробуем вывести и их…
– Так ты офицер? Есть еще офицеры?
– Только я.
– Ясно. Держи, но шум поднимай только в крайнем случае.
Тор отдал ему стандартный штурмовой "Тавор", а сам перекинул из руки в руку обмотанный шнурком вороненый нож. Потом мягко сжал Локи плечо той ладонью, которая только что тискала рукоятку:
– У нас очень мало времени. Четверть часа, пока йотуны прогревают двигатели "Фенриров". Но мы попробуем успеть. Ты точно в порядке?
Локи кивнул, подтверждая, что он в порядке, и даже внутренне почти себя в этом убедив. Ну разве может дятел-долото помешать ему вывести с территории врага собственный отряд?
Разве способна боль остановить его, когда он дал себе клятву вернуться?
Вернуться – и отплатить старому пердуну Одину за то, что бросил сына (и его людей!) без поддержки с воздуха. За то, что отправил на верную смерть. А когда оказалось, что смерть не изволила торопиться, тянул с выкупом или обменом.
Солдаты помогли Локи содрать знаки различия, избавиться от жетона и документов, но долго длиться спектакль не мог. Локи был уверен, что его вот-вот раскроют, и тогда… Тогда живое воображение рисовало ему два исхода.
Первый. Его вздергивают посреди плаца в назидание Асгарду, а предсмертные конвульсии снимают на видеокамеру.
И второй. Приезжает Лафей. Страшный тощий генерал Лафей с этим его испитым лицом и ледяными глазами. Лафей забирает Локи в Утгард, по капле выдавливает из него разведданные и наконец вербует, как по учебнику. Может, немного пыток. Почему не пытки? Одина же они пытали, в конце концов.
В итоге Локи, послушного и трепещущего, как болонка, тоже снимают на видеокамеру, и Один после общенародной трансляции из Йотунхейма коротко заявляет: "У меня больше нет сына. Смерть предателю".
Взрыв патриотизма, покушение, убийство. Перебежчики долго не заживаются на свете.
"Может, – думал Локи, лихорадочно, плечом, стирая кровь, струящуюся на щеку из-под потревоженной повязки, – убить меня в том, втором случае послали бы вот этого же светловолосого громилу. Он выглядит достаточно профессиональным и достаточно тупым, чтобы не задавать вопросов".
Но он уже понимал, что если кто-то и послал за ним этого громилу, вряд ли это был Один. Тогда громила знал бы, кто он такой… Даже конспирация не помешала бы ему шепнуть: "Держись, высочество".
Нет, идиот был тут по собственной инициативе. Отец вовсе не собирался Локи выручать.
Ладно, плевать. Локи вполне был способен справиться и сам. Вернее, с помощью светловолосого громилы, который с забавной церемонностью представился ему уже в канаве: "Тор Фьергюнсон".
И тут же добавил, улыбаясь одними глазами: "Сэр".
Вскоре он должен был перестать говорить Локи "сэр", такая вот ирония… чья это любимая фраза? Совершенно вылетело из головы. Но сперва они подорвали танк. Ни тогда, ни потом Локи не понимал, как Тор это сделал, а тот обходился общими фразами, годящимися лишь для журналистов: мол, долго торчал напротив огневой полосы противника, изучил конструктивные особенности, это, мол, не сложнее, чем сунуть руку волку в пасть. Пара пустяков, если не испугаешься зубов. Бахвал проклятый.
А потом измотанные, но живые, они переползли через колючку нейтральной зоны и свалились в объятия своих. Тут уж скрывать личность принца не осталось никакой возможности. Двойная радость – его высочество спасен, а за нейтралкой догорает "Фенрир" – была искренней, но недолгой. Сперва пришлось пережидать обстрел, а потом застрекотал в рассветном небе лейб-гвардейский вертолет.
Его величество Один, тоже вполне искренний, упал на колени перед обколотым обезболивающими принцем, сжал его бледную руку (не забывайте о видеокамерах!), пообещал расплатиться с йотунами сполна… А уже через неполных четверть часа производил в капитаны бравого Тора Фьергюнсона и награждал медалью за отвагу.
Через пару часов спрашивал в вертолете:
"Фьергюн? Это ведь женское имя?"
И Тор отвечал ему: "Да, сэр, я никогда не знал своего отца и, честно говоря, не пытался узнать, он довольно некрасиво с нами поступил".
...И в итоге часов через шесть, может быть, или через восемь (кто думает о времени, когда тебе на голову накладывают швы?) Локи осчастливили еще одним известием.
"У тебя, – сказал ему Один, – есть брат. Такая вот ирония".
И больше ни "сэра", ни "высочества" Тор Локи не говорил.
Локи ему, впрочем, тоже.


Преподобный ждал в машине. В чудовищном внедорожнике, больше похожем на танк, чем на приличествующее духовному лицу средство передвижения. Огромном и черном, как и он сам.
Автоматчики из КСО напряглись, когда Тор посторонился и пропустил Локи в приоткрывшуюся дверь. Мало ли, вдруг внедорожник взревет, стартует с места – только его вместе с ценным заключенным и видели! Тор успокаивающе кивнул, чуть прищурясь. Не дрейфьте ребята, мы только поболтаем с милейшим Хеймдаллем, никаких эксцессов.
Хотя куда уж дальше? Его величество Один, царь Асгарда, похищен собственной дочерью из собственной резиденции… А мятежник Локи ходит без наручников! Мир определенно сошел с ума, представить еще какие-то эксцессы хуже этих было выше сил человеческих.
Локи даже пожалел бравых ребят, он сам когда-то командовал почти такими же и отлично их понимал.
Но тут же и думать о них забыл, столкнувшись взглядом с золотыми глазами преподобного.
Хеймдалль был весь черный и золотой – как государственная эмблема Асгарда, золотой ясень на черном поле. Мифическое мировое древо, связующее миры... А также вполне прозаическое напоминание о пытках, которые Один претерпел от йотунов на заре становления асгардской независимости. Там, на пыточном столбе, он и потерял глаз. А позже со свойственной ему иронией сделал дерево своим знаменем.
Под этим знаменем Асгард выиграл войну, захватил выгодные территории, оттеснив йотунов на север, узаконил царскую власть, отстроил столицу… И создал новую религию, которую Хеймдалль и представлял. Точнее, они с Одином и представляли.
Пока Один еще не попал в ту задницу, в которую он попал, конечно.
– Вы быстро узнаете новости, преподобный, – сказал Тор, залезая в джип.
Он плюхнулся на сидение рядом с братом, и Локи, надеясь, что его лицо выражает достаточную степень недовольства, аккуратно и чуть демонстративно отодвинулся.
Тор по своему обыкновению не обратил внимания.
– Меня называют Всевидящим, – мягко напомнил меж тем Хеймдалль. И тут же успокоил обоих принцев, настоящего и нет, снова не разобрать, который какой: – Но моих средств оповещения более ни у кого нет. Так что можете не бояться насчет слухов.
– Пока, – без голоса уронил Локи. И Хеймдалль повторил за ним:
– Пока.
– А вы о ней тоже знали, преподобный? – Этот вопрос навяз у Локи в зубах, свербил в мозгу, в той самой дыре, что оставил дятел-долото в палатке за йотунской нейтралкой. Невозможно удержаться и не задать.
– Он же сам сейчас сказал, что Всевидящий…
Самое неприятное в Торе было то, что никогда не поймешь: шутит он или взаправду настолько тупой.
– Да, знал, – сказал Хеймдалль, впервые на памяти Локи опустив перед ним глаза. – Я не был согласен с Одином по поводу ее заточения. Настаивал на казни.
– Ах! Милосердие никогда не было сильной стороной вашего вероучения…
– Споры об этике? Вы с ума оба сошли?!
Взорваться должен был Локи. Он чувствовал в себе готовность ко взрыву, к потоку злых, выстраданных в одиночной камере обвинений, к несвоевременному – как все, что он делал – бунту.
Но вместо этого орать на них с преподобным начал Тор. И они оба, принц и священник, отчего-то потупились, как сорванцы перед учителем. Наверное потому, что они оба были заигравшиеся во власть придворные интриганы, которые с ужасом понимали где-то внутри себя, что не удивлены случившемся и не напуганы, что они всегда готовились к чему-то подобному, что даже немножко рады: всего лишь Хела, всего лишь Один. Не бои на улицах, например…
А гнев и испуг Тора были настоящие.
Вот за что Один так его и любил. За настоящесть.
– Царя там, может быть, сейчас убивают! А мы сидим тут и рассуждаем об этике.
– Стой, братец, стой. – Локи всегда пользовался этим "братцем" в критических ситуациях. Тор запинался о "братца", как за порог, и его переставало нести. – Если бы она хотела убить его, то убила бы на месте…
– Она – личность склонная к театральности, – добавил преподобный. – Наверняка он нужен ей, чтобы сделать политическое заявление, устроить шоу.
– Что не помешает ей потом убрать его со сцены. – Локи не мог не пройтись по больному. Вышло с перебором: Тор побелел, даже в тусклом освещении салона было заметно. И крепко стиснул лежащие на коленях кулаки.
– Вот только, – сказал преподобный, и Тор буквально пошел на его голос, выпростал себя из боли, как из старой кожи, и с напряжением начал ловить каждый звук, чтобы наконец найти выход, – его ли одного она намерена линчевать на этом своем шоу?
До Локи дошло быстрее, и он придушено расхохотался, ладонью заталкивая смех обратно себе в глотку.
– То есть, все это не случайно? – спросил Тор. До него тоже доходило не слишком долго. – То, что я прикажу привезти Локи, ваш приезд… Ей этот джаз-бэнд нужен в полном составе.
– У нее было время, чтобы все продумать.
– Ей определенно помогали.
– Не сомневаюсь. – Преподобный сложил большие, сильные руки воина ладонь к ладони. Коснулся выемки над губой кончиками пальцев. – Меня называют Всевидящим, это действительно так, но, дети мои, я не всемогущ. Я могу лишь предполагать, чего она хочет: вас. Не только его, но и вас, может быть, также и меня, но я ей в руки даться не могу. Не потому, что не хотел бы прямо сейчас схватить ствол и броситься на помощь своему царю… Вы меня знаете. Я сделал бы это, не задумываясь. Но я должен найти ее помощников в столице, есть у меня основания думать, что кое-кто из них окопался в опасной близости от меня. Пресечь беспорядки. Сдерживать СМИ, если отсутствие Одина затянется…
– Стать во главе царства, когда все законные претенденты на трон перебьют друг друга? – подсказал Локи.
Тор, против обыкновения, на него не шикнул.
– Принцы… Юные принцы… – Хеймдалль вдруг коснулся их плеч широким отеческим жестом, почти обнял, почти прижал друг к другу и к себе, но не продлил движение настолько, чтобы оно стало невыносимо личным. – Я знаю, что Один сделал с вашими жизнями, во что их превратил, вы вправе не доверять мне как его ближайшему сподвижнику, не доверять ему, не доверять друг другу. Но доверяйте себе. Я не вижу иного способа спасти Асгард, кроме как взять наживку из рук вашей старшей сестры и пойти по ее следу. А вижу я, как вам известно, многое. Ваши сердца ведь тоже говорят, что это единственный путь, единственный шанс?
– Мое сердце говорит мне, что мы там сдохнем, – пробормотал Локи, стискивая колени. – Но я же и так смертник, верно? На меня можете рассчитывать, преподобный отец.
– Не стоит называть меня принцем. Локи законный принц, – буркнул Тор. – И даже после ареста им остается, я считаю. Официального суда с лишением его регалий ведь не было, если я ничего не пропустил.
Тут Локи, внезапно почувствовав, что бунт разрывает изнутри напополам с хохотом – как всегда несвоевременно, – что становится трудно дышать от смеха или от плача, крикнул брату в лицо плюющимся шепотом:
– Ты только про принца услышал из всей его речи, тупица?!


Стены потайной часовни сильно потускнели с тех времен, когда они с Одином следили за работой живописца и, два дурня под сорок с закатанными штанами и в холщовых фартуках, подавали ему то кусочки слюдяного золота, то палитру, то мастихин.
Один дурень был чернокожий солдат, еще не принявший сан священнослужителя, голову другого охватывала повязка. В углу сидела дочь второго дурня, двадцатилетняя, тонкая, как клинок, невозможно красивая, с перебинтованной рукой, и скупо командовала: "Левее, еще левее. Выше, выше, вот так".
Под талантливой кистью, среди смеха победителей и отрывистых приказов победительницы, возникала невиданной силы фреска.
На ней одноглазый мужчина в короне простирал могучие руки над всем покоренным миром, и был то уже не царь, не только царь, но и Бог. Как в дописьменные архаичные времена властвовали над людьми боги-жрецы.
За спиной Бога, не обретшего еще сына Локи, который теперь все понять не может, сын ли он вообще, не согрешившего с девой Фьергюн, – стоит златоглазый пророк. И сидит по левую руку двадцатилетняя волчица именем Хела. Пишется почти так же, как "ад". Разница в одной букве.
Хеймдалль разглядывал фреску, сильно щурясь. "Такая вот ирония", как любил говаривать его царь: у всевидящего в последние годы сильно сдавало зрение.
Лицо Одина, да и собственное лицо, не слишком-то занимали его. Обычное плакатное приукрашение, проникнутое то ли религиозностью, то ли патриотизмом… Но Хела… Ее он старался заучить, как молитвенный катрен, как таблицу умножения.
Только ее лик, так не похожий здесь на бледное пятно с камер наблюдения, зафиксировавших похищение царя, мог дать ему подсказку.
Кто способен был настолько проникнуться к ней жалостью или уважением, чтобы захотеть помочь? Или не жалость, не уважение, но некие идеи, которые концентрировались здесь, под расписными сводами, кое-где облупившимися, кое-где затертыми или замазанными побелкой… Великолепные идеи. Никаких компромиссов. Никакой жалости. Око за око. Жизнь за жизнь. Я не сломлена, я не слаба, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать каждый свой шаг. Старичок Один, алкая моих советов, снабдил меня тут проектором, записями собственных телевизионных выступлений, огромными кипами газет… Я прекрасно вижу, в какую бездну он влечет страну, погоняя и без того накренившуюся колесницу собственным эго.
Кого она могла обработать так?
Хеймдалль вздрогнул, глядя в нарисованные светлые глаза. И ответил сам себе: да кого угодно, даже самого Хеймдалля.
Но с другой стороны, на жажде политического реванша далеко не уедешь. Жажда реванша сильна только у Хелы, прочих ее помощников она утомила бы уже за пару лет. А побег готовили дольше – и очень тщательно.
Он беспомощно оглянулся. Часовня не хотела подсказывать ему. Лишь обвиняла да грызла холодом. Он впервые понял, насколько замерз, повел от локтей к плечам перекрещенными руками, точно обнимал себя, успокаивал. Но куда там! Беспокойство стало лишь сильнее. О Торе и о Локи, о накачанном наркотиками Одине с видеозаписи, который так послушно забирался в краденный бронетранспортер… О несчастной стране, которую Хела наверняка подставит теперь под удар.
Он сел на пол, как Тор совсем недавно, поднял и осмотрел несколько старых, прошлогодних и позапрошлогодних газет, которые Хела бережно копила, а потом разбросала в упоении и восторге хаоса. И взял за край смятый лист с нарисованным грубыми штрихами волчонком.
Камеры в часовне снова включили, и операторы, если они следили за видео, могли бы подумать, что с изображением какая-то лажа, помехи. Преподобный сидел совершенно неподвижно, с небольшим листком в руках, и тусклый свет играл на значке с золотым ясенем на его лацкане. Две минуты, три минуты, десять минут, вечность.
А когда Хеймдалль все же поднялся, лицо его просветлело. Сравнялось по вдохновенности с иконописным черным ликом на фреске.
Он что-то сказал с так неуместной в подземном храме усмешкой, однако звук снимался хреново, слов толком было не разобрать.
Что-то вроде: "Не страх, не жалость, и даже, вашу мать, не политика", но может, там не было "вашей матери", а было что-то подобающе церковное. Кто этих святых отцов разберет!


Все стало ясно, как день, когда они пересекли мост. Хлипкий дощатый мостик, за которым тропа становилась заметно уже, потом терялась в папоротнике и девясиле, а после исчезала совсем.
"Мы слишком далеко зашли, – вот что значил этот мост. – И если мы сделаем еще хоть полшага, будет слишком поздно поворачивать назад". А еще он значил, наверное: "Кое-кто из вас не вернется", но думать об этом было мерзко.
Локи и не думал.
Он перестал напрягать людей Тора, наверное, после того, как воспользовался своими связями в разведке и раздобыл для них БПЛА: быстро, тихо, никаких вопросов, опознавательных знаков, маркировки. Автономный взлет, автономная посадка, данные шифруются, даже военные не сразу поймут, что к чему, если перехватят. Это "Ведрфельнир", опытная модель. Вернуть на базу лучше к следующему отбою, но можешь не возвращать.
"Ты же военный преступник! – поразился Тор. – Почему люди, которыми ты уже не командуешь, так тебе помогают? Это же риск для них".
Локи скрипнул зубами, чтобы не сказать ничего гнусного ("Неплохо было бы, если бы тебе помогал хоть кто-то, братец"), и в итоге уронил почти равнодушно:
"Ну а ты почему меня вытащил? Это же риск для тебя."
Тор, тупица этакая, собирался даже что-то ответить, но вовремя сообразил – и промолчал.
Может, Локи и был мерзавцем, даже наверняка был, но находиться с ним в дружеских отношениях иногда становилось выгодней, чем во вражде. Вот почему их небольшой отряд: два принца, восемь ксошников и дрон – выглядел даже сплоченным.
До моста. Только до моста. А дальше начинался такой плотный лес с такой затрудненной видимостью, что даже БПЛА потерял след Хелы и ее людей.
Грустную железную птичку, повесившую начиненную электроникой голову, пришлось спрятать в лесу, прикрыв брезентом. А брезент они сняли – как не трудно догадаться – с бронетранспортера Хелы. Та оставила его на несколько часов раньше, судя по не успевшей подсохнуть грязи.
Люди бросали технику и уходили в лес. К темным зубчатым хребтам, за которыми начиналась демилитаризованная зона, а потом – территории Йотунхейма. Никуда Локи от этой страны своих предков было не деться.
– Они отстанут, вот увидишь, – сказал Локи тихо, когда перед мостом все перегруппировались, разобрали оружие, растерли по лицам камуфляжную краску. Он сидел на корточках, сматывая на локоть паракорд, и смотрел в сторону, так что услышать его мог только собеседник – Тор. Для прочих они вообще не разговаривали, занимались своими сборами.
Брат откликнулся не сразу. Какое-то время тер переносицу большим пальцем, словно грим уже начал раздражать кожу. Золотые лохмы он уже спрятал под шапкой и казался теперь старше и серьезнее, чем Локи привык.
– Так будет лучше, – наконец ответил он. – Это, в общем-то, только наша война.
– Очень пафосно. А если перевести с языка отбитых на голову идиотов на человеческий, будет: "Милая сестрица ждет там только нас и забавляться желает только с нами, остальные не проживут на ее поле и четверти часа".
Тор смолчал.
– Ну спроси меня, спроси! – потребовал Локи, когда понял, что он так и будет коситься в сторону сужающейся тропы и стены папоротника.
– Ладно. Почему ты думаешь, что мы окажемся на ее поле? Она ни разу не дала нам знать, что готовит сюрприз или что ее беспокоит хвост.
Паракорд был смотан, но Локи распустил его и принялся быстро и аккуратно переплетать его классической коброй. Пальцы двигались размеренно, ловко, будто сами по себе.
– Пока мы шли по ее следу, я все вспоминал свои детские учебники. Там было о ней несколько абзацев. Все, что связано с участием в войне за независимость дочери тогда-еще-не-царя, а также с их новодельной религией, не афишируется, но я же принц, я должен был знать… Не думал, правда, что она жива… И что старик все это время держал ее под землей.
– Я впервые услышал о ней от Одина. Он сказал, она была при нем карателем и палачом, поэтому, мол, он ее и...
– Ничуть не сомневался в узости твоего кругозора. И что он найдет способ выставить себя в лучшем виде, – Локи поднес конец шнура ко рту и затянул зубами узел на браслете, в который тот превратился. – Так вот, Тор. Все, что я о ней знаю, кричит на меня из каждого подходящего для засады угла: "Это не мы ее преследуем. Это она нас там ждет".
– Хочешь, чтобы я распустил отряд? Или позволил им дезертировать? Звучишь как предатель.
– Я и есть предатель, глупый братец, – тихо рассмеялся Локи. – Но ты ведь знаешь, что я прав. И что так надо.
К чести Тора, тот действительно это знал.


Она выехала на площадь не верхом, как от нее ожидалось, и не в парадном кабриолете, как ей предлагали. Она стояла на броне захваченного танка, над люком-лазом радиста, и держалась за ствол орудия: легко, играючи, будто ей ничего не стоило удерживать равновесие на горячей, глухо и ровно рычащей боевой машине. Точно это не у нее рука висела на перевязи. Точно не ее круги под глазами не брал никакой макияж – хоть обмазывайся тактическим гримом, как на войне.
Ей не рукоплескали, нет. Это было нечто иное. Над многотысячной толпой – не только на площади перед Башней правосудия, но и далеко за ее пределами – стоял стон. Море в сильный шторм. Пустыня во время самума. Любовью и неистовством можно было захлебнуться, они буквально врывались внутрь, забивали горло, разламывали грудную клетку.
Гудящая под ногами броня была любовью. Болезненно-ясное, выдраенное, отмытое с хлоркой небо было любовью. Тысячи глаз, тысячи рук, тысячи глоток, скандирующих ее имя, были любовью. Не всепрощающей и нежной, а дикой, жаждущей, живой.
Если любовь была кровью, она лакала бы эту кровь, как зверь.
Ей нужна была она вся. Вся до последней капли.
Отец стоял на верхней ступени лестницы Правосудия. Черная форма с зелеными выпушками, в противовес прежней, йотунской, с синими; непокрытая голова, белоснежная повязка, закрывающая щеку и глаз. Повязку он перестанет носить года четыре спустя, заменит стеклянным глазом, чуть менее пугающим и менее заметным. Но пока и он, и Хела выставляли напоказ свои раны. И готовы были даже к тому, что маловерные захотят погрузить в них персты. Вот только среди толпы, что собралась в центре Асгарда, не было ни одного маловерного. А если бы кто-то хоть заикнулся, что не во всем поддерживает линию Одина Бьерсона, его растерзали бы на месте… И Хела рукоплескала бы скорой расправе.
Для нее – только для нее! – отец соступил на несколько шагов ниже. За его спиной, за правым его плечом, шел чернокожий Хеймдалль, и на бархатной подушке в его руках покоились две короны. Одну, вороненую, хищно расставившую во все стороны шипы-хелицеры, Один возложил на голову ей, Хеле, возлюбленной дочери и главной военачальнице. А вторую Хеймдалль надел поверх его, Одина, повязки и преждевременно поседевших волос.
И они соединили руки, два генерала, два божества и золотоглазый пророк их.
Вокруг ревела толпа. И сыпались невесть откуда белые-белые лепестки…
Позже Хела спрашивала Одина, не особенно надеясь, что дождется ответа: "Так для чего ты тогда короновал меня? Если хотел ограничить мою власть – а это все равно, что отобрать, – зачем назвал меня святой перед всем Асгадом?"
И он отвечал ей, седой представительный мужчина за уютным столом – словно не было ни унизительного ареста, ни суда, ни якобы казни – и они просто проводили время в ресторане за партией в шахматы и чтением вчерашней периодики: "Это не я зарвался, дочь. Это ты обезумела".
Что правда, то правда. Она обезумела тогда.
Перемирие с Йотунхеймом еще не было подписано, основные декреты о сосуществовании двух государств, составлявших прежде одно, не приняли, и шаткое равновесие сил то и дело нарушали пограничные конфликты и вспышки агрессии в городах. Хела зверела каждый раз, когда об этом слышала. И почти всегда приезжала вместе с карателями.
Часто в подавлении мятежей требовалось участие военной техники, и тогда она пригоняла "Фенрир": тот самый трофейный йотунский танк, на котором когда-то торжественно въехала на парад. Самая старая модель. Сейчас на границах стоят "Фенриры" третьего поколения, этот был первым. И несмотря на то, что еще двоих его побратимов, захваченных в том же бою, разобрали по винтику, повторить совершенную боевую машину в Асгарде так и не удалось…
Свой танк Хела разбирать не позволила. Это был ее преданный пес, ее волчонок, она восхищалась его мощью и тем, что восставшие селения сдаются ей, стоит лишь взвиться пыли под лязгающими гусеницами.
А со сдавшимися селениями, между тем, разговор у нее был короткий. Ей выдавали зачинщиков. Она не особенно разбиралась, действительно ли эти люди призывали к бунту, агитировали за возвращение земель Йотунхейму, перегораживали дороги, шпионили, саботировали. Ей было достаточно формальности: на них показали односельчане.
Ее гвардейцы сгоняли народ сколачивать виселицы или строили их сами. А иногда и виселиц было не нужно, хватало крепкого дерева с длинным суком. "Моего отца они удостоили ясеня! – говорила она, прохаживаясь мимо жмущихся друг к другу арестованных. – Посчитали, что этого достаточно. И если вы думаете, что они устроили ему казнь через повешение, вы ошибаетесь. Они проткнули ему грудь штыком, по чистой случайности не задев сердце, выкололи ему глаз, а потом оставили истекать кровью на блядском дереве. Это устроили ваши драгоценные йотуны. Палачи и убийцы, которых вы так ждете. И я намерена сделать так, мальчики и девочки, чтобы вы никогда их не дождались!"
А после этого она отдавала команду "Вешать". Или команду "Огонь". Или, если партизаны чем-то особенно провинились и лежали на земле, заботливо обернутые в холщовые мешки и перевязанные пенькой, как подарки: "Техника – вперед. Гусеницы почистим на марше".
Затем трупы скидывали в ямы и закидывали землей, но не слишком тщательно. Над общей могилой ставили табличку "Валите в Утгард!", грубо намалеванную черной или красной краской. И Хела со своими безумными палачами исчезала в пыли. Она, как и прежде, стояла на броне "Фенрира", всматриваясь за горизонт. Там, впереди, где сейчас тянулись лишь дымы пожарищ, ей виделись тянущиеся ввысь небоскребы, гудящие эстакады, трубы заводов, аэропорты и стадионы, школы и жилые дома. Все это обязательно здесь появится, верила она. Рано или поздно. Когда мы вычистим йотунов со своей земли, загоним на север, отнимем у них все ресурсы… Вот тогда у нас с ними наконец-то будет мир. А пока они не воют от голода и не мрут от болезней, никаких компромиссов быть не может.
Как же она разозлилась, когда поняла, что Один совсем не против компромиссов… В Утгарде в результате военного переворота к власти пришел генерал Лафей. Беспомощное и коррумпированное йотунское правительство признали пресупным, выдали в Асгард, пересажали или казнили. На спешно созванной конференции новый царь и новый диктатор пожали друг другу руки, закрепили за Асгардом все захваченные в ходе войны территории и призвали к разоружению.
Война, казавшаяся бесконечной (до последней капли йотунской крови!) закончилась вмиг. И преступниками вдруг стали не партизаны, расклеивающие плакаты "За возвращение в Йотунхейм!" Теперь никто не мешал им действительно туда вернуться: для желающих переселиться на йотунские земли открыли коридоры на всем протяжении границы.
Преступницей стала Хела.
"Это не я зарвался, дочь. Это ты обезумела," – позже объяснял ей Один свои мотивы.
А она отвечала, накручивая на палец прядь длинных черных волос: "Но до того, как ты снюхался с Лафеем, ты был вовсе не прочь устрашать подданных безумной мной".
И это тоже была чистая правда. Пока не вмешалась политика, Один позволял ей расправляться с врагами государства так, как она считала нужным. Он был доволен ею. А она благоговела перед ним, любила его и мстила за его увечья. Идеальный союз. Жаль, что недолговечный.
В личном архиве у преподобного Хеймдалля сохранилось несколько пропагандистских видеофильмов того периода. Их должны были показать по центральному каналу, но из-за перемирия с Йотунхемом трансляции отменили… Там были и казни партизан: Хела, тонкая, высокая, в лесном камуфляже, стоит на броне, щурит глаза от солнца, но не надевает очки, потому что ей важно видеть каждый оттенок ужаса на лицах и настоящий цвет крови… Камера фиксируется на людях, которых подводят к столбам с веревками. Люди дергаются, ругаются, молятся, а им на головы надевают мешки… Объектив возвращается к Хеле. Красивое худое лицо. Измученные бессонницей глаза – крупным планам. Золотые ясени на погонах. И взмах рукой. А потом – только дергающиеся ноги и бьющиеся в конвульсиях тела. Где-то в толпе зевак плачет ребенок, но мать быстро затыкает его.
Там были и богослужения. Хела и Один в коронах, вороненой и золотой, с хелицерами и крыльями, восходят по ступеням к своим алтарям. За ними волокутся длинные плащи, а над спинками их тронов сияют позолоченные нимбы… С потолка храма сыплются белые лепестки, тут уж Хеймдалль знает, откуда, это для него не загадка. И почему-то среди восхищенной паствы вновь на миг слышится детский плач.
Но так же быстро обрывается.



Он остановил проектор, уронил руку с пультом и какое-то время просто безучастно смотрел на стену. На стене гротескным окном в несуществующий более мир замер финальный кадр: агитационная надпись "Восславим Асгард! Именем Одина, Хелы и Хеймдалля, пророка их!"
– Я знаю, что она сделает дальше, – раздался хриплый голос из-за колонны. – Не надо больше этого показывать, будь так добр, преподобный.
– Мне показалось важным, чтобы ты узнал и предысторию. Так куда меньше поводов ей восхищаться, верно?
За колонной кашлянули. Потом поскребли бороду. А потом Скердж вышел – не на свет, но из тьмы во тьму – потому что ради просмотра фильмов Хеймдалль погасил все огни в конференц-зале. Горели только зеленые лампочки аварийных выходов, да с экрана лился тусклый мертвенно-лунный свет.
– Ты, похоже, и правда Всевидящий… – вздохнул Скердж. Из одежды священнослужителя на нем были лишь белый воротничок да стола, и казалось, что это просто качок-охранник зачем-то вырядился святым отцом. Сейчас вот пошутит с преподобным, вернет ему облачение и снова займет свое место у двери с автоматом наперевес. – Я ведь не оставлял следов. Ни единой записи. Никого, кто мог бы проговориться.
– Я правда Всевидящий. – Хеймдаль не шевельнулся в кресле, но это стоило ему огромных усилий. Больше всего ему хотелось сейчас достать из кобуры под мышкой своей пистолет и наставить на Скерджа, пока Скердж не выстрелил первым. Или не придушил его голыми руками. Насчет его разбойничьей породы Хеймдалль никогда не обольщался. Как и насчет своей, впрочем.
– Я правда Всевидящий, но в данном случае просто угадал…
– Как?
– Ты потратил много усилий, чтобы все показывало на Тора… Ну как же: Один сделал его чуть ли не наперсником, возил и на ферму к своей нынешней любовнице, и поболтать с Хелой в подземной тюрьме… Вот только юноша оказался не настолько уж достойным доверия и продался Лафею. Похоже это на правду? Абсолютно. Беда в том, что Тору я верю. Да и принцу Локи верю, если на то пошло. Вернее, верю в его добрые намерения… Так что я стал размышлять дальше. Побег организовали не гвардейцы, сказал себе я, слишком уж все аккуратно, почти бескровно, ни намека на штурм. Стало быть, кто-то, кого могли вызывать к Хеле втайне от Одина и меня. Врач или священник. И, поскольку у меня нет приближенных врачей, я начал со священника. – Он помолчал, взглядом стараясь удержать руку на подлокотнике кресла и не дать ей дернуться к лацкану. – Лейб-медик, даже самый сведущий, ведь не сможет без предварительной подготовки занять руководящий пост в стране. А так как ловушка была рассчитана и на меня тоже, занятие руководящего поста подразумевалось.
– Я бы на твоем месте не считал, что избежал ловушки, – проскрипел Скердж. После войны была у него особая специализация, дело, которое Хеймдалль препоручил ему, потому что с трудом справлялся сам. Скердж исповедовал особо опасных преступников перед казнью. А в военное время, как говорят, эту казнь и осуществлял. Был палачом, карателем. Как Хела. Не удивительно, что они нашли общий язык.
– Но даже среди священства у нас с Одином много врагов. А еще больше тех, кого мог бы купить Утгард…
– Я не продаюсь.
– Верно. Я просто хочу пояснить, почему здесь ты. Не кто-то еще из высших духовных лиц, а ты.
Скердж начал обходить Хеймдалля по дуге. Наверное потому, что хотел для начала посмотреть в знаменитые золотые глаза, усмехнуться и сказать: "Не такой уж ты всевидящий, Всевидящий. Но посмотри, посмотри на свою смерть, пока можешь…"
Хеймдалль оторвал пальцы от подлокотника. Его уникальное зрение позволило разглядеть, что на коричневой, как и его кисть, обивке, остались влажные следы.
"Не надо, преподобный", – едва разлепившись, прошелестели губы Скерджа.
Рука потянулась к поле пиджака, отвела ее в сторону.
– Не надо, преподобный! – Если это была лишь мысль, то Скердж ужасно громко ее думал. Хеймдалль слышал его так отчетливо, так ясно… И так же ясно он ощущал, насколько сильно Скердж не хочет его убивать (ведь это – почти покуситься на святыню), как сильно злится, что его вынуждают делать это.
Пальцы нырнули под лацкан, и в руке Скерджа металлически щелкнул спусковой крючок. Он был сейчас в невыгодном положении относительно Хеймдалля. Четкий силуэт прямо напротив экрана. Даже если бы Хеймдалль не настолько хорошо видел в темноте, ему все равно не составило бы труда выстрелить прицельно. Пожалуй, у него даже могло появиться преимущество…
Но вместо пистолета он вытащил из нагрудного кармана смятый блокнотный лист. И уронил руку с ним на подлокотник кресла.
Вспышки не расцветила черный силуэт. Не потянуло запахом нагара, и отработанная гильза к ногам не упала. Скердж прерывисто дышал, смотрел уже не поверх прицела, а в сторону, на набросанный скупыми прерывистыми линиями абрис неуклюжего волчонка.
На лице у него цвели искаженные алые буквы "нем" – часть слова "именем" с экрана.
– Сидя в той часовне, где ее продержали двадцать лет, я думал, – тихо проговорил преподобный, – о том, чем же она смогла купить врача или священника… Деньги, женщины, власть, кресло старины Хеймдалля. Все это, конечно, имеет значение. Здесь, под ясным солнцем и открытым небом. А там, под непрощающими взглядами Бога и Богини в них нет никакого смысла. Лишь этот листок что-то да значит… Она ведь рисовала нечто бесконечно для себя дорогое и навсегда утраченное. Я знаю, что ты потерял жену. Что именно поэтому принял сан. Но потеря до сих пор тебя мучит… Я думаю, Скердж, что ты лучше, чем о себе думаешь.
– Брехня, – отмахнулся тот.
Хеймдалль едва не зажмурился, даже несмотря на железную выдержку: отмахивался Скердж рукой с пистолетом, а пистолет был снят с предохранителя.
– И все же ты не стреляешь.
– Турсы тебя разбери, преподобный! Я убеждал себя, что дело, конечно, во власти и в женщинах, и в том, чтобы стать наконец с тобой вровень… Но на самом деле она действительно разбередила мои раны. Три года, – три! – я тащил на себе все это, потому что хотел вернуть ей ее "Фенрира"! А сегодня ты показал мне, что такое ее "Фенрир".
– Капитан Тор Одинсон у нас специалист по подрыву "Фенриров". – Хеймдалль позволил тени улыбки прокрасться в голос. – Пожалуйста, помоги ему выполнить свой долг и на этот раз.


К ночи они остались одни. Локи не успел заметить, когда исчезли последние сопровождающие, хотя следил очень внимательно. Полевого опыта ему все-таки недоставало. Служба в разведке помогает заранее угадать, кто и в каком порядке дезертирует, но не отследить сам маневр. Первый отошел отлить. Второй просто отстал десяток шагов и стоял в тумане, пока тот окончательно не поглотил его и не отрезал от отряда. Третий озвучил желание сняться с миссии вслух, и Тор безропотно дал добро.
Лес больше не смыкался над головой, поредел, но от этого было не легче. Ветер высокогорья трепал лапы сосен, пронизывал до костей, заставлял проклинать себя за собственное же сумасбродное решение: покинуть уютную камеру в загородном особняке, – даже не в тюрьме ведь, нет, – и отправиться за Тором в этот безумный поход.
Тут, наверху, было почти так же холодно, как внизу, в часовне Хелы. И почти так же страшно. Потому что, осознав, что пропустил исчезновение последнего бойца КСО и остался наедине с Тором и лесом, Локи по-настоящему почувствовал близость смерти.
Он видел ее и раньше. В плену у йотунов, закованный в наручники, измученный разрывающей болью в ране, он слышал неподалеку ее тихое дыхание. И когда ждал, что наемный киллер вот-вот выстрелит в отца, он тоже ощущал за плечом чужое присутствие, холодное и немое.
А когда заговор раскрылся, и ему заламывали руки и роняли мордой в пол, он, если бы поднял голову, увидел бы почти около носа мыски ее начищенных туфель…
Но только сейчас смерть не таилась позади. Она вела их маленький отряд из двух сироток-братьев. Вон там, впереди, в темноте, то и дело мелькал ее тактический ранец и осыпались камешки под протекторами берцев.
– Я знаю, где можно сделать привал, – вдруг окликнул его Тор. Голос прозвучал непривычно тихо: обычно Тор говорил зычно, точно гудел в пустую бочку, а сейчас это был почти шепот.
Только потом Локи сообразил, что дело в поднимающемся ветре. Это он относил слова в сторону.
– Неужели ты и до этих мест добирался? – пожал он плечами. И тут же кашлянул в кулак.
С его словами ветер поступил еще хуже: превратил их в комариный писк, в ломающийся голосок подростка. А впрочем, ветер тут был не при чем. Это Локи сам со страху заговорил фальцетом.
– Я – нет, но слышал об этой тропе. И что тут есть метки, по которым можно найти хижину… сторожку...
– В этой сторожке нас может поджидать кто угодно. Хищник. Повстанцы. Сестра.
– Она ушла гораздо дальше. Двигалась, не сворачивая. У меня на планшете есть последние фотки с "Ведрфельнира", посмотри, если забыл. К утру пересечет границу, а мы только поднимемся на перевал, даже если всю ночь будем идти.
– С ней больной старик. Мы можем ее нагнать.
– Не думал, что это я буду тебя уговаривать.
Локи метнулся в сторону с быстротой молнии. Схватил Тора за воротник, потянул так, что тот начал задыхаться.
– Слушай сюда, капитан, я к твоему сведению, не слабак. Я могу идти ночью и буду идти, сколько нужно, чтобы догнать эту тварь и вернуть все как было. Может, я и желал смерти старику, но только не такой и не от рук этой вшивой бывшей святой! Так что прекращай квохтать надо мной, как мамочка.
– Я не квохчу… – сказал Тор, бессмысленно моргая, и в мертвенном, не делающем ветреную ночь ни на тон светлей звездном сиянии Локи каким-то образом разглядел дрожь его ресниц. – Но если то, что писали в твоих учебниках, правда, нам обоим нужно быть готовыми... Готовыми к… Ко всему, короче, быть готовыми. Если идти всю ночь, к утру мы выдохнемся, и она передушит нас, как котят.
– То есть, ты тоже устал?
– То есть нам нужен привал. И сейчас есть возможность сделать его не под елкой, а под приличной крышей.
Локи уснул бы сейчас и под елкой, честно говоря. Даже на холодных камнях бы уснул.
Но впереди скалился из-под каски скуластый череп его (их) смерти. Смерть манила за собой, в темноту, в холод, в вечную ночь. Следовать за ней было нужно. Но так отчаянно не хотелось…
Локи сглотнул, с трудом отводя глаза от черного провала впереди, едва присыпанного крошевом звезд поверх хвойной ряби, а потом преувеличенно панибратски хлопнул Тора по плечу.
– Прости, что окрысился. Веди.
Умирать после нескольких часов сна под приличной крышей, по его мнению, было правильнее и честнее. А уж если удастся согреться горячим порошковым чаем…
Интересно, эта орясина догадалась забрать сухпайки у кого-нибудь из КСО?


– Я только одного понять не могу, зачем ты все это затеял? Вот она… У нее были причины. А ты?
Огонь на спиртовой таблетке был разведен, чай заварен и выпит, галеты разделены пополам и часть сбережена на утро… Можно, казалось бы, приятно скоротать несколько часов, свернувшись клубком в углу сторожки и сопя в приклад, но нет! Тору именно теперь потребовалось поговорить. И не о чем-либо приятном, отнюдь. А о мотивах Локи поднять мятеж.
Локи несколько раз глубоко выдохнул и вдохнул, стараясь как можно убедительнее изобразить спящего. Не вышло. Взгляд Тора сверлил ему пятки.
Это ощущалось настолько невыносимо, что в конце концов он сел, мрачно нахохлившись, и ответил на взглядом на взгляд – как ударом на удар. К его удивлению, Тор потупился. Снова, выходит, не обвинял. Искренне хотел узнать.
Это бесило еще больше, честно-то говоря.
– Давай начнем с того, что и у нее было не особенно много причин, – вкрадчиво сказал он. И тут же подытожил, намеренно грубо, с солдатской прямотой, которую подцепил на передовой, как цепляют гонорею и сифилис: – Она сумасшедшая баба с огромным эго, которое превосходит по размерам даже ее яйца, если ты еще не понял. Не героиня, а террористка. Там, где надо бы подумать о государстве, она думала только о себе, о своих амбициях, утратах, боли… И это, видимо, у нас семейное.
– Ты не такой.
– Что?
– Ты не как она, не уничижайся… – "Нет такого слова", – чуть не перебил его Локи, но промолчал, оглушенный. – Поэтому я и хотел узнать. У тебя ведь было все. Ну там: семья, детство, лучшее образование из возможного…
– О, я слышу зависть в голосе бедного сиротки? – Ухмыляющийся рот едва не свело оскоминой, столько неискренности и приторной злобы было в этих словах. Вот уж в чем-чем, в в зависти Тора обвинить было нельзя. Достаточно вспомнить, каким обалдевшим он выглядел, когда открылось его родство с царским семейством. И как ничего для себя не выгадывал потом…
К турсам все это.
– Наверное, по сравнению с твоей жизнью на ферме, моя и правда кажется идеальной. – А теперь в голосе слышались виноватые нотки, как будто Локи вновь было за что извиняться! Он с дрожью осознал, что возненавидит себя потом за все сказанное, но говорить хотелось сильнее, чем анализировать. Все на него накатывало несвоевременно: и смех, и обиды, и нужда выговориться. Похожее на "облегчиться" слово и ощущалось так же.
– Но я не был счастлив ни единого дня. Не могу сказать, что старикан был со мной жесток, он даже меня иногда замечал – и, ты прав, дал образование, позволил сделать карьеру, пустил в армию и вроде как был рад, что я не умер в плену. – О том, что сильнее Один был бы рад, если бы Локи там все-таки умер, а еще лучше: сначала опозорил бы себя, а умер потом и какой-нибудь не самой приятной смертью, – он решил пока промолчать. – Но обращался он со мной… как бы тебе объяснить… так, что я до сих пор не уверен, что он заделал меня с йотуншей в период Длинного перемирия, когда то и дело мотался в Утгард… А не украл, например, у Лафея, чтобы тому насолить. Я ему был чужой. Неудобный. Неправильный, слишком задумчивый, мало интересующийся войной и оружием, плаксивый – а стоит взглянуть построже или пригрозить, уже слишком плаксивый. Больше похожий на девочку, причем ябеду и подлизу.
– Не уничижа…
– Закрой рот и дослушай, мы подходим к самому интересному. Хуже всего, что он не во всем был неправ. Я был той еще сучкой тогда, да и теперь остаюсь. Видимо, мне хотелось окончательно разочаровать его, но к искусству у меня никогда не лежала душа…
– Я знаю эту цитату, – тоскливо сказал Тор. – Только ты ее перевернул. Не продолжай, пожалуйста.
– Захлопнись, Тор. Понравиться отцу я не мог, как ни пытался, поэтому решил стать в его глазах… кхм... глазу, полным парией – и закрутил роман со своим охранником. "Закрутил роман" я подчеркиваю, чтобы ты не думал, что мы сразу бросились в койку. Когда один боится потерять работу, а у другого не слишком много опыта в соблазнении, все получается донельзя нелепо, даже вспоминать стыдно. Потом пошло лучше. Настолько, что старика я разочаровал по-настоящему. Насмерть. На мою смерть. Видишь ли, он, кажется, не до конца понимал, за что меня так не любит. Сейчас я догадался: потому что я не Хела и тем более не ты. А тогда мы с ним изобретали миллион поводов и причин, чтобы хоть как-то объяснить это самим себе. И вот – нашли идеальную. Что-то настолько мерзкое, чего он простить так и не смог… да и не сильно старался. Это дало ему повод, понимаешь ли… Вернее, это перетянуло чашу весов. У него в отношении меня были чаши "Как-нибудь притерплюсь к Локи" и "Локи должен умереть". Я подкладывал и подкладывал соломинки на вторую, и наконец она опустилась к самой земле.
– Что значит "Локи должен умереть"?
– То и значит! Я не годился в сыновья, я не годился в цари, я вообще никуда не годился. А у него еще могли быть дети. Или хотя бы более достойные преемники. Я всегда ему мешал, понимаешь? – Мысленно он обругал себя придурком: не хотел говорить об этом, как же! А сам топтался и топтался вокруг запретной темы, как лиса вокруг приманки. Ну, получай теперь капкан на любопытный нос. Тор влюблен в своего Одина как в божество, да еще и никогда не знал отца… Что делают, когда столь драгоценный предмет очерняют в твоих глазах? Правильно: посылают очернителя подальше, и это еще самое мягкое.
Кстати, а почему Локи так важно, пошлет его Тор или нет? Что за телячьи нежности?
– То есть, когда ты попал в плен из-за отсутствия огневой поддержки с воздуха, это была не…
– Это была не случайность и не халатность полевого командования. Приказ пришел сверху. Я знаю, Тор, я разведчик, я копал и докопался. Может, это был порыв. Может, он даже раскаивался в содеянном. Когда меня грузили в вертолет, а он все не мог отпустить мои руки, он совершенно точно раскаивался. Но приказ, Тор. Он был. Приказы – не стечение обстоятельств, их не отдают кивком или пожатием плеча. Их, Тор, приходится произносить вслух. И я, и ты это знаем.
Локи и сам не заметил, как вместо ленивой сонной позы занял настороженную, как вцепился в пол и в свое колено, чтобы не вцепиться в винтовку, как начал пожирать глазами плохо различимое в темноте лицо брата (только белки светятся и щетина золотится), пытаясь разобрать если не его эмоции, так хотя бы движения губ. Понять, когда он начнет произносить "Это ложь!" или "Ты говноротый слизняк", или что-нибудь про заднеприводных.
Но Тор молчал. Его лицо вообще ничего не выражало.
По ногам потянуло сквозняком, и Локи вдруг снова осознал, как же ему на самом деле страшно. Пуля в лоб – так себе лекарство от страха, но даже пуле в лоб от Тора он сейчас обрадовался бы больше, чем этому молчанию.
– Ну спроси меня, спроси, – выдохнул он наконец без голоса. Фраза была этаким ритуальчиком, детской игрой, хоть совместных детских игр их и лишили в прошлом. Ее удалось произнести почти без дрожи в голосе. И без отчаянно несвоевременных слез.
– Выходит, ты просто выживал?
Спросил какую-то ересь, честное слово! Локи чуть было не послал его сам, даже открыл рот, чтобы выдать яростную отповедь. Разве так выживают, братец? Разве спасающие свою шкуру вписываются в заговор, приплачивают террористу-смертнику, угрожают Тайному совету, коронуют себя, не дождавшись даже смерти венценосного отца, и садятся на трон? Локи никогда не было достаточно просто уцелеть, он хотел признания, хотел власти, а с появлением Тора власть начала ускользать из рук… Вот он и делал все возможное, чтобы ее удержать. Как Хела, когда ее отозвали с передовой из-за перемирия. Такой же эгоист и мудак.
Но вместо всего этого он тихо пробормотал, смаргивая что-то ужасно мокрое и горячее, мешающее смотреть:
– Вот только я не выжил.
А Тор неожиданно оказался рядом, большой, горячий, по-особенному пахнущий камуфляжным рип-стопом, сел, обнял Локи, и стал баюкать его в объятиях как ребенка.


Плато открылось перед ними внезапно. Не плато даже, язык скалы, который вдавался в пустоту над ущельем, как хорошая посадочная площадка для вертолета или мелкого самолета. Может, йотуны в лучшие для себя времена так ее и использовали. Локи не находил следов человеческого присутствия, сколько ни окидывал взглядом местность, но у него все-таки не был так уж хорошо наметан глаз… По сторонам он смотрел, чтобы не смотреть на Тора. Боялся увидеть, какое у него сейчас лицо. Ему и зрелища в часовне хватило с лихвой. Он не хотел больше быть свидетелем того, как Тор истекает кровью где-то в глубине себя, оставаясь внешне спокойным, собранным, профессиональным.
Сам Локи этого не умел. Ни молча истекать, ни быть профессиональным. Поэтому больше всего ему сейчас хотелось закричать.
Но ветер на плато рвал волосы, одежду и обрывал дыхание с такой силой, что крик просто застрял бы у него в горле.
Нет, не могло это плато быть посадочной площадкой. Для самолетов, которым нужен значительный разбег, точно. Потому что почти у самого края каменного выступа росло дерево. Оно именно росло и было именно деревом, его не выстроили тут, как виселицу или дыбу. Хела, должно быть, заранее знала, куда направляется. Она, наверное, выстроила в своей голове целый подробный маршрут к этому месту и сверялась с ним, как с GPS. Если очень долго сидишь в одиночке, хочется дать своим мозгам хоть какую-то работу. Локи отлично это знал, а ведь срок его заточения был гораздо меньше, чем у нее.
"Прости, сестричка, – сказал он ей мысленно, прикрыв слезящиеся от ветра глаза. – Как бы я хотел знать, что ты жива, как бы хотел помочь. Может, ты бы не сделала всего этого, если бы я тебе помог".
Он трудно сглотнул и докончил мысль: "Но поскольку ты все это сделала, ты сдохнешь".
В спину смотрел его личный безмолвный призрак, и на ум само собой пришло: "Я – тоже. Но потом. Потом".
– Вы что-то задержались, принцы! – прозвучал ее голос. Глухой, но отлично различимый за ветром, потому что она привыкла отдавать им команды своим солдатам. Скрипучий, насмешливый, но при этом приятный, будто при желании она могла и ласкать им – но очень редко этого желала.
– Ты прав, она сумасшедшая баба, – едва слышно сказал рядом Тор.
А потом Хела выступила на простор, слегка погладив ступню голого распятого старика, свисающую на уровне ее лица. Ствол дерева больше не прикрывал ее, и, если бы не ветер и если бы не расстояние (а особенно – если бы не страх попасть в Одина), можно было бы попробовать ее снять. Локи не рискнул бы, но Тор, наверное… А впрочем, ничего бы это не дало. Они оба не знали, сколько у нее людей и где они залегли. Если погибнут сейчас, у старого пердуна не останется ни единого шанса. А они оба забрались сюда для того, чтобы у него появился шанс.
– Пришлось побегать за тобой, – бросил Тор, пожав плечами с восхитительным равнодушием. Как будто ему вообще не было никакого дела. Пришлось и пришлось. Побегали и побегали. С кем не бывает? Локи, которого все и всегда задевало всерьез, и так не умел тоже.
– Давайте проясним прямо сейчас, чтобы не отвлекаться. – Она рассматривал ногти, словно за ее спиной не висел на корявом столетнем стволе такой же корявый и почти столетний царь. Белый, в цвет собственных седых волос, но без следов крови на теле и, может быть, еще живой. – Отсюда уйдет только один из вас. Не двое. Не трое. Только один. Это будет тот, кто примет мои условия и докажет мне свою лояльность. Если вы по каким-то причинам не захотите это сделать, что ж… – Она отпихнула камешек носком берца, он отскочил от скрюченного черного корня и улетел в пропасть. – ...не уйдет никто.
– Сними его с дерева! – заорал вдруг Локи. Даже сам от себя не ожидал такого порыва. – Ты же его убьешь!
– Нет, сердечко мое, – нежно сказала Хела. – Это один из вас его убьет.


А потом она объяснила правила.
Как если бы старшая девочка учила их играть во что-то посложнее пряток и салочек. Они все никак не могут втемяшить себе все условия, глупые, дубинноголовые мальчишки, но она повторит еще разок, так уж и быть.
Одина однажды уже попытались казнить подобным образом, говорила она. Йотуны суть дикари, крепко держатся за собственные обычаи, и распинать опасных преступников на деревьях – в их дикарской крови. Хела когда-то спасла отца от этой казни, но раз все они возвращаются к тому, с чего когда-то начали, он вновь пришпилен к ясеню, как бабочка к листку. В прошлый раз йотуны сперва вырезали ему глаз, а потом воткнули штык под ребра. В этот раз все будет – она надеется, – куда быстрее и чуть надежнее.
– Вот импровизированное копье! – она взяла в руки массивную палку с черным от копоти заостренным концом и показала братьям. – Я сперва думала о пистолете, но раз вы изволили задержаться, вырезала из молодого ясеня копье и обожгла на костерке. Один из вас получит его и сможет воткнуть в отца. А второй либо кончится до этого, либо его прикончу я. Мне все равно, кого оставлять в живых, так что решите сами. У вас минут десять, не больше.
Она лениво глянула на часы и изобразила зевок.
– Ой ли! – фыркнул Локи, вдруг, непостижимым для себя образом успокоившись и перестав дрожать. – А что насчет объяснить все правила до конца? Например, про камеру или на что там нас будут снимать. А еще про вертолеты из Утгарда, которые сюда прилетят.
– Верто… что?
– Тор, не будь глупцом. Конечно же, она выбрала это место не случайно. И вовсе не потому, что у нее приятные воспоминания о предыдущей казни. Это посадочная площадка. Мы на территории Йотунхейма, утром перешли границу… И даже если она никого не оповестила, – во что я не верю, – о нашем инциденте уже известно. Лафей наверняка выслал сюда птичек. Мы услышим их с минуты на минуту.
Тор грязно выругался. И захохотал.
– То есть это реалити-шоу? Опять? У вас это, что, семейное? Камеры-камеры-камеры, ложь-ложь-ложь. Она, значит, вытаскивает нас сюда, кто-то из нас клюет на ее бредни, протыкает царя, а потом она выставляет себя героиней, мол, мятежник Локи или нетерпеливый Тор перешли все границы разумного в своем коварстве… Благородная Хела с одним из братьев пыталась все поправить, но, увы, братцы пали. Один мертв, а она не держит на Утгард зла. Йотуны, мол, все равно не причинили ей столько бед, сколько самые близкие…
– Лафей верит ей, почему нет? Он умен, но мстителен и жаден. А она ведь передает ему тело бывшего друга-врага плюс двух мертвых принцев. Сдает оружие, едет в Утгард, пока ее подручный или подручные в Асгарде расправляются с Хеймдаллем, идет на территориальные уступки.
– И берет власть. – Локи шутливо развел руками, хотя ему вовсе не было смешно. – Она это умеет.
– Царица Асгарда-Йотунхейма. Два государства снова одно. Никаких больше компромиссов. Я бы даже поаплодировал тебе Хела, если бы не считал тебя на голову отбитой фанатичкой.
– Как будто мне нужны твои аплодисменты… – Сестра даже не изменилась в лице, пока они обменивались репликами перекрикивая ветер. Разве что на Одина то и дело взглядывала, да боролась с зевотой. – Я что-то не поняла, вы считаете, теперь все закончится? Раз вы все так здорово разгадали и описали, старичка можно снимать, занавес опускать, поклоны, цветы, "Браво!" из зала?
– А нет?
Локи, как и во всем прочем, уже не мог остановиться: начав изображать из себя клоуна, изображал до конца.
– Нет. Вам придется его убить. Или это сделаю я. Но совсем не так милосердно, как могли бы вы.
– Ты это называешь милосердным?
– Быстро, – уронила Хела. Она швырнула свою палку в их направлении, и та, подпрыгнув пару раз с деревянным стуком, подкатилась почти к самым ногам Локи.
Хеле достало одного движения, чтобы вытащить из набедренной кобуры длинный слегка зазубренный нож. Нож она продемонстрировала висящему Одину. Наверное, видела со своего места то, чего не видел Локи, шевеление пальцев, может быть, движение ребер при дыхании, дрожь ресниц.
– Око за око, – проскрипела она почти любовно. – Боль за боль.
– Ты его не коснешься! – закричал Тор. Он почти рванулся вперед, но Локи схватил его в охапку прежде, чем дурня прошила очередь.
– Не подставляйся, слышишь. Не вот так, – зашептал он Тору в пушистый затылок. – Терпи. Терпи. Терпи.
– Я жду, мальчики, – кивком указала на копье Хела.
А потом Локи увидел, как по светлым волосам Тора пляшет алая точка лазерного прицела.


– Нет, Локи! Нет! Ты этого не сделаешь, ты не посмеешь.
– Еще как посмею. Что мне терять?
Он прыгнул вперед в попытке схватить копье. Тор бросился следом, чтобы придержать его за пояс. Не сумел, получил локтем в переносицу и отшатнулся, но успел отшвырнуть проклятую палку самому краю обрыва. И дышал теперь загнанно, прижимая ладонь к расквашенному надбровью. В ладони копилась темная кровь, постепенно просачивалась меж пальцев.
Локи начал обходить его по дуге, сжимая и разжимая кулаки, опасно сутулясь: готовый в любой момент защищаться или нападать.
У Хелы на лице цвело теперь искреннее удовлетворение. Она больше попусту не разглядывала ногти. Она крутила в тонких крючковатых пальцах стеклянный глаз, и Локи ни за что не хотел бы хоть раз в жизни вспомнить, как именно она его достала.
– Сестра! Я знаю твою историю, – крикнул он Хеле, когда понял, что Тор не продолжит драку прямо сейчас, что ему надо отдышаться и унять кровь. До копья оставалось не больше пяти шагов. До края обрыва – шесть. Ствол дерева прикроет от первой пули. От рикошета и второй не прикроет ничто. – Думаешь, со мной они обращались лучше? Мне тоже пришлось узнать, что такое унижение, прогуляться в наморднике, посидеть взаперти. Может, у нас получится найти общий язык? Кто бы тебе не помогал, моих связей и возможностей у него точно нет.
– Локи, замолчи.
– Мне и так слишком долго затыкали глотку. Иногда в прямом смысле. Хватит. Если я сделаю, что ты хочешь, Хела, ты оставишь меня жить?
– Тва-а-арь! – Тор кинулся на него, намереваясь сшибить с ног своим весом, Локи отскочил, успел вскользь ударить коленом в подбородок. Они оба навзничь упали на землю, но тут же вскочили, как коты во время драки. До копья оставалось три шага. Ствол и корни уже немного закрывали их от снайперов. Если стрелков столько, сколько определил Локи, конечно. Не больше. И они именно на тех позициях, которые он вычислил.
Тор держался на ногах теперь с большим трудом. Кровь все еще текла из ссадины над переносицей. А от удара коленом наверняка кружилась голова.
– Даже не знаю, сердечко… – Хела наконец-то прервала свое занятие и соизволила ответить. – У тебя точно должен быть еще хоть один туз в рукаве. Потому что пока я не вижу ни одной причины не столкнуть тебя с обрыва. Я совершенно тебя не знаю. У меня нет родственных чувств. Даже к нему, – она шаркнула ногой в направлении Тора, – у меня их больше. Он-то ко мне приходил.
– Жаль, не пристрелил, пока была возможность, – сплюнул кровью Тор. Хела рассмеялась.
– Ну так что, маленький братик? Есть у тебя что-нибудь ценное или ты совсем бесполезен?
Локи отступил на шаг назад. К копью. Чуть опустил ресницы и дал прокрасться по губам мечтательной улыбке, такой ужасающе нелепой в их положении: у Тора лицо полосатое от краски и крови, Хела любуется глазом, площадку держат на мушках не менее двух стрелков, а по бледной щеке Одина в вышине ползет багряная слеза.
– Лафей – мой отец, – звонко крикнул он Хеле в лицо, пока пальцы, словно бы живущие собственной жизнью, нервно дергали браслет из паракорда на запястье. – И он об этом осведомлен. Думаю, я был чем-то вроде залога мира между ним и Одином. Если бы ты так не измучила старика, он бы мог подтвердить.
– Смахивает на блеф. Почему же он тебя тогда не отбил и не забрал обратно, когда Один нарушил мир?
– Ждал, пока я совершу переворот, конечно. Все к тому шло. Зачем бы он стал мешать?
– Не верю.
– Убей меня. Он скоро будет здесь, а я буду мертв, и ты увидишь, как он после этого станет тебе доверять.
– Ого. Даже если ты блефуешь, у тебя есть зубки, – хищно осклабилась она. Локи подумал, что у нее ухмылка людоедки из старых жестоких северных сказок. – Хорошо, я подумаю.
– Да ты обезумел! – Тор оттолкнулся от каменистой площадки и швырнул себя вперед, как снаряд. В этот раз Локи не успел отступить, и они сшиблись. Когда такое происходит с тобой впервые, очень хорошо запоминается каждое ощущение. Локи никогда не забудет, как врезалась ему в грудину грудь Тора, как из него вышибло весь воздух, будто из медицинского мешка с кислородом… То есть, он думал, что весь. Но вслед за этим он упал спиной на камни, и вот тут-то воздуха не осталось совсем, а позвоночник, кажется, чуть не проломил грудную клетку.
– Даже если мне придется убить тебя, Асгард ты не предашь!
Тор оказался сверху и принялся молотить Локи по лицу, иногда попадая вместо него по камням, но, похоже, не замечая боли.
Он может превратить руку в кровавую кашу, но убьет, – пришла мысль. Стало страшно: липко, холодно, по-настоящему. И Локи, собрав все силы, скинул его с себя. До копья осталось всего ничего. Шаг-полтора. Использовав тело противника как опору для толчка, Локи потянулся туда. Но Тор не растерял хватки – и они покатились по камням, рыча, вопя, проклиная друг друга, забрызгивая кровью, но не разжимая объятий.
Они дрались у самого края пропасти, поминутно задевая копье, едва не подминая его под себя, но, казалось, совершенно о нем забыв. И в какой-то момент, прежде чем Хеле надоело и она решила исход поединка пулей или ножом, Локи высвободил руку из-под Тора, сжал древко в кулаке и изо всех сил ударил брата в висок. Окровавленная голова мотнулась в сторону и назад, Тор беззвучно свалился с него и остался лежать бесформенной грудой попорченного багровыми пятнами камуфляжа.
Локи с трудом встал сперва на четвереньки, а потом и на колени. Помог себе копьем. Распрямился наконец.
Хела смотрела на него, и безучастное выражение ей уже не давалось: она была удивлена, раздосадована и довольна сразу. Стекляшка выпала из ее пальцев и покатилась по камням.
– Добей брата, Локи. Добей, а потом иди в мои объятия, – громко объявила она. И взаправду раскрыла объятия: широким, скупым жестом.
– Нет.
Локи качнул головой – и даже со своего места увидел, как темнеют ее глаза от гнева на его непокорность. Но все равно сказал, что собирался:
– Сперва Один. Давно мечтал всадить в него нож. Но раз, – он поудобнее перехватил древко копья так, чтобы Хела видела острие и не видела за его ногами все остальное, – ничего лучше заточенной деревяшки нет, будет деревяшка.
Хела кивнула, соглашаясь с его решением. Тора ведь все равно держали на прицеле. Куда он мог деться?
Локи отвел волосы со лба и взглянул на дерево. Один не выглядел живым. И, к его удивлению, не выглядел жалким, хотя любой раздетый пожилой мужчина, со всеми этими мягкими складками, пигментными пятнами, сединой, должен казаться отталкивающим… Нет. Один был точно из того же дерева вылеплен, выращен, продолжал его, сливался с ним, несмотря на разительный контраст собственной бледности и черноты старой коры. Статуя мертвого Бога, не человек. Так и в самом деле поверишь в их с Хелой безумную религию…
Кровь снова подтекла из ссадины надо лбом, Локи смахнул волосы в сторону. Потом отставил ногу, занял позицию поудобнее, чтобы копье вонзилось прямо в грудь старику. Отклонился.
Хела смотрела. Снайперы, на что отчаянно надеялся Локи, смотрели тоже.
– Давай, не тяни! – разорвал тишину скрипучий голос. Богиня-людоедка. Ведьма-убийца. – А то я начну думать, что ты его все-таки любил.
Нет, он не хотел, чтобы она так подумала. Не в этом была его цель.
Копье вылетело из руки, свистнуло в воздухе…
За ним свистнул паракорд, один конец которого Локи и Тор, прикрываясь друг другом, намертво затянули на древке во время поединка, а второй оставался у Локи на запястье. Раздался тугой щелчок: так звучит веревка, которой некуда больше растягиваться. Копье не вонзилось в грудь Одина, а дернулось назад… И вернулось бы Локи в руку. Если бы не Тор.
Он, только что позабытый, раненый, приготовленный уже на заклание перед гротескным ясеневым алтарем, рывком вскочил с земли и перехватил копье в полете – чтобы оно сохранило энергию удара. Ему понадобилось лишь слегка двинуть кистью, чтобы перенацелить его на Хелу. А Локи, связанный с копьем за запястье, бросился следом, разматывая паракорд, растягивая его в удавку…
Если бы в своем поединке они не сместились к самому краю обрыва, если бы ствол и корни ясеня частично не закрыли их, снайперы без труда сняли обоих сейчас. Выстрелы все-таки раздались, взбили среди камней фонтанчики пыли. Но момент был упущен, и все пули легли мимо.
Тор и Локи теперь прикрывались Хелой, защищались ей от огня, старались быть к ней еще ближе, жаться теснее, плотнее – никогда не знавшие братских уз прежде, они переплелись в них теперь.
Удавку все никак не получалось затянуть на шее противницы. Та отчаянно отбивалась, и густые черные волосы лезли Локи в глаза, в рот, мешая накинуть петлю. В какой-то момент Хеле удалось ударить его плечом, оттолкнуть… только самую малость отбросить от себя… Но этого хватило.
Выстрела Локи не услышал, да и боль почувствовал не сразу. Только правой лопатке стало вдруг холодно, словно кто-то вырезал у него из куртки на спине целый лоскут. А потом его облило жаром, перед глазами вместо Хелы, бьющей Тора ножом в лицо, и мертвенно-белого Одина вдруг закрутилось огненное колесо с рваными краями.
И Локи беззвучно осел назад, закрывая разворотившую плечо черно-алую дыру. Пуля прошла навылет.


Он думал, это будет вот так: смерть подойдет к нему, скрипя неразношенными походными ботинками. Легонько толкнет прикладом. И скажет (голос будет приятен, голос матери, которой он не знал, может быть, или голос преподобного Хеймдалля, или голос Тора): "Хватит валяться, солдат. Нам пора".
Но вместо этого в пустой горячей голове перекатывалась лишь одна мысль: "Школьные учебники".
Он выругался про себя, попытался сосредоточиться на тихом голосе смерти и тут же осознал, что, раз может ругаться, злиться и соображать, значит, последний поход отодвигается на неопределенный срок. Ладно. Не то, чтобы он был против. Поживем еще.
Только откуда в башке дурацкие учебники? И почему мысль, которая должна бы смешить, тревожит его. Даже не так – пугает.
Продирает морозом, клеймит раскаленным металлом, варит в кипятке... А, нет, это с ним делал уже не страх. Это рану в плече раздирали во все стороны ястребиные когти боли.
Он едва не отключился снова, чтобы вновь увидеть запылившиеся на нездешних дорогах берцы, но вместо этого сквозь алое марево разглядел все же что-то помимо собственного бреда.
И понял наконец, причем здесь школьные учебники. А еще – что лучше бы ему вовсе не приходить в себя.
Напротив него, под исполинским черным стволом брат и сестра, Тор и Хела, будто бы разыгрывали сценку из истории родного края, раздел первый, параграф первый, "Образования государства Асгард". Ту самую, с увечьями и казнью.
Он – опрокинут навзничь, под лопатками корень или камень, не разобрать, лицо в полосах, полосы размывает дождь из неведомо зачем собравшихся над горами туч. Она – сверху, на нем, над ним, с занесенным окровавленным ножом.
Это не первый надрез, как минимум третий, и она очень старается класть их поудачнее, чтобы не повредить больше, чем нужно.
Локи задумался, как всегда несвоевременно, разве можно так глубоко провалиться в забытье, чтобы не чувствовать боли, когда вырезают глаз. Чтобы молчать, откинувшись назад, бессмысленно открыв рот, как молчал сейчас Тор. Или тот просто не мог уже физически реагировать на боль, но – чувствовал ее? Пожалуй, этого он тоже никогда не хотел бы узнать.
Не было никакой возможности подняться, помочь. Он даже собственную рану с трудом смог заткнуть комом какой-то одежды… судя по всему, курткой Тора, потому что тот остался в одной майке. Наверное, кровь остановить пытался, тупица, вместо того, чтобы самому спасаться от людоедки.
За шелестом дождя слышится стон. Его? Брата? Не разобрать. Хела поднимает голову. Тащит окровавленное, белесое, сопротивляющееся. За ее пальцами тянется бахромчатый, темный, длинный сгусток. Не похожий на комок сосудов или мышц, но все-таки наверняка он. Локи вжимает в рану куртку. Загребая ногами, пытается повернуться набок, орет – почти на одной ноте. Потом визжит. Потом захлебывается криком и дождем. И, несмотря на то, что он дергается, как взбесившийся червяк, ему не стреляет в затылок ни один из снайперов, а ведь их по меньшей мере двое.
Хелу это, похоже, тоже слегка беспокоит. Потому что она смотрит не на Тора под собой, а вперед. На что-то, чего Локи увидеть не может.
Зато он может слышать. Две короткие, прицельные очереди. И надсадный гул приближающихся вертолетов. Что-то происходит одновременно там, где укрылись стрелки Хелы, и в затянутом хмарью небе. Впрочем, про небо они все отлично понимают. Это Лафей, возможно, даже собственной персоной, и его железные птички. А вот что не так со стрелками? Почему они не добивают Локи?
Когда Хела дернулась и хищно припала к груди Тора, точно хотела не только покалечить его, но и напиться крови, Локи наконец догадался в чем дело. Кто-то начал охоту на охотников. Кто-то подобрался по невероятно опасным, да еще и размокшим от дождя, горным тропкам к снайперским гнездам. Разоружил бойцов. Может быть, застрелил обоих. И вел теперь огонь по открытой площадке…
Вел, пока Хела не прикрылась Тором. А потом стрельба захлебнулась.
"Идиоты-идиоты-идиоты несчастные!" – хотелось закричать Локи. – "Я понимаю, что вы боитесь задеть его или меня, или Одина. Но она ведь нас обоих тут сейчас убьет. Там вертолеты. Она не станет их дожидаться. А Тор все равно умирает. И я все равно умираю. А наш отец уже мертв, почти наверняка. Пожалуйста, миленькие, сделайте так, чтобы мы умерли не напрасно!"
Но он даже прошептать этого не мог, не то что крикнуть во весь голос.
– Хела, сдавайся! – услышал он издалека. Слишком издалека. Никакой надежды, что с такого расстояния преподобный Хеймдалль – если это действительно был он, а не предсмертная галлюцинация – сможет убить людоедку одним выстрелом. Даже с его хвалеными всевидящими глазами.
Потому что у него ведь сильно сдало зрение. Локи даже видел его в очках.
– Хела, дай нам забрать их всех, и тебя отпустят. – А вот этот голос Локи не узнавал. Зато Хела, похоже, узнала.
– К турсам катись ты, Скердж, предатель. Как думаете, что со всеми вами сделает Лафей? Поторчите тут еще немного у всех на виду и узнаете.
Очередь. У названного Скерджем сдали нервы. Но Хеймдалль, судя по всему, успел схватить его автомат за ствол и вывернуть в сторону, потому что ни одна пуля рядом с Тором не свистнула.
– Да стреляйте в нее уже! – простонал Локи в лицо истекающему дождем небу.
Но небо его не услышало.


А потом все как будто поднял и понес исполинский торнадо.
Только что они были в оке бури, время ползло со скоростью виноградной улитки, и вдруг – понеслось галопом.
Хела заносит нож. С лезвия течет бледно-розовая струйка перемешанной с дождем крови, тягуче капает вниз… И пока она капает, Тор открывает целый глаз. Рывком поднимает руку (дождь размывает грязь на голом предплечье), перехватывает запястье Хелы и, кажется, ломает его чудовищно сильным пожатием. Вторая рука стискивает ее горло. Хела хватает губами воздух, губы – черные. Макияж или нехватка кислорода напополам с искаженным дождем зрением Локи? Какая разница. Нож выпадает из пальцев Хелы. Горло выскальзывает из пальцев Тора. Тор и Хела хрипят и борются за оружие, как будто это их единственный шанс на жизнь. Да так оно, в общем-то, и есть.
Преподобный падает на колени подле Локи, прямо в густо-багровую лужу. Быстро, выходит, бежал. Успел вовремя. Вытаскивает из рюкзака травма-кит, раскладывает прямо на камнях, обламывает пластиковую головку инъекционного шприца. Скердж бежит дальше, у него по автомату в каждой руке…
Но выстрелить он не успевает ни из одного. Тор перехватывает нож ниже гарды, режет себе ладонь, чуть не теряет, сжимает плотнее, так что шрам останется на всю жизнь, если она будет у него, та жизнь, конечно.
А потом всаживает Хеле в шею. Сбоку. На всю длину лезвия, и кончик выходит с другой стороны.
Сестра открывает рот. Губы черные, во рту – красно. А потом красно ставится и на губах. И на подбородке. И на груди.
Но Скердж все равно зачем-то палит по ней с двух рук, она падает на спину и какое-то время дергается от очередей, будто в ней осталась еще какая-то жизнь. Но – может, так оно и есть? Ведь они с Одином – Бог и Богиня, это ясно каждому, кто их когда-либо видел, кто их когда-либо знал или думал, что знает.
Тор поднимается на ноги. С огромным трудом, ломаемый болью, он все-таки поднимается на ноги, заматывает разрезанную ладонь подолом майки, с глазом не делает ничего, и хорошо – на то кровавое месиво, что у него теперь на месте глаза, страшно даже взглянуть. Припадая на ногу, бредет к Локи и Хеймдаллю, в их общую лужу, в которую из Локи вытекло страшно много крови. Садится на задницу. Неуклюже стаскивает с Хеймдалля куртку, даже не озаботившись согласием преподобного, впрочем, тот слишком занят первой помощью, чтобы давать согласие. И пихает Локи под голову.
Скердж снимает с дерева тело Одина. Или… не тело? Судя по тому, как бережен, чуть ли не по-матерински, становится этот огромный мужик, только что скосивший Хелу из двух автоматов, Локи заключает, что "смертию смерть поправ" ни разу не поэтическое преувеличение.
Вертолеты все ближе. Они вырастают у Скерджа за спиной, как исполинские черные насекомые, как тени войны. И будто бы не двигаются совсем, а лишь увеличиваются в размерах. Но Скердж их почти не замечает. Несет на руках голого старика. Медленно, плавно, избегая камней и ям. Торжественно, как на церемонии погребения.
Тор расстилает откуда-то, должно быть, из чьего-то рюкзака, взявшийся брезент, и они в четыре руки кладут Одина на него. Как могут, прячут его наготу. Какой в этом смысл, если им всем сейчас конец? Локи не знает.
От укола в голове вырастает стена из мягких ватных кирпичей, как в психушке, наверное. Локи в психушке не был, там его еще не запирали. Вместе со стеной у него внутри возводится расслабленное созерцательное равнодушие. Он даже слабо приподнимает руку, ту, которую еще чувствует, плечо при которой не разворотило сквозным ранением. Гладит Тора по щеке: мол, успокойся, не реви, тебе нельзя. Турсы его знают, можно ли плакать без глаза.
Потом ведет пальцами выше, вверх и в сторону. Пока не "касается" первого вертолета. Тот уже совсем близко: ветер вокруг страшный. Рвет край брезента, треплет, раскидывает белые волосы и бороду Одина, а вот с волосами Тора ничего сделать не может, те от дождя и грязи прилипли к голове – и не золотятся больше.
За стойку вертолета, вися почти над площадкой, держится человек – и Локи узнает его. Это генерал Лафей, диктатор Лафей, страшный тощий Лафей с испитым лицом и ледяными глазами. Он придерживает у губ гарнитуру переговорного устройства, что-то командует своим… Но перестает говорить, когда встречается глазами с Локи.
Тому вдруг делается очень страшно, потому что взгляд у Лафея такой… и рот кривится так… что начинает казаться: не так уж Локи блефовал недавно, когда старался огорошить Хелу и дать им с Тором хоть немного времени.
Вспышка. Это из-за плеча Лафея кто-то из его подручных фотографирует площадку. На мгновение застывают все, даже Хеймдалль. А Тор, который прекратил реветь и поуютнее кутает теперь Одина в кусок ткани, молча ложится старику на ноги. Он просто очень сильно устал.
В тот же момент Лафей вытягивается струной, срывает фотоаппарат с шеи ординарца. И легко отпускает камеру в пропасть. Никто ничего не видел. Никто не пересекал границы. Никто не устраивал бойни у старого ясеня. Не было ничего. Не о чем говорить.
По переговорному устройству отдается еще одна, последняя команда. А потом Лафей забирается в вертолет, опираясь на локоть того же ординарца, дверь задвигается, и стальные птицы уходят вертикально вверх.
Гул смолкает. Тор лежит на ногах Одина. Скерджа трясет. Хеймдалль сидит с неподвижностью бронзовой статуи и прикрепляет иглу к разъему мобильной капельницы.
Локи начинает смеяться. Ему больно, но остановиться он не может, как не пытается.
– Могли бы… и до госпиталя… подбросить… – наконец выговаривает он.


Их все-таки подбросили до госпиталя. Лафей распорядился выделить воздушный коридор для медицинского вертолета, который пришел лишь получасом позже и было до отказа напичкан медикаментами и реанимационной аппаратурой.
Впрочем, она не помогла. Его величество Один Бьернсон, царь Асгарда, скончался на подлете к своей золотой столице.
Тор мог сколько угодно проклинать йотунов, Хелу, запоздавшую помощь, преподобного, рычать в углу, стискивать кулаки, так что сквозь повязки на кистях вновь начинала выступать кровь, но у любого трезвомыслящего человека не оставалось сомнений: Одина просто невозможно было спасти. Никакой Бог, даже самый стойкий, не выдержит лошадиной дозы наркотика, побоев и длительного переохлаждения. Не в возрасте Одина. Им невероятно повезло, что он вообще очнулся перед смертью.
Это случилось уже в вертолете. Туда хотели погрузить трое носилок, но Тор от носилок отказался, запрыгнул на подножку сам и помогал устраивать отца и брата со всем возможным комфортом.
Труп Хелы в вертолет поднимать не стали. Решили, что вернутся за ней позже, хотя это и отдавало религиозным суеверием… Но никому не хотелось прикасаться к ней. А еще – было страшно, вдруг окажется живой и набросится, бессмертная Богиня-людоедка, имя пишется как "ад", разница в одной букве. Однако в этих мыслях никто из них не признавался даже себе. Они же все, кроме Тора, были тут трезвомыслящими людьми.
Удивительно, но Скердж не оказал бывшей подельнице никаких почестей. А на себя безропотно позволил надеть наручники, но лишь когда помог медикам со всеми необходимыми процедурами. Он и правда был лучше, чем о себе думал.
Полет был муторным, выматывающим, вынимающим всю душу, хотя Локи и вкалывали какие-то препараты, когда он начинал метаться. Тор то садился подле него, то переходил к отцу, то начинал терять сознание, и тогда Хеймдалль колол стимуляторы уже ему. И вот между каким-то из его рывком от носилок к носилкам Один и позвал: "Дети!"
– Не во множественном числе, – сказал Локи почти про себя, хотя считал, что довольно внятно говорит вслух. – Одну мы прикончили, я тоже внес лепту, не буду скромничать. Со вторым, то есть мной, наконец-то разобрались. Так что у тебя остался один Тор.
Это было циничное заявление трезвомыслящего человека, но на деле Локи сделал следующее: жалко скуля, потянулся к Одину, и Тор, поймав его руку, соединил ее с белой рукой отца. А тот слабо, неуверенно пожал пальцы им обоим.
Ничего нельзя было толком расслышать в вертолете. Но может, в пару к сверхзрению Хеймдалля, у Локи открылся сверхслух, потому что он разобрал почти беззвучное: "Простите меня, дети".
Разобрал, потому что хотел разобрать, говорил он потом себе. Ничего такого не было. Не могло, разумеется, быть.
– Не умирай, – просто и как-то совсем по-детски попросил Тор у белого старика под рыжей клеенчатой простыней. – Как же Асгард? Как же царство? Хела убита, но ему все еще угрожают враги, не умирай.
– Придется… вам… царствовать.
– Нет!
– Тор, дай мне спросить у него… – вдруг потребовал Локи.
– Что ты? Лежи!
– Мне надо спросить у него. Помоги.
Что-то было в его лице, наверное, из-за чего Тор, несмотря на предупреждающие жесты врача, помог Локи сесть вместе с капельницами в обеих руках, обхватил за пояс и пододвинул к Одину. Локи вцепился сразу и в белые пальцы, и в рыжую простыню. И убеждающе, истово попросил:
– Раз ты нас все-таки бросаешь, так скажи… мне серьезно надо это знать… тот приказ… это все-таки был ты? Это из-за тебя?
– Приказ? – око Одина затуманилось. Воспоминанием или смертью? – Нет, Локи, я приказа тебя бросить не отдавал. Это… трагическая случайность. Я много сделал зла. Но не это.
Вертолет тряхнуло. Локи выронил руку отца и чуть не свалился на пол, Тор поймал его и удержал, а когда курс выровняли и болтанка улеглась, у Одина уже подергивались в предсмертных муках ресницы и единственный глаз так сильно закатились под веко, что виден остался только желтоватый, в лопнувших капиллярах, белок. Не было блистающей смерти мученика, покойной кончины праведника, похожей на отход ко сну. Была агония, судороги и абсолютно уже бессвязный бред. Но рядом почетным караулом замерли Тор и Локи; и Хеймдалль держал в объятиях голову старика, и золотые глаза впервые на памяти братьев плакали. Обычными человеческими слезами. А ведь считалось, что если Хеймдалль заплачет, то из под его век польется расплавленный металл.
– Только как же это? – спросил потом Локи. Очень сильно потом. Когда вообще смог что-то спрашивать внятно, не стонать, не скулить, не подвывать от боли. – Он не хотел моей смерти, пред ликом вечности не лгут, даже он не сумел бы мне там солгать… Как же так вышло? Чей же тогда был приказ?
– Я Всевидящий, но не всемогущий, – тихо ответил Хеймдалль, хотя вопрос Локи задавал не ему, а скорее в пространство, тени отца, тени себя. – Я знал, что Асгарду нужен новый царь. Что царь этот должен проявить себя неким особенным образом. И что если не проявит, то так навсегда и останется фермером из глубинки, разве что прошедшим войну и собравшим несколько боевых орденов…
– Что?! – опешил Локи.
– Я не знал, что подставляю тебя. Что ты в составе группы. Иначе бы никогда так не поступил. Мне известно далеко не все. И я одновременно жалею – и не жалею. Вы не заслужили пережить то, что выпало вашу долю. Но вы пережили. И ничто из достигнутого вами не должно пропасть зря.
Локи сглотнул. Потом уставился прямо перед собой. Потом зажал рот руками. И, наконец, не в силах удержаться, оглушительно и коротко захохотал.
Смех оборвался так же внезапно, как и раскатился.
– Будьте вы прокляты! – с истеричной ноткой в голосе сказал он Хеймдаллю. – Тор будет отличным царем, но будьте вы прокляты.
А над ухом вдруг, ни с того ни с сего, раздался гулкий бубнящий голос: как будто его обладатель басил в пустую бочку:
– Да сколько же повторять: не буду я царем. Ты настоящий царь.
Наша песня хороша, начинай сначала. Ничего нового, турсы этого тупицу разбери, ничего нового.
Локи помотал головой, еще раз бессмысленно хихикнул, передернулся, начал икать, отмахнулся от Тора и Хеймдалля, а затем выхватил из-под головы подушку, накрыл себе лицо и отказался разговаривать.


****

– И все-таки, почему ты отказываешься?
Как ни отвратительны были Тору "реалити-шоу", которыми он именовал все подряд – и торжественные церемонии, и церковные литургии, и телемосты с теледебатами, – ему пришлось хлебнуть известности сполна. Не то, чтобы ее у него и до этого было мало, но одно дело, когда ты подрываешь танк, а совсем другое – когда спасаешь царя и принца от обезумевших фанатиков.
Фанатиков, не фанатички, это важно.
Некая спешно сколоченная террористическая организация взяла на себя ответственность за похищение и смерть Одина, реальные приспешники Хелы получили реальные сроки, а преподобный Скердж позаботился, чтобы все они молчали до конца жизни.
Сам он отделался изгнанием в отдаленный монастырь, и вроде бы не особенно по этому поводу переживал. "Участь отшельника – это именно то, что мне нужно. Ты и сам поймешь это, Хеймдалль, когда перестанешь играть в политику. Но не раньше, чем сопляки… я хотел сказать, не раньше чем наши молодые друзья научатся управлять государством".
Локи очень повезло, что его мятеж и его заключение не сделали достоянием общественности, никак не обыграли в реалити-шоу. Он просто посидел на троне, пока Один приходил в себя после первого покушения, потом вернул регалии отцу, потом был похищен, ранен и вызволен. Однако второе покушение оказалось более продуманным, лучше организованным и… В общем, во второй раз Одину не повезло.
А совсем уж не повезло в этой истории Тайному совету, который в полном составе отправился в отставку в тот же миг, как Локи поднялся на последнюю ступеньку лестницы Правосудия. "Они еще на нас отыграются, – думал Локи. – Но и я к этому времени буду готов. Вернее, мы будем готовы".
И вот – никакого "мы".
Тор послушно красовался перед камерами в военной форме, его не портила даже повязка на глаз, вернее, вносила в его образ некий шарм и намекала на преемственность… Тор несколько раз произносил речи на литургической службе в главном асгардском храме и на домовом кладбище. Тор принял все положенные награды. Тор давал нужные интервью нужным изданиям и даже был сфотографирован пожимающим руку Лафею. Тот вновь заговорил о мире и собирал вторую конференцию по разоружению.
Но никаких намеков на то, что он займет наконец трон, Тор не давал. Ни единого. Локи бесился, вызывал его на разговоры, отчитывал как школьника, твердил, что "местоблюститель Асгардского престола" довольно нелепая должность, не идет Хеймдаллю и пора бы уже освободить от нее старичка… Скажи ему кто-то прежде, что он все локти сгрызет от невозможности всучить деревенской орясине вожделенную корону, рассмеялся бы дураку в лицо.
Но вот – сгрызал. И не мог изгрызть, как в сказках никак не тают под зубами железные ковриги, какими бы острыми эти зубы ни были.

Они стояли у отцовской могилы. Локи и хотел бы не называть Одина отцом хотя бы в мыслях, но это ему не удавалась.
Он уже достаточно оправился от раны, чтобы ходить без трости, но иногда слабость все же накатывала, и тогда он опирался на Тора, пользуясь тем, что тот это позволяет. Оперся и теперь.
Тор беззаботно жевал травинку и посматривал вдаль из-под ресниц, как будто белый камень с золочеными датами рождения и смерти вовсе не интересовал его. На самом деле интересовал, это он пригласил Локи проведать Одина. Но ему как-то удавалось казаться равнодушным и беззаботным, не будучи таковым.
Странный все-таки был человек Тор Одинсон. Хотя, наверное, то же самое сам Тор мог бы сказать о брате.
– А почему отказываешься ты?
Этот вопрос выбил у Локи почву из-под ног. Ему почему-то казалось, что ответ подразумевается сам собой. Он – военный преступник. Пусть об этом теперь не принято говорить, но сам-то он отлично знает, что сделал. И Тор это знает. И должен бы понимать, что самоубийственная погоня за Хелой и бой на приграничной территории ничуть не искупают первоначальную вину.
– Я не гожусь в цари.
– Это слова отца, не твои.
Локи едва не охнул, слишком неожиданно и веско прозвучала фраза брата. Не позволяя себе считать вину искупленной, он в то же время, выходит, снял все обвинения с отца. О мертвых либо хорошо, либо никак. Старик не отдавал того приказа, не хотел смерти Локи, то есть, может, и хотел, но не тогда и не так… И это автоматически делало его безгрешным.
Но… Тор его безгрешным не считал. Тор ничего не забыл. Тор – в это было трудно поверить, и Локи, разумеется не верил до конца, – занял его сторону.
– Думаешь, он ошибался? – спросил Локи с осторожностью сапера-разведчика на минном поле. Земля все еще ходила ходуном под ногами.
– Ага. Ошибался. Ты очень достойный человек – и будешь достойным правителем.
– Я…
– Что – ты? – Тор повернулся к нему всем корпусом, для чего ему пришлось отобрать у Локи руку, на которую тот опирался, и взамен этого взять за плечо. – Думаешь, есть люди, которым нечего стыдиться? Что он еще тебе внушил? Что ты недостаточно решителен, у тебя недостаточно сильная воля, ты недостаточно смел для царя, что?! Даже помимо того, что все это бред… ты умеешь управлять людьми, Локи. Ты этому учился с детства. Я – нет. Так что это я в цари не гожусь…
– Тебя любят.
– И тебя полюбят. Это же дело пиарщиков и спичрайтеров, ты сам мне объяснял.
– Ох, Тор, да я же…
– А? – Тот сначала не понял, а потом, видимо, прочитал у Локи по лицу, и побелел от злости. Серьезно. У него как будто схлынули с лица все краски, кровь отлила от губ, те стали бледными, лезвийно узкими, и Локи впервые заметил на них корочки от постоянного закусывания. – То есть вот ты сейчас серьезно собираешься приплести сюда ориентацию…
– Замолчи. Почему нет?
– Потому что и это тебя тоже приучили воспринимать как неполноценность, но в гробу я видал такую неполноценность… А молчать я не стану. Хватит.
И он замолчал намертво. Только косился в сторону и стискивал руку на плече у Локи. Стискивал и разжимал. Локи казалось, что сейчас он где-то очень далеко, в своих мыслях, не самых приятных, не самых добрых.
И ему очень захотелось, чтобы Тор к нему вернулся.
А после пришло понимание. Сразу двух вещей, одной – привычно несвоевременной и одной – очень важной. Важным было вот что: Тор и сейчас, и тогда, в сторожке, обнимая и баюкая Локи, часть его беды воспринимал как свою. Потому что она и была его. И все он про неполноценность знал, ранился об нее точно так же, а может, и больнее. На передовую лез – из-за неполноценности. Танки взрывать научился – из-за неполноценности. И был таким сияющим, беззаботным, ненастоящим перед камерами – из-за нее, родимой.
А вторая вещь… Локи мог бы, пожалуй, обдумать ее потщательнее, взвесить "За" и "Против", прикинуть все возможные риски. Но раз его второе имя было Его высочество Спонтанность, ничего из этого он делать не стал.
Он просто накрыл рукой ладонь Тора на своем плече, потянулся к нему, чуть наклонил голову и поцеловал брата-не брата в его бескровные, усталые, с корочками губы.
Рукоплещущий двойной коронации Асгард, золотые глаза и черные руки Хеймдалля, тень старого ясеня на окровавленных камнях и содранная шлифовочными машинками фреска в холодном подземелье – все это было где-то впереди, в зыбком тумане завтра.
А сегодня Тор отвечал на поцелуи, обхватывал лицо Локи ладонями и что-то пытался втолковать, не прекращая при этом засасывать его губы. Получалось, конечно же, плохо, но на "Заткнись" Локи уже не хватало.
Хватило его разве что на крамольную мысль: "Ну и местечко мы для этого выбрали. Ну и твари же мы, а..."
Но порожденная этой мыслью короткая паника вскоре улетучилась, развеялась, как развеивается туман при первых золотых лучах солнца.
И Локи Лафейсон перестал бояться. Впервые, кажется, за всю свою недолгую жизнь.
цитировать