Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 42437
автор: Verotchka

Пряный мед

саммари: У Цзян Чэна в этой жизни все схвачено. Он лучший. Ещё пара-тройка месяцев, и он заключит самый выгодный контракт в своей жизни. Но Вэй Ин приводит его на закрытую вечеринку в Дом для взрослых развлечений, а дальше в жизни Цзян Чэна все идет наперекосяк
предупреждения: кинки и фетиши
Бесчисленное количество дней тому назад. Пожертвовать малым

Одна смерть вмещает в себя сотни непрожитых жизней. ©


Сичэнь приплыл в Юньпин, отыскал старое пожарище, на котором много лет назад стоял храм Гуаньинь. Тут по-прежнему было безлюдно: люди боялись этого места, заклинатели — недолюбливали. Даже нечисть обходила его стороной. Сичэнь упер рукоять Шоюэ в податливую землю, надавил так, чтобы та вошла крепко. Подергал, проверил, хорошо ли закрепил клинок, потрогал рукой торчащее вверх, чуть наклоненное острие — не затупилось ли. Конечно не затупилось. Не могло. Но он все равно проверил. Подумал: «Яо умирал медленно». Подумал: «Мое Золотое Ядро тоже не позволит умереть быстро. Ирония судьбы».

Отошел на пару шагов назад и сделал глубокий вдох.

Ему никогда не хватало решительности, он всегда был податливым. Сам умел уговаривать, и его легко было уговорить. Но зато ему всегда хватало ума, чтобы оправдать свои действия.

В первый раз Сичэнь оправдал себя тем, что не успел.

Он знал, что Ванцзи вернулся в орден после резни в Безночном. Знал, что он примет наказание. Но не знал, даже подумать не мог, что с ним так обойдутся. Он доверился дяде, доверил ему Ванцзи и вернулся в затопленный кровью город. Между братом и Чифэн-цзунем Сичэнь выбрал Чифэн-цзуня. Может быть потому, что не был готов разделить с Ванцзи ответственность за его поступок? Может быть потому, что не хотел задумываться, хорошо или плохо поступил его брат? А может быть просто потому, что оставался одним из тех немногих, кто сохранил духовные силы и еще мог лечить.

Хотя вокруг были хаос и смерть, хотя от трех тысяч человек мало что осталось, Сичэнь чувствовал себя на своем месте. Тут, рядом с Минцзюэ, все было просто: «белое» было «белым», «черное» — «черным», и никаких нюансов. А вот рядом с Ванцзи в последнее время было сложно.

Сичэнь не любил сложности и ушел в спасение чужих людей с головой. Вместе с Минцзюэ они отогнали мародеров, удержали сошедших с ума воинов от продолжения братского смертоубийства. Потом принялись избавлять от ран тех, кого еще можно было спасти, добивать тех, кого спасти было уже нельзя. Когда все закончилось, он прилетел в Облачные Глубины. Теперь, стоя перед дядей, понимал, что за простоту приходится дорого платить. Говорил:

— Я глава Ордена! Почему меня даже не поставили в известность? — и чувствовал, как фальшиво звучит его вопрос. Не сам ли он все организовал так, чтобы его не могли отвлечь и поставить в известность?

— Надо было действовать быстро. Его наказали, чтобы у Цзинь Гуаншаня не было даже предлога заявиться сюда и требовать выдачи. Ты же помнишь, как обошлись с Орденом Юньмэн Цзян? Проткнутый змей был только предлогом. Ты помнишь, как обошлись с нами? Тогда поиск пропавшей рукописи тоже был только предлогом. Я сделал выводы. Устранил предлог.

И Сичэню нечего было на это возразить, но и оставить слова дяди без ответа он не мог. Внимательно изучал лицо Лань Цижэня, тщетно выискивая в нем следы сожаления или скорби. Лицо было спокойным и уверенным. Дядя был прав. Как всегда. Почему же так заболело за грудиной?..

— Но зачем так жестоко? Тридцать три удара? — Сичэнь еще пытался сопротивляться, еще пытался упреками спасти свою совесть.

— Он искалечил тридцать три человека. Не просто рядовых адептов. Это были главы вассальных кланов. Наказание — это ничто! Всего лишь по одному удару за человека. Минимальная цена за то, чтобы в Гусу не было междоусобиц и никто не оспаривал твое право на главенство.

— Но ты же говорил, что Ванцзи тебе как сын? Как ты мог пожертвовать семьей?

— Орден — тоже семья. Между сыном и орденом я выбрал орден. Пожертвовал малым ради большего. Разве не так надо поступать? Разве не этому учат правила?

Сичэнь не знал, что ответить. Все верно. Все логично. Все в соответствии с моралью и устоями. Но во рту разлился горький привкус отчаяния. Земля уходила у Сичэня из-под ног в первый раз в жизни. И не на кого было опереться. Ванцзи больше не стоял рядом.

— Где он? — глухо спросил Сичэнь

— В холодной комнате. В самой дальней.

С трудом заставив себя сделать уважительный поклон, Сичэнь заспешил по дорожкам в одичалый и опустелый угол Облачных Глубин.

— Что же ты наделал, брат? — он не замечал, что повторяет этот вопрос без устали, прорываясь через напитанный утренним светом, как кровью, воздух.

— Ванцзи?

Вместо ответа на него навалились тишина и мрак, потом острый запах несвежей крови и неухоженного человеческого тела заполнил легкие. Сичэнь задержал дыхание и снова осмотрелся.

— Брат?!

Свет извне в цзинши практически не проникал: все окна были наглухо заделаны. В углу бесформенной кучей колыхался сумрак. Сичэнь скорее догадался, чем разглядел, что там на полу медленно и тяжело ворочается человек. Шагнул туда:

— Брат!

Перед глазами возник прямоугольник спины, следы бичевания расползлись по нему бурой беспорядочной сеткой. Волосы, длинные и свалявшиеся, были неряшливо разбросаны по плечам гнилой травой. До слуха долетало неровное дыхание и вдруг прервалось. Сичэнь наклонился. Осмотрел. Раны от дисциплинарного кнута пересеклись и спутались, создавая уродливый узор на человеческой плоти. Дотронулся. С легким нажимом провел по позвонкам — два были перебиты.

«Они бросили его так! Без бинтов. Без целебных трав. Без духовных сил!» Слово «изверги» готово было слететь с губ, но Сичэнь его проглотил. Стал отдавать брату всю Ци, что у него осталась, что не растратил в Безночном. Там он был щедр, а тут Ванцзи доставались лишь крохи: пучок целебных трав, последняя, чудом недорасходованная склянка мази и уже использованные бинты. Хоть что-то. Хоть как-то поддержать, пока Золотое Ядро нагоняет в кровь целительную энергию.

Руки Сичэня сами делали то что должно — размачивали ушедшие в плоть лохмотья ханьфу, вымывали присохшую кровь, накладывали повязки, а душа — душа была не на месте, тихо выла от безысходности и чужой боли. Ванцзи молчал. Только через сутки, наконец собравшись с силами, спросил:

— Вэй Ин?

— Не жди его больше. Он не придет.

— Буду.

Сичэнь только вздохнул и обернул свою ладонь вокруг запястья брата:

— Спи. Я посторожу.

И он сторожил, и лечил, и качал в Ванцзи свою Ци. Конечно, он лечил брата из любви. Так думали все, наверное, и Ванцзи тоже так думал, но Сичэнь-то знал, что делал это не бескорыстно, а искупая свое опоздание. Искупая свое малодушие. Он накладывал повязки с целебным составом, а потом с очищенной совестью спешил на заседания старейшин, спешил блистать в Башне Кои, спешил в надежные утешающие дружеские руки Минцзюэ.

Тогда он еще не понимал, что разменял брата на власть и покой.

Второй раз Сичэнь оправдывал себя тем, что не знал.

Не знал, что Цзинь Гуанъяо просиживает в секретной секции юланьши сутками, пользуясь вседозволенностью, которую давал статус побратима, и вседоступностью, которую обеспечивал нефритовый жетон. Не знал, что Чифэн-цзунь вымотан судебными дрязгами с Башней Кои, разрывается между защитой границ и защитой простых людей и больше всего нуждается в поддержке. Не знал, что Минцзюэ по своей мужланской простоте и прямолинейности оскорбил самое святое, что было у Яо — его мать.

Сичэнь сделал вид, что не услышал тоненький голосок, который в тот момент, когда он склонился над обезображенным телом Не Минцзюэ, сказал: «Это твоя вина». Твердо ответил сам себе — нет! И с пугающей легкостью обрел утешение в объятиях Ляньфан-цзуня.

Только потом, много позже, он понял, что в тот момент променял преданность на любовь.

В третий раз, когда Шоюэ вошел как нож в масло в грудь Цзинь Гуанъяо, Сичэнь оправдал себя тем, что это Не Хуайсан сбил его с толку, обманул. Что сам бы он никогда. Но с тех пор голос внутри него не умолкал, его нельзя было заткнуть ни ночными охотами, ни восстановлением справедливости, ни изгнанием нечисти. Вина набирала силу, врастала в кости, пригибала к земле.

Как Ванцзи мог так долго ждать? Может, надо как он? Верить, что Яо вернется?

Он честно попробовал. Первое время считал дни и недели, месяцы тоже считал. Играл, как Ванцзи, Призыв. Звал душу Яо. Ему почему-то казалось, что та должна обязательно поговорить с ним через гуцинь, подать весточку, прежде чем отправиться на круг перерождений. Но гуцинь молчал. На излете трех лет время для Сичэня остановилось, но он еще не сдавался. Он поменял стратегию и начал готовить себя к долгому ожиданию.

Однако вина, прочно засевшая в Золотом Ядре, разъедала его и путала планы. Все чаще Сичэнь думал, что, убив Яо, променял любовь на жизнь. Все чаще понимал, что не знает, что же ему с этой жизнью делать. Нервы сдавали, терялась ясность мысли, Ци все медленнее текла по меридианам.

И дело было даже не в том, что Яо был другом, любовью, смыслом. Дело было в том, что Яо знал Сичэня наизусть, играл на его теле, как на музыкальном инструменте, знал, где и как прикоснуться, как сделать максимально приятно, какой сосок начать накручивать первым, когда укусить за мочку, когда потянуть за волосы на затылке.

Дело было в том, что Сичэнь без Яо больше не владел собой, презирал свою оболочку, но контролировать ее был не в состоянии. Потому что без А-Яо его сердце разрывалось от горя, потому что без А-Яо похоть скручивала Сичэня как мокрую тряпку, он готов был лечь под любого, под самого последнего, под самого паршивого — только бы успокоить лихорадку плоти — и готов был умолять взять его, дать ему кончить до судорог внизу живота и ломоты в яичках.

Иногда он так и поступал, находил кого-то очень похожего на Яо, кого-то с таким же взглядом и таким же обманчиво-хрупким телом. Проводил с ним ночь, с отработанной интонацией повторял привычное «твой, только твой», но наутро обман раскрывался, удовольствие короткой ночной связи истлевало изнутри, выжигая потихоньку Сичэня из Сичэня. Становилось только хуже. С каждой новой авантюрой он снова предавал Яо и себя самого в придачу.

Однажды Сичэнь понял, что Яо больше незачем возвращаться. Уже не к кому. Что того благородного заклинателя с чистой душой больше не существует. Осталось только тело, на котором каждый может сыграть, которое каждый может возбудить. Похотливое тело продажного мужчины. И с этой мыслью главе Гусу Лань стало совершенно невозможно оставаться под Небесами. Он не мог позволить, чтобы об этом узнали другие. Сичэнь мог бы, а вот Цзэу-цзюнь нет. Титул не позволял слабости человека бросить тень на Великий Орден. И еще. Он больше не мог выносить полные жалости глаза Ванцзи. Он был не такой сильный.

И вот Сичэнь стоял, смотрел на воткнутый в землю меч и дышал, готовясь совершить первый в своей жизни поступок. Дышал и готовился к тому, чтобы не издать ни вскрика, ни стона, когда Новолуние пронзит его грудную клетку. Чтобы ненароком никакой случайный прохожий не прибежал на помощь и не вздумал спасти.

Сичэнь понимал, что самоубийство не избавление. Что этот поступок всего лишь приведет в движение колесо перерождений. Сичэнь снова родится, где-то, когда-то, в другой ветке реальности. И все повторится сначала: события, люди, соблазны, слабости. Но у Сичэня была надежда, что там, в новой жизни, он сумеет все сделать правильно.

Сичэнь сделал шаг вперед, закрыл глаза и стал ждать, когда этот мир погаснет.

День Первый.

Я хочу узнать твое тело, хочу узнать, как ты чувствуешь,
хочу узнать тебя и через тебя узнать себя.

Андрэ Асиман


Вместо пролога.

У многих древних культур синий — это цвет принесения в жертву. Синие ленты, синий пояс, синий кафтан — все это надевали на того, кому было уготовано искупить вину других.

***

Цзян Чэн хорошо чувствовал себя в толпе и плохо — наедине с самим собой. Поэтому у него никогда не было свободного времени, но было много приятелей, таких же, как он, сирот и бывших участников «незначительного локального конфликта», как потом писали о рейде «Солнечных бригад» по стране в прессе. И был Вэй Ин.

С приятелями было легко. А с Вэй Ином он поднимал с колен отцовский бизнес.

С ним же тренировался на стрельбищах, в залах и на манеже, чтобы не упасть в грязь лицом, продвигая свой товар. Потому что нет рекламы лучше, чем та, в которой сын основателя Оружейного Дома Юньмэн сам выполняет сложный танец с мечами, выигрывает этап кубка мира по стендовой стрельбе или, как сегодня, — приз за лучший танец «кожаной змеи».

— Куда поедем обмывать? — приобнимает его за плечи Вэй Ин.

— Какие варианты? — смеется Цзян Чэн, бережно упаковывая кнут и перстень, который сегодня этим самым кнутом выиграл.

— Можно как обычно. В «Грот». Там уже все готово: девочки, столы, диджеи… Парад слонов не гарантирую, но…

— А если не как обычно? — перебивает его Цзян Чэн. Адреналин гуляет в крови, еще чувствуется горячая рукоять Цзыдяня в ладони, хочется чего-нибудь новенького, энергичного, а не обычного сидения за столом под вспышками папарацци.

— Ты слышал про «Синий Дом»?

Глава Оружейного Дома Юньмэн с удивлением смотрит на друга. Кто же не слышал про «Синий Дом»? Такого банально-«новенького» он не ожидал. Он надеялся, что ему предложат взять «Боинг» напрокат и слетать куда-нибудь в Марокко, как Пи Дэдди. Хотя…

Увидев, что Цзян Чэн сомневается, Вэй Ин подливает масла в огонь:

— Там сегодня закрытый вечер каштанов. Как в «Декамероне». И у меня есть приглашения. Оторвемся.

— А поехали, — решает Цзян Чэн. В конце концов, тонизирующий секс — это то, чего у него давно не было. Почему бы не сменить один вид спорта на другой? — Шлем только надень и держись крепче, чтобы не сдуло.

Качает головой, слыша веселый смех за спиной, ухмыляется, почувствовав горячие руки у себя на поясе.

И вот Цзян Чэн гонит свою любимую «Агусту»* по скоростной обходной, которая, как земля под паром, отдыхает в ожидании возвращения отпускников и биржевиков. Их тачки забьют артерию через несколько дней, а пока путь свободен, и шины байка целуют теплый асфальт, покрытый последней декадой лета.

Цзян Чэн тормозит прямо перед тяжелой кованой дверью «Синего Дома», вслед за Вэй Ином входит, попадает в огромное помещение, похожее на авиационный ангар, вдыхает сладковатый дым гашиша, глохнет от танцпола, слепнет от лазеров. Вэй Ин тащит его за собой, бросает где-то в дыму перед кофейным столиком, темным, как кожа жителей Шанских гор.

Глаза слезятся. Цзян Чэн промаргивается — прямо перед ним вальяжно, нога на ногу, светит красивой грудью молоденькая девочка с круглым лицом и стрижкой боб. «Интересно, она совсем голая или трусы все-таки на ней?» Цзян Чэна разбирает любопытство, он пытается рассмотреть, но ноги плотно сжаты, что там между ними — не разобрать. Зато видно, что девица крутит в пальцах и сдуру разминает маленький кусочек смолы в фольге. «Только портит», — лениво думает Цзян Чэн. Спрашивает:

— На тебе надето хоть что-то?

— А что? Хочешь проверить, красавчик?

— Не хочу, чтобы ты продукт переводила. Трусы давай. Фокус покажу.

Проститутка откидывается, длинные ноги взлетают вверх, одно неуловимое и безумно прекрасное движение — и тонкая рука протягивает Цзян Чэну красную тряпочку, похожую на сдувшийся шарик.

— Гимнастка, что ли? — хмыкает Цзян Чэн и требовательно добавляет: — Давай сюда свой «пластилин».

Получив, без дальнейших разговоров сбрасывает наркотик в красный нежный модал**, скручивает. Пальцы помнят. Озирается по сторонам. Барная стойка совсем рядом, столешница откинута, кто-то возится с бутылками и коробками. Не обращая внимания на бармена, Цзян Чэн опускает тяжелую крышку столешницы, зажимая узелок. Медленно давит до щелчка. Считает до десяти, поднимает крышку и достает то, что получилось. Разворачивает, возвращая малолетке предмет одежды — в центре коричневого пятна лежит плоский сухой кусочек.

— Дальше умеешь?

Лягушачьи губки на круглом лице медлят с ответом.

— Молодежь, — сокрушается Цзян Чэн, перетирает сухую «лепешку» в труху над мятой фольгой, двумя пальцами берет со столика папиросу, вытряхивает часть табака на ладонь, туда же добавляет крошево из фольги. Остальной табак высыпает на пол. Набирает папиросной трубочкой получившуюся смесь, не забывая прибивать об основание большого пальца. Руки помнят, размеренные движения успокаивают. Девочка завороженно следит, прикусив кончик языка, как закручивается конфета. Словно очнувшись, Чэн вручает ей готовый косяк, на автомате вынимает из кармана бронзовую зажигалку. Качает головой, отбирает косяк, раскуривает, затягивается сначала сам, потом отдает девчонке.

— Развлекайся.

«Что я здесь делаю?» — думает Цзян Чэн и уворачивается от очередной собирательницы каштанов с огромными сиськами. Смотрит на девиц с подмалеванными дорогущей косметикой засосами и намалеванными улыбками, на затянутых в кожу мальчиков с круглыми выпяченными задами и расстегнутыми ширинками.

«Это просто куски мяса», — Цзян Чэн собирается уносить ноги, ищет глазами этого идиота Вэй Ина, не находит, начинает злиться, когда мимо, почти касаясь, проходит кто-то в белом ханьфу. Видеть струящийся шелк среди этого вертепа так же дико, как скафандр в опере. Цзян Чэн против воли поворачивается, словно пойманный в сети миража, ловит свежий, как после грозы, запах, оценивает забранные в хвост густые волосы цвета воронова крыла. Гадает: мужчина или женщина? Обслуга или гость?

Каким-то образом человек в ханьфу чувствует его пристальный взгляд, поворачивает голову. Мужчина, но очень красивый, и трудно назвать с определенностью его возраст. Ему можно дать и двадцать пять и тридцать пять лет. Пока Цзян Чэн пялится, «ханьфу» делает два шага в обратном направлении. Говорит четко, голосом, который заглушает бубен клубных ритмов, артикулируя каждое слово с мимикой, которая не вписывается в обыкновенную гамму чувств:

— Не смотри. Я тебе не по карману.

Только после этих слов Цзян Чэн действительно приценивается и смотрит, но уже не на «ханьфу» вообще, а на лицо, на рот, который обрушил на него непочтительное замечание, на пронзительные медовые глаза. Лицо тревожит. Будит что-то забытое. Из детства. Наконец Цзян Чэн ловит ассоциацию и понимает почему: высокий лоб, плоские щеки, острый подбородок — все покрывает, точно вуаль, толстый слой белил.

— Выпендрежник, — сплевывает Цзян Чэн сквозь зубы. — Уж что-что, а любой «кусок мяса», даже в гриме, в этом заведении мне «по карману».

Сказав, понимает, что холодное высокомерие, с которым была вдавлена в него фраза «ханьфу», его неожиданно возбудило. Вызов! Именно за этим он сегодня сюда пришел. Именно этого требует его организм. Он сломает это высокомерие.

Цзян Чэн разворачивается и молча идет к двери с надписью «Администратор». Вместо стены там огромное одностороннее зеркало. Девушка за роскошным столом казненного Людовика видит весь зал как на ладони. Цзян Чэн теперь тоже.

— Тот. В ханьфу. Сколько?

— Начальный его тариф серебряный жетон за час. Жетоны можете купить онлайн. Вот курс на сегодня. Вы зарегистрированный пользователь?

Девушка протягивает ему планшет, Цзян Чэн косит глазом на бейдж «администратора». Мянь-Мянь. Ясно-понятно. Потом пробегает глазами по экрану и присвистывает. «Ну окей».

— Если Сичэнь позволит вам дотронуться до него или проявить инициативу, — продолжает девушка, не обращая внимание на выражение удивления на лице Цзян Чэна, — плата возрастает до десяти серебряных жетонов.

— Что значит «если позволит»? — Цзян Чэн тут же забывает про кругленькую сумму, которая заставляет предположить, что у этого «Сичэня» или золотой член со встроенным вибратором, или он кончает на клиента чистейшим героином. Цзян Чэн собирается возмутиться, но понимает, что тут не его монастырь, и сдерживается. — Простите. Можно поподробнее?

— Это значит то, что значит. При обслуживании только Сичэнь имеет право инициативы. Клиент — нет.

Чэн чертыхается. Высокомерная фраза «ханьфу» трансформируется в его голове, разворачивается головоломкой с двойным дном. Пассивность действительно Цзян Чэну не по карману. Но он уже начал поединок, поэтому послушно платит до утра и думает, что разберется на месте.

Сняв деньги с карты Вэй Ина, потому как свою Цзян Чэн никогда в таких местах не светит, миловидная и деловая Мянь-Мянь нажимает на какую-то кнопку; «ханьфу» возникает на пороге почти сразу же, чуть наклоняет голову, жестом приглашает следовать за собой. Так, ни слова не говоря, они поднимаются на этаж. По ступенькам. Их ноги попадают в ритм, при каждом шаге в голове у Цзян Чэна колотушкой бьются друг о друга: Си-Чэнь, Си-Чэнь, Си-Чэнь.

Как только Цзян Чэн переступает порог комнаты, его обволакивают приятная тишина и сумрак. В сумраке все выглядит простым и стильным: пол — выскобленный вручную дуб, у кровати ковер, окно — кажется, в пол, за тяжелыми полузадернутыми шторами то ли синего, то ли зеленого, то ли лилового цвета его почти не видно. Зато за шторами широкой рекой течет ночной город, втекает в пространство между трех стен и становится не менее широкой кроватью, убивающей интим яркостью белого накрахмаленного белья. На стенах вместо картин нотные листы в рамах и веера.

Цзян Чэн неожиданно чувствует себя не в своей тарелке. Это совсем не похоже на альков «мальчика для утех». Это скорее похоже на ринг для боев без правил.

— Ложись, — звучит не как приказ, но Цзян Чэн ловит себя на том, что готов подчиниться. Он делает последнюю безуспешную попытку сопротивления:

— Послушай. Я доплачу сколько скажешь. За инициативу.

«Ханьфу» снисходительно улыбается уголками губ, дав понять, что предложение Цзян Чэна его не интересует. Повторяет:

— Ложись или уходи. Твое право. Ты заплатил вперед.

Прежде чем капитулировать, Цзян Чэн ругается смачно и демонстративно. Потом валится на спину с мыслью:

«Не буду раздеваться. Хоть и белое, и крахмальное, но мало ли кто тут жопой елозил…»

Сичэнь небрежно присаживается рядом, Цзян Чэн прикрывает веки, но все равно знает, что его разглядывают. Он считает до трех и собирается выдать этому Сичэню заранее припасенную фразу: «Чего ждем? Время — деньги!» Открывает было рот, но чувствует, как холодный палец мягко надавливает ему на губы. Другие начинают медленно расстегивать верхнюю пуговицу на его пропахшей потом ковбойке.

Цзян Чэн прикусывает язык и с шумом выдыхает непроизнесенную колкость.

Этот Сичэнь, видимо, принимает выдох за что-то другое, за невесть какое возбуждение, быстро нагибается и пропускает между губами солоноватую кожу над расстегнутым воротом.

— Увлекаешься спортом? — задает вопрос вполголоса, интонации искренние, точно и правда интересуется. И опять против воли Цзян Чэну хочется ответить. Но он зависает, потому что жалобно и однозначно звякает пряжка, ловкие руки расстегивают молнию, начинают аккуратно и профессионально снимать джинсы и трусы. Сглотнув неожиданное стеснение, Цзян Чэн говорит будничным голосом:

— Да. Рукопашный бой, стрельба, ножи и кнут, — задумывается и решает уточнить, хотя никто особо и не переспрашивает. — Не совсем спортом. Скорее реконструкцией.

В этот момент ему начинают поглаживать и растирать плечи. Это совсем не то, что он ожидает. Сильные руки не щадят его чувства, делают что хотят, с плеч спускаются на живот, на бедра, подлазят под спину, чуть приподнимают поясницу, обхватывают и разминают ягодицы.

— Ты полностью зажат. Надо расслабиться. И вымыть тебя не помешает. Не двигайся...

Цзян Чэн представляет действо, и ему становится невыносимо стыдно из-за своей беззащитной наготы. Он зажмуривается и не видит, что происходит дальше. Сичэнь, кажется, встает, потому что пружины матраса резко распрямляются, и от движения в паху становится прохладно.

Не успевает Цзян Чэн прислушаться к своим ощущениям, как Сичэнь возвращается, ставит ему на живот нечто теплое и тяжелое. Приятное. Цзян Чэн приоткрывает один глаз. Это фарфоровая белая посудина, из которой соблазнительно пахнет дорогим разогретым парфюмом.

***

Декоративная напольная лампа скорее оттеняет, чем освещает брутальную красоту молодого тела. Не нарушая настороженной тишины, Сичэнь скользит серьезным взглядом вдоль очертаний торса. Он-то думал, что за его время заплатил очередной «золотой» мальчик из «западного» города. Там много денег и совсем некуда их девать. Мальчики оттуда любят тратить состояния отцов в «Синем Доме», таких через Сичэня прошло с избытком. Не ожидал увидеть затянувшиеся боевые раны. Плохо зажившие, с рваными краями. Сумел сдержать удивление, потому что пацану стреляли в спину.

Лицо остается совершенно бесстрастным, ни один слой грима не сдвинулся, не нарушилась идеальная ровность маски, но мысль метнулась далеко. К Яо, к тревожному времени их юности. Тогда передел сфер влияния ударил по всем, не обошел и Великие Оружейные Дома. Во время нападения на Экспериментальный объект Гусу, на котором тестировали «Периметр», Сичэнь засел в серверной, отключая подачу тока и уничтожая резервные копии с данными разработок, а Яо ринулся оборонять центральные ворота. Получил отравленную пулю и еще пулю с малым входным отверстием спереди, с разрывами мышц и ожогами тканей сзади. Он выжил тогда, но у него сохранились вот такие же плохо зажившие безобразные шрамы. «Солнечные бригады» оставляли после себя или трупы, или калек. Этот парень, скорее всего, тоже прошел через что-то подобное. Может быть, тоже научился убивать раньше, чем нормально дрочить. А ведь с первого взгляда по нему и не скажешь.

«Значит, буду с ним нежно. Проведу его до оргазма как канатоходца над пропастью».
Сичэнь отжимает губку, последний раз проводит ею по линии подвздошной кости и промакивает пах. Отставляет миску на пол, теплым полотенцем вытирает живот и начинает с простого. С легких касаний шеи, подмышек, груди… Ведет языком по векам, кончиками пальцев по плотным, вздувшимся бугоркам, совершенно неотзывчивым на ласку, сплетает в завитки шелковистую поросль между ног, наблюдая за уверенной эрекцией. Спрашивает:

— Понравилось?

— Нет, — шипит Цзян Чэн сквозь плотно сжатые зубы.

— Хм. А я вижу между ног убедительное «да», — вкрадчиво шепчут у самого уха.

Ему раздвигают колени, пошлепывают, покусывают, поглаживают, чередуют теплое и холодное, сухое и мокрое, быстрое и медленное. Цзян Чэн пытается сосредоточиться на постороннем, но чем сильнее думает об этом «постороннем», тем сильнее краснеет. Наконец пунцовым становится все лицо. Вскоре он утрачивает всякий самоконтроль и только непроизвольно дергается, стонет и вскрикивает от наиболее чувствительных прикосновений, вызывая этим одобрительное «хорошо». Он не знает, как долго это продолжается, уже не может противостоять желанию, в конце концов раскидывает ноги, открываясь полностью, выгибается, напрягается, под рукой у Сичэня хлюпает, потом становится липко. Он щедро разделяет с мальчишкой момент оргазма, поглаживает, шепчет на ухо комплименты, интонацией успокаивает прерывистое дыхание.

Такое бурное, в несколько волн, семяизвержение Цзян Чэн ощущает необычайно остро. Пожалуй, ничего острее он в жизни не испытывал. Когда приходит в себя, Сичэнь все еще сидит рядом и с безразличным видом протирает руки гигиенической салфеткой. Цзян Чэн чувствует себя кроликом в лаборатории. Вскакивает, хотя голова еще идет кругом. Торопливо натягивает на себя брюки, не попадая в туфли, мнет задники. Запахивает наброшенную наизнанку рубашку и не оборачиваясь выходит из комнаты. Всю дорогу до дома давит в себе отголоски сладкой истомы. Только захлопнув за собой входную дверь, вспоминает, что забыл про Вэй Ина.

***

Было уже утро. Сичэнь так и не ложился, стоял у окна и смотрел на текущий по бульвару свет. На сегодня его клиенты закончились. «Золотой мальчик» из горячей точки был последним. И все еще не был забыт. Сичэнь хотел понять почему. Парень оставил после себя мимолетное, ускользающее обаяние. И еще было у него что-то в глазах. В самый последний миг, перед кульминацией, они широко распахнулись и стали не пустыми, как у большинства здешних клиентов, а пепельно-слепыми, словно пацан выжег их долгим смотрением на погребальный огонь.

День второй.

…Когда вслед за желанием возникает близость,
то уже не важно, как все происходит,
важно, что при этому чувствуется и чем за это расплачиваются.

Андре Асиман



Проходят два заседания совета директоров, одна командировка и два подписания спецификаций с заводами-подрядчиками. Днем Цзян Чэн устает так, что вечером валится с ног. Утром выныривая из черного омута снов под вибрацию Huawei. В теле остается ощущение чего-то смутно сексуального, но он никак не может вспомнить, чего конкретно. Уверен только, что это не кошмары, которые обычно его мучают в начале осени. И на том спасибо.

Почему в этом году спится лучше, Цзян Чэну задумываться недосуг. Он не верит в избавление, думает, что так, отсрочка на день-два, может звезды так встали, может южный ветер подул. Поблажка, недоразумение. Вот-вот вернутся удушающие панические атаки и бессонница. Он кожей чувствует приближение годовщины — так собака чует цунами.

Девятого сентября достает из сейфа медальон. Держит в руке. Слишком хорошо знает, что там, под крышкой. Помнит все-все слова, которые Яньли шептала ему на ухо в тот момент, когда щелкала камера, помнит имя ее нерожденного первенца, все еще чувствует руку отца на своем плече, все еще видит плотно сжатые недовольные губы матери: «Ну что так долго? Угомонитесь, черти! Мы же не будем тут стоять целый час!»

Цзян Чэн смаргивает. Думает: «Надо не забыть пополнить запасы элзепама. Позже». А пока бережно надевает медальон, так и не заглянув под крышку. Может быть, на следующий год, если отболит; может быть, тогда у него будет больше решимости и он наконец отпустит своих мертвых, позволит им уйти. Вэй Ин прав: однажды это нужно будет сделать. Однажды. Но не в этом году. В этом году он хочет, чтобы все снова были рядом. Даже если это разрывает ему сердце по ночам.

Цзян Чэн встает под ледяной душ. Массажные струи выбивают из его головы мысли о пропавшем и отнятом, освобождают место для насущных проблем стратегического планирования, потому что дела Оружейного Дома Юньмэн, доставшегося ему в наследство, сами не сделаются. Растирая спину махровым полотенцем, Цзян Чэн чувствует между пальцами ног мягкий ворс ковра; когда ногу обжимает модельный ботинок, Цзян Чэн уже полностью владеет собой и готов продолжить борьбу за доли рынка.

Однако уже к обеду что-то идет не так. Мозг находит лазейку в безупречной системе защиты Цзян Чэна от самого себя. Пробегая глазами биржевые сводки, Цзян Чэн вдруг ясно представляет пальцы Сичэня на своем бедре. «Пшел вон», — зло шепчет себе под нос. Это на удивление помогает, и рабочий день заканчивается в его пользу.

Но он рано радуется. На следующее утро Цзян Чэна настигает острое воспоминание об оргазме в «Синем Доме». Входит как клинок под ребра. Цзян Чэн как стоял в прихожей, так и оседает на пузатый низкий шкафчик камфорного дерева, делает пять глубоких вдохов-выдохов. Блядь. Он теперь и не знает, что хуже. Задыхаться от воспоминаний о гибели семьи или задыхаться от воспоминаний о прикосновениях Сичэня.

«Не думать, не думать, не думать». Но не думать Цзян Чэн уже не может— весь день перед глазами, как порнографический фильм, навязчиво крутится одна и та же сцена. Цзян Чэн расцвечивает ее вымышленными подробностями. К вечеру перевозбужденное тело ноет, а на самого Цзян Чэна накатывает тошная досада. Он понимает, что Сичэнь держит его за яйца. Думает: «Он не всесилен. Мне все равно, чей рот или задница ублажают, главное — получить удовольствие. Найду, кто сделает это не хуже». Не долго думая, они с Вэй Ином снимают дорогих шлюх, и все становится прекрасно. Не совсем так прекрасно, как хотелось бы, ну и хер. Зато разрядка, зато приступов эмоциональной зависимости не наблюдается до конца недели.

В субботу с самого утра Цзян Чэн драит могилы, сидит на холодных камнях, гладит пальцами фотографии, разговаривает с ними. Уходит, как только рядом появляются первые посетители. Набраться бы по самое «не хочу», но он помнит зарок пить только по радостным поводам.

— Посидим вдвоем, или ты как всегда? — голос Вэй Ина в телефоне серьезный. Сегодня он не балагурит и не сыплет остротами.

— Как всегда, — отвечает Цзян Чэн и везет свое тело на истязание в спортзал. Прыгает, тягает штангу, выпускает пар. «Не думать, не думать, не думать». Если бы хозяин не закрывал лавочку, как назло, в пять (ты понимаешь, брат, сегодня надо, обещал, прости!), Цзян Чэн ночевал бы на снарядах и со снарядами. Но его выдворяют после пары энергетических коктейлей. А телу мало, телу надо устать до полной заморозки сознания, до агонии рецепторов.

Цзян Чэн седлает байк. Варианты: гонки по ночному городу или проститутки. Звонить девочкам сразу или сначала выдернуть Вэй Ина?

Цзян Чэн выныривает из размышлений и очень удивляется, что остановил «Агусту» не перед своим парадным, а перед вывеской «Синего Дома». «Блядь», — говорит в который уже раз за неделю и рвет кованую дверь на себя. Откидывает тяжелую портьеру из фая — а она откуда? прошлый раз ничего такого не было! — путается ногами, вываливается в зал, затравленно озирается и по инерции проходит еще несколько шагов.

На часах шесть вечера — в пристанище разврата мертвый час. Огромное помещение без вечерней "начинки" напоминает зал аэропорта во время испанского мора: стекло, бетон, тишина и пустота. Только настырные лучи сентябрьского солнца сочатся через полуопущенные жалюзи. Совершенно очевидно, что если Цзян Чэн не уйдет сам, то через минуту-другую его выставит охрана: «Мы еще закрыты, молодой господин, очень сожалеем, ждем вас после десяти вечера, возьмите, пожалуйста, карту, сегодня скидка 20%…»

Цзян Чэн ненавидит эти моменты неловкой маркетинговой вежливости; начинает разворот на сто восемьдесят градусов и… натыкается взглядом на ровную спину, по которой небрежно разбросаны длинные волосы цвета крыла ворона. Те самые.

Сичэнь. Сидит нога на ногу у барной стойки, спиной ко входу. Один. На черную майку накинута причудливая сеть из закатных ярких нитей. Цзян Чэн мешкает и засматривается на линию изгиба позвоночника — это воплощенный соблазн, не должен мужчина иметь такую спину, — а потом уже не знает, как себя вести. Окликнуть ли по имени? Подойти ли самому и положить руку так, чтобы лучи соткали узор поверх и его худи тоже? Дождаться персонала?

Цзян Чэн, в отличие от Вэй Ина, не любит кураж, толкающий на необдуманные поступки, но тут ноги сами несут вперед. «Так не пойдет», — спохватывается и притормаживает у какой-то громоздкой конструкции, приволоченной, надо думать, для сегодняшней вечеринки, щурит глаза — пытается разглядеть в Сичэне шлюху, которая обслужила его по первому разряду, а видит положенную на мраморную поверхность изящную руку, согнутую в локте, и острую косточку в точке пересечения линий плеча и предплечья. Цзян Чэн ест глазами подбородок и притягательный угол его наклона по отношению к шее. Чуть опускает глаза и изучает угол, под которым узкая ступня Сичэня в мягкой туфле развернута вовне.

Лучше бы не смотрел. Потому что первое, пока еще смутное желание возникает у Цзян Чэна именно в предательских глазах от созерцания углов и изгибов красивого мужского тела. Возникает и разливается по низу живота непреодолимым сексуальным чувством.

По какому-то стечению обстоятельств именно в эту минуту Сичэнь оборачивается. Цзян Чэн видит его иконописное лицо в белилах и подводке, его наигранный пошлый жест, посылающий воздушный поцелуй узнавания. Сбежать уже не получится, потому что Сичэнь встает, делает четыре мягких шага навстречу, в последний момент обходит Цзян Чэна по касательной и слегка соприкасается бедрами. Сердце Цзян Чэна шарахается, словно его ударили электричеством. Чтобы скрыть эффект, который произвело на него касание, чтобы показать этой вальяжной, но все-таки проститутке ее место, Цзян Чэн достает свою самодовольную улыбку бывалого развратника.

Самодовольство действует на уровне вкусовых ощущений, и Сичэнь облизывает десны, проглатывая со слюной знакомое послевкусие, которое оставляют после себя представители Великих Оружейных Домов. После Яо было такое же. Думает: «Так вот оно как», — и, словно не замечая провокационной лыбы, говорит:

— Пойдем.

— Откуда ты знаешь, что я пришел к тебе?

— А ты не ко мне? — Сичэнь поднимает одну бровь вверх и с интересом принимается разглядывать «золотого мальчика», как будто только что увидел. В прошлый раз ему не показалось. Мальчишка действительно цепляет, только вот не понятно чем. И это не напускная самоуверенность. Не кожа, не тело, не тщательно завязанные на подъемах шнурки фирменных хайтопов, не прихватывающие бедра и ягодицы спортивные брюки, не вызывающе-облегающее худи, принт которого оттягивает взгляд от кистей рук со слишком развитыми большими пальцами. Все не то.

Цепляет что-то во взгляде. В резкой манере поворачивать голову. «Он совсем не похож на того, кто шатается в поисках приключений по злачным местам», — подводит итог Сичэнь и прячет интерес под равнодушным взглядом, который при желании можно счесть за враждебный.

Цзян Чэн под этим взглядом сдается, отворачивается и марширует к лестнице, он помнит дорогу, спасибо, показывать не надо. Оплата? Будет снята с его карты автоматически? Понятно.

Как только мягко хлопает дверь и по щелчку включается интимный свет, Сичэнь резким движением толкает мальчишку в грудь и опрокидывает на белые накрахмаленные простыни. Пальцы при соприкосновении натыкаются на что-то цельнометаллическое, соскальзывают, успев передать в мозг сообщение о круглой форме. В первую секунду Сичэнь решает, что это монета на удачу — такие часто подвешивают на цепочках, — но потом приходит к другому выводу:

— В прошлый раз на тебе медальона не было. Знак внимания от подружки?

Вроде безобидный вопрос. Пропустить бы мимо ушей. Но нет. Все, что Цзян Чэн загонял последние дни в себя — годовщина, скорбь, давление рынка, амбиции и чудовищная усталость — все это вместо ответа гноем прорывается наружу. Цзян Чэн огрызается:

— А это что-то меняет?

Тут же стыдится. То, что так рвет душу, слишком ценно, чтобы запросто показывать перед мужчиной для утех. Это все равно что потерять лицо. Поэтому Цзян Чэн тут же добавляет, но уже равнодушно, интонацией подчеркивая, что вещица и выеденного яйца не стоит:

— Забыл снять.

— Значит, памятная дата? — словно поняв все с точностью наоборот говорит Сичэнь и как будто сам у себя спрашивает:

— Сколько лет назад?

Цзян Чэн сдерживает бешенство. «Куда он лезет?»  Раздергивает ворот худи, но отвечает:

— Десять.

— Помянем, — говорит Сичэнь, нависая. То ли серьезно, то ли издевается. По загримированному лицу ничего невозможно прочитать:

— Если хоть мизинцем двинешь без разрешения, вылетишь отсюда пробкой и никогда больше не придешь. Понял? Отвечай?

В горле перехватывает, и Цзян Чэн только кивает. Закрывает глаза, прислушивается, как рука, которую всю неделю представлял в фантазиях, неспешно, будто задумчиво, скользит по кадыку, потом от груди вниз, походя высвобождает желание. То самое, острое, которого Цзян Чэн никогда до «Синего Дома» не испытывал.

Сичэнь ведет рукой, ощупывает каждый мускул, впитывает дрожь. Сначала медленно вниз, потом не спеша вверх. Снова касается медальона. «Помянем». Сам не знает, почему сказал именно так. Может быть потому, что у него есть похожий, может быть потому, что сегодня в воздухе с самого утра пахнет погребальным костром Яо.

«Боль потери требует боли тела». Сичэнь проверил эту истину на собственной шкуре. Оплакивать кого-то — сложные эмоции, монотонные, сводящие с ума, а физическая боль — простая, короткая, интенсивная. Иногда нужно заменить одно другим. Это помогает.

Цзян Чэн втягивает живот, ощутив прерывистый неровный выдох на коже. Теплый воздушный поток направлен прямиком из чужих легких ему в пупок, и Цзян Чэн от шеи до поясницы покрывается мурашками. Вздрагивает, когда горячая мягкая кисть накрывает член. Всего несколько движений, и Цзян Чэна пробивает истомой. Это совсем не похоже на удовольствие от собственной дрочки, где все знакомо, грубо, скорее торопливо, чем приятно. Цзян Чэн может быстро довести себя до оргазма. Быстро и вполне удовлетворительно, но хватка Сичэня ощущается чем-то необыкновенным. Он в восторге от новизны. Вскидывает бедра, по спине проходит первая волна дрожи, потом вторая. Уже сейчас! Цзян Чэн закусывает губу и покрывается испариной от предвкушения.

— Не кончай.

Слово кусает, а горячие пальцы сжимаются кольцом, давят на промежность. Цзян Чэн дергается снова и снова, когда пальцы другой руки выкручивают сосок, оттягивают темный круг ареолы, зажимают, царапают. Наигравшись, оставляют набухшую железу в покое, нащупывают края шрама, по наитию находят самое болезненное место, надавливают там. Теперь по позвоночнику пунктиром пробегает боль, а не истома. Во рту становится едко.

— Кричи.

Цзян Чэн плотно сжимает зубы. Сичэнь надавливает еще, сильнее, больнее, до самого ребра. Цзян Чэну кажется, что он ощущает бессердечные пальцы внутри себя. Вскрикивает. Тут же получает раскрытой ладонью по лицу. От щеки боль и обида гангреной расползаются по всему телу: входят прямо в мозг, подбираются к желудку, спускаются в пах, и Цзян Чэн уже не может отличить их от возбуждения. Прикушенный язык и губа распухают, и не только они. Между ног тоже все пухнет и ломит. Чувство сладостное и мучительное одновременно.

Пощечина вдруг освобождает в Цзян Чэне что-то трущобное. Он хочет выть, рвать зубами, ударить в ответ. Даже пытается, но Сичэнь перехватывает его руки в замахе, прижимает над головой. Сильный, зараза! Держит крепко и руки, и торс, навалившись коленом, так, словно Цзян Чэн — не умелый боец, а дворовый нашкодивший пацан. Немигающе смотрит медовыми глазами в глаза. Потом аккуратно отпускает. Пока Цзян Чэн приходит в себя, глотая пересохшими губами воздух, его резким движением переворачивают на живот, ставят на колени, прогибают. Горячая ладонь снова обворачивается вокруг члена. Сжимает, надрачивает. Другая заламывает кисть так, что у Цзян Чэна перед глазами пляшут золотые мушки и расходятся малиновые круги. Он вскрикивает снова.

Сичэнь наблюдает, как на пояснице мальчишки выступает пот. Говорит:

— Громче.

Цзян Чэну больно, и он совершенно беспомощен. И ничего-ничего не может сделать, он слаб и признает это, более того, он хочет и готов демонстрировать свою слабость. Вот, смотри, смотри на меня, я тряпка. А потом боль окончательно отключает рациональную сторону мозга, и Цзян Чэна бросает в эйфорию. Он заливается истеричным смехом. Трется промежностью о мускулистую руку, которая сжимает член. Извивается, точно это он продажная девка.

Через некоторое время его смех переходит в хрипы. Тело бьет сухим нервным оргазмом, который притупляет все остальные чувства. Цзян Чэн даже не замечает, как его переворачивают снова. Снова надрачивают. На этот раз мягко, двумя пальцами, скользя по уздечке.

Сичэнь совсем не собирается подсадить клиента на боль. Завершает все красиво. Почти нежно. Когда «золотой мальчик» готов сорваться в новый оргазм, говорит:

—  Можно.

И невольно засматривается на послушное и сильное тело с артистичными руками и гибкими запястьями. Это тело под его руками живет своей жизнью, вольное, распущенное. Доверительное и доверчивое. Восхитительное от ануса до кончика пениса, от пяток до кончиков волос.

Цзян Чэн кричит в полный голос, надрывая связки. До хрипоты. Выгибаясь под ювелирными касаниями. Когда в истомном бреду поворачивает голову, напрягает шею до судорог и тянется к Сичэню за поцелуем, когда почти касается загримированной гладкой и плоской щеки, Сичэнь мешкает, чуть не поддавшись соблазну, отворачивается в последнюю секунду и незаметно сам облизывает свои красные густо напомаженные губы.

— Ну вот ты и снова с нами, — тихо говорит, когда мальчишка, отдышавшись, смотрит на него темными, еще мутными глазами. Его волосы промокли от пота, налипли на лоб. От него пахнет удовольствием и адреналином.

— Ты не кончаешь? — обиженно сипит Цзян Чэн сорванным голосом.

— Это не обязательно.

Цзян Чэн отчаянным движением, которое — он знает — ему запрещено, но которое он не может сдержать, тянется и кладет ладонь Сичэню на пах. Очень хочет сунуть руку прямо за легкий хлопок шаровар. Сичэнь с полным бесстрастием, мягко накрывает его руку своей, захватывает и отводит прочь.

— Не надо.

Цзян Чэн точно знает, что не заслужил такого ответа; что-то похожее на ревность неожиданно поднимается к горлу. «Скольких он пропустил через себя? Пресыщенная дрянь! А может?..» От догадки во рту появляется противный горький вкус:

— Брезгуешь? Мной?

Сичэнь не может сказать, что брезгует собой, тут притон, а не исповедальня, поэтому отвечает жестко:

— Это не ты меня удовлетворяешь, а я тебя. Я делаю все, что мне хочется, и это ты ведешься. Не я.

— Ведусь, — неожиданно соглашается мальчишка, и глаза побитой собаки, которыми он только что смотрел на Сичэня, становятся спокойными. Как переключаются в другой режим. Мальчишка преображается в хозяина жизни, проворно встает, хрустит шеей, как после долгого сна, поводит затекшими плечами. Проходится по комнате, собирая одежду. Говорит: 

— Поэтому приду еще. Бывай!

Цзян Чэн выходит на улицу, вдыхает ночь полной грудью, на сердце уже не болит и медальон не жжет кожу. Он чувствует себя легко. Теперь до следующей годовщины. А в комнате на втором этаже через неплотно закрытую дверь Сичэнь слушает, как вниз по лестнице удаляются быстрые шаги, повторяет брошенное ему в дверях «бывай!». Думает: «Он посмотрел на меня так, как смотрят на старую использованную одежду? Или мне показалось?» Подходит к окну. Смотрит, как байк увозит «мальчишку» в упавшую на город тьму. Бросает вдогонку, зная, что толстое стекло никогда не выпустит его слова наружу:

— Ну бывай.

А в животе у Сичэня мнется странное тихое чувство, похожее на заботу.

День третий.

Мы были там лишь двое и почти не говорили,
к чему нам были лишние слова.

Уолт Уитмен, Drum-Taps


Сичэнь смотрит в зеркало и подводит жирной чертой глаза, они кажутся ему выцветшими, полупрозрачными. Как и его душа. «Бывай», — старательно проговаривает он одними губами и внимательно следит, как слой помады бездарно деформирует когда-то красивую линию верхней губы. «Которая так нравилась Яо».

«Бывай». Сичэню как будто чего-то не хватает, когда он вспоминает это «бывай». Такое ощущение, что у него то ли что-то украли, то ли он сам что-то потерял и забыл. «Бывай». Сичэнь верит в это «бывай» и каждый день наносит на лицо грим, только ради обещанной встречи.

Дни проходят, а «мальчишка» обещание не выполняет, дни проходят, а чувство дискомфорта растет, пока Сичэнь наконец не понимает — имя. Вот чего ему не хватает. Он не знает, как зовут «золотого мальчика» с боевыми ранами на спине.

«Зачем оно мне?» Имя — роскошь. Оно может потянуть за собой чужую жизнь. А Сичэнь выбрал бордель, чтобы никогда больше не касаться ничьих жизней. Только тел. Бордель — это театр, в котором имена никого не интересуют, а похоть всегда безымянна и мимолетна.

«Бывай!» Сичэнь подскакивает на кровати в три часа ночи и откуда-то знает, что он обязательно придет сегодня. «Хм». Что-то внутри и радо, и сопротивляется этому знанию. Сичэнь глубоко вздыхает, надо успокоиться, это просто новая роль. Надо устроить хорошее представление. Имя? А имя ему не нужно.

Мянь-Мянь звонит до завтрака, предупреждает: «Тот «золотой мальчик» купил время с девяти вечера. Возьмешь? Или отшить?»

— Возьму, — слишком быстро отвечает Сичэнь и, чтобы избежать язвительного «давно ты изменил правилу никого никогда не принимать больше одного раза?», быстро добавляет:

 — Можешь послать кого-нибудь в бутик? Да, я сейчас тебе напишу список. Как можно быстрее, хорошо? Золотко, что бы я без тебя делал. Да, пусть заходит без стука.

Когда ему приносят большую коробку с аксессуарами, у Сичэня остается целый день, чтобы подготовиться.

В районе девяти он специально оставляет дверь приоткрытой, выключает свет в коридорчике, оставляет гореть в глубине, у самого окна. Превращает свое жилище в сцену, себя — в актера. Отступает в тень гардеробной — за «кулисы» — и ждет своего единственного зрителя.

Тот переступает порог не останавливаясь, не сомневаясь, не ища Сичэня глазами, уверенно проходит вперед, головой по сторонам не крутит, деловито начинает раздеваться, словно его поджимает время. Сначала небрежно стягивает галстук, расстегивает рубашку, расщелкивает застежки панциря, нагнувшись, стоит сначала на одной ноге, затем на другой, снимая джерси и буквально отдирая от кожи облегченные Padded. Аккуратно складывает. Оборачивается.

И тогда Сичэнь делает шаг вперед, давая свету выпилить свою фигуру из полутьмы прихожей. Забавляется выражением лица. Забавляется тем, как меняется дыхание — становится тяжелым; как начинают раздуваться крылья носа, как играют желваки, как дергается кадык. Сичэню нравится смотреть, как самоуверенный мальчик рядом с ним становится неуверенным и нетерпеливым, как одно присутствие Сичэня выбивает его из привычного мира.

Сичэнь доволен, что его маскарад удался. Он удивил. Возбудил, даже не прикасаясь. От этого становится хорошо там, где когда-то была душа. Сичэнь едва не улыбается. Впервые за эти годы он доволен своим телом. Без претензий.

***

Цзян Чэн оборачивается, видит Сичэня в дверном проеме и едва не открывает рот от увиденного. Полосы синего кружева чередуются с кружевом красным, перетягивают грудную клетку на манер заплечных перевязей для мечей, обвивают талию, затягивают пенис, утягивают бедра, обтягивают голени ажурными чулками. Глубокий синий в сочетании с цветом разложенных по плечам угольно-черных волос заставляет кожу играть полутонами. Синий, переплетенный с красным, оттеняет молочную белизну живота, подчеркивает линию волос на лобке. Строгая красота мускулистого тела в сочетании с распущенной красотой кружевной вязи — это так сумасбродно… и так волнует.

Цзян Чэн сначала забывает дышать, когда Сичэнь подходит к нему и проводит рукой в кружевной перчатке от кадыка до паха, потом дышит шумно, отрывисто, отступая к кровати, откидываясь, раскрывая себя навстречу.

Сичэнь надвигается неотвратимо, вслед за Цзян Чэном приземляется на снежном поле постельного белья. Под рукой у Сичэня двигаются ребра, каждый выдох похож на приливную волну, накатывает и накрывает с головой.

Цзян Чэн выныривает из пучины только после того, как перестает чувствовать затянутую в шелка ладонь. Сичэнь отнял ее, чтобы устроиться, зажав Цзян Чэна между своими коленями и поставив руки слева и справа от его лица. Теперь он молча и медленно опускается, накрывает насторожившееся под ним тело своим, начинает движение. Будоражит беззащитные соски грубоватой выпуклостью красного кружева. Ласкает их же шелковистой мягкостью синего, добавляет теплоты собственной кожи. Моментально сменяющие друг друга поглаживание и царапанье создают контраст ощущений. Соски начинают реагировать.

Еще в первый свой приезд в «Синий Дом» Цзян Чэн узнал, что грудь — его слабое место. Но что она чувствительна настолько, что одного скольжения ажурного плетенья достаточно, чтобы возбудиться — это для него совершеннейшая новость. Член, до которого еще даже пальцем не дотрагивались, начинает течь.

Цзян Чэн мажет синюю и красную канитель склизким и пахучим. Хватает ртом черные нити волос, скручивает в кулаках белое поле простыней.

Сичэнь будто только и ждет такой реакции, меняет наклон тела и трется кружевами о промежность. Ткань быстро промокает. Сичэнь ловким движением ее оттягивает, и напряженный член Цзян Чэна проникает под. Его надежно обхватывает лайкра, плотно прижимает к бархатной мягкой коже другого члена. Сичэнь плавно покачивает бедрами — ощущения мягкости и твердости, давления, трения, поглаживания и царапанья перемешиваются. Цзян Чэн закусывает губу. Внутри все клокочет, но он не дает этому «всему» вырваться наружу.

Вдруг Сичэнь останавливается и отстраняется, сначала на чуть, словно проверяя, надежно ли каучуковая нить канители держит пенис клиента, потом не спеша садится на пятки. Тугие кружева тянут член Цзян Чэна за собой. Сам Цзян Чэн приподнимается на локтях, видит, как его стояк распирает и вот-вот разорвет изящную ручную работу какой-то французской умелицы, думает: «Она и я, мы долго не выдержим!»

Цзян Чэну почти жалко, что все так бесславно закончится. А Сичэню, кажется, совсем нет. Он усугубляет, приподнимает бедра, почти встает на коленях, и член Цзян Чэна выскальзывает, освобождается, со всей силы бьет по пупку. Шлеп! Цзян Чэн заливается краской, а Сичэнь смотрит на него сверху: странный, с женским ртом и чрезмерно подведенными глазами.

До боли хочется провести рукой по этому бесформенному рту, по этим длинным поджарым ногам, защемленным между лентами ажурной ткани и резинками чулок, по…

— Можно? — Цзян Чэн смотрит на Сичэня тяжелым, жадным взглядом, задерживает дыхание в ожидании ответа. Он знает, что просить не умеет. Он никогда ни у кого ничего не просил. Но сейчас ему надо. Надо прикоснуться, надо почувствовать тепло не просто какого-то человека, а именно Сичэня. Иначе… он даже боится подумать о том, что будет, если случится иначе.

Сичэнь не торопится кивнуть, словно испытывая его терпение. Наконец говорит:

— Только кружева.

Цзян Чэн мысленно, к сожалению только мысленно, стирает белила, касается кончиками воображаемых пальцев ресниц, растирает по губам помаду. В реальности же он смиренно схлестывает руки, чтобы ощутить под пальцами нежные и грубые неровности ажура. Под ними необычно удлиненные тугие линии тела, закрепы, стяжки, подвязки на напряженных, перетянутых до синевы бедрах. Под ними — закаменевшее, как в ожидании наказания, тело.

— Тебе неприятно, когда дотрагиваются? — набрав в легкие побольше воздуха, спрашивает Цзян Чэн.

Сичэнь опять медлит с ответом.

— Дело не в этом.

— Так все-таки дело во мне?

— Я разрешил тебе дотронуться, а не задавать вопросы. Еще одно слово, и я все закончу.

Заканчивать Цзян Чэн не хочет. Он хочет дальше скользить пальцами и чувствовать подушечками узор. Когда Цзян Чэн ощупывает подвязку на левой ноге, его почти пугает глубина, на которую плотная ткань вдавилась и изменила плавную линию бедра. Цзян Чэн зажмуривается и просовывает пальцы под резинку. Кожа. Вот она. Кажется горячей, тонкой. Член реагирует на это ощущение подрагиванием и новой каплей смазки. Цзян Чэн никогда бы не подумал, что одно только прикосновение может возбудить его до такой степени. Он смотрит на Сичэня обдолбанными от желания глазами, заторможенно перемещает ладони и накрывает ягодицы. Кружева там нет, но снова есть кожа — мягкая и теплая, не такая, к которой привыкли руки.

Цзян Чэн замирает. Его пьянит ощущение сладости запретного плода. Его пьянит, что вместо наказания за свое самовольство он получает поощрительную эрекцию Сичэня. В живот Цзян Чэна упирается твердый горячий член, в лицо бьет терпким запахом.

Сичэнь снова начинает двигаться, скользит на Цзян Чэне вверх-вниз, его губы перемещаются в опасной близости от губ Цзян Чэна, но не касаются. Ладони Цзян Чэна сжимают скользкие от пота ягодицы и впитывают подрагивание мышц, сам он чувствует тяжесть и лихорадку в голове, постанывает тихо, только для Сичэня, тянется, чтобы упереться горячим лбом тому в плечо.

В ушах стоит шум собственной крови, но даже сквозь него Цзян Чэн слышит, как ровно и сильно бьется чужое сердце, так близко, что можно подумать, что в нем самом. Он полностью отдается этому ритму. Попадает в такт скольжений, начинает толкаться. Зависает между «еще нет» и «вот уже сейчас». Балансирует на грани и прислушивается к собственному глухому стону, который срывается с губ и витает над головой.

— Не кончать.

Сичэнь говорит почти в губы, к запаху возбуждения добавляется аромат давно и наспех выпитого кофе, Цзян Чэн ловит его ртом, шипит, втягивает сквозь зубы. Выдыхает:

— Да, — и чувствует, как груз ответственности падает с плеч.

Это оказывается легко — подчиняться. Это как снова стать ребенком, как заново научиться доверять. Цзян Чэн глубоко внутри откуда-то знает, что Сичэнь не сделает плохо. Никогда не будет настаивать на анальном сексе, который Цзян Чэн не очень жалует, никогда самовольно не побывает пальцами в той самой запретной зоне.

Напротив. Сичэнь делает хорошо. Плывет вверх, прижимает стоящий колом член Цзян Чэна к животу. Цзян Чэн чувствует жар, тяжесть и влажность у самого пупка. «Это у меня так? Или у него?» Потом чувствует, как головка упирается в стянутую кружевами промежность и как поджимаются яйца. «Это у меня». До скулежа хочется толкнуться, но Цзян Чэн не успевает. Успевает только затормозить взгляд на проплывающей мимо маленькой родинке слева, у Сичэня под ключицей.

Теперь Сичэнь плывет вниз, снова зажимает налитую оголенную головку между своим накачанным прессом и втянутым подрагивающим животом Цзян Чэна. А потом все повторяется сначала. И снова.

Цзян Чэн утрачивает ориентацию и понимание, где чей живот, где чья промежность, чувствует так, как если бы был в коже Сичэня. Отдается скольжению безропотно. Принимает ласки. На каком-то из порочных кругов лихорадка в его голове сменяется легкостью. Напрочь вылетают заботы. Дом Юньмэн, Дом Вэнь, Вэй Ин, который просил вернуться в офис до полуночи. Все идет лесом.

Еще через некоторое время ласки перестают быть нестерпимыми, их острые углы сглаживаются, в них закрадывается печаль. Сожаление. Ритмичные движения Сичэня отбрасывают Цзян Чэна в его детство, когда все было хорошо, когда все были вместе. Цзян Чэн снова ребенок. Безответственный, но не беззащитный. Не этого ли он тайно и больше всего желал — снова окунуться в ощущение властной доброжелательной заботы? Он хлюпает носом и чувствует, как первая слеза катится по скуле и затекает в ухо. Но мужчина плакать не должен.

Цзян Чэн собирается с силами и отдает себе мысленный приказ: «Возьми себя в руки. Ты не пойдешь у этого на поводу».

Так часто повторяла мать. Потом повторял он сам. Фраза позволяла сохранять лицо. Надевать на него маску… или панцирь… Но сейчас фраза не срабатывает. Он не хочет брать себя в руки, хочет отдавать. И хочет кончить.

Он очень близок к тому, чтобы излиться, но ему надо, до слез надо, чтобы Сичэнь кончил вместе с ним. Он хочет смешать свое семя с чужим. Это будет правильно. Они вместе прожили этот вечер, Цзян Чэн смешал биение своего сердца с ритмичными ударами чужого, чужой запах стал его, он втягивал в себя чужое дыхание и выдыхал чужой углекислый газ как свой. Теперь они в одном шаге от… Цзян Чэн пытается сосредоточиться на другом теле и понимает, что член Сичэня, который только что был горячим и возбужденным, — пассивен. Это злит, но не останавливает приближение оргазма. Цзян Чэн ищет опору, чтобы его не унесло куда-то, откуда он уже не сможет вернуться, хватается за первое, что подворачивается под руку, сжимает до синяков, так сильно, как получается, так сильно, что собственные запястья ведет судорогой:

— Я больше не могу. — И срывается в высокий стон, мажа свой и чужой живот спермой.

«Умничка», — доносится до него дурацкая похвала, словно из-под воды. Но не оскорбляет, а поднимает, словно тину со дна, забытое. Так говорила Яньли, когда он попадал в десятку в тире. «Да, именно так». Он перестает злиться и вдруг благодарен Сичэню за это воспоминание. Благодарен до слез.

Отдышавшись, Цзян Чэн неподвижно лежит на перепаханном поле из простыней и смотрит в потолок. Какое-то время в голове пусто. Потом, из пустоты, словно мячик, прилетает мысль: кончать и плакать при Сичэне не стыдно. Не стыдно чувствовать себя чудовищно слабым и вялым.

Сичэнь сидит рядом, на полу. Надо бы встать и пойти переодеться — спектакль закончен. Надо бы поднять мальчишку с кровати и выпроводить вон, но Сичэнь прокручивает и прокручивает в голове чистый высокий звук, который сорвался с губ «золотого мальчика». Он что-то сломал внутри, вырубил какой-то сдерживающий механизм, и Сичэнь с удивлением слышит, как бы со стороны, свой собственный голос:

— Как твое имя?

В голове Цзян Чэна пока помещается все еще только одна мысль, висящая в пустоте, поэтому он не сразу понимает, чего от него хотят. Просто слышит голос, просто поворачивается на него. Язык тяжелый, а губы не хотят разжиматься, но он переспрашивает:

— Что?

— Как тебя зовут?

— Ваньинь*, — отвечает Цзян Чэн, назвав себя так, как звал его отец в далеком детстве, как давно уже никто не зовет. Почему бы нет? Довольный собой, посасывает язык, хочет пить, в туалет, а еще больше — чтобы ему дали понежиться, он уже готов провалиться в спасительный сон, но слышит неожиданное продолжение:

— Ваньинь? — Сичэнь крутит имя на языке, оно как холодный камешек: приятное, но к нему чего-то не хватает. — Странно. Мне казалось, тебя должны были бы звать по-другому. Я буду звать тебя Чэн.

— Как хочешь, — отвечает Цзян Чэн, но в голосе больше нет истомы, в нем тревога, почти паника. Сна ни в одном глазу. Он поднимает себя с постели одним слаженным движением, хватает одежду и хлопает дверью ванной. Ему не хочется показывать Сичэню, что тот своей догадкой поставил его в щекотливую ситуацию — ему совсем не улыбается, чтобы кто-то написал на первой странице местного «Forbes», что глава Дома Юньмэн посещает… Хотя… Хотя они тут все наверняка уже знают, кто он такой. Он же светит лицом в каждом рекламном ролике. А утечки пока не было.

Додумав до этого момента, Цзян Чэн успокаивается. Вспоминает: можно доверять. Начинает неторопливо одеваться, приводить себя в порядок. Но ему все еще жутковато от того, что Сичэнь назвал его настоящим именем, у него еще мурашки по коже от того, что это деловое официальное имя, слетевшее с крашеных губ, превратилось во что-то новое, будоражащее, незапланированно-приятное.

Цзян Чэн ждет, когда дрожь в пальцах пройдет, чтобы завязать галстук, смотрит на себя в зеркало, замечает на щеках соленые дорожки. Не сразу решается их смывать. Пусть бы остались, пощипывали кожу. Напоминали. Усмехается безрассудной мысли и открывает кран. Он будет помнить это свое отражение в зеркале: заплаканное, растерянное, глуповатое. Свое настоящее лицо.

***

Когда мальчишка уходит, оставив в дверях уже привычное «бывай!», Сичэнь достает из кармана наброшенного на кружева пеньюара пачку сигарет. Закуривает, чтобы перебить запах спермы. Что это было сейчас? Откуда возбуждение? Почему грубоватый доверчивый «Ваньинь» его взволновал?

Сичэнь тушит сигарету о запястье. Тело ничего не чувствует. Оно давно уже перестало быть чутким инструментом, в котором Яо одним правильным прикосновением мог вызвать бурю неконтролируемых эмоций и движений.

«Но чем же тогда я так остро чувствую близость с этим мальчишкой?» — не может успокоиться Сичэнь, смотрит на свое отражение в окне с неприязнью, то ли к себе, то ли к мальчишке, которого он ни за что не будет звать Ваньинем, и понимает, что поиск ответов на этот вопрос обещает пытку.

День четвертый.

Здесь я прячусь от своих мыслей, но хоть я и не раскрываю их,
Они раскрывают меня.

Листья травы


Листья перестают желтеть и начинают жухнуть. Бабье лето сменяется ветром и моросью. Относительно спокойные дни сменяются напряженными перед подписанием протокола слияния между Домами Юньмэн и Вэнь. Напряжение растет, копится в воздухе, отвлекает ум и тело Цзян Чэна от «Синего Дома». Не до того.

Цзян Чэн бьется о Приложения к основному тексту. Ему надо, обязательно надо взломать этот грёбаный Протокол, навязанный Минобороны. Потому что он сердцем знает — между пунктами спрятана бомба, но не может перевести это знание в информацию.

Цзян Чэн сначала копается в буквах и строчках и проверяет сам. Потом передает проверенное Вэй Ину — его гений любит находить слабые места у схем, пирамид и программ всех видов, от информационных до юридических. Но даже он не может «раздеть» и «поиметь» этот блядский протокол с вытекающими из него обязательствами, договорами, приложениями, ссылками на параграфы кодексов и внутренних распоряжений. Все слишком гладко и безупречно, чтобы быть правдой.

Дни превращаются в сплошную нервотрепку, оживляемую бормотанием Вэй Ина, который вслух рассуждает над подпунктами, сопоставляет документы, рисует стрелочки соответствий и последствий. А ночью Цзян Чэн не спит. Вернее, не так. Он засыпает, но стоит только ночным скрипам или звукам автоматики дотронуться до его спящего сознания — вскакивает в постели в холодном поту. Он точно знает, что ему приснилось. Огонь. Огонь, который убивает все на своем пути. Огонь, в котором все умирают. Кричат, корчатся, стонут, плачут, тянут к нему руки, проклинают, целуют, шепчут «Чэн», а потом умирают. Он сам в этом огне становится обугленным деревом, древком, палицей, копьем, мечом: мозг выворачивается и изгаляется сотней метаморфоз, чтобы выйти победителем, но Цзян Чэн в конце все равно ломается.

Конец всегда один. Пепел, обломки и вкус пожара на прикушенном языке.

Горелый вкус и изломанность во всем теле — это единственное, что четко остается после, но этого вполне достаточно для бессонницы. Цзян Чэн жалеет, что у подушек нет рук, чтобы его обнять; сползает на пол, там и сидит, уставившись в стенку, до серых утренних сумерек, разбитый, обессиленный и раздраженный.

Утром пьет воду, чистит зубы, встает под струи обжигающего холодом душа. Под ними пересобирает себя заново, громоздит обугленные обломки обломков друг на друга, как ему кажется — удачно. Паззл сходится, и он мчится в офис. Весь день он — гроза и мощь, и напор. Ночью же склеенный на коленке энтузиазм рассыпается, горит во сне, кричит, плачет, шепчет и умирает.

Через неделю Вэй Ин насильно выталкивает Цзян Чэна из офиса.

— Ты уже вреден для бизнеса. Иди проспись. Ты себя на совещаниях видел? В гроб краше кладут. И оставь «Агусту» в покое. Я позвоню Иньчжу или Цзиньчжу. Пусть одна из них отвезет тебя на машине.

— Я на такси, — сдается Цзян Чэн.

Но в свой дом, полный ночных кошмаров, он ехать не хочет, диктует водителю адрес «Синего Дома».

***

Когда Чэн входит, Сичэнь окидывает мальчишку внимательным взглядом. Осунувшийся, бледный, с нездоровым блеском в глазах, губы плотно сжаты. «Кто ж ему так жизнь-то отравляет? Или он сам себе? Торчок?» — думает Сичэнь, но оставляет вопрос при себе. Говорит:

— Садись. Не раздевайся.

Видит, как Чэн безропотно опускается на край кровати. Тут же садится у его ног, начинает медленно расшнуровывать ботинок, снимает, кладет ступню себе на грудь, вдавливает:

— Посиди так.

— Угу, — Цзян Чэн вдыхает цитрусовый аромат, хорошо различимый в воздухе, но смешанный с запахами шелка, горького шоколада, сандалового дерева. Выдыхает. Вдыхает снова и вдруг понимает, что действительно очень устал. Хочет только одного — ничего не делать.

Сичэнь тем временем ведет большими пальцами по подъему ступни, то надавливая, то легко касаясь. Исследует косточки и сухожилия. Его касания расслабляют. Чтобы не начать клевать носом, Цзян Чэн пытается прочитать нотную вязь в рамке на стене, быстро оставляет это занятие и упирается взглядом в Сичэня, вернее, в глубокую ямку между тонкими ключицами. Пялится на нее, потом начинает разглядывать домашний шелковый халат, в который сегодня одет Сичэнь, с вышитыми карпами. Поверх рыбин, как водоросли, разложены жгуче-черные волосы. На вкус Цзян Чэна все вместе выглядит слишком аляповато, но не вульгарно. И… это не кружево. Это домашняя, спокойная одежда. Уютная. Нет, ну а чего он хотел? Четвертый раз — это тебе не первый. На четвертый раз уже чем-то удивить трудно.

Пока Цзян Чэн сонно витает в своих мыслях, Сичэнь заканчивает разминать одну ногу, ставит ее себе на колено, начинает высвобождать вторую. Цзян Чэн блаженно потягивается. Трогание ног он никогда не связывал с удовольствием, но удовольствие тут, оказывается, есть — ненавязчивое, тягучее. «Надо завести в офисе массажистку», — заторможенно думает Цзян Чэн и опять пялится на яремную ямку, на незажженную Vogue в уголке размалеванных губ, гуляет взглядом по стенам, нотным листам в рамах, снова возвращается к Сичэню.

«А если я буду трогать его волосы? Это тоже будет массаж? Это будет так же приятно?»

От интересных раздумий его отвлекает волна холода, неожиданно пробежавшая по позвоночнику. Цзян Чэн замирает. Вздрагивает, когда вслед за ней идет вторая — тепла. Чувствует, как вот-вот зародится третья. Пугается собственных реакций, хочет вырваться, но ему не дают.

«Мне странно», — хочет сказать Цзян Чэн, фокусирует взгляд на лице Сичэня и вдруг осознает, что то, что он принял за тонкую женскую сигарету — вовсе не она, а чупа-чупс. Неприятное удивление перебивает необычные ощущения. Цзян Чэн спрашивает:

— А это зачем?

— Бросаю курить. Тебя смущает? Или ты подумал, что это для чего-то более извращенного?

Цзян Чэн краснеет, а Сичэнь медленно, с развратным «чпок» вынимает конфету изо рта, раз — и она растворяется в воздухе, словно ее и не было.

— Ты что, еще и фокусник? — ворчит Цзян Чэн и где-то внутри радуется, что сегодня его не затыкают, а только игнорируют.

Сичэнь кладет свод стопы Чэна себе на лицо, вдыхает запах, аккуратно подцепляет резинку носка, снимает, снова упирает подошву, на этот раз голую, себе в грудь. Трет ладони между собой быстро-быстро, словно огонь разводит. Обхватывает руками щиколотку. Цзян Чэн аж ойкает — руки горячие и чуть влажные, как компресс. И тут Сичэнь спрашивает, продолжая гладить и мять:

— Тебе что-то не нравится? Мм? — и трется щекой о пятку, ведет языком между пальцами, то покусывает мизинец, то полностью берет в рот большой, облизывает, как мог бы облизывать этот чертов чупа-чупс, который только что держал во рту.

Цзян Чэн хватает ртом воздух, в горле клокочет протест, но наружу не выходит. Странная смесь щекотки и удовольствия, неловкости и чего-то низменного кружит голову. А поверх всего парит осознание превосходства над тем, кто стоит перед ним на коленях и целует ноги. В итоге удовольствие пересиливает все, утяжеляет ягодицы и заставляет их сократиться. Цзян Чэн не может это контролировать. Только когда Сичэнь напоследок проводит по икрам кончиками пальцев, Цзян Чэна наконец отпускает. Он прочищает горло:

— Вообще-то я не люблю, когда еда во рту. Жвачки там. Сосучки.

— А где любишь, когда еда?

— Что значит где? — тут же вскидывается Цзян Чэн. Истома из тела пропадает моментально. — Еда — это не игрушки!

— Разве? — выдыхает Сичэнь ему в пах. Вот сейчас и проверим.

Поднимается резче, чем предписывают заведенные им самим правила «общения» с клиентом. Но это мера вынужденная. Оказывается, его тело соскучилось по мальчишке, и от слишком тесного контакта по низу живота разливается тепло. Напрячь бы бедра, прижать узкую длинную ступню к паху и сделать движение навстречу. Но в правилах нет таких движений. Поэтому Сичэнь делает единственно возможное — отстраняется, пока неуместный стояк не стал слишком откровенным. Желание не пропадает сразу, приходится делать над собой усилие, контролировать не только ненужное возбуждение, но и голос:

— Теперь раздевайся. На спину и согни ноги, — Сичэню кажется, что выходит как-то нерешительно, но Чэн вроде бы не замечает и с завидным послушанием скидывает с себя лишнее. Говорит:

— У меня не встанет. Я бы лучше просто подремал.

— Посмотрим, — небрежно бросает Сичэнь, но каким-то образом Цзян Чэн слышит в этой небрежности огромное количество противоречивых эмоций.

Сичэнь уходит в лабиринты своего номера. Его нет долго, Цзян Чэн теряет терпение — не стадион же, куда тут можно на столько пропасть? — до него долетают перезвон, шум воды, шуршание и постукивание дерева о дерево. На ум приходит огромный кухонный шкаф, где вместо полотенец стопкой сложены иные измерения, звезды, галактики и умелой рукой пристроены, то здесь, то там, гроздья невозможных и странных чупа-чупсов, розовых, красных, сладких, так и просящихся в рот, в руку…

Цзян Чэн вздрагивает и просыпается, когда Сичэнь возвращается, держа в руках серебряное блюдо, на котором две половинки персика, йогурт и кусочки сыра, похожие на самородки средней величины.

— Разведи колени. — Берет в одну руку сморщенный член, в другую — сочную половинку персика. Начинает водить сочащейся прохладной мякотью, как языком, спускается от головки к корню, снова поднимается вверх, находит венку, обводит ее, поворачивает фрукт нежной бархатистой кожицей, потирает, снова прикладывает мякотью. Чудо. Член Чэна увеличивается и твердеет. Сичэнь берет вторую половинку персика, приставляет к той, что уже обнимает головку, сжимает. Делает неспешное круговое движение.

Чэн издает даже не звук — хрип. Сичэнь тут же убирает персик, его рука задумчиво замирает над животом мальчишки. Сжимается в кулак, и мякоть плода превращается в пюре и сок, капает с пальцев на живот, скапливается в ложбинке пупка. Сичэнь, легко подавшись вперед, прижимается губами и всасывает жидкость; Цзян Чэн, глупо хихикнув, выгибается дугой, потому что упругий язык принимается вычищать кожу и щекочет немилосердно.

— Остался еще сок. — Подняв голову и сдвинувшись вбок, Сичэнь подушечкой ведет от центра живота к паху, мимо мошонки, которая подобралась и уже дает о себе знать приятной ломотой:

— Вот тут, — скорее обозначает место, чем дотрагивается до него. — Можно? — И впервые смотрит не через Цзян Чэна, как будто немного мимо, а прямо заглядывает в самые глаза. Лицо у него в этот момент — образец сосредоточенности, и только мочки ушей пылают.

«А ему нравится!» — самодовольно думает Цзян Чэн и тут же задыхается — до него доходит смысл вопроса. Он мечется между «нет, не трогай!» и «да, мне интересно, как я себя почувствую, если там дотронешься ты». Инстинкт наслаждения, не дождавшись окончательного приговора, отвечает сам. Бедра, раскрывшись, приподнимаются, и Сичэнь самым кончиком языка слизывает несколько заплутавших капель, смотрит, как подрагивает сфинктер.

— Ну, а ты говорил — не встанет. — В голосе Сичэня слышится глубокое удовлетворение, а на красных бесформенных губах играет снисходительная улыбка.

«Первый раз вижу, чтобы он улыбался», — думает Цзян Чэн и тут же думать перестает, потому что педантичные руки отточенным движением проводят по телу разделительную линию от ключиц до самого пупка: сторона со шрамами — вправо, сторона без — влево. Скользят по бокам вниз. И снова вверх, к подмышкам. Цзян Чэн реагирует немедленно. Покрывается гусиной кожей, начинает дышать животом, по-детски.

Сичэнь подхватывает его, уже почти ничего не соображающего, переворачивает на живот, раскатывает по постели как тесто, массирует каждый мускул, каждый участок спины до тех пор, пока та не покрывается ровным красным ковром раздраженных капилляров. Отстраняется:

— Перекладывайся на спину.

Наблюдает, как под разгоряченной кожей перекатываются слегка перекачанные мышцы. Красиво. Чэн снова ложится так, чтобы дать доступ к груди, животу, уверенно стоящему члену. Сичэнь переводит дыхание. Спереди тоже красиво. Измененная шрамами текстура кожи иначе преломляет свет, делает тело неповторимым, особенно уязвимым, а значит, и особенно отзывчивым.

— Нравится? — сбивчиво спрашивает Цзян Чэн, наблюдающий из-под полуприкрытых век. Он хочет не только чтобы Сичэнь возбудился в его присутствии — хочет стать ему необходимым для возбуждения. Знать не знает, откуда взялось в нем это сумасбродное желание. Да и плевать. Главное, чтобы исполнилось.

— Не буду тебе врать, — словно играя с огнем, отвечает Сичэнь. — Да.

— Кончи вместе со мной?!

— Это не в моих правилах, — Сичэнь едва справляется со вновь поднявшимся в теле волнением, у него едва получается удержать дрожь внутри, не дать ей проникнуть в голос, ему надо развеять странный туман желания и нежности, который мешает ему трезво смотреть на вещи в присутствии мальчишки. — Мне надо подумать.

— Да что… — «…тут думать», хочет возразить Цзян Чэн, но прикусывает язык.

Сичэнь проводит по рубцам сначала волосами и заставляет Цзян Чэна забыть, о чем он только что говорил. Потом проводит по тем же местам языком. И Цзян Чэн забывает, что за стенами есть внешний мир.

Еще немного поглаживаний, поцелуев, ласк, и наконец Сичэнь добивается своего: мышцы живота Чэна инстинктивно сокращаются под особенно приятным нажатием, язык судорожно облизывает губы. Член начинает подрагивать, и на его головке появляется первая капля смазки. Движение бедер Сичэнь сдерживает, прижимая мальчишку ладонями к матрасу:

— Подожди.

Обмакивает кусочек сыра в йогурт. Потом второй.

— Открой рот.

Кладет на влажный, яркий язык один кусочек:

— Жуй.

— Он что, с плесенью? — морщится Цзян Чэн.

— Чем пахучее, тем лучше, — теперь уже широко улыбается Сичэнь, как будто пошутил и его шутка удалась.

Вторый кусочек насаживает на шпажку, проводит им по дорожке от пупка до основания члена, наблюдая, как йогурт проявляет незаметные волоски, потом ведет вверх по стволу, оттягивает пальцами крайнюю плоть и начинает мешать йогурт и смазку, снимает с ладьевидной ямки очередную каплю, растирает ее о набухшую от прихлынувшей крови головку, обводит венчик по борозде, крутя начинающий терять формы самородок вокруг собственной оси, как бы нечаянно задевает уздечку шпажкой.

Проверяет, как там Чэн. А Чэн — Чэн лежит под ним красивый и красный от стыда. На каждое прикосновение откликается по-разному, сначала только подрагиванием пальцев и век, потом то коротким, то протяжным постаныванием, всхлипами и тишиной, резко обрываемой выстраданными и вырвавшимися с дыханием «да».

Сичэнь сам не замечает, как начинает выстраивать нить вскриков и вздохов в последовательность «точка-тире», «пауза-вдох-пауза». Дешифровывать. В сдержанных и несдержанных звуках ему слышится то послание, то просьба, то секрет исключительной важности.

Сичэнь наощупь пробирается от звука к звуку, на слух подбирает код. Особенно прислушивается к коротким, томным хрипам. Именно они кажутся ему ключом к шифру. Наконец он кивает самому себе, будто поняв, что к чему, и ведет измученным «Блё д’Овернь» через темные складки мошонки туда, где подрагивает напряженная плотная стяжка, ведущая к анусу.

Цзян Чэн чувствует движение и не может контролировать дрожание бедер, икры тоже как-то бестолково, по-девчачьи дрожат, с конца сочится прямо на живот, тот сам втягивается так, что становится нечем дышать, но от этого только слаще. Уже не сопротивляется, когда пальцы Сичэня чуть раздвигают ягодицы, чтобы протолкнуть жертвенный сыр еще чуть-чуть в складку. У ануса становится мягко, мокро, прохладно, Цзян Чэну даже кажется, что начинает хлюпать. Сичэнь отпускает ягодицы: сыр окончательно гибнет смертью храбрых, а у Цзян Чэна перехватывает горло.

Он закрывает глаза и только ощущает руку Сичэня снова на своем немилосердно текущем члене. Его сжимают сильно, быстро, не церемонясь, не жалея, играют на струнах нервных окончаний, буквально выжимают из него оргазм, ритмично прикасаясь к уздечке большим пальцем. Низ живота скручивает в пружину, в паху нестерпимо ломит, но зато голосовые связки отпускает и Цзян Чэн требовательно выстанывает:

— Быстрее! — То, что делает с ним Сичэнь, все больше кажется ему пыткой, а не удовольствием. Член, налитой и болезненный, требует немедленной грубой разрядки. Цзян Чэн подается бедрами вперед, выгибается в попытке самому дотрахать непонятливую руку, держащую его член. Сичэнь странно на него смотрит и, вместо того чтобы додрочить, убирает руку с члена, ведет пальцем между ягодицами, выскребает и подносит палец с превращенными в кашицу остатками сыра к губам. Смотрит, так внимательно смотрит на Цзян Чэна, будто дразнит. А потом раз — и благородный «д’Овернь» оказывается у Сичэня на языке.

У Цзян Чэна сердце обмирает.

Когда Сичэнь начинает жевать и делает глотательное движение, его кадык дергается вверх-вниз. Это кажется Цзян Чэну еще интимнее, чем секс. Это уже слишком. Этого Цзян Чэн уже не может вынести.

— Су-у-у-ка, — зубы клацают, и он прикусывает язык; его колотит, он тянется к члену руками, но те оказываются безжалостно сжаты в железных музыкальных пальцах. — Су-у-ка! — Цзян Чэн берет слишком высоко, голос срывается и все в нем срывается. Он кончает без рук, так сильно, как не кончал с юности, когда его могло завести и довести все что угодно.

Сичэнь смотрит на расширенный зрачок, испарину на лбу, сведенные до судорог ягодицы, на поджавшиеся пальцы ног, на мутную лужицу на впалом животе, на струю, все бьющую и бьющую из подрагивающего члена. На зажмуренные веки, из которых торчат слипшиеся кончики длинных ресниц, на одинокую то ли слезу, то ли каплю пота — кто же разберет в этом борделе, — которая скатывается к виску.

Наклоняется так близко, что его губы останавливаются на расстоянии одного взмаха этих самых ресниц. Но Сичэнь не допускает касания. Только слушает какофонию дыхания, только вдыхает терпкий запах города, асфальта, пота, страха и пожара.

Чэн выныривает из оргазма, как из кошмара, и долго не может понять, где он. Его все еще колотит. Ему почти страшно.

— Прости, — Сичэнь никогда не просит прощения у клиентов. Но с этим парнем что-то не так. Он кончает так, как люди умирают. Так быть не должно. — Зря я так с тобой. У меня до утра никого не будет. Хочешь остаться? Это бесплатно. На улице вот-вот ливанет.

— Если только ты споешь мне колыбельную, — хмуро отвечает Цзян Чэн.

Сичэнь пристально смотрит на него:

— Повтори.

— Прощу, если споешь мне колыбельную, — Он не понимает, за что этот человек перед ним извиняется. За новый лучший оргазм в его жизни? Вот чудак. Не понимает, но пользуется, чтобы не возвращаться домой. Дома ждут одни ужасы и бессонница.

— Сыграю. Ложись, — наконец сдается Сичэнь.

Честно признается себе, что не хочет в эту ночь оставаться один. Не любит грозовые ливни. Вечер, когда не стало Яо, тоже начинался с такого. А потом было больно как никогда в жизни. С тех пор Сичэнь перестал чувствовать боль. Но каждый раз, когда на небе собираются свинцовые тучи, где-то внутри него саднит.

Сичэнь дожидается, пока Цзян Чэн сходит в ванную, откинет одеяло и устроится, заняв всю кровать. Чуть приоткрывает окно, впускает город, туман и дождь к себе, потом снимает со стены гитару и плавно опускает пальцы на струны. Гармоничное созвучие наполняет комнату, переходит в другое, в третье. Сичэнь подстраивает аккорды под шум дождя, сплетает ноты с нитями воды. Мысленно называет то, что льется из-под его пальцев, «Умиротворением».

Чэн засыпает после первых тактов. К концу мелодии его лицо расслабляется, сдвинутые к переносице брови расходятся. Дальше Сичэнь играет piano, уже для себя, вслушивается в напевы, что с той самой ночи, как на пороге его комнаты появился «золотой мальчик», приходят к нему во снах и остаются в памяти так, словно он зубрил их годами.

Смотря на сопящего Чэна в своей кровати, Сичэнь чувствует, что в эту ночь мертвая тишина и немой упрек Яо отступают. Продолжает играть, словно ведет диалог с тем собой, что остался стоять под струями дождя той роковой ночью. Глубоко вздыхает перед последним аккордом. Дождь заканчивается, ночь сменяется мутным рассветом с оттенком тоски и безотчетной тревоги. Чэн должен вот-вот проснуться и уйти в туман. Сичэнь не хочет видеть, как он будет это делать. Вешает гитару и, в последний раз взглянув на спящего Чэна, спускается в зал. Бармен должен уже открыть свою лавочку.

День пятый

Сичэнь смотрит в окно и ощущает себя джинном в запечатанной бутылке. За стеклом — начало октября. Поздние цветы ярко смотрятся на фоне дорожных покрытий, бетона, начинающих облетать кустов и черных стволов деревьев. Сичэнь вспоминает запах этих цветов и то, что последний раз Чэн пах городом. Асфальтом, бензином, мясным соусом и дымом. Думает, что тут, за стеклом, в комнате с рафинированным цитрусовым ароматом, без тяжелого чэновского духа душно.

«Мне иногда так жаль, что я уехал из дома и бросил мать», — сказал ему однажды Яо. Сичэнь по наивности думал, что он его дразнит. Пошутил: «Тебе меня мало? Я тебе плохая мамочка?»

Теперь, вспоминая эту фразу, чувствует в ней запоздалое раскаяние и, может быть, завуалированное желание попросить прощения за все, что Яо сделал и еще собирался сделать.

Сичэнь расхаживает по комнате из угла в угол и боится, что когда Чэн зайдет в его дверь в следующий раз, то сделает это лишь для того, чтобы сказать: «Мне жаль, что я однажды приехал в "Синий Дом"». Боится, но все равно ждет, что откроется дверь. Сердце бьется часто, но Сичэнь говорит себе, что это потому, что он постоянно хочет курить. Нет, Сичэнь не смотрит на часы и не считает минуты. Но ждет. Как нож ждет, чтобы его вытянули из вязких сот и облизали. Очистили.

По вечерам, пристроившись на своем излюбленном месте у барной стойки, Сичэнь безразличным взглядом окидывает посетителей. Замечает, что у одного из них походка «мальчишки», и чуть было не дергается навстречу; у другого — его жест, у третьего — такая же ковбойская рубашка… В конце концов Сичэнь не выдерживает, больше не спускается в холл, сидит у себя. Играет приснившиеся ему мелодии, сначала на гитаре, потом перекладывает их для сяо, потом… ждет. Наконец в дверь стучат и, не дожидаясь приглашения, входят.

«Дурная манера, — думает Сичэнь. — Надо держать дистанцию». Отрывает сяо от губ и говорит так холодно, как умеет:

— Я не разрешал входить.

Цзян Чэн обиженно говорит все еще от порога:

— Меня не было в городе. 

Сичэнь хмурится:

— Мне все равно, где ты был… Чэн. Я не разрешал входить, — и поворачивается, и ожидает увидеть что-то вроде «прости, что не предупредил», но видит совсем другое. Удивление.

Цзян Чэн действительно не может удержать челюсть на месте, она сама, без его ведома, отъезжает вниз. Сичэнь с флейтой у губ, в том же белом ханьфу, на фоне размытого света ночного города — хрупкий. Выточенный из слоновой кости или вылепленный из фарфора. Или это так только кажется?

Цзян Чэн смотрит на темную лакированную флейту, на влажный входной конец, видит красивый старинный инструмент с плавными идеальными линиями эрегированного члена*. Переводит взгляд на Сичэня: его грим в этот раз или торопливо наложен, или досадливо стерт — не понять, помада размазана, словно Сичэнь только что ласкал себя музыкой. Черт.

Повисает пауза, плавно переходящая в неловкую. Сичэнь очень хочет курить. Будь у него во рту сигарета, пауза не была бы такой бессмысленной. Бессознательно снова подносит сяо к губам, вкус бамбука успокаивает. Не выставлять же мальчишку силой, если пришел?

Проследя за движением, Цзян Чэн спохватывается, вспоминает, что приперся сюда прямо с вертолетной площадки, даже не привел себя в порядок, у него небритые щеки, у него немытые, отросшие почти до плеч волосы, которые лезут в рот, когда ломает паузу и пытается настаивать:

— Но дверь была открыта, и я постучал. Были испытания. Я должен был ехать сам. Встречать представителей заказчика, показывать, поить, провожать. Заняло больше времени, чем я планировал.

— Мне все равно, — все так же по-военному четко повторяет Сичэнь, но Цзян Чэну на этот раз слышится другое: «я думал, ты придешь раньше», «я думал, что ты больше не придешь», «я рад, что ты пришел, хотя ты пришел не вовремя». — Но если пришел, то ложись.

Цзян Чэн чувствует себя прощенным, убирает волосы с лица и широко улыбается:

— Что? Опять? А что-нибудь новенькое?

— Садись.

Цзян Чэн может дать руку на отсечение, что между «и» и «сь» мелькает улыбка.

— Я тоже рад тебя видеть, — расслабляется он и не врет. Он изголодался. Он ждал этой встречи, и ему хочется сказать по этому поводу что-то хорошее, но он совсем не знает что. «Я считал, сколько машин с симметричными номерами встретится на трассе, их было десять — это к удаче»? Глупо. «Я вчера думал о тебе весь день и чуть не поставил подпись вместо заказчика»? Идиот. В конце концов Цзян Чэн говорит самое, с его точки зрения, безобидное:

— Я снес «Тиндер».

Сичэнь как стоял, так и остается стоять с сяо в руке. Это что? Предложение отношений? Надо что-то сказать? Что-то сделать? Но что? В его жизни отношения были только один раз и плохо закончились. Сичэнь смотрит на флейту, потом на Цзян Чэна. Это тот редкий случай, когда вещь в его руке подсказывает выход из ситуации.

— Я закончу то, что начал. Хочешь — сиди, слушай. Не хочешь — ты знаешь, где выход.

— Да без проблем, — говорит Цзян Чэн, — Я только возьму вот это. Не возражаешь? — Сбрасывает подушки на ковер, устраивается, откинувшись на высокий матрас.

Сичэнь начинает играть, с удовольствием отмечает, что играет не для себя. Его тело сопровождает каждую ноту сдержанным движением, то это взлет брови, то трепет крыльев носа, то подрагивание ресниц, плеч, всего корпуса. Движения сначала успокаивают, потом возбуждают приливами внезапной чувственности.

Цзян Чэн сначала слушает, как звук, приглушенный и ровный, разливается, затапливает и помещение, и его самого. Потом смотрит. Он никогда не думал, что музыка может быть такой визуальной и обнаженной. Такой сексуальной.

Сичэнь делает шаг вперед, еще один, приближается, теперь их разделяет не более метра. Темная флейта мерцает синим, в глазах Сичэня плещется медовое марево. «Твою мать: как магниты», — успевает подумать Цзян Чэн, прежде чем Сичэнь, не прекращая играть, заходит за спину, устраивается на кровати. Садится там, за Цзян Чэном, поджав ноги. Продолжает окутывать и топить комнату в звуке. Как факир, как заклинатель… змей.

Движение воздуха ласкает Цзян Чэну затылок. Он закидывает голову, подставляется под звуки и чужое дыхание, шумно втягивает воздух и завороженно наблюдает, как Сичэнь наклоняется все ниже, ниже. Вот конец сяо почти касается губ. Их покалывает от желания попробовать что-нибудь этакое: помаду, минет, поцелуй.

Цзян Чэн вздрагивает, когда капля слюны скатывается из сяо в его чуть приоткрытый рот. Не отстраняется, облизывается, начинает тяжело дышать. Слюна кажется ему чуть сладковатой. И кажется, что одной слюны мало.

С доступного ему ракурса Цзян Чэн видит скругленные холеные ногти больших пальцев, с этакими лунками в форме длинных и чистых овалов, широкие и покрытые бриллиантовым лаком. Облизывается снова, ногти и длинные музыкальные пальцы он бы попробовал. Такие пальцы были у мужчин на картинах в кабинете отца, такие пальцы никак не вяжутся с борделем и развратом. Такие пальцы он хотел бы ощутить во рту, и от этого желания ведет.

Цзян Чэн непроизвольно открывает рот шире, и тут же конец инструмента устремляется в него, надавливает на небо, тонет в глотке. Флейта поперхивается, Цзян Чэн вслед за ней. Его накрывает тяжестью черных волос, как шатром, и шепотом:

— Обхвати.

Цзян Чэн покорно сжимает губы вокруг сяо, ударяется резцами о бамбук. В первые секунды ему даже неприятно, но потом десны становятся отзывчивыми, рот наполняется слюной, ощущение дискомфорта сменяется наслаждением вперемешку с легкой болью, от которой сводит челюсти. Сичэнь аккуратно проверяет, сколько войдет; Цзян Чэн расслабляет горло, входит неожиданно много, Цзян Чэн от себя такого не ожидает, и от этого опять до сумасшествия хорошо. Остро и ни на что не похоже.

Хотя звука больше нет, Сичэнь продолжает с силой посылать воздух в бамбуковый корпус и перебирать отверстия, трогает их, надавливает. Цзян Чэн видит медленную хореографию пальцев, посасывает сяо, и по его телу разливается волна теплой дрожи.

Сичэнь, естественно, чувствует, он всегда все чувствует раньше самого Цзян Чэна. Начинает двигать флейтой быстрее, иногда слишком глубоко, так, что Цзян Чэн едва подавляет рвотный спазм, распахивает испуганно глаза, но Сичэнь тут же меняет темп и глубину.

А потом что-то происходит. И Цзян Чэн тоже это чувствует. Чувствует, что Сичэня ведет от вида его мокрых губ, напряженных и распухших, от вида пластичного излома шеи с дергающимся кадыком, от пульсирующей вены, до предела наполненной кровью, от прорисованного рельефа мышц, от разлета ключиц в раздерганном вороте рубашки, от гусиной кожи и багровых пятен возбуждения.

Сичэнь погружает и вынимает сяо. Вращает, прижимает кончик языка к зубам, постукивает по клыкам, заводит за щеки. Неровности лакированного бамбука будоражат и царапают сосочки, язык пощипывает, вкусовые ощущения необычны и мягки. Цзян Чэн продолжает посасывать и покусывать, Сичэнь вдувает в него себя, дыхание то обжигает, то холодит гортань. Рот переполнен своей и чужой слюной, она вытекает, пачкает, Чэн чувствует ее на шее, от нее промокает ворот.

Цзян Чэн не замечает, в какой из моментов пальцы заменяют сяо, ему жарко, сердце бьет набатом, долгое воздержание не проходит бесследно, ему бы кончить, вот прям сейчас, он отлично понимает, что долго не продержится. Хочет, чтобы руки Сичэня сжали член, но эти руки заняты делом. Одна продолжает тиранить его рот, другая фиксирует острый обслюнявленный подбородок, жесткими пальцами поворачивает так, чтобы было сподручнее. По подбородку течет рекой, Цзян Чэн пытается проявить инициативу, просунуть язык между плотно сжатыми пальцами не получается, засосать поглубже тоже выходит плохо, тогда он сдается и просто позволяет трахать свой рот, толкаться за щеку, проводить подушечками по языку. Ловит яркие, острые ощущения, слишком необычные, чтобы возражать. Слишком откровенные, чтобы оставаться пассивным.

Цзян Чэн шире раздвигает ноги, рвет пуговицу и молнию на джерси, счастье, что сегодня на нем обычные слипы, а не защита, скользит ладонью дальше, за резинку трусов, освободить возбужденный член из мягкой эластичной ткани — детская забава. Собственная грубая ладонь обжигает, но сейчас не до нежности. Надо торопиться, пока его никто не остановил.

Захлебываясь собственной слюной, беспомощностью и восторгом, Цзян Чэн дергает рукой до исступления. Спускает. Успокаивает разноцветные круги перед глазами.

Сичэнь, устроившись у Чэна в головах, большим пальцем с нажимом проводит по вспухшим губам, по щекам, которые горят, будто Цзян Чэн только вышел из пожара, всматривается в мокрое, растраханное, все еще перевернутое лицо, перевернутую улыбку. Этот шальной парень что-то делает с Сичэнем. Переписывает в нем что-то заново, забирается под кожу, распечатывает чувства.

Сичэнь переводит взгляд на зажатый в кулаке член, из кулака вытекает густая вязкая сперма. Дотягивается до мягких хлопковых салфеток, перемещается с кровати и устраивается между коленями Цзян Чэна.

— Руку убери.

Как только Цзян Чэн разжимает пальцы, целует в самый центр ладони, сует ему салфетку, а сам принимается растирать сперму по еще ходящему ходуном животу.

Говорит:

— Как тебя легко завести.

Цзян Чэн никогда раньше за собой не замечал, чтобы его было легко завести. Скорее, наоборот. Но он послушно кивает и чувствует, что Сичэнь сам заведен не меньше, медовые глаза, выгоревшие до золота, сыпят искрами. В них легко читается желание и нежность, выдержка и деликатность. Одного выражения этих глаз достаточно, чтобы не сомневаться: вот такой он и есть на самом деле, внимательный и мягкий, отзывчивый и чуткий, а все остальное — недоразумение. «Синий Дом», переход от одного тела к другому, холодность и неразборчивость — всему этому есть причина, и Цзян Чэн ее узнает… и устранит. А пока…

А пока Цзян Чэну нравится смотреть в глаза пряного меда и ни о чем плохом не думать. Он так бы и смотрел, но Сичэнь наклоняется, берет полуопавший член в рот, пачкает помадой, мягко посасывает головку, играет с уздечкой, чередует твердый напряженный язык с мягкими губами. Оглушенный ощущением мокрого горячего чужого рта, Цзян Чэн завороженно следит за этим зрелищем. У него снова стоит. Теперь уже не на грубый трах в губы и рот, а на нежность и ласку. Сичэнь начинает покачиваться взад-вперед, использует язык для исследования каждого желобка и каждой выпуклости, а Цзян Чэна выносит после каждого движения, брови сами собой складываются жертвенным изломом.

Сичэнь начинает работать языком резче, плотнее смыкает губы вокруг члена, берет глубже, почти заглатывая; Цзян Чэн чувствует, как на головке сжимаются и слегка вибрируют связки, словно Сичэнь что-то там поет про себя.

Цзян Чэн не замечает, что начинает поскуливать. Сжимает зубы, собирается с мыслями, вышептывает:

— Ты обещал кончить со мной, — тянется к чужому паху тем, чем может дотянуться — ступней, накрывает, нащупывает стояк, хочет надавить, но Сичэнь шипит, сбрасывает ступню, не дается. От этого сопротивления желание пеной раздувается внутри Цзян Чэна. По телу катится дрожь, в этот момент кончик пениса ударяется в небо, и это становится последней каплей. В этот раз оргазм похож на сход лавины. Цзян Чэн каменеет и не может ни дышать, ни двигаться.

Струя бьет Сичэню в горло, он сглатывает первую горькую порцию, потом соскальзывает с члена мальчишки и подставляет ладонь, собирает в нее по капле вязкую жидкость с подрагивающего члена, начинает медленно размазывать по животу, поднимается до сосков, проводит Цзян Чэну по губам. Потом кладет вымазанные спермой пальцы на губы, облизывает один за другим, словно пробуя Цзян Чэна на вкус.

Цзян Чэн смотрит, видит, что на губах практически не осталось помады, что они чувственные и тонкие, красивые, как у топ-моделей на просмотрах мод. Он тянется схватить Сичэня за плечи, притянуть, просунуть свой язык между этих губ, разделить странную ритуальную трапезу.

— Нет. — Сичэнь выставляет руку и толкает Цзян Чэна назад. Все слишком быстро. Он не доверяет себе, не доверяет тому, что испытывает в присутствии «золотого мальчика». Мираж? Ностальгия? Обман? Он еще не готов к разочарованию и не хочет разочаровывать Чэна. Он умеет возбуждать только других, но еще одно прикосновение, и он сорвется, начнет целовать, говорить нежные слова, давать новые обещания. А что потом?

Цзян Чэн падает на подушки, заваливается на бок, расслабленный и пресыщенный. Молчит. Сичэнь тоже молчит и слышит стук собственного сердца, а в промежутках — как ресницы Чэна бьются о ткань, как крылья бабочки; слышит, как тот наконец выдавливает из себя претензию:

— Ты обещал кончить.

— Я никогда не держу слова, — полушутя-полусерьезно отвечает Сичэнь, но не хочет расставаться на плохой ноте. Не хочет отпускать мальчишку с обидой на душе. Говорит:

— У меня для тебя подарок, — достает из рукава заколку для волос.

«Опять его трюк», — думает Цзян Чэн, но не может не улыбнуться:

 — Она красная! Девчачья!

— Тебе пойдет, — одними глазами улыбается в ответ Сичэнь. — Не стригись, мне нравятся длинные волосы, — потом добавляет уже с нотками металла в голосе:

— Тебе пора.

Слова возвращают Цзян Чэна в действительность. От них то ли грустно, то ли муторно. От них на плечи наваливается усталость.

— Еще пять минут, у меня есть еще пять минут, — возражает Цзян Чэн, сжимает заколку в кулаке и прикрывает глаза.

Ровно через пять минут подрывается и уходит.

Сичэнь идет в душ и делает то, что не делал очень, очень давно. Получает удовольствие. Остается наедине с воспоминаниями о блестящих глазах и красном натертом рте Чэна. Он думал, что Чэн — случайность. Очередной из многих. А вон как вышло. Он и не заметил, как все случилось. Как «золотой мальчик» перестал быть «одним из» и стал особенным. Встал на то место, которое было пусто. И все заработало.

Сичэнь вбивается в собственный кулак, поглаживая и скручивая свободной рукой затвердевшие соски. Оргазм для дрочки получается неожиданно бурным. То, что началось на уровне зрительного и эмоционального удовольствия, разрешилось удовольствием физическим. Словно телесная глухота, которая на него навалилась в ночь гибели Яо, отступила.

Обтерев кафель и живот, снова моется. Выливает на себя весь гель, но все равно пахнет Чэном. Надо бы заснуть, но сон не идет. Только и остается, что смотреть в окно. Оно и дверь в «Синий Дом» — это граница, которую он провел между собой и миром. За которую запретил сам себе выходить. Только стекло и кованое железо между ним и внешним миром. И вот этот мальчишка. Который ходит туда-сюда. Приносит тепло и облегчение. Дышит, стонет, плачет и смеется. Касается. И не боится его бесчувственных мослов и костей, не боится выпотрошенного любовью к Яо нутра.

И стекло и железо больше не защищают. Больше не кажутся щитом, становятся преградой. Слабость ли это? Или просто пришло время возвращаться? В этот момент полумрак комнаты разрезают неоновые полосы фар. Они отражаются в стекле и пластике, пересекаются, перепутываются, превращаются друг в друга. Сичэнь всматривается через них в город за окном, и ему кажется, что оттуда, из-за стекла, на него смотрит Яо и улыбается своей неповторимой улыбкой. Сичэнь протягивает руку и… все пропадает.

Сичэнь задумчиво проводит пальцем по холодной поверхности, потом ведет по стеклу всей пятерней, словно кот, что просится домой после долгого загула. Аккуратно подпиленные ногти извлекают из поверхности жалкий звук. Сичэнь прислоняется лбом к стеклу. Гладкость и холод приятны, но ему не это сейчас нужно. Ему до конвульсий в пальцах хочется, чтобы было плохо и больно. Заносит руку и ударяет со всей силы по своему отражению.

Нет, решает Сичэнь, не пора. Он все еще в долгах перед прошлым.

День шестой

Следует знать, что война общепринята,
что вражда есть закон.

Гераклит Плачущий


После возвращения с полевых испытаний Цзян Чэн носится с мыслями о Сичэне, как с сокровищем. Не то чтобы он его стыдится или скрывает, но впервые в жизни не треплется. Это личное. Это только для него.

У него снова нет времени поехать в «Синий Дом», а звонить — ну это вообще как-то для баб. Проверяя баллистические экспертизы, он крутит в пальцах заколку и плевать хочет на любопытные взгляды Вэй Ина. Он договаривается с Минобороны о гарантиях, которые не включены в Протокол, но которые позволят защитить отцовские патенты и разработки от посторонних — заколка лежит в кармане и греет.

Хотя переговоры проходят успешно, после них в офисе душно и тревожно. Червяк под сердцем, вместо того чтобы успокоиться, шепчет: «Осторожно. Осторожно. Не торопись».

«Хватит накручивать, — глушит внутренний голос Цзян Чэн. — Патенты отца и разработка ИИ неограниченного ресурса для дистанционного сканирования химической и радиоактивной угрозы останутся под защитой. Дом сохранит независимость, относительную, конечно, но это неизбежно при любом слиянии».

Посветив лицом в очередном ролике, помахав кнутом и поулыбавшись на публику, Цзян Чэн понимает, что сыт по горло. Что край. Он хочет тишины и касаний. Он просто должен поехать в «Синий Дом». Потому что там, как в логове, он может расслабиться. Как змей, поменять кожу. Пласт за пластом содрать наносное. То, что мешает.
Позволить пальцам Сичэня расковырять в нем колодец, в котором давным-давно утонула душа шалопая, того, кем Цзян Чэну разрешали быть в детстве и кого война превратила в серьезного человека с непроницаемым лицом. В комнате, в кровати, просто рядом с Сичэнем он чувствует себя в безопасности. Хорошим парнем, а не наследником Оружейного Дома Юньмэн. И там его никто ни о чем не спрашивает, хотя, наверное, это потому что Сичэнь не дурак, понимает, что ни на один вопрос ему не ответят.

Цзян Чэн закрепляет челку красной заколкой, Цзыдянь тепло лежит в ладони, оплетенная кожей рукоять дразнит, в голову лезут веселые и похабные мысли, под сердцем начинает щемить от предвкушения. Цзян Чэн набирает Вэй Ина, перекладывает на него часть срочного: дорабатывать вопросы юридических и банковских гарантий. Прячет кнут за пазухой, седлает «Агусту» и прямиком отправляется из студии в «Синий Дом».

Быстрая езда, холодный ветер, свистящий в уши, свежий запах мокрого асфальта успокаивают и одновременно распаляют. Цзян Чэн представляет, как приедет, как сбросит напряжение, словно одежду, как почувствует кожей кожу. Когда над головой громыхнуло, Цзян Чэн порадовался, что успевает к Сичэню до грозы. И только потом понимает, что заявился не вовремя.

***

Сичэню надоедают голые ветки и ветер, который не перестает дуть со вчерашнего вечера, нагоняя тревогу и непогоду. Он спускается вниз, косит глазом в планшет бармена. Обычно Сичэнь не читает прессы и не следит за тем, что происходит во внешнем мире. Ему не интересно. Но черт его дергает посмотреть на экран. Калейдоскоп новостей и рекламных роликов не волнует его ровно до тех пор, пока с экрана на него не оглядывается слегка раскрасневшийся Чэн — душа нараспашку, улыбка на миллион, совсем не его улыбка, чужая и меняющая мальчишку до нехорошего чувства между лопаток. Только вот красная заколка держит вспотевшую челку. Только заколка в кадре и настоящая. Голос за кадром восхищенно произносит:

«Глава Оружейного Дома Юньмэн! Поделитесь вашим секретом! За последние три года никому не удалось превзойти вас в состязании «кожаного змея»…»

Сичэнь медленно отворачивается от планшета, послабляет петлю обернутого вокруг шеи красного «роупа» и медленно поднимается к себе. Набирает номер Мянь-Мянь. «Будь добра, я разболелся. Вирус. Кто знает. Может быть, тот самый, да. Конечно. Я и сам хотел тебе сказать, что никаких контактов. Пришлешь медсестру завтра утром. Ты золото».

Он кладет трубку и опирается рукой о стену. Кажется, что шатает, что он вышел по весне на лед, а тот под ногами треснул, и теперь Сичэнь тонет. Он ведь знал? Он чувствовал, что где-то видел это лицо. Эти неуловимые, загадочные черточки, которые мальчик унаследовал от Фэнмяня. И эти раны.

Тот день он никогда не забудет. В тот день за ним приехал Яо. Сказал: все кончилось. Мы возвращаемся. Тот день был самым счастливым в его жизни, потому что Яо впервые сказал «мы», и это, зная Яо, было не просто так. А вечером он узнал, что Пристань Лотоса, где в тот выходной находились Фэнмянь с семьей, разгромили. Никого в живых. Все сгорело.

Сичэнь не мог поверить. Яо искал выживших. Не нашел. Когда через пять лет в небольшой мьянмской газетке появилась заметка, что в результате разборок был застрелен генерал освободительной армии «Трех принципов» Сюэ Ян, подозреваемый в расправе над главой Оружейного Дома Юньмэн, Сичэнь начал копать сам. То, что он в итоге откопал, стало началом конца.

Сичэнь тогда доподлинно выяснил, что во всем, что случилось с Домом Юньмэн, есть часть и его вины, малая или большая — уже не имеет значения. Кто и на каких весах будет проверять? И как это поможет чудом выжившему мальчишке, столько лет прятавшемуся по углам и заграницам, мальчишке, который из-за его халатности видел столько дерьма, сколько не положено видеть ни одному взрослому человеку?

И именно с этим мальчишкой свела его судьба. Какая же она сука.

Как же теперь дотрагиваться до Чэна? Руками, на которых кровь его семьи. Как же после этого смотреть в его злые и требовательные глаза? Не заслужил Сичэнь такого счастья. Но хочет, именно сейчас до душевной дрожи хочет увидеть Чэна, прижать и больше никогда не отпускать от себя. И молить прощения. Да только кому оно теперь нужно, его раскаяние?

Сичэнь стоит у окна и смотрит, как по нему зигзагами стекают первые капли будущего ливня. На сердце тяжело, как и в воздухе. Скоро грянет гроза. Ее преддверие лежит у него на горле, как рука мертвеца. А вот и первая вспышка. От нее в глазах пульсирует, словно на них надавили. А вот и гром, и дребезжание стекол. Сичэню надо принять решение, но гроза сбивает с толку. Он всегда неадекватен в грозу. Чтобы не видеть всполохи и, по возможности, не слышать раскаты, он идет в душ, раздевается, повернуть кран так и не успевает, из-за того что кто-то по-свойски хлопает входной дверью.

— Мянь-Мянь! Я же просил оставить меня в покое!

Опять шум, какая-то возня, возмущенный голос Мянь-Мянь, отсюда не слышно, о чем она истерит. Снова хлопает дверь. Вместо Мянь-Мянь Цзян Чэн выдает с порога:

— Какого хрена! Ты что? Цену себе набиваешь?! Я предложил тройной тариф, а меня чуть взашей не вытолкали. Если твоя стерва позвонит в полицию, я тут все разнесу! Дурака нашел, да?

Сичэнь слушает, машинально накидывает первый попавшийся под руку халат. Когда выходит из убежища, Цзян Чэн уже стоит в середине комнаты весь на взводе. С неба льет и грохочет, из самого сердца свинцовых туч вырывается долгая молния, в ее свете Сичэню мерещится, что вместо Чэна перед ним стоит Яо:

— Уходи!

В первую секунду Цзян Чэну кажется, что Сичэнь это не ему, что в номере еще кто-то есть, кто-то посторонний. Оборачивается. Смотрит по сторонам. Никого. Раздосадованно делает шаг к Сичэню:

— Что за дела? — Сичэнь в очередном белом прикиде выглядит необычно, Цзян Чэн никак не может понять, что не так, видит только нездоровый блеск в глазах. — Что за фигня тут происходит?

В этот момент снова вспыхивает молния, и до Цзян Чэна доходит: на лице Сичэня нет ни белого слоя грима, ни помады, неподведенные глаза совсем больны, выцвели, как пыльные шторы, за которыми он что-то прячет.

— Ты что, реально заболел? — раздражение и гнев сразу проходят. — Надо врача тогда, а не запираться. Я сейчас.

— Уходи.

Холодный стеклянный взгляд ставит в тупик. Какого хрена? Но больше, чем найти ответы на вопросы, Цзян Чэну хочется спрятаться от внезапно настигшего его разочарования. Неужели он все себе придумал? Или его просто обманули? Поиграли в близость? И Цзян Чэн прячется от этих мыслей за угрозой.

— А ты попробуй меня выставить! —  повышает он голос, меняется в лице. Зло ухмыляется — обман должен быть наказан. Не так он хотел провести сегодняшний вечер. — Давай. На слабо.

«Всё против меня», — думает Сичэнь и ощущает себя человеком, с которого заживо сдирают кожу. За то, что привязался к этому мальчику с его порывистой внутренней силой. «На слабо, говоришь? Ну хорошо».

— Ты прям со студии? Кнут с тобой? Вынимай.

Смена темы озадачивает, злость, готовая вот-вот сорваться бешеным псом с цепи, отступает. Он и правда хотел показать. Затем и привез. Цзян Чэн достает из-за пазухи Цзыдянь.

— Я сегодня посмотрел, как ты с ним ловко управляешься. — Вроде бы комплимент, но Цзян Чэн встречает отсутствующий взгляд, и что-то не стыкуется. Белый оверсайз распахивается, на красно-оранжевой подкладке плывут закатные облака, покачивается длинная нитка красных бусин на голое тело — больше на Сичэне ничего нет. — Покажи, так ли ты хорош, как говоришь.

Сичэнь широко расставляет ноги. Превращает себя в пародию манекена, с которым Цзян Чэн работал в студии.

— Не дури. Это боевые удары.

— Это зависит. Могут быть и стимулирующими. Сомневаешься? Во мне или в себе?

Изящный, сумасшедший, с отсутствующим взглядом и подрагивающими, как у хищника, ноздрями. У Цзян Чэна внутри вместе с желанием поднимается злость. Легкая, как газ, ядовитая. Мутная. В ней так легко спрятать обманутые ожидания.

Цзян Чэн оглядывает помещение не любопытным, а профессиональным взглядом. Места не так уж и много, надо действовать осторожно. Распускает Цзыдяню хвост. Поглаживает рукоять. Хочет ли он этого? Хочет! Не все же Сичэню с ним играть? Приноравливается и делает небольшой кистевой замах, направляет витую кожу в самое безопасное место. Хлопок. Удар. В комнате зажигается приглушенный свет.

— Я тебе не бычок, чтобы меня стреножить, — Сичэнь смеется ему в лицо, и этот смех провоцирует, превращает осторожность в желчь. — Что, выше лодыжки слабо?

Сичэнь больше не кажется ни хрупким, ни уязвимым, но Цзян Чэн еще себя контролирует:

— Выше лодыжки это уже не игры. Боюсь попортить твою холеную кожу. Она ведь так дорого мне каждый раз обходится.

— А ты не бойся. Я люблю боль. Ты же хотел, чтобы я возбудился? Хотел, чтобы я кончил для тебя? Ну так продолжай. — Сичэнь точно не знает, чего добивается. Наказать себя? Прогнать упрямца? Что-то ему доказать? Что-то доказать себе? Рациональная его часть уступает место рефлексам.

Адреналин ударяет в голову, мир становится очень детальным, как во время соревнований. Цзян Чэн теребит рукоять Цзыдяня, берет ее нагонным хватом. Ярится на себя, за то что нафантазировал себе любовь-морковь, на Вэй Ина, за то что привел его сюда три месяца назад, на обстоятельства, на весь мир. Цедит сквозь зубы:

— Тебя за язык никто не тянул. Теперь без претензий. — И Сичэнь видит, как мужская, почти подростковая, красота Цзян Чэна становится мрачной. Впитывает ее как наркотик, как обезболивающее. Довольно улыбается и даже не пытается остановить или остановиться, прекрасно осознает, что еще немного — и Цзян Чэн сорвется, но Сичэню просто необходимо, чтобы его наказали. Сам себя он уже наказывать не в силах.

Замах Чэна, в этот раз локтевой, проводка — боковая, Цзыдянь взвивается к потолку, стремительно кидается вперед, встречается с податливой кожей, плавным движением перетягивает ляжку и послушно возвращается к хозяину. На белой коже появляется красный широкий след. Яркий, как ожерелье.

Цзян Чэн знает, что это уже не пробный удар. Что это больно. Смотрит на реакцию. Сичэнь перебирает несколько деревянных бусин, и пальцы его не дрожат, неторопливо снимает с шеи ожерелье, оно соскальзывает на ковер, следом падает белая ткань с ярким подкладом. Сичэнь поднимает руки:

— Это все? Этого даже разбудить меня не хватит. Чэн. — Его слова выворачивают Цзян Чэна наизнанку, извращают его желания или, наоборот, вытаскивают на свет именно то, что он на самом деле желает. И Цзян Чэн подчиняется. Показывает своего зверя.

Еще удар. Плечевой замах. Кнут обходит голень по внутренней стороне и охватывает бедро. Обвивается вокруг мошонки, затягивается тугим узлом, наверняка лижет походя ягодицы. Интересно, какие они у Сичэня? Цзян Чэн ведь толком их не видел никогда. Он вообще толком не видел Сичэня обнаженным. И где возбуждение? Где обещанное? Где хоть какая-то реакция?

Сичэнь даже не морщится. Смотрит куда-то в сторону, будто на стене вдруг возникло что-то занимательное. Цзян Чэн на периферии сознания понимает, что переступил что-то, чего переступать нельзя. Надо остановиться, пока не поздно. Но зверь в нем хочет увидеть слабость, мольбу, подчинение на бесстрастном лице:

— На меня смотри, — голос почти срывается от напряжения.

Сичэнь встречает новый удар, смотря в темные глаза Цзян Чэна. Как приказано. В них одни эмоции и ни капли разума. Словно Чэн уже не понимает, кто перед ним. Словно бьет того, кого здесь нет.

Еще удар. Уже хлесткий, с накатом. Кнут разрывает воздух и что-то в самом Цзян Чэне. Он усмехается и бьет еще, уже не разбирая и не прицеливаясь. На этот раз — чтобы сделать больно. Размахивается с удовольствием. Чувствует молниеносное возбуждение. Удар. Еще удар. Шея, плечи, подмышки, живот. Цзян Чэн вглядывается, алчет увидеть хоть тень страдания. Но ему все еще кажется, что он может остановиться в любой момент.

Рука и кнут становятся продолжением его злого взгляда. Взмах ресниц, взмах руки. Цзыдянь снизу проходит по ложбинке между ягодицами, обратным ходом задевает мошонку — это очень неприятно, но застывшее лицо с каждым ударом становится все спокойнее и спокойнее. Как будто Сичэнь ничего не чувствует. Как будто у него вовсе не живое тело. Плечи, даже живот — ничего не двигается. Он даже не дышит.

И чем он спокойнее, тем теснее у Цзян Чэна в штанах. Он ударяет в седьмой раз и подается бедрами вперед. Восьмой удар. Рвет пальцами молнию, зажимает Цзыдянь между ног и осознает, что он — извращенец. Ебанутый. Ему всегда нравилось смотреть порно с подчинением, но смотреть на боль вблизи — это не то же самое. Цзян Чэн видел, какой должна быть реакция, на экране. Много-много раз. Из массы вариантов для его сексуальной фантазии в одиночестве подошла бы любая из картинок. Но сейчас ему любая не нужна. Нужна единственно правильная. Та, в которой, как в зеркале, отразится суть Сичэня.

Цзян Чэн чувствует ясность в голове, легкость в ногах и тяжесть между. Непреодолимое желание кончить. Выхватывает Цзыдянь левой рукой, свой член сжимает правой. Передергивает.

Еще удар. Передергивает. Ну же! Как ты примешь боль? Вскрик? Стон? Движение головой назад? Вздернутый кадык? Сведенные брови? Закушенная губа? Как? Покажи мне близость, Сичэнь! Удар. Это будет честная близость. Без предварительной оплаты. Только между тобой и мной. Давай.

Желание заставить Сичэня реагировать превращается в жажду, та — в темную волну. Цзян Чэн рвано выдыхает и кончает с десятым ударом. Только после одиннадцатого замечает расфокусированный, ничего уже не видящий взгляд Сичэня. Тот все еще стоит на ногах, кажется, так же крепко, как и стоял. Но Цзян Чэн почему-то совершенно не уверен, что он в сознании.

До того как ноги выносят его из номера, Цзян Чэн успевает морщась застегнуть влажные джерси. Прочь. Никогда больше!

Сичэнь приходит в себя медленно. Он чувствует боль. Еще не может понять, хорошо это или плохо. Боль и возбуждение пульсируют в горле, в спине, между ног. Превозмогая этот коктейль, Сичэнь плетется в ванную. Под струями холодной, очень холодной воды ждет, когда сердцебиение нормализуется. Постепенно боль утихает, тело покрывается гусиной кожей, схлынувшее, но неудовлетворенное желание еще болезненно отдается в паху.

Полотенце, теплый халат, босыми ногами обратно. За окном слышны затихающие раскаты грома. Все, что осталось от грозы.

Сичэнь встает на то место, на котором только что стоял Цзян Чэн. На ковре темнеет сломанная заколка, на ней еще осталось несколько мутных капель. Все, что осталось от Цзян Чэна.

«Любовь — это как отчаяние», — сказал ему Яо. Тогда Сичэнь не понял. А вот сейчас… Если не от отчаяния, то от чего еще можно было пойти на такое?

Чувствует ли Сичэнь себя еще больше виноватым перед Чэном? Как ни странно, совсем не чувствует.

За окном снова гром, молния, тишина. Обычно от этого сочетания перед глазами у Сичэня встает мертвое тело и расплывающаяся под ним лужа из крови и мозгов. Но сегодня он видит перекошенное желанием звериное лицо Цзян Чэна, слышит свист кнута у самого уха, перекрывающий раскаты грома.

Прежде чем это воспоминание ускользнет, Сичэнь поднимает с пола сломанную заколку, прижимается к ней губами. Думает, что теперь это единственный вариант близости, возможный между ним и Цзян Чэном.

День седьмой

Великий Оружейный Дом Юньмэн
старается не начинать конфликты,
но непременно доводит их все до конца
и никогда не терпит поражений.


Цзян Чэн всегда чувствовал себя в толпе лучше, чем в одиночестве, ценил отношения в социальных сетях и подтверждения значимости своей персоны в виде эмодзи, виртуальных подписчиков и всей прочей поеботы, тем более от сетей в любой момент можно отписаться или создать «хорошего инициативного парня» заново. Никаких проблем. Но это было раньше.

С «Синим Домом» так не работает. Цзян Чэн прокололся, и теперь все остальное медленно теряет смысл. Бесит. Один раз! Один раз он взял на себя инициативу — и она довела его до исступленного безумия. И отключиться от всего этого не получалось. Стать снова «хорошим» — тоже.

Цзян Чэн остро чувствует то ли Сичэня, то ли свою вину перед ним словно занозу в сердце. Надо бы избавиться. Клин клином. Цзян Чэн открывает онлайн-приложения «Синего Дома», выбирает «категории» и не может заставить себя двинуться по дереву каталога. До «оплатить» он так ни разу и не доходит.

— Прекрати пялиться в телефон!

— Что? А… — Голос Вэй Ина заставляет нахмуриться и накрыть смартфон папкой. Чего он ждет от экрана, в самом деле? Отпущения грехов?

— Поехали развеемся. Новый бар открыли…

— Не сейчас. Устал. Хочу побыть один.

Цзян Чэн выходит из офиса, оставляет «Агусту» в гараже, с тоской смотрит на разбитый для цивильности цветник. Бархотки еще не опали, но их лепестки сморщились, краски поблекли, а стебли истончились и задеревенели. Это конец.

Тучи, низкие и тяжелые, всасывают в себя остатки дневного света. Цзян Чэн передергивает плечами, открывает дверцу такси. Называет свой адрес.

В доме, как на улице, холодно и беспросветно. Цзян Чэн достает смартфон. «Тиндер»? Новый профиль? Нахер. Все нахер. Но одиночество причиняет физическую боль. Он пытается смыть его в ду́ше, подрочить, однако возбуждение только расползается по коже, ладони натирают, а не приносят удовлетворения.

Он уже привык к другим рукам. Но на них он зол. И зол на себя. От злости и досады, причину которых боится себе четко объяснить, у него сводит скулы и ломит зубы. Сна ни в одном глазу, но мозгу надо дать передохнуть. Дом Юньмэн вступает в ответственный момент переговоров. Срывы никому не нужны, а нужно тупо отключиться на четыре-пять часов.
Кончить и быстро заснуть.

Вызывать к себе проститутку у Цзян Чэна нет никакого настроения, поэтому он ищет на сайтах что-нибудь погорячее, home video с изюминкой, «двойное проникновение, глубокая глотка». Натыкается на групповуху: стиль милитари, грубость, распятые на огромных, как боксерский ринг, черных надувных матрасах красивые тела, накаченные спины и задницы, на которых мышцы сжимаются и разжимаются, как насосы — все, как он любит: графично, постановочно, клипово. Лиц не видно, да ведь и не на лица тут надо смотреть.

Член дергается в штанах, Цзян Чэн начинает дрочить и бросает.

Что-то в этом видео не так. Начинает настораживать. Словно тут не актеры, которые играют в наказание и подчинение на публику, а специально найденные уроды. Свиньи. Грязные голодные твари. Они же не ебут, они калечат. От стояка не остается и следа.

— Блядь, — Цзян Чэн тянется закрыть, когда один из скотов демонстрирует на камеру блестящий от крови член, а затем взгляд случайно выхватывает на заднем плане знакомое до дрожи. Лицо. Нет ни белил, ни накрашенных губ, но есть то самое выражение, которое Цзян Чэн словил в «Синем Доме».

От узнавания как холодной водой окатывает, и самым важным становится глубоко дышать, потому что Цзян Чэну не хватает воздуха. Вдох-выдох. Перематывает видео. Целенаправленно ищет только Сичэня. Тот кажется совершенно расслабленным. Вот только выражение лица у него не меняется, совсем. А ведь он может, у него очень подвижные брови и губы, и… И глаза. Цзян Чэн останавливает видео. Приближает. Глаза темные, а не медовые. «Зрачок расширен, — догадывается Цзян Чэн. — Или сам накачался, или накачали». Закрывает видео. Смотрит на дату. Тринадцать лет назад. «Сколько ж ему тут?»

Цзян Чэн сжимает ледяные пальцы в кулак. «Убью подонков». Продирается через гогот, мат, рык, мерзкие шлепки, скулеж и демонстрации разорванных в мясо дырок. В кадре кто-то бьется в огромных волосатых лапищах, сопротивляется, получает удар по почкам.

Мазохистски досматривает часовую нарезку до конца. Зачем смотреть? Чтобы понять. Что-то разглядеть глазами, что-то почувствовать. Это как самому себя резать. Скажем, лезвием. И Цзян Чэн режет.

Кадр: Сичэнь стоит на коленях, из распухшего рта течет и пузырится слюна со спермой. В нем столько зашкаливающего смирения, что Цзян Чэна чуть не разрывает изнутри.
Кадр: Сичэню двумя ладонями растягивают ягодицы в стороны, вставляют два конца, дерут, месиво тел, от порнушного стона волосы встают дыбом. Еще пару недель назад Цзян Чэн сплюнул бы сквозь зубы и презрительно сказал: «Шлюха». Но теперь даже не знает, что хуже — его зверь или вот эта разнузданность Сичэня.
Кадр: Сичэнь уже одет, тонкая шея, как стебель, срезана воротом наброшенного на плечи халата, прядь выбившихся из хвоста волос на лице.

Кадры редки. Очевидно, тем, кто снимал, Сичэнь был не особо интересен, они дрочили на белокурого с голубыми глазами, поэтому Сичэнь пропадает из виду, потом камера случайно выхватывает его опять. Последний раз он появляется почти в самом конце — пересекает съемочный павильон на заднем плане. Идет в сопровождении трех мужиков, уже более-менее одетых. Бритые затылки, бычьи шеи с черными линиями тату, которые почти полностью скрыты военными воротничками. Форма без опознавательных знаков. Но это точно не реквизит. С первого взгляда мужики могут сойти и за морпехов, и за консультантов по особым вопросам, но что-то неуловимо знакомое в квадратах и точках тату заставляет думать об опиуме и о независимой армии дисциплинированной демократии Золотого треугольника. Но к форме Цзян Чэн привык, к любой форме, и его успевают насторожить три совершенно другие вещи: Сичэнь чертовски красив, он движется как плохо собранная кукла на шарнирах и улыбается.

Цзян Чэн перематывает на начало, продирается вперед стоп-кадр за строп-кадром. Ему становится ясно, что Сичэнь тут добровольно. Нет, не в кадре, в кадре как раз он, скорее всего, случайно, а вот с этими мужиками — намеренно. Он как будто сам выбрал этих свиней специально, чтобы они… сделали что?

Цзян Чэн уверен, что его наблюдение — верное. Он хорошо умеет читать по телам и лицам, но с выводами... с выводами как-то не клеится, и Цзян Чэн останавливается на очевидном, на том, что встречал в книгах, о чем трепятся в социальных сетях, о чем судачат в желтой прессе: парню надо платить по каким-то там долгам? Иначе почему такие красивые мальчики становятся элитными проститутками?

С третьего раза дрожащими руками Цзян Чэн умудряется остановить видео на кадре с финальной улыбкой. Она могла бы сойти за довольную, или как там говорят? Сытую. Если бы ее вообще можно было назвать улыбкой. Это маска, от которой все в животе переворачивается… Цзян Чэн уже видел такую. В невменяемую маску превратилась улыбка его отца, после того как человек в форме полевого командира «Солнечных бригад» каблуком раздробил ему коленную чашечку, разорвал связки и сухожилия и выбил сустав. У отца, как потом объясняли Цзян Чэну, наступил болевой шок и он перестал кричать. Ему ломали пальцы, а он только улыбался. Его спрашивали, где разработки, а он улыбался. Выстрелили в Яньли — а он улыбался.

У Сичэня в кадре на губах играет точно такая же улыбка, и Цзян Чэн едва сдерживает рвотный позыв. Вспоминает, как давился блевотиной двенадцать лет назад и что именно она его и спасла, а то бы лежал четвертым трупом рядом с родными. С ним чуть не сделали то же поганство, что делали с Сичэнем.

Те люди тогда тоже были в форме. Пока полевой командир с красной плетеной серьгой в ухе заканчивал с отцом, наемник или другой такой же полевой командир, который выглядел как человек, но быть человеком давно перестал, выволок Цзян Чэна из-под кровати, снял с него шорты и сунул руку между булок. Пока все это происходило, Цзян Чэна будто заклинило. На стенах, на полу, на ковре — повсюду была кровь, но Чэн ее не видел. Видел только серые пятна. Не оттого, что мужик был в два раза его выше, не оттого, что в его руке было что-то наподобие короткого самурайского меча и этот меч он периодически приставлял Цзян Чэну к горлу. И даже не оттого, что другой, с серьгой, смеялся, когда стрелял отцу в затылок. А оттого, что Яньли смотрела на него мертвыми глазами. За что ее?

Цзян Чэн не мог заставить себя пошевельнуться под этим пустым взглядом. Лучше бы его. Военный расстегнул и приспустил штаны, начал совать в лицо своим вонючим хуем, был одуревший от крови и бойни настолько, что руки с черными от грязи ногтями у него тряслись от адреналина и он попадал вместо рта в нос и глаза. Цзян Чэна начало выворачивать. Блевотина фонтанировала амбалу в лицо, на живот, член, сапоги. Рвотные позывы были такие сильные, что даже тяжелая пощечина, отбросившая его в угол, как щенка, не сразу остановила спазмы. Но зато пробудила инстинкты. Пока мужик утирался и матерился, выпустив Цзян Чэна из поля зрения, он, задыхаясь и откашливая остатки рвоты, отщелкнул панель управления и сделал то, что не успел сделать отец, остановленный тяжелым военным ботинком: нажал «0» — сценарий «эвакуация». «Умный дом» тут же начал открывать замаскированную под зеркало дверь.

Цзян Чэн подхватил отцовский кнут и бросился бежать. Вперед его бросала первобытная паника и желание прожить хоть еще немного. Позади завыли сирены оповещения, сработали воспламенители с термосмесью. Дом полыхнул.

Люди в форме стреляли в спину, но Цзян Чэн тут вырос, это был его парк, его корни деревьев. Он тут все знал наизусть, сигал от одного валуна к другому, несся под прикрытием вековых секвой. Словил две пули, в плечо и в бок, но даже не почувствовал. Бежал вперед на адреналине и на желании выжить.

Вэй Ин, везучий сукин сын, перехватил его уже у реки, еще в сознании, перевязал и кое-как втащил в лодку. Они поплыли по течению, накрывшись куском брезента. Звать на помощь было бесполезно, связь глушили. Операция была военной и хорошо продуманной.

Потом, в полубреду, Цзян Чэн смутно осознавал, что реки больше нет, что его куда-то волокут, потом была машина, или фургон, Цзян Чэна то и дело бросало в разные стороны, когда колеса налетали на корни или кочки. Потом он отключился.

Позже более-менее осознанно помнил, как лежал у каких-то знакомых знакомых Ина, они не были медиками, были ветеринарами. Лаяли собаки, царапали клетки, пахло кормом и кроликами. Цзян Чэн хотел проснуться и посмеяться над плохим сном. Но проснуться не получалось, как и нормально отрубиться — обезболы для кошек действовали вполсилы.

Годами он пытался вспомнить лицо амбала, но бесполезно. Вспоминалось все, кроме лица, а после все казалось блеклым и дурнопахнущим, зарубцевавшиеся раны болели, во рту появлялся тухловатый привкус. Цзян Чэн забил. Зато психопата, который поставил его мать на колени и казнил — он запомнил, зарисовал, идентифицировал, через взломанные сайты следил за его передвижениями и карьерой наемника, ждал удобного случая, чтобы отомстить. С тринадцати лет месть была залита в мозг, как раскаленное солнце, но только к восемнадцати он получил средства, возможность и информацию о месте расположения лагеря Сюэ Яна. Того самого психопата, что хладнокровно расправился с главой Дома Юньмэн.

Когда Цзян Чэн узнал, что Сюэ Ян будет принимать у себя, в непроходимых горных лесах восточной Мьянмы, опиумных боссов, его голова стала холодной. Теперь он мог расплатиться за боль болью.

Вэй Ин начал действовать первым. Он с самого детства относился к тому типу людей, которые ломали чужие защиты. Выяснил, что ожидалось прибытие первого заместителя Цзун-Цзая* и начальника милиции Янгона. Цзян Чэн точно узнал день. Вэй Ин запустил в лагерь биоботов с эмуляцией искусственного интеллекта, замаскированных под насекомых. Картинка и звук от них были обеспечены почти на десять суток. Этого было более чем достаточно.

Через пять часов после получения картинки Цзян Чэн был в Янгоне. Еще через десять Вэй Ин встречал его в Шанских горах.

Цзян Чэн хотел бы убить Сюэ Яна голыми руками. Задушить, разорвать, чтобы чувствовать, как эта душа покидает тело, «сожрать сердце». Вот да. Он бы сожрал и не подавился. И руки бы окунул в кровь по самые локти. Но это — романтика. Сюэ Ян уже давно перестал быть простым полевым командиром. Теперь под его началом была хуева туча собирателей опиума, гордо именующих себя армией «Трех принципов». Сюэ Ян стал важен, осторожен, пережил несколько покушений. Действовать надо было наверняка и с безопасного расстояния.

Для встречи шишек Золотого треугольника все готовили в последний момент, чтобы не привлекать внимания. Даже вертолетную площадку расчистили только накануне. Но работали с размахом. Поляна получилась огромной. На нее не то что вертушка — самолет мог бы сесть при необходимости.

Это было Цзян Чэну только на руку. Он засел на собранном из досок настиле еще до рассвета. Отсюда простреливалось пространство прекрасно. Лучше и придумать было нельзя. По данным биоботов, Сюэ Ян должен был лично встречать гостей после приземления. Долг вежливости. Когда представитель Цзун-Цзая и главный милиционер сошли на землю, Сюэ Ян, как и положено, ждал их с распростертыми объятиями, протягивал руку, лез целоваться.

Цзян Чэн затаился, смотрел в визор и хотел запомнить новые лица. Милиционер лыбился в прицел, заместитель Цзун-Цзая умело прятал рожу, словно чувствовал, что за ним наблюдают. Отворачивался, поднимал руку, заходил за спины других. Часто чуть откидывал голову и проводил ладонью через лоб до затылка, словно волосы убирал с лица, хотя какие у него волосы — «ежик», чтобы под фуражкой не потело. Тик, наверное. Да и фиг с ним. Цзян Чэн сосредоточился на Сюэ Яне. Все равно у него был только один выстрел.

Сверху наблюдал за построением охраны и передвижениями телохранителей. Все было продумано правильно и до мелочей, если ждать нападения с четырех сторон света, сухопутного или по реке; но все было совершенно бесполезно, если атаковать с высоты. На всякий случай осторожный генерал Сюэ Ян предусмотрел дроны. Но БПЛА не взлетели. Вэй Ин так рассчитал время, что сбой локальной сети произошел в самый последний момент и его можно было списать на помехи от вертушки. Отменять встречу было поздно и не было оснований.

В восьмидесятикратный March Цзян Чэн наблюдал, как бывший полевой командир «Солнечных бригад» напряженно посматривал поверх столетних деревьев, ища снайперский луч или блик визора, поблескивал недавно вставленными зубами, вел цзунцзаевского зама к месту, которое в плане Цзян Чэна было отмечено как точка «Х».

Десять шагов, семь, три. Цзян Чэн уже рассчитал ветер, дальность, скорость, разброс угловой минуты. Знал, что времени на второй выстрел у него не будет. Втянул сырой и тяжелый воздух. Густой. Такой подхватит пулю и без колебаний понесет к цели. Остановил сердцебиение и дыхание, щекой нащупал место на прикладе, прицел был в трех миллиметрах от глаза.

Полковник Сюэ Ян замер в перекрестии визора с разлыбленным лицом, как в стоп-кадре. Цзян Чэн спустил курок. Почувствовал пулю как продолжение себя. Не пуля — он сам пробил горло врага, вырвался из затылка, откатился к колышку командирской палатки. Когда тело Сюэ Яна упало, как мешок с картошкой, Цзян Чэн выдохнул. Не стал провожать взглядом последнюю судорогу, не стал отслеживать реакции на лицах мента и высокопоставленного наблюдателя. Плевать. Все.

Подобрал гильзу. Теперь точно все. Цзян Чэн сладко вдохнул запах пролитой крови, смешанный с подогретыми на солнце лимонами. Запах мести. Теперь мир, застывший после смерти семьи, может отмереть.

— Гони! — он запыхался от бега и от тяжести оружия.

И Вэй Ин погнал, он умел, но так, чтобы не вызывать подозрений. Просто лихач, не больше. Никакого надрыва или излишней осторожности. Молодые ребята развлекаются, напились и гонят из борделя. Или в бордель. По сиденьям была заранее разлита местная чача и приготовлены взятки для патрулей — за превышение скорости.

Но их даже не остановили.

***

Цзян Чэн уже давно не перекручивает видео. Улетел в прошлое и улыбается. Он отомстил. И память о мести — это лучшее, что есть у него в жизни. Он узнал, что такое боль, но не сломался. Превратил боль в гнев, гнев в жажду мести, жажду мести в жажду силы. Смог бы без нее? Он почти уверен, что нет. Смог бы без Вэй Ина? На все сто уверен, что нет. С Вэй Ином ему чертовски повезло. Может быть, в этом его разница с Сичэнем?

Цзян Чэн смотрит на время: за полночь. Проводит рукой по загривку и идет к окну. Распахивает его настежь, надеется, что ночной сквозняк выдует из комнаты переживания последнего часа. Неожиданно думает, что Сичэнь никогда окно не открывает. Интересно, а из своего борделя выходит? А если выходит, то куда? Есть у него там друзья? Семья? Да что он опять про Сичэня. Хватит. С ним он окончательно извращенцем станет.

Цзян Чэн принимается отжиматься на кулаках — это тоже быстрый способ вымотать себя и заснуть. Жилы на его руках вспухают. Завтра с ним все будет в порядке.

День восьмой

Слова — сокровища, на которые можно купить персональный рай.
Слова — боль, которую больше нет сил хранить в себе.
Когда у слов и боли нет адресата,
остается один выход: вести диалог со своим телом и бритвой.

Андрэ Асиман


И назавтра с Цзян Чэном все правда хорошо. И послезавтра тоже. Он с легкостью держит данное себе слово. Потому что Цзян Чэн — это Цзян Чэн, а «Синий Дом» — это из другого мира. И при пересечении все ужасно. Нет. Сначала просто зашибись. Зато вот потом… Лучше, для всех лучше, чтобы миры не пересекались. Даже не касались друг друга.

С Цзян Чэном все хорошо, но он злится, потому что когда он злится, то других чувств не остается. Злится и работает, потому что злость двигает его вперед. С Цзян Чэном все хорошо, но с каждым днем то ли ветер становится все холоднее, то ли солнце в небе остывает и сереет. Хотя осень же, почти зима. Неудивительно, что все вокруг неуютное и раздражающее. Даже доразобранный по косточкам-полочкам и вычищенный до синюшной прозрачности Протокол с Минобороны не греет.

Все утро Цзян Чэн делает в нем какие-то правки, пролистывает на экране какие-то уточнения в чертежах, рассылает аккредитации на предстоящие через три недели испытания. Из злой бестолковой рутины его вырывает телефонный звонок:

— Презентацию я прихватил. Она будет визуальной и агрессивной, как и наше новое оружие. А ты бери прайсы и последний вариант бизнес-плана, — голос Вэй Ина в телефоне звучит бойко, но в нем чувствуется скрытое напряжение. — И мозги не забудь. Машина уже ждет. Спускаемся.

— Ты знаешь что-то, о чем мне не доложили?

— Через пятнадцать минут на твой смартфон поступит звонок из приемной министра. Нам назначат на полдень с тем расчетом, что мы не станем просить о переносе встречи, но застрянем в пробках в час пик. Хотят начать переговоры со слов «если вы даже вовремя приехать не можете, о чем тогда…» ну и дальше в таком духе. Старперы хотят из нас сделать мальчиков для битья. Одного не учли: их переговорщик к полудню точно не успеет. Жена рожает, представляешь! И это не я подстроил! Чэн, это шанс. Если начнем без него — у нас преимущество. Но надо поторопиться.

Цзян Чэн не спрашивает, откуда Вэй Ин все знает — у Вэй Ина везде или жучки, или друзья, или взломанные охранные системы. Он принимает обещанный звонок уже в пути. Делает вид, что приглашение на срочное совещание застало его врасплох. (С Вэй Ином и не такое научишься делать.) Сбивчиво обещает приехать. Смотрит на Вэй Ина, у которого в глазах азарт, и сам проникается азартом.

Старперы в погонах обсираются, и это очень приятно. Протокол о намерениях подписан в новом варианте, очень хорошем варианте для Дома Юньмэн.

 — Это бизнес, — говорит Цзян Чэн и смотрит на Вэй Ина. Тот сидит, низко опустив голову, чтобы никто не мог видеть его смеющихся глаз и обкусанных губ. Цзян Чэн, в отличие от Вэй Ина, не может позволить себе радоваться открыто.

— Это бизнес, — повторяет он, твердо смотрит в глаза министра, из которых за последней час схлынула вся самоуверенность. — В бизнесе везет или новичкам, или идиотам. Вас, уважаемый Вэнь Жохань, никак нельзя причислить ни к тем, ни к другим. А меня можно. Пока еще. Но вы сами знаете, что второго такого шанса у меня может и не быть.

Ему кажется, что он говорит хорошо и ведет себя на уровне, но Вэнь Жохань кладет ему руку на плечо, и Цзян Чэн морщится. Хорошо, что мысленно.

— Если вам удалось доказать, что разработанный нами Протокол несовместим с нашими же общими интересами, — говорит Вэнь Жохань, и каждое его слово ложится как бетонный блок на плечи Цзян Чэна, — это похвально. И это не везенье. Это компетентность. А везенье, мой юный друг… — от «отечески»-покровительственного тона Цзян Чэна коробит, но он пытается выдавить из себя польщенную улыбку. Судя по сузившимся глазам министра, получается не очень.

Министр продолжает уже не улыбаясь, чеканя каждое слово, так, словно забивает гвозди в гроб:

— Везенье понадобится вам на испытаниях, — и проводит ладонью через лоб до затылка, словно волосы убирает с лица, хотя какие у него волосы? «Ежик» у него вместо волос.

«Тик, наверное», — проносится в голове у Цзян Чэна, и он ловит себя на том, что уже когда-то думал эту мысль. И жест. Он уже его где-то видел. Вот только где?

— До встречи на полигоне, — вырывает его из размышлений тяжелый, все прогибающий под себя голос министра. — И если испытания пройдут успешно, то вам уже не отвертеться — придется предъявить чертежи и патенты. Иначе мы не сможем открыть финансирование.

Скрытая угроза? Да пошел он! Патенты и чертежи — собственность Дома Юньмэн. Собственность отца! Чуть доработанная им и Вэй Ином. Но что это меняет? Они проверили. Патент действителен двадцать пять лет. У них все права, и никто, даже министр, не сможет их отнять. Вот так. Но до испытаний он все равно не покажет ему чертежи, как было предусмотрено в предыдущей версии Протокола. Пусть выкусит. Пусть угрожает сколько душе угодно.

Цзян Чэн возвращается в офис в приподнятом настроении, Вэй Ин задерживается с Инь Чжу, поди просит привезти прям сюда шипучки или чего покрепче — отметить. Цзян Чэн ждет у лифта и бездумно слушает болтовню офисного планктона:

— Да вот где-то часов пять назад все и случилось. Су до сих пор в себя прийти не может. Это его первый выезд был, и сразу такое. Кровища, мозги и осколки по всему номеру. Зовет выпить прям сейчас. Не могу же я его бросить? Не по-людски будет. У тебя врач знакомый есть? Чтобы смыться по уважительной причине, а?

— Есть. Сброшу эсэмэской, как поднимемся. А что там в «Синем Доме» такого случилось? Самоубийство? Убили девочку?

У Цзян Чэна дергает за грудиной. И словно только для того, чтобы подлить масла в огонь, толстяк с пивным пузом и галстуком до ширинки говорит:

— ЧП там. Завтра будет на первых полосах всех газет. Су говорит, в русскую рулетку играли. «Мадам» показала записку — все по обоюдному согласию. Клиенту повезло, а от головы «дневного красавца» ничего не осталось. Только ты не трепись, ладно? Дело-то не публичное. Я тебе как другу, по секрету.

В голове Цзян Чэна что-то щелкает и начинает пульсировать. «А вдруг… Только не он». Дальше он даже не думает. Выдержки едва хватает, чтобы дождаться лифта и быстрым шагом дойти до «Агусты».

Где-то у живота вибрирует смартфон. Плевать. Вэй Ин и без него прекрасно отметит. Цзян Чэн так спешит, что забывает про шлем, который второй день пылится в кабинете, и теперь задыхается в вакууме скорости.

«Только бы не… Сука. Убью».

Гонит байк, прорываясь сквозь пробки, проскакивая на красный, обгоняя по встречке, пригибаясь к земле на крутых поворотах.

Пусть только попробуют его остановить.

Перед глазами мелькает калейдоскоп из улиц и машин. Но ему все равно кажется, что он движется как в плотном сиропе, против времени, которое обволакивает его и удерживает на месте.

***

— Я сегодня не принимаю, — Сичэнь старательно выговаривает слова, но они совсем не вяжутся с тем, как быстро он распахивает дверь, как без сопротивления отступает, освобождая проход. Как-то слишком плавно отступает. Слишком ровно держит голову. Цзян Чэн инстинктивно напрягается, считывая подвох. Если бы в этот момент он хоть что-то соображал, то наверняка решил бы, что Сичэнь на самом деле только его и ждал, вот тут, под дверью, а вся эта фраза — позерство. Но Цзян Чэн пока и дышит-то с трудом, куда уж соображать. В нем только бешеный страх, который пригнал его в «Синий Дом», и бешеные инстинкты.

Цзян Чэн не делает шага вперед. У него слишком пульсирует в голове, в горле, и сердце набатом бьет в ребра, чтобы делать что-то осмысленно. Цзян Чэн тянет время и смотрит на Сичэня, обрамленного неярким тяжелым светом низкого солнца. Как драгоценность. Как мираж.

Молча протягивает руку, чтобы дотронуться. Сжимает запястье. Настоящий. Отпускает.

— Я знаю. У вас ЧП, — говорит, сглотнув, и не знает, что еще добавить. Что в таких случаях принято? На ум больше ничего не приходит, но и развернуться и уйти Цзян Чэн не может. Поэтому стоит и пялится. Сичэнь тоже стоит. Без макияжа, без белил. Без духов. В домашних шароварах и свитере, съехавшем с плеча. «Правого», — машинально отмечает Цзян Чэн. Так же машинально осматривает линию аккуратного кровоподтека вокруг шеи, туманности из багровых точек… «Это я оставил, бля…» Случайно подсмотренная демонстрация уязвимости кружит голову, с которой у Цзян Чэна и так не все в порядке после гонок без шлема.

Цзян Чэн моргает, старается подавить пугающе-неуместное возбуждение.

— Я на пять минут, — говорит и наконец делает этот долбаный шаг вперед. Теперь стоит близко. Так близко, что видит на чужом изможденном лице уплотнения тончайших шрамов над бровями и у рта, видит, как расплавленный лен закатных лучей путается в черном льне распущенных волос. Ровно в этот миг понимает, что уже не оставит Сичэня по доброй воле. «Да как же я так…» Потому что одержим. Ровно в этот момент понимает, что едва сдерживается, чтобы не вжать Сичэня куда-нибудь в стену. Молча. Зло. Начать водить по созвездиям красных точек кровоподтеков и по белым уплотнениям шрамов пальцами, языком… Цзян Чэн сейчас бы прям и кончил на это вот все: на лицо, на волосы, на шрамы. Но вместо этого он злится, протискивается мимо и выходит на вроде бы знакомое пространство комнаты.

При раздвинутых шторах и естественном освещении жилище Сичэня кажется больше и холоднее, похоже на миниатюрную копию холла, с панорамным окном во всю внешнюю стену. «Аквариум какой-то», — думает Цзян Чэн и чуть не опрокидывает низкий столик с дорогими бутылками. Так вот оно что? Плавность движений? Игра в гляделки? Высоко вздернутая голова? Да Сичэнь просто пьян. «Если бы у меня в доме кто-то себе мозги вынес, я бы тоже напился», — решает Цзян Чэн. Говорит:

— Налей мне тоже. Если не жалко.

— Хм, — Сичэнь достает второй стакан, наклоняет DIAMOND Ice Noble. Последняя капля, подразнив, срывается вниз, не долетев до цели, цепляется за край изрезанной узорами рюмки. Стекает мимо. Сичэнь задумчиво ставит еще холодную бутылку на пол, с уважением берет новую. Начинает отвинчивать крышку, но у него не задается.

Цзян Чэн усмехается:

— Там пробка. — Наблюдает за лишенными координации попытками, не выдерживает:
 — Лучше дай мне.

— Я. Сам. — Сичэнь отводит его руку, вытаскивает пробку зубами. Наклоняет. В рюмку выливается много и сразу, через край и дальше, прорванной запрудой по черному лаку богато инкрустированного стола. Сичэнь тяжело опускается прямо на пол, начинает смакивать рукавом. Его лицо цвета магнолии слегка розовеет, а черные волосы слегка макают концы в виски.

Цзян Чэн не комментируя берет наполненную до краев, так и не предложенную ему тару и опрокидывает в себя. Виски обжигает. Потом греет. Становится легче, но еще не настолько, чтобы развязать язык. Цзян Чэн смотрит на только что так бездарно ополовиненную бутылку Kavalan ex-Bourbon Oak. Задумывается: добавлять или не добавлять. Добавляет. Потом еще. Последняя рюмка рождает душевный подъем и придает уверенности. Он взрослый мужик. Он только что с министром бодался. Он и тут сумеет донести мысль:

— Прости.

— Не понял? — отрывается от своего артистического занятия Сичэнь. — Это ж вроде я тут все изгадил.

— Все ты понял, — злится Цзян Чэн. — Я тебе капилляры разорвал. На шее. И там, ниже. Наверняка. Не знаю. У меня иногда с головой совсем нехорошо. Прости.

Сичэнь на него не смотрит. Глаза прячет? Что за?.. Потом до Цзян Чэна долетает:

— Я хотел этого.

Цзян Чэн не может уловить интонации. Как он это сказал? Холодно? Отрешенно? Виновато? Ласково? Он вдруг представляет, как Сичэнь говорит эту фразу, проводя пальцами по его губам. «Я хотел этого».

— Я хочу этого, — соглашается Цзян Чэн, повторяет эхом, качнувшись в сторону Сичэня. Поясняет:

— У меня достаточно денег, чтобы забрать тебя отсюда. Прямо сейчас.

Сичэнь молчит. Ему хочется вышвырнуть Цзян Чэна вон, потому что вот такие глупые слова рвут у него мясо с костей. Ему хочется заткнуть Цзян Чэна поцелуем прямо сейчас, потому что от одного только запаха мальчишки у Сичэня встает. Но Сичэнь молчит и не двигается. Потом поднимает глаза и говорит:

— Меня здесь ничего не держит, кроме собственного желания.

Цзян Чэн перестает нервничать. По его ощущениям, Сичэнь молчал примерно один год и это был очень тяжелый для Цзян Чэна год. Хорошо, что хоть одно предложение из себя выдавил. Но бля, ничего же не понятно. Задает наводящий вопрос:

— И?

Сичэнь ощущает, что вместе с вопросом в него летит мощный поток разнообразных эмоций. Сичэнь ощущает, что в нем сейчас слишком много градусов, чтобы эти эмоции рассортировать. Но мысль, появившаяся еще у дверей, продолжает с упорством тюкать мозг: «Что ему от меня надо? Зачем ему все это надо? Он же видел, чем это заканчивается? Если не размазанными по стенам мозгами, так наркотиками или еще чем-то таким, что разрушает медленно, но верно». Мысль эта такая увесистая, что впервые за долгие годы Сичэнь хочет взять и ударить. По стене, по окну, по Цзян Чэну. Ударить так, чтобы оттолкнуть. Чтобы сломать. Желваки у него начинают ходить, губы превращаются в узкое бритвенное лезвие.

«Сейчас звезданет», — думает Цзян Чэн и зажмуривается. Но ничего не происходит. Сичэнь прячет руку, сжатую в кулак, за спину. Когда Цзян Чэн промаргивает черно-красные круги, то снова видит — Сичэнь как ни в чем не бывало улыбается этой своей тихой змеиной улыбкой и говорит:

— И ты меня совсем не знаешь.

— Зато ты меня хорошо знаешь, даже лучше, чем Вэй Ин.

— Тот парень, с которым ты приходил в первый раз? Твой любовник?

В вопросе Цзян Чэну слышится что-то такое… что-то обиженное… Еще чуть-чуть, и неприкрытая ревность? Это, черт побери, неожиданно приятно. Сейчас бы сказать Сичэню, кто, кого и к кому должен ревновать. Да только Цзян Чэн же не ревнивый? У всех своя жизнь. Поэтому Цзян Чэн отвечает нейтрально:

— Почему сразу любовник? Друг. Почти брат. Ничего такого. Можешь поверить. У меня вообще проблемы с близостью.

— У меня, как видишь, тоже. «Синий Дом» — все, что есть.

— Твой персональный ад?

Сичэнь думает, что трезвеет слишком быстро, а это не к добру. Думает, что еще никогда не слышал ничего банальнее, но эта банальность отлично описывает его жизнь. Ему хочется разбавить эту избитую фразу чем-то очень личным. Вытащить под этим злым взглядом и разложить на полу все секреты, которые он надежно погреб на самом дне своей души. Вскрыть себя перед мальчишкой: вот сердце, вот печень, вот легкие, вот селезенка. Смотри. Все действительно очень банально. Все как у всех. Тебе это будет неинтересно. Это грязно, и от этого будет тошнить по утрам. Я трус. Не веришь? Сейчас скажу. «Я приложил руку к гибели твоей семьи». Но вместо этого он произносит ответную банальность:

— Не хочу возвращаться туда, где меня знали раньше.

А пьяный язык готов молоть дальше, готов всю ночь говорить про Яо, про ту войну, о которой не принято вспоминать, которая больше похожа на мелкие локальные зачистки. Но Сичэнь язык прикусывает. Еще не хватало жаловаться. У Чэна самого было этого мелкого локального конфликта с избытком. Но он, в отличие от Сичэня, справился. И процветает. И молодец. И славно. Вот и поговорили. Сичэнь уже собирается указать на дверь, но слова как-то сами выпрыгивают из заторможенных алкоголем губ. Потребность быть прощенным пересиливает здравомыслие.

— У меня было все. Но я облажался. И тебе лучше держаться от меня подальше. Разве я не ясно дал понять?

— Ясно. И в тот раз. И сейчас.

— А что сейчас?

— Шрамы. На чувствительных точках. Сегодня не под гримом. Чем?

— Бритвой.

— От меня зря прятал. Меня этим не отпугнуть. Кого-то заставил тебя порезать? Как меня — кнутом махать. Или сам?

— Тут важен не человек, а причина. Не хочешь задать правильный вопрос?

Цзян Чэн решает, что такой поворот разговора дает ему право на многое, на то, что было раньше под запретом. Разрешение спросить — это словно тебе протягивают «ключ» к шифру под кодовым именем «Сичэнь». Главное — не проебать момент. Хочет, чтобы я спросил? Я спрошу!

— Почему? — спрашивает Цзян Чэн, хотя думает, что знает ответ.

— Потому что близкий мне человек сказал, что у меня слишком чувствительное тело. Я — как инструмент без хозяина. Любой может сыграть. Любой может возбудить. Мне все равно с кем, когда и зачем. Я хотел доказать, что он не прав. Хотел заблокировать меридианы*, снизить чувствительность. Хотя бы на время. Сначала помогало. Потом уже нет. Так что не стоит меня никуда отсюда забирать. Таким, как я, только тут и место.

— Дурак твой близкий человек. Может, тело у тебя и отзывчивое, но на этом — все, дальше — скала. До тебя самого не достучаться. Если сам не откроешься. Я видел, какой ты. Да и ты сам сказал, помнишь? Вроде я тебя имею, но на самом деле все наоборот. Любой может сыграть, как на бесхозном инструменте? Нассал тебе в уши твой друг. Управлять телом и плевать на то, что там внутри с тобой происходит? Это все равно что насильничать. Ничего он в тебе не понимал. Или понимал, но все равно трахал. А потом втирал тебе, что это твоя вина? Что ты сам этого хотел? Чтобы потом распоряжаться твоей жизнью.

— Нет. Он говорил, что любит.

— Ага. И где он, такой любящий?

— Я его убил.

— Ну и поделом, — не долго думая говорит Цзян Чэн, понимает, что остаться в живых — иногда даже хуже, чем погибнуть вместе. Понимает, что тоже хочет распоряжаться жизнью Сичэня. Только не один. Хочет, чтобы они вместе, вдвоем ею распоряжались. Хочет касаться и Сичэня, и его жизни. И чтобы Сичэнь касался его. Тянется вперед. Черт знает зачем. Потом уже знает. Запускает сначала одну руку, потом, осмелев, и другую в черные спутанные волосы. Мягкие сверху, мокрые снизу. Тяжелые. Греется в них, заставляет скользить между пальцами. Они податливые. Как у сестры. Он умеет их заплетать. Он хочет. Тянет на себя. Втягивает застрявший в темных прядях пряный аромат виски. Притягивает губы. И уже не может затормозить. Или ему не дают.

В голове пусто, наверное потому, что вся кровь утекла в другое место. Где-то далеко, в другой жизни падает на пол бутылка, в воздухе пахнет дубовыми бочками, и дымом, и медом. Где-то в другом мире у Цзян Чэна дрожат руки.

Поцелуй зависает сладко-горькой каплей, бежит по горлу вниз. Цзян Чэн пытается его поймать, упускает. Ищет губы Сичэня снова, чтобы распробовать. Цзян Чэн не любит целоваться. У него нет этих пристрастий — слюнявить другого человека. Но сейчас он хочет, чтобы язык Сичэня раздвигал ему зубы, обводил десны, давил и ласкал. Пряный и вязкий. Цзян Чэн широко раскрывает рот — хочет вобрать в себя все, что может. Целует в ответ неумело, жарко, напористо. По-настоящему. Как никогда и никого еще не целовал.

Когда Цзян Чэн уходит, у Сичэня на губах горит ощущение чужих губ. Он его не стирает. Впитывает. Вслушивается. Раскладывает на части и складывает снова. Запоминает. Словно только что получил секретный шифр к самому себе.

Наконец дождавшись, когда в голове прояснится, Сичэнь поднимает добитую Чэном бутылку виски, вдыхает полной грудью сбивающий с толку аромат. Машинально закупоривает тут же найденной пробкой и ставит на столик. Открывает верхнюю секцию окна настежь. Порыв ветра — и шторы пытаются взлететь, но только тяжело бьют о стекло. Сквозняк шевелит на ковре прямоугольник картона.

Сичэнь, почти не потеряв равновесия, наклоняется: на карточке золотом выбит номер мобильника. На обратной стороне приписка. «Звони. Жду».

День девятый

…У меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок…

Осип Мандельштам



Сичэнь вертит в руках прямоугольник визитки. На трезвую голову еще больше, чем на пьяную, его потребность получить от Чэна прощение превышает здравомыслие. Думает: «Ничего не случается просто так». И ему хочется верить, что в его жизни остались одна невыполненная миссия и еще одна любовь. И это надо принять. Со смирением.

Сичэнь вертит в руке синюю визитку, потом тянется к изножью кровати и нажимает на незаметную для постороннего глаза панель, достает из выдвижного ящика ноут с выделенной линией. Запрос уходит в сеть: «Всё о Доме Юньмэн. До и после нападения на Пристань Лотоса». «До» Сичэнь и сам помнит отлично, а вот «после» требует детального изучения. Ответ приходит так быстро, что Сичэню даже кажется, что он не успел стукнуть по клавише «ввод». Сичэнь набивает сообщение брату:

«Молодец! Быстро ты их взломал».

«Не их. Их долго».

Следом падают подтверждения, что контроль доступа к офисам Дома Юньмэн вещь солидная, продуманная и нахрапом ее не возьмешь. Сотни попыток хакинга. Несколько очень серьезных. Ванцзи даже узнает сигнатуры тех, кто уже пытался. Все известные в своей области люди. Заказ на взлом так и висит в даркнете, а вознаграждение впечатляет. Сичэнь присвистывает. Если «их долго» даже для Ванцзи, то тот, кто страхует Чэну задницу, просто гений.

Но Ванцзи больше, чем гений. Если вскрыть «цель» быстро не получается — он всегда найдет, как добыть информацию через удаленный доступ к дружественным Дому Юньмэн локальным сетям: через подрядчиков, партнеров, заказчиков… Государственные протоколы безопасности обойти намного легче, чем частные, и Ванцзи вылавливает файлы с сайтов американской и русской разведок, несколько рапортов о предполагаемых новаторских доработках запатентованной еще Фэнмянем технологии ИИ.

Сичэнь читает сотни строк и между ними. Речь идет о микроносителях, способных соединяться в единую сеть с большим, очень большим территориальным покрытием. Автономную сеть. Ничего конкретного, в основном общие слова и теоретические рассуждения, но Сичэню достаточно. «Сукин сын, — кусает он губу, — это же усовершенствованный «Периметр». Фэнмянь бы гордился».

А файлы все продолжают падать. Открываются ссылки, еще ссылки, другие ссылки. Сичэнь очень удивлен. Так быстро и так много успеть накопать по его внезапному запросу нельзя. Вернее, можно, но только если Ванцзи уже искал в этом направлении сам. С чего бы ему?

Но как только Сичэнь открывает последнюю по дате обновления папку, он тут же забывает о брате. В папке засекреченные файлы Минобороны.

Когда на экране всплывает отчет о совещании с участием руководства Оружейного Дома Юньмэн, дата открытых испытаний, рекомендации по финансированию, то у Сичэня потеют руки и выступают капли холодного пота на лбу.

И это тупик. Сичэнь ничего не может. Не может просто так позвонить и сказать Цзян Чэну, что за Жоханем стоит не государство, а опиумная мафия Золотого треугольника — откуда проститутке это знать? Он не может сказать Цзян Чэну, что, передав чертежи «Периметра», Оружейный Дом Юньмэн подпишет себе смертный приговор. Это всего лишь интуиция, а какая может быть интуиция у шлюхи? Сичэнь не может раскрыть Цзян Чэну, кто он есть, вернее, был на самом деле, без разрешения Гусу — интересы Дома прежде всего даже сейчас.

Но и медлить Сичэнь тоже не может. Он открывает формуляр и заполняет официальный запрос в Гусу на разрешение проведения самостоятельной операции. После стольких лет «спячки» получить его маловероятно, потому что из борделей не возвращаются, но он все равно тщательно составляет рапорт, помечает «срочно», шифрует и отправляет Ванцзи. В том, что брат даст документу ход, Сичэнь не сомневается. Если его план примут, ответ придет через двадцать четыре часа. Теперь остается только ждать.

Сичэнь закрывает ноут. Впереди почти сутки безделья, и очень хочется курить, очень хочется закрыть глаза и не думать о том, что осталось пятьдесят часов до того, как Чэн, точно в соответствии с условиями Протокола, передаст то, ради чего погиб Фэнмянь, в руки того, кто заказал его убийство. Сичэнь снова берет синий картонный прямоугольник. Снова вертит его между пальцами. Он давно выучил телефон наизусть, он давно уже хочет набрать эти цифры и услышать на том конце раздраженное «да». Или «да» с хрипотцой. Или… Но пока нет ответа из Гусу, Сичэнь предпочитает не звонить. А если ответ не придет? Сичэнь начинает продумывать запасной план. Если придется действовать самостоятельно, то один он сумеет разве что предотвратить передачу. А нужно ли это Чэну? А что, если Чэн в принципе хочет передать чертежи? А что Сичэнь вообще знает о его планах и желаниях?

От этой мысли по телу пробегает горячая волна. О да. О желаниях Чэна Сичэнь кое-что знает. И о своих тоже. И желания эти простые, человеческие, не имеющие никакого отношения к той херне, что может произойти. Сичэнь понимает, что еще чуть-чуть, и он поставит эти желания на первое место в списке своих приоритетов. Понимает, что это нервы, что надо дать себе отдохнуть, что надо поспать хотя бы несколько часов. Понимает, но вместо этого делает совершенно противоположное. Восстанавливает цепочки памяти и позволяет себе вернуться на четырнадцать лет назад.

Именно тогда началось то, что никак не закончится. Именно тогда молодой и талантливый Сичэнь встретил молодого и талантливого Яо.

***

Яо был ярким, в его голову приходили безумные идеи, смелые и сложные. Он реализовывал их с легкостью и виртуозностью. Сичэнь зачарованно следил за полетом его мысли, хотел и не мог угнаться. Восхищался и поддерживал. Его тянуло к этому человеку так, будто он знал его с рождения и, может быть, еще до.

В стране и в будущем Оружейного Дома Гусу все было в то время серо и шатко — рядом с Яо все было надежно и ясно. В стране было сумрачно, и на фоне всей этой неразберихи Сичэнь был очарован. Ответил на поцелуй от неожиданности, от растерянности, оттого, что чужой язык настойчиво вылизывал его десны и это оказалось чертовски приятно. Сичэнь позволил себе близость, взрослую, не целомудренную. Их первый раз он до сих пор помнит в мельчайших подробностях, до вставших дыбом волосков у Яо на руках, до ссадин, оставшихся у Яо на позвонках, до капель пота, которые щекотали Сичэню поясницу и затекали в расщелину меж его собственных ягодиц.

Они стали заниматься любовью все чаще, узнавать друг друга все лучше. Сичэнь забалансировал на границе нового неизведанного мира наслаждений, открыл для себя желания тела, узнал про себя, что его легко продавить, если дотронуться, если поцеловать, если положить руку… И не смог от этого отказаться. Сорвался и позволил себе любовь. Непозволительную роскошь, с точки зрения дяди. Но когда Яо был рядом, Сичэню никто был не указ; Яо прорастал в него и заменял целый мир.

Но целый мир был с Сичэнем не согласен. Целый мир хотел воевать и не хотел платить за войну процент от валовой прибыли. Зачем платить, если можно заполучить целиком и все? Огнестрельное и сдерживающее оружие Дома Юньмэн, шифровальные техники и оборудование слежения Дома Гусу и химическое оружие Дома Ланьлин.

Сначала их попытались поссорить, чтобы прибрать к рукам по одному, потом шантажировали, потом начали угрожать. Официальная власть шаталась, армия рвалась к власти, опиумные магнаты тянули одеяло на себя. На северной и западной границе проходили маневры стран тихоокеанского альянса. И все хотели оружие. Дома должны были выбрать сторону или потерять независимость. Дома медлили с решением, и их решили поторопить.

Нападение на Экспериментальный объект Гусу, где в это время Фэнмянь тестировал прототип «Периметра», стало торопливой попыткой «Солнечных бригад» продемонстрировать Домам их уязвимость. Попытка хоть и оказалась незачетной, потому что гусуланьцы и цзянцы вполне могли соперничать с маленькой наемной армией, но заставила руководителей Домов собраться для обсуждения планов на будущее. В изменившемся мире невозможно было придерживаться неизменных планов. Это было глупо. А чтобы составить новые, нужна была точная информация о соотношении сил в регионе, и желательно из первых рук.

Яо приехал на совет прямо из больницы, в бинтах и на обезболе. Послушал, помолчал, покусал заусенец, сказал:

— Среди беспорядка найдите простоту; среди раздора найдите гармонию; в трудности найдите возможность. Так у вас в Гусу говорят, уважаемый Лань Цижэнь? Так вот. У нас нет развитой агентурной сети, и быстро мы ее не создадим — это трудность. А «Синий Дом» — это наша возможность. Туда ходят все. Все завязано на трахе, даже самые точные сведения из первых рук. Быстро, эффективно, просто. Нам нужен агент в «Синем Доме». Сичэнь — наилучший кандидат.

Ему не возразили, словно он озвучил то, что остальные сказать не решались.

Дядя подергал бороду, добавил:

— Сичэню тяжело абстрагироваться от эмоций. Возможно, это задание только пойдет ему на пользу. Научит подчинять свои действия не чувствам, а логике.

У Сичэня от лица отхлынула вся кровь, вместо нее растеклась привычная мягкая улыбка. А сам он чуть не ломал себе руку под столом. Все смотрели на него оценивающе. Холодными глазами покупателей. Да. Он подходил для этой работы лучше всех. Нежный, гибкий, терпеливый. У него красивый голос, и это тоже будет цениться. Он нравится с первого взгляда, ему доверяют.

Совет разошелся на перерыв. Им надо было посовещаться, Сичэню — подумать. Его никто не принуждал, разведка — дело только добровольное.

— Почему я? — спросил Сичэнь, стоя у окна и смотря на город с высоты птичьего полета.

— Потому что из тех, кто может это выдержать, есть только ты и я. Но мужчины не любят «девочек» со шрамами, а ты идеальный. Умелый. Красивый. Все хотят обладать красотой. Хотя бы час.

— Ты хотел сказать, все хотят вытереть об нее свой член?

Яо поперхнулся, Яо закашлялся, а потом сплюнул кровью, Яо смотрел на него и молчал. Молчал и смотрел. Под его взглядом становилось неуютно. В конце концов Яо сказал, устало и монотонно, каждое слово давалось ему с большим трудом:

— Если бы туда пошел я, то между нами в ту же секунду все было бы кончено. Ты не способен прощать такое. А я из другого теста. Мне все равно, сколько человек тебя там трахнет, Сичэнь, я тебя буду все равно любить. А вот ты будешь каждый раз на меня смотреть, как на грязь.

— Я? — вскинулся Сичэнь. Он и сейчас еще помнит, как больно ударили эти слова по самолюбию. — С чего ты решил? Разве я давал повод?

— Ты воспитан так. Как все твои. Есть некоторые вещи, через которые вы не сможете переступить. Твой дядя, твой брат, ты… Да не суть, Сичэнь. Если считаешь, что эта работа не для тебя — я заменю. Только вот поправлюсь. Нет проблем.

Разве мог Сичэнь отправить туда Яо? Кем бы он потом себя чувствовал? Он согласился. Потом был инструктаж и тихое пожелание дяди добыть сведения любой ценой. «Тело — хорошая цена, — подумал тогда Сичэнь. — Недорогая».

— Я согласен, но… — сказал и уверенно переступил черту, за которой начинался мир жестоких решений и серьезных последствий. Он был уверен в том, что готов к заданию. Лучше бы он был готов к последствиям. Но про то, что бывают последствия, ему никто никогда не рассказывал. Он и не знал тогда, что надо волноваться не только о задании, но и о себе, но успел побеспокоиться о брате:

— Я согласен, но при одном условии. Записи будет видеть только Яо. Аналитикой заниматься будет тоже только он.

Лань Цижэнь понял, кивнул:

— Ванцзи не будет участвовать в операции. Только напишет программное обеспечение.

Если бы Сичэнь тогда знал, чем обернутся для многих эти его пожелания…

***

Первый раз все было ужасно, потому что после того, как трое высокопоставленных скотов из милиции Мьянмы разложили его на черном надувном матрасе, у Сичэня было ощущение, что ниже пояса его рассекли надвое, что он скорее всего умрет от потери крови или оттого, что его внутренности выпадут наружу. После агонии нервных окончаний наступил болевой шок, и он плохо помнил, что происходило дальше. Но что-то происходило, потому что Яо записал имена, шутки, клички, ругательства, телефонный разговор, звуковой набор клавиш, по которому они восстановили номер. Очень интересный номер, принадлежащий скромному переводчику при консульстве — все пошло в дело, все было важно. Совет был Яо очень доволен.

«Цели» тоже были довольны, бросили на мокрые простыни пачку банкнот. «Чаевые». Сичэнь зажал их в кулаке, доплелся до уборной и спустил в унитаз, потом его безудержно рвало. А потом с телом что-то произошло. Стоило до Сичэня дотронуться в нужном месте, все равно чьей рукой, как возбуждение обрушивалось камнепадом, и не остановить. Сичэнь стыдился себя, знал — Яо видит и пишет каждый его стон, что от камер «рабочие» комнаты заведения ломятся, как от яств праздничные столы. Сичэнь почти чувствовал его присутствие, его возбуждение и пренебрежение, грань между которыми стала тоньше бумажного листа. Сичэнь хотел поговорить об этом, но когда представилась возможность, начал разговор не с себя.

— Как ты? — спросил он у Яо. Потом подумал: «Действительно, как?» Каково ему каждый день часами смотреть в монитор и мониторить пошлые стоны, скабрезные фразы, мерзкое хлюпанье, а на фоне этого скрупулезно регистрировать трели набираемых клавиш или сквозь зубы брошенные имена? Важные фразы, сказанные в пылу траха. Каково Яо сутками смотреть на того, кто принадлежал только ему, а теперь раскладывается на двоих, а то и на троих, потому что так легче заставить «цели» общаться?

Каково это? Смотреть через оптическое волокно, выводить на экран, многократно увеличивать любимое тело? Хуже некуда.

— Нормально. — Краткий ответ, хотя обычно Яо был красноречив, разговоры — его конек. Краткий ответ, чтобы не выдать эмоции, мысли, сомнения. Краткий ответ, чтобы быстрее можно было перейти к делу. К раздеванию и дальше.

В ту встречу Сичэнь вздрагивал от каждого прикосновения, потому что Яо повторял то, что видел на мониторе, потому что Сичэнь чувствовал, что инстинкты Яо больше не отличают картинку от реальности, рабочую запись от порнографии, а Сичэня — от хорошего-мальчика-покажи-папе-как-ты-умеешь-брать-в-рот-Сичэня.

И разговора по душам не получилось. Не получился он и позже, потому что тело Сичэня заговорило быстрее. Мягкое, отзывчивое, чуткое, оно размыкало губы только для стонов и просьб. Хотя внутри все было иначе. Внутри был немой ужас — то, что чувствовал Сичэнь, как небо от земли отличалось от того, что они чувствовали наедине друг с другом раньше. Но слов для разговора об этом у Сичэня не находилось.

— Ты изменился, — сказал ему Яо через месяц, в их новую встречу, которую организовал незаметно. Он всегда умел делать запрещенные вещи незаметно.

Это был шанс Сичэня облегчить душу, начать произносить давно заготовленные фразы, но Сичэнь так и не начал. Сичэню послышалось — «ты доступный» вместо «ты изменился».

— Что? — переспросил он удивленно.

— Ты изменился, — повторил Яо тверже.

«Изменился? — подумал Сичэнь. — А кто бы не? Ты же знал, куда меня посылают? Откуда этот разочарованный, раздосадованный тон? Ты же говорил мне, что для тебя это не будет иметь значения? Ты ошибся? В себе или во мне?»

Сичэнь не произнес это вслух, но Яо как-то догадался. Раздражение из его голоса пропало, и он нашел те слова, которые были для Сичэня — как глоток воды, глоток воздуха:

— Ты очень устал, — сказал Яо. — Я вижу, что ты на пределе. Потерпи. Скоро. Обещаю.

Простые слова, но без них Сичэнь бы не продержался.

Однако один раз Яо все-таки сказал Сичэню в лицо: «Я думал, ты на задании, а ты во вкус вошел». Выложил на столик «Декапептил-депо». Не добавил, что больше на блядство у него сил смотреть нет, но было и так понятно.

Потом просил прощения. Долго. Сичэнь простил, но слова резанули по живому. Тогда ему в голову и пришла мысль, что есть средство получше таблеток для педофилов. Представил, что не лезвие, а чужие тонкие губы касаются его тела. Полоснул глубоко, сразу по четырем точкам сердечного меридиана, и на некоторое время блокировка инь уняла удушающее удовольствие тела. Стало терпимо, и можно было работать дальше.

— Я больше не могу, — сказал Сичэнь, когда шрамы были уже во всех местах, до которых он мог дотянуться. Оставалось нетронутым только лицо. — Опять ответишь «скоро»? Не надо. Скажи правду. Сколько еще?

— Завтра. — Яо гладил его, так нежно, как давно уже не. — Потерпи, мой хороший, я почти закончил — завтра приедут ребята из «Солнечных бригад», те самые. У меня с ними будет отдельная встреча в задних комнатах «мадам». Я солью им кое-какую дезу, обменяю ее на сведения о штатовских инвестициях в опий-сырец. А потом мы послушаем, что они об этом думают и насколько верные сведения они передали мне. И у нас будет полная картина. Не морщись. Потерпи, когда они будут тебя… просто помни, что ты делаешь это ради нас. А потом ты утром умоешься, оденешься, и мы начнем с тобой с чистого листа.

Яо в этот день впервые сказал «мы», и не было в его глазах ни презрения, ни брезгливости, которые Сичэнь ловил в последнее время. Сичэнь поверил. Он не спросил, что за информацию Яо собирается обменять. Мысль, что у него не может быть ничего особо ценного, кроме секретов Оружейных Домов, промелькнула и тут же погасла.

Сичэнь не спросил, что это был за холеный военный, который только смотрел горящими глазами, откидывал рукой длинные, рано поседевшие ломкие волосы назад и молчал. Он не был похож на других. Он был породистый. Сичэнь должен был спросить, он должен был… но он так устал, он чувствовал себя таким грязным. Он хотел только одного — чтобы все это закончилось… чтобы Яо взял его в свои объятия и отогрел. И он не спросил.

***

Сичэнь узнал обо всем позже. О том, что Яо разработал стратегию передислокации Домов в Гонконг, о том, что иногда специально форсировал события, чтобы его слова выглядели убедительнее для совета директоров. О том, что Дом Юньмэн не поддержал стратегию.

Тогда Яо начал шантажировать Фэнмяня через третьих лиц. Пригрозил продать «Периметр» только что созданному новому Оружейному Дому Цишань и тем самым покрыть расходы на «переезд», как он это называл; на «бегство», как это называл Фэнмянь.

А когда Фэнмянь решился поставить вопрос на совете, то Яо и вправду продал. Только не сам «Периметр», а коды безопасности Пристани Лотоса. И все выглядело как очередной локальный конфликт с участием «Солнечных бригад».

Сичэнь узнал обо всем этом, когда Дом Гусу уже обосновался в Гонконге, когда Яо уже подписывал договоры как генеральный директор Ланьлин. Узнал случайно: Ванцзи искал утечку, нашел брешь в протоколе, начали раскручивать цепочку, по ней поднялись до успешно ведущего дела с временным правительством генерала Вэнь Жоханя — учредителя Дома Цишань.

Сичэнь узнал лицо. Только длинные ломкие волосы были полностью сострижены. Ежик. Они установили прослушку, и… всплыли упоминания о Фэнмяне и его ноу-хау. Дальше уже было дело техники.

Сичэнь не мог не доложить. Дом Гусу всегда гордился своими агентурными достижениями. Сичэнь не мог отказать, когда отец назначил его руководителем операции по устранению Яо. Оружейный Дом Гусу гордился своими секретными операциями. Сичэнь ничего не мог сделать. Он не мог не принять назначение — возглавить группу ликвидации. Он не мог не выполнить приказ. Но он отказался использовать «M1400». Он решил лично, глаза в глаза, а не через сетку прицела. Последнее уважение. Последнее проявление привязанности. Яо это понимал и не сопротивлялся.

— Прости, — но за этим «прости» Сичэню слышалось: «Зачем? Мы же можем просто исчезнуть вместе! Зачем ты делаешь это? Зачем убиваешь нас?»

— Зачем Цзянов? — Сичэнь чувствовал невыносимую боль в руке и молился, чтобы рука не дрогнула и чтобы он не промахнулся.

— Поверишь, если скажу, что Вэнь приказал?

— Нет. Ты никогда не делал, что тебе приказывали, если сам не хотел.

— Когда ведешь нечистую игру, всегда прокалываешься. Рано или поздно. Аксиома. Фэнмянь был слишком упертый. Он готов был положить все Дома, но не сдаваться. Упертый, но умный. Понял мою многоходовку слишком рано, и мне просто стало страшно. Мне его было не переубедить. А я только все наладил. Только все начало получаться. Я не хотел, чтобы он остановил меня на полпути, но и устранить я его сам не мог. А тут с Вэнем так все удачно сошлось. Золотая возможность. И у меня в голове все сложилось: Вэни получают Китай и секреты Дома Юньмэн. Мы — всю акваторию Тихого океана. Я пожертвовал малым ради большего. Разве не так учили нас в Гусу?

Полил дождь, такой тяжелый, словно каждая капля весила тонну; небо разверзлось, Яо ухмыльнулся в свете долгой красивой молнии.

У него был такой взгляд, будто он видел сквозь Сичэня все это дерьмо про долг и всю эту ложь про служение идеалам. Только власть для всех была идеалом. Все шли к власти. Все использовали всех, чтобы дойти. Яо знал это и был как все, как каждый из глав Великих Оружейных Домов. Просто Яо не повезло. Он слишком доверял Сичэню. Может быть, действительно любил. Иначе бы ликвидировал. Еще тогда, сразу по завершении операции «Синий Дом».

Яо его пощадил. А Сичэнь… Крови не было. В нос просто ударило запахом чуть подпаленной височной кости. Яо упал. Он ничего не почувствовал. Сичэнь все сделал чисто.

Закурил, и кончик сигареты злобно шипел при каждой затяжке. Вина вместе с дымом и дождем пропитала кожу, разъела легкие. Тоска по Яо вошла в Сичэня как туман и не вышла через поры. Если бы в тот момент рядом был кто-то, то может быть, Сичэнь сумел бы продолжить жить как раньше, как будто ничего не случилось... Но рядом были только алкоголь и наркота.

Сичэнь сдался не сразу. Случайные связи, случайные трахи, случайная сперма. Однако случайная плоть и похоть не выдавили ни вину, ни тоску. Все произошло с точностью до наоборот. Вина и тоска заглушили рефлексы, затуманили разум. Сичэнь понял, что окончательно запутался, еще немного — и слетит с катушек. Понял, что больше ни во что не верит, никому не доверяет, никого не уважает. Даже себя. А что есть разведчик без самоуважения? Ничто.

У Сичэня хватило решимости отказаться от должности. У него хватило сердца не наказывать близких самоубийством. Не лишать себя жизни, а окончательно сломать ее казалось более соблазнительным. Так он вернулся туда, где все началось. Где тело подвело его. Заставил себя делать то, что больше всего ненавидел. Только в этом месте вина отступала. Давала ему передохнуть; в «Синем Доме» он больше ничего не чувствовал, но видел, что и как чувствовали другие. Со временем, только взглянув на человека, мог рассказать о его привычках, слабостях, предпочтениях, грехах.

Глаза заменили ему тактильность. Сичэнь думал, что так будет до конца. Но вот колесо сделало круг, и чувствительность вернулась.

***

Через двадцать четыре часа ответ не приходит.

Сичэнь трет виски после суток без сна. Значит, план Б. Он должен хотя бы поговорить с Чэном. А для этого надо, чтобы Чэн приехал. Сичэнь берет в руки телефон.

День десятый

Любовь — это ответ, но пока вы его дожидаетесь,
секс задает немало опасных вопросов.

Вуди Аллен


Утро. Цзян Чэн смотрит на себя в зеркало: «Не смей улыбаться, идиот». И улыбается. Желание проверить сообщения на мобильнике покалывает Цзян Чэну пальцы, но он сдерживается. Он же не малолетка. И у него работа. Что Сичэнь проигнорировал визитку и телефон, его совсем не расстраивает. Наоборот, он бы удивился, если бы тот сразу же бросился названивать. Но он объявится. Цзян Чэн просто это знает.

Вибрация в штанах застает Цзян Чэна в офисе. Почти четыре часа. На экране новое сообщение с незнакомого номера. Цзян Чэн открывает: «Ты хотел, чтобы я для тебя кончил».

Сглатывает. Добавить номер в контакты? «Да». Ответить… Ответить не успевает.

Снова ощущает вибрацию. Загрузка видео. Просмотреть? «Да».

Смазанная картинка дрожит, потом из черно-белых пикселей складывается фантасмагорическое нечто, Цзян Чэн вглядывается, не сразу понимает, что перед ним дилдо на присоске. Рука закрепляет игрушку на столике. На том самом питейном столике. Потом телефон плывет в сторону, на экране снова пиксели. В тишине, которая кругами от них расходится, Цзян Чэн различает шуршание материи и постукивание пластмассы о пластмассу.

Изображение резко возвращается, кажется, что теперь телефон закреплен на моноподе. С расстояния где-то в метр видно, как одна голая нога упирается в пол, другая — сгибается в колене, чашечка почти касается подбородка, рельефные мышцы голени укрывает поток темных волос, увидеть, что происходит под ним — невозможно, но угадывается, что человек на экране насаживается на игрушку, разводит бедра, начинает слабо двигаться. Монопод раскладывается, камера отъезжает. Теперь в кадре появляется лицо. Сичэнь с экрана смотрит Цзян Чэну в глаза и продолжает двигаться. Медленно и в полной тишине. Морщинка между бровей становится глубже, ясный взгляд становится тягучим, пряным. Амплитуда движений увеличивается.

— Бля-адь, — Цзян Чэну кажется, что все происходит прямо тут, у его стола, протяни руку — и почувствуешь горячую кожу. Цзян Чэн реагирует бурно, брюки начинают жать от откровенной эрекции, рубашка — тереть шею, ладони потеть.

Цзян Чэн на секунду, только на секунду отрывается от экрана и бросает взгляд на дверь. Запереть?

Сичэнь на записи шумно втягивает в себя воздух, рвано выдыхает, и мысль про дверь моментально забывается. Цзян Чэн впивается глазами в телефон, облизывает губы, завороженно следит за изгибами, которые рождаются там, где сгибается и пробегает по груди и низу живота рука, где слегка распрямляется нога, где наклоняется голова или переламывается в пояснице торс — во всем этом есть что-то от музыки. В ней Цзян Чэн никогда не был особенно сведущ, но сейчас испытывает сильное, как магнит, желание прикоснуться к телу Сичэня, почувствовать его пульсацию. Сделать так, чтобы это тело зазвучало под его пальцами. Не только снаружи, но и изнутри. Чтобы родилась гармония. Но рождается стон. А потом Сичэнь всем телом вздрагивает и срывается в оргазм. Красиво. Струя спермы бьет в экран — Цзян Чэна бьет отдачей. У него перехватывает дыхание.

Цзян Чэн останавливает запись. Оглядывается. Он знает, что в кабинете один, но ему все равно кажется, что все, ну просто все от первого до последнего этажа стон Сичэня услышали. Цзян Чэн нашаривает в ящике гарнитуру, нажимает на «replay» — теперь звук пойдет прямо в его уши. Концентрированно. Все тело начинает гореть и требовать разрядки. Одна рука Цзян Чэна держит телефон, другая резко сдавливает ширинку, он нервно вздыхает, желая, чтобы это прикосновение не было его собственным. Когда ему остается пара движений, чтобы спустить, на весь экран высвечивается входящий вызов.

Цзян Чэн облизывает губы, а динамик говорит голосом Сичэня прямо в мозг:

— Тебе понравилось? — вопрос задан из темноты, вполголоса, но от этого пробирает мурашками от макушки до задницы. Пока Цзян Чэн раздумывает, ответить ли коротко — «да» — или подобрать слова посложнее, экран светлеет и в кадре появляется Сичэнь. Если напрячь воображение — можно рассмотреть капельки пота на лбу и мелкие морщинки в уголках глаз.

— Я хотел… — Цзян Чэн старается говорить так, чтобы голос не срывался на фальцет от желания, стыда, что все происходит у него в кабинете, от страха, что в любой момент может кто-то войти. — Я хотел бы быть рядом, — говорит тихо, практически не разжимая губ. Думает: «Хотел бы положить руку тебе на горло, когда ты стонешь. Хотел бы взять в рот, хотел бы, чтобы ты залил в него, а я бы проглотил». Хотел бы и вслух сказать, но знает, что поперхнется. Слишком откровенно, слишком правда, чтобы прозвучать вслух.

Сичэнь там у себя меняет расположение телефона, Цзян Чэн видит движение, а через секунду картинку: острый кадык и чуть размытые созвездия багровых точек на линии кровоподтека. Вот бы сейчас осторожно костяшками погладить…

— Что тебе мешает это сделать? — спрашивает Сичэнь, и его голос чуть дрожит.

— Я не дома. — Цзян Чэн ведет встроенной камерой телефона вдоль стола, захватывает вид на Пристань Лотоса во всю стену. В голове проносится: «Смотри. Это мое. Хочу, чтобы ты тут был. Хоть так. Хоть виртуально». Говорит:

— Завтра ответственный для меня день. Принимаем гостей и подписываем скучные бумажки с важным дядей. Мне надо порешать вопросы. Много вопросов, чтобы все было идеально.

Заканчивая фразу, Цзян Чэн подходит к окну. Проводит ладонью по умному стеклу, увеличивает его светопроницаемость, выведенные на жидкий кристалл графики пропадают, из вечного смога выныривает многоэтажный Сити. В камере телефона он как спящий хищник в визоре прицела, Цзян Чэн и его показывает Сичэню:

— С тридцать шестого этажа город как на ладони. Нравится?

— Твой офис? Нравится. — Что-то в голосе Сичэня в этот момент заставляет Цзян Чэна оторвать взгляд от окна и снова посмотреть на экран. Там рука Сичэня медленно спускается к подрагивающему члену. С этого ракурса он кажется слишком большим для тонких нервных пальцев, которые обхватывают, наглаживают, двигаются размеренно, плавно, словно Сичэнь не дрочит, а медитирует. Играет. У Цзян Чэна на нервах играет. Говорит:

— Так ты хороший босс, Чэн? Или хороший мальчик? Дашь мне кончить еще раз на твоем столе? — голос Сичэня льется из гарнитуры неспешно, от этого голоса Цзян Чэн идет красными жгучими пятнами по самые плечи: 

— Нет.

— Нет? Неужели у тебя нет для меня десяти минут? Так хочешь, чтобы все было идеально? Так хочешь прогнуться под дядю? Чтобы тебя похвалили? Потрепали по щечке?

— Что ты несешь? — Чэн так возбужден, что не может сердиться в полную силу, но голос все равно начинает звучать жестко, у рта появляются упрямые морщинки, еще более глубокие, чем обычно. — Я бы нахуй послал этого «дядю». Но я себе слово дал, что проект… один важный проект обязательно закончу. У меня обязательства перед самим собой, а не перед каким-то говном. Как только получу финансирование — рынок будет у моих ног.

— Значит, мне можно не ревновать к дяде?

— Что? — Чэн плотно сжимает губы, чтобы не прыснуть. — Что ты там несешь? Ты опять в стельку?

— А если и так? Бросишь меня? — смешок в телефон, низкий, с хрипотцой. От него Цзян Чэна пробирает до костей.

— Не дождешься.

Цзян Чэн поводит головой — шею свело от напряжения, словно он не по телефону говорит, а приседает в силовой раме. Снова облизывает губы. Знает, что сейчас скажет глупые слова, но лучше ему их сказать, а не держать в себе, а то он от них задыхается уже целые сутки:

— Я тебе уже говорил, что ты красивый? Губы красивые. Шея красивая. Все.

Цзян Чэн переводит дыхание и заканчивает:

— Я хочу, чтобы твой член лежал у меня в ладони. Каждое утро. И каждый вечер.

В это время Сичэнь медленно, очень медленно опускается на игрушку. Каждый мускул его живота напрягается, каждый выточен, каждый…

— Чё у тебя там? Покажи. — Вэй Ин успевает почти заглянуть через плечо. Цзян Чэн успевает вырубить телефон.

— Я просто тут… Слушай, я до наших посиделок с Жоханем дома поработаю. — Вылетает пулей из офиса, в лифте не попадает магнитным ключом по таблетке touch memorу — координация в ноль. Дыхалка приступами. И трясет. Наконец получается завести этот проклятый лифт. Жмет на паркинг. Телефон оживает в руке. Цзян Чэн говорит в гарнитуру сорванным голосом:

— Я еду. Жди. Не прощу, если кончишь без меня.

Сичэнь ждет. Собранный и нервный, полностью одетый. Широкая эластичная лента туго обхватывает лоб, подвязывая волосы. В голове уже заготовлены объяснения о пассивной разведке, о том, что целью был не Цзян Чэн. Ноут открыт, и первое, что Сичэнь покажет мальчишке — это схемы расположения видеокамер слежения и устройств звукозаписи, которыми напичкан бордель. Дальше он будет говорить о Жохане. А потом… а потом Цзян Чэн уйдет и больше никогда не вернется. Потому что нет никаких слов, чтобы убедить его, что все получилось случайно. Сичэнь бы сам в такое не поверил.

Сичэнь проверяет сообщения. Гусу молчит — значит, биение собственного сердца ему единственный советчик в этой ситуации, и Сичэнь готов его слушать без оглядки. Действовать на свой страх и риск. Так даже лучше. На него безопасники Вэнь Жоханя выйдут обязательно, а он даст им иллюзию «взятого следа». Все сделает так, чтобы на нем этот след и оборвался.

Его мысли прерываются, когда распахивается дверь. Сичэнь сказать толком ничего не успевает, потому что Чэн, светящийся от желания и просто от радости, сметает его, дезориентирует, оттесняет к кровати. Поцелуй, напор, жажда. Чэн.

Сичэнь не может остановить ни мальчишку с его голодной искренностью, ни себя. Отвечает. За минуты узнает о себе больше, чем за все время, которое провел в «Синем Доме». Оказывается, его желание может быть бесконтрольным, острым, взаимным, громким, пульсирующим, оголенным. Сичэнь совершенно теряется в нем. Спохватывается, когда они уже подмяли под себя простыни, когда Чэн уже ведет рукой по животу и дышит, как рысак на галопе, в самое ухо:

— Можно?

Не дожидаясь, сжимает ладонь вокруг, ощущает велюр кожи, набухшие вены. Сичэнь отвечает рваным и шумным вздохом, Цзян Чэн ищет и находит его взгляд, чтобы как можно дольше быть в визуальном контакте. Перехватывает оба члена у основания, чтобы почувствовать движение соков. Неуверенно ведет рукой вверх-вниз, останавливается — чувствует, что делает не так, смотрит вопросительно на Сичэня. Тот накрывает его пальцы своими, холодными, чуть-чуть подрагивающими, сдавливает сильнее, направляет, задает темп — в такт каждого второго удара бешено стучащего сердца, дает прочувствовать силу нажима. Отпускает. Рука Цзян Чэна начинает двигаться сама.

Цзян Чэн чувствует Сичэня как себя, у них общий угар, единое сумасшедшее возбуждение. В какой-то момент этой бешеной дрочки понимает, что партнер на грани, отстраняется, смотрит, как и без того бледное лицо Сичэня становится совсем бескровным. Вглядывается в исказившиеся черты так, словно ищет в них потаенное, настоящее, то, что показывается другим редко, только в минуты предельной открытости и незащищенности. В минуты, когда не можешь себя контролировать.

Сичэнь виден как на ладони, когда плотно сводит бедра, когда несколько раз жадно и требовательно сам толкается навстречу Цзян Чэну, когда собственнически тянет его на себя, когда виновато сминает в объятиях, замирает, вжавшись всем собой, а потом сильно выдыхает куда-то между шеей и затылком «Чэн». Секундой позже в руке Цзян Чэна пульсирует, густая сперма обжигает пальцы, он чувствует горячие брызги на животе, а по телу Сичэня проходит сильная конвульсия, потом еще одна, с оттяжкой.

Рука Цзян Чэна дрожит от перевозбуждения, позаботиться о себе плохо получается, получается бестолковое передергивание. Но кончить очень хочется, на мягкие губы Сичэня кончить, на его бледное лицо со сведенными к переносице бровями. Цзян Чэн работает рукой быстрее. Дрочит долго. Взопревший, вымотанный, он наконец выстреливает, но большая порция семени попадает не на лицо, а на грудь, стекает ниже, смешивается с уже остывшим семенем Сичэня.

Сичэнь заторможенно размазывает их сперму, отдышавшись, собирается что-то сказать. Зачем? Цзян Чэн и так все теперь знает про него, кроме одного. Вот об этом и надо поговорить. Он перехватывает инициативу, говорит первым:

— Я не знаю, когда еще смогу приехать. С завтрашнего дня все может быть очень сложно. У меня… у меня там хрень с грифом «секретно» на пятьдесят лет. Для моей фирмы это выход на новый уровень… Но… все может обернуться неприятностями. Не перебивай. Я сейчас собьюсь и не смогу все сказать как надо. Короче. Я потерял близких рано. Их убили. Конкуренция в моем бизнесе — дело жестокое. Сейчас другие времена, но мне все равно неспокойно. Уезжай на время. Хорошо? Просто сделай это для меня. Хотел к тебе завтра приехать с этим разговором. После сделки. Но может, до и лучше. Погоди!

Цзян Чэн свешивается через край кровати и шарит в груде их с Сичэнем одежды.

— Вот, — протягивает пластиковую банковскую карту. — Код — первые цифры моего номера телефона. Тут хватит, чтобы ты мог уехать куда хочешь… Позвонишь мне оттуда. Я буду знать, просто знать, что у тебя все в норме. Ну что тебя не дергает никто. И не шантажирует. Ствол в затылок не упирает. Понимаешь? Там такие люди. От них всего можно ожидать.

Сичэнь делает попытку возразить, но Цзян Чэн затыкает ему рот поцелуем. Отдышавшись говорит:

— А теперь мне правда надо бежать. — Цзян Чэн застегивает молнию на брюках. Надевает часы. — Завтра испытания, а сегодня ужин… Уже через тридцать минут ужин. Мне нельзя опаздывать. Вэй Ин меня…

— С Вэнь Жоханем?

 — Что? — лицо Цзян Чэна, только что подвижное и улыбчивое, затвердевает, губы поджимаются, почти исчезают. — Откуда ты знаешь?

Цзян Чэн так и замирает, не успев застегнуть манжету. Сичэнь сидит с прямой спиной, перед ним раскрытый ноут, тот самый, что Цзян Чэн отпихнул подальше. Сичэнь поворачивает экран так, чтобы Цзян Чэн видел открывающиеся один за другим файлы: аналитика, грифы секретности всех мастей и стран, подписи его и Вэнь Жоханя.

Цзян Чэн смотрит на экран, на Сичэня. Снова на экран.

— Так ты не…

— «Синий Дом» собственность Оружейного Дома Гусу, — тихо говорит Сичэнь. — Пассивная разведка. Интерактивные стены с сетевыми интерфейсами, датчиками температуры, движения, микрофонами, анализаторами. Прослушка, сбор информации, анализ.

Цзян Чэн сжимает и разжимает губы. Он не верит в то, что говорит ему Сичэнь. Услышанное не собирается в голове в информацию, в сигнал для принятия решения. Цзян Чэн пытается улыбнуться, чтобы замаскировать брешь в восприятии:

— День дурака уже прошел, Сичэнь. И Вэй Ин проверял.

— Я знаю. Мы вели его по ложному протоколу в обход всех систем. Вэй Ин очень хорош. Твой и его компы мы так и не взломали.

— Так значит, все это время?..

— Нет. Здесь все чисто. Это мое личное пространство. И ты не был моей целью. — Цзян Чэн смотрит напряженно. На лице сменяются выражения от брезгливости до ярости. Он даже заносит руку для удара, но вдруг его глаза тухнут.

— А «Сичэнь»? — спрашивает он скорее по инерции, чем из интереса, устало проводит рукой по лицу.

— Это мое настоящее имя.

— Считай, что я поверил. Ценю, что хоть сегодня сказал. Карту все равно оставь. Чаевые. Мне пора, — голос у Цзян Чэна звучит мертвецки, да и сам он так выглядит.

— Нам надо поговорить, — но Цзян Чэн обходит его, словно пустое место; Сичэнь не успевает ничего предпринять, как Цзян Чэн уже хлопает дверью. Ничего не спросив. Ничего не узнав. Да какого черта!

Сичэнь застегивается уже на лестнице, опрометью мчится вниз. Не раздумывая выбегает на улицу. Долгую секунду вглядывается в исхлестанные неоновым светом туннели тротуаров. Поворачивает голову вправо, влево. От пространства, заполненного людьми, машинами и городским смогом, его мутит, перед глазами плывет, голова кружится. Как ему догнать Чэна, если он даже пересечь дорогу не может? Отвык от внешнего мира. Пока соберется, пока обуздает свою агорафобию — бесценное время будет потеряно.

— Сичэнь?

Цзян Чэн стоит у раскрытой дверцы машины. Делает шаг, потом еще один. Сам не знает почему. Только смотрит на зимне-белую кожу лица и темные круги у Сичэня под глазами. Умом понимает, что все кончено. Что надо уезжать и, как уже сказал, никогда не возвращаться. Но что-то его не отпускает.

— Сичэнь? — стоит так близко, что порыв ветра на миг собирает растрепанные волосы Сичэня у него на плече и тут же относит в сторону. — Ты в порядке?

— Не подписывай, — Сичэню кажется, что он говорит спокойно, он не отдает себе отчета в том, что его бьет крупная дрожь и голос срывается и почти пропадает, что он помогает себе говорить не только руками, но и всем телом. — Не подписывай завтра спецификации. Не передавай чертежи «Периметра». Дому Юньмэн это не надо.

— Даже так? Даже название знаешь? Вот же сука! — В Цзян Чэне клокочет и бурлит гнев, но он случайно опускает взгляд на босые ступни Сичэня, и гнев разом утихает.  

— Какого хуя с босыми ногами?

— И это все, что тебя волнует? — Сичэню неожиданно становится легко. Головокружение проходит. — Ты даже не спросишь, с какого хуя я вмешиваюсь в твои дела?

— Не ебет. Я подпишу!

— Не подписывай. И кнут оставь в машине. С собой не бери. Так безопаснее.

— Откуда ты знаешь, что он со мной?

— Предположил, что ты унаследовал традиции. Фэнмянь хранил свои секреты в рукояти. И в самые ответственные моменты держал Цзыдянь при себе. Ты очень на него похож. Не подписывай!

— Да пошел ты! Я с тринадцати лет живу своей головой! В твоих знаниях не нуждаюсь. В советах твоих гнилых тоже!

— Это не совет. Считай, я вину искупаю. Твои отец и мать никогда бы не подписали договор с Жоханем. За это их и убили. Не отдавай разработки отца в руки Дома Цишань. Иначе все твои умерли зазря.

У Цзян Чэна в голове щелкает, и начинается обратный отсчет. Министр обороны Вэнь Жохань проводит ладонью через лоб до затылка, словно волосы убирает с лица, хотя какие у него волосы? «Ежик» у него вместо волос… Цзян Чэн вдруг отчетливо вспоминает, где видел этот жест. Восточная Мьянма, Шанские горы; в визоре прицела заместитель Цзун-Цзая чуть откидывает голову и проводит ладонью через лоб до затылка, словно волосы убирает с лица, хотя какие у него волосы — «ежик», чтобы под фуражкой не потело… Повезло ему, что пуля у Чэна была всего одна, и предназначалась она другому… Память отматывает время еще назад; полевой командир с красной плетеной серьгой в ухе приставляет пистолет к затылку Яньли, а на рукаве у него горит синее солнце — не хватает только жирного круга, в которое оно теперь заключено на эмблеме Оружейного Дома Цишань.

Его кошмары, его бессонница, его страхи… Все не случайно. Он просто всегда знал, кто стоял за убийством семьи. Знал, но боялся посмотреть правде в лицо.

Зато теперь он смотрит в лицо Сичэня. Бледное, как у трупа. Стоит, смотрит и не может ничего сказать. Не может сдержать злых непрошеных слез. Сквозь ветер долетает:

— Тот, кто навел Бригады на Пристань и отдал коды — мертв. Если тебе от этого будет легче.

Цзян Чэну не легче. Но он кивает:

— Не стой босыми ногами. Холодно.

Больше ни слова не говоря, садится на переднее сиденье. Цзиньчжу заводит машину. Ужин с Вэнь Жоханем через пятнадцать минут. Министр обороны не любит, когда на его мероприятия опаздывают. Цзян Чэн не хочет опоздать. Все должно пройти идеально.

***

Он стучит в дверь Сичэня уже на рассвете. Пьяный. Расхристанный. С нездоровым блеском в глазах.

Когда Сичэнь ему открывает, говорит:

— Я отменил испытания. Встал и сказал, что передумал. Сколько теперь у меня в запасе времени? А? Думаю, уже завтра посыпятся отказы от контрактов. К концу недели заблокируют договоры с заводами-поставщиками. Так? Правильно прогнозирую? Когда заведут дело? Через неделю? Раньше? А обыск? С обыском, наверное, повременят. Мне же все равно бежать некуда. Но подписку о невыезде оформят в самое ближайшее время, так ведь?

— Уже к утру ты будешь невыездной.

— Прекрасная перспектива! А к концу года меня задушат налогами и проверками. Чтобы потом все выглядело не воровством и конфискацией, а распродажей за долги. У меня очень мало места для маневра, Сичэнь, и очень мало времени. Ты доволен?

— Да, — коротко говорит Сичэнь. — Хочешь зайти?

— Нет. Хочу, но нет. Надо начать переводить счета на подставных лиц, Вэй Ин уже занимается. У нас только ночь, чтобы написать программы на незаметный вывод активов. Вот только куда их выводить? Не подскажешь?

Цзян Чэн смотрит на Сичэня остекленевшими глазами и пьяно смеется. Скорость, с которой сегодня разворачиваются события, выбивает его из равновесия. Его заносит на повороте, и он рад бы остановиться, но уже не может:

— Сколько это мне будет стоить, а Сичэнь? Информацией ты тоже торгуешь? Почем твои…

Договорить не успевает. Захлебывается в пощечине.

— Это тебе на дорогу, — спокойно говорит Сичэнь. — Прошла истерика? Вот и хорошо. Я подумаю, куда можно вывести активы.

Цзян Чэн утирается, но истерика действительно проходит. Появляется жажда боя. Он вернулся в эту страну, чтобы возродить традиции и славу Дома Юньмэн. И так просто он не сдастся.

— Я и сам подумаю, — уже совершенно трезво говорит Цзян Чэн.

Сичэнь позволяет себе улыбнуться:

 — Я оставлю для твоего Вэй Ина доступ в систему. Пусть будет на связи. Не думаю, что нам с тобой нужно видеться в ближайшее время.

— Думаешь, что я больше никогда не вернусь?

— Думаю, что я сделаю все, чтобы ты не достался Вэнь Жоханю. Иди. У тебя мало времени.

***

Ровно в полночь Сичэнь получает сообщение из Гусу. Тогда, когда уже окончательно перестает его ждать. Его возвращают в игру и ему присылают Ванцзи. «Хорошо», — думает Сичэнь. Теперь все будет хорошо. Может быть, не сразу. Может быть, не скоро. Но все будет хорошо. Второй раз Дом Юньмэн не падет.

Он сбегает вниз, садится с Мянь-Мянь:

— Сумеешь подготовить дублера к восьми? Вот и умница!

Подробно, очень подробно он повторяет с Мянь-Мянь действия на случай консервации объекта, смену персонала, репетирует с ней вопросы-ответы на случай «собеседования» с ответственными товарищами, заставляет ее заучить несколько шифров для чрезвычайных ситуаций, адрес купленной на ее имя квартиры в Южной Корее. Но это на крайний случай. Если все-таки придется сворачивать деятельность.

Инструктаж занимает большую половину ночи. С рассветом Сичэнь возвращается к себе, в системе уже висит сообщение от Вэй Ина. Сичэнь сбрасывает ему коды доступа к операционке Ванцзи. Вместе и через тысячи случайных транзитных счетов они начнут неспешную тайную переброску виртуального Дома Юньмэн в Гонконг. Потом эта переброска пойдет уже без них, запрограммированная и отлаженная, надежно спрятанная за шифрами и кодами, замаскированная под простые телефонные платежи.

В восемь утра один Сичэнь с белилами на лице и напомаженными губами садится на привычное место за барной стойкой, так, чтобы любой желающий мог его увидеть. Другой Сичэнь закрывает за собой дверь черного хода. Неприметно одетый, ссутулившись, он прячет лицо за солнечными очками. Петляет дворами, подальше от камер наружного наблюдения. В какой-то момент сворачивает не туда. Тупик. Сдвинутый чьей-то ногой мусорный бак грохочет у Сичэня за спиной, и он разворачивается на шум. Никого, кроме какого-то мальца, в подворотне нет. Мальчишка, на вид лет шести, стоя на коленях деловито сортирует набранные по помойкам пакеты и их содержимое. Видно, не первый месяц под открытым небом, должен знать район как свои пять пальцев, маленьких грязных пальцев с цыпками и заусенцами.

Сичэнь присаживается на корточки, трогает мальца за плечо. Тот вздрагивает и смотрит исподлобья, но деру не дает. Только говорит с нажимом:

— Не надо трогать, — и смотрит внимательно. Глаза серые, почти зеленые, в уголках — воспаление и гной.

— Не буду, — Сичэнь убирает руку с плеча пацаненка. — Хочешь десять долларов заработать?

— Есть такие, кто не хочет? — резонно интересуется пацан.

— Знаешь где поблизости какой-нибудь таксист живет? Чтобы машина у него под окнами стояла. Чтобы мне его у дома подловить, а не голосовать на улице.

— А телефон что? Разрядился? — малец недоверчиво утирает сопливый нос рукавом. — Брешешь поди, не стоит десяти долларов показать тебе, где Гао машину ставит. А отсосать я тебе не дам. Даже не проси. И отсосать дороже стоит. Понял?

Сичэнь кивает, протягивает банкноту:

— Понял. Но меня только такси интересует. Доведешь?

Одним ловким движением малец хватает бумажку и отскакивает на приличное расстояние. Смотрит на небо, втягивает носом воздух:

— Давай быстрее за мной. Гао вот-вот из дома выйдет. Кофиём запахло вон из того окна. Как только оттуда пахнёт — Гао тачку выходит прогревать.

Они сворачивают в небольшой проулок. Из подъезда с железной, когда-то дорогой, но теперь местами поржавевшей и облупившейся дверью выходит среднего размера «шкаф» на коротких, слегка кривых ногах.

— Гао! — орет пацаненок. — Я тебе клиента раннего подогнал. С тебя денег!

«Шкаф» оборачивается. В глазах нет ни удивления, ни злости. Видно — с мальчишкой он знаком и знакомство это его не напрягает. Гао кивает, двери тачки щелкают, открываясь:

— Эй, малец, клиенту твоему куда?

— Сам и спроси, — кричит через плечо пацаненок, он уже спешит назад, к своим мусорным сокровищам.

Сичэнь оглядывается — по ощущениям он сейчас стоит на узкой боковой улочке в десяти кварталах на восток от «Синего Дома». Забравшись на заднее сиденье, называет адрес маленькой фотомастерской на противоположном конце города. Там у этого Сичэня надежный контакт и отличное оборудование для изготовления всех типов документов и удостоверений. Новые паспорта для Чэна и его Вэй Ина будут готовы через два-три дня, и у Сичэня есть надежда, что он увидит Чэна еще. Хотя бы один раз. Передаст ему новый паспорт на новое имя. Может быть, тот даже скажет ему «здравствуй». Простое человеческое «здравствуй». Теплое слово без всякого сексуального подтекста.

День одиннадцатый

Неизбежно что-то ломается,
иногда это можно починить,
но в большинстве случаев ты понимаешь:
какой бы ущерб ни нанесла тебе жизнь,
она перестроится и воздаст тебе за твою потерю,
иногда самым чудесным образом.

Янагихара Ханья


Пока служебный автомобиль везет его в ресторан, снятый по случаю «сделки века», ум Цзян Чэна взрывается от нетерпения и неконтролируемой ненависти. Он никак не может отделить эмоции от здравого смысла, а желания от целей. Видит Жоханя с алчно горящими глазами, вальяжно сидящего во главе богато сервированного стола, и едва сдерживается, чтобы не вцепиться ему зубами в глотку. Приходится мобилизовать все свое хладнокровие. Он почти спокойно садится за один стол с убийцей. Только руки чуть подрагивают и дыхание сбоит. Надеется, что окружающие примут это за простую нервозность.

Когда приходит его очередь произнести тост, Цзян Чэн встает слишком резко, глаза его смотрят на Жоханя слишком зло, чтобы звериное чутье министра не забило тревогу. Жохань подается вперед, Цзян Чэн высоко поднимает бокал:

— За тесные узы, — говорит он срывающимся от вибрирующей в нем ненависти голосом. Отдает себе отчет, что это — поворотный момент. Он ставит на карту все: будущее дома Юньмэн, дело и честь отца, свое собственное будущее.

Цзян Чэн прочищает горло, обводит стол тяжелым взглядом:

— Ночью мне приснился отец. — Сглатывает и продолжает уже спокойно:

— Вы знаете, я потерял его в раннем возрасте, но заложенные им традиции легли в основу политики нового Оружейного Дома Юньмэн. Поэтому вы поймете, что сон меня взволновал. Я весь день ломал над ним голову. И только по пути сюда понял: сон — предостережение. Отец всего добился сам и никогда не искал легких путей. Он стремился достичь невозможного. Это стремление оставил мне в наследство. «Периметр» — сложный и дорогостоящий проект. Его практически невозможно завершить силами одного Оружейного Дома. Поэтому я искал вашей поддержки и нашел ее. За это благодарю от всего сердца. Но теперь мне придется от нее отказаться. Из уважения к памяти отца я не буду заключать договор на финансирование «Периметра» ни с Минобороны, ни с другими инвесторами. Все сделаю своими силами. Понимаю, что это займет больше времени, потребует от меня и моих сотрудников определенных жертв. Но мы справимся. «Периметр» не единственное детище Дома Юньмэн. Выведя в этом году на рынок новые разработки, мы покроем издержки.

Цзян Чэн набирает в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить, и встречается взглядом с министром Жоханем. В глазах того плещется глухая злоба. Плохо скрываемая и сдобренная такой же ненавистью, которую сдерживает в себе Цзян Чэн. «Неужели я могу однажды превратиться вот в такого же уебка, — проносится в голове за долю секунды, — неужели жажда победы может перерасти в жажду крови, нервозность — в маниакальность, а обида — в ненависть?» Цзян Чэн отводит глаза, чтобы не растерять свое и не отравиться чужим. Говорит:

— Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Я приношу министру Жоханю и всем присутствующим глубокие извинения. Осознаю, что разрушаю отказом свою деловую репутацию, но полностью уверен — будущее подтвердит, что я был прав. Кроме того, анализ рынка показывает, что дробление вложений в проект «Периметр» не поднимет престиж Оружейного Дома Юньмэн и не расширит его рыночной доли. Эти факторы я не принимал во внимание, подписывая предварительное соглашение и протоколы. Это полностью моя вина. Вы можете выставить мне штрафные санкции. Это будет справедливо.

Закончив, Цзян Чэн выпивает до краев налитый бокал залпом, не различая ни вкуса напитка, ни его крепости. Садится, наливает еще, потом еще. На шестом кто-то убирает от него бутылку. Цзян Чэну уже все равно. Пошатываясь, он встает и откланивается. Его провожают в полной тишине.

***

— Доволен? — практически срываясь в истерику, бросает он в лицо Сичэню, совершенно не задумываясь, что сорок минут назад поставил на карту и его будущее тоже, втянул в новое говно, хотя говорил красивые слова и обещал из старого говна вытянуть.

Он не задумывается о Сичэне, пока воодушевленный и на адреналине добирается в пригород к Вэй Ину. Тот, восседая на спелом как ранняя черешня пуфе (они вместе его выбирали сто лет назад, тогда Цзян Чэн еще посмеивался, что под цвет губ) перед батареей из экранов и процессоров, машет рукой, мол, не торчи в дверях, проходи, а сам продолжает самозабвенно трепаться с кем-то онлайн.

Цзян Чэн справедливо взрывается руганью:

— Отключайся немедленно! Я к тебе не лясы точить пришел в три часа ночи. У нас ЧП.

Вэй Ин укоризненно смотрит:

— Минуту, — говорит в гарнитуру и сдвигает ее, охлаждает праведный гнев Цзян Чэна:

— Я уже в курсе, Чэн. Я практически в прямом эфире наблюдал, как ты размазывал министра. Красавец. Просто красавец!

— У меня не было другого выхода, — Цзян Чэн даже не спрашивает, зачем Вэй Ин хакнул камеры наблюдения «Золотого Ока». Это же Вэй Ин. Ему просто было любопытно. Цзян Чэн собирается с силами и открывает рот, чтобы выложить все, что рассказал ему Сичэнь о Жохане, а то Вэй Ин от любопытства хакнет еще что-нибудь ненужное, но не успевает:

— Если ты так сделал — были причины, — останавливает его Вэй Ин. — Потом расскажешь. Сейчас некогда. Сейчас надо отрабатывать кризисную ситуацию.

— То-то ты трепешься онлайн без умолку! Мощно отрабатываешь!

— Отрабатываю, — совсем не обижается Вэй Ин, — я с Гусу онлайн по закрытой линии. Познакомился с Лань Ванцзи. Это наш координатор. И — если ты не в курсе — младший брат того типа в ханьфу из «Синего Дома»…

— Сичэня, — на автомате уточняет Цзян Чэн.

— Как скажешь, — соглашается Вэй Ин и без паузы тараторит дальше. — Ванцзи от имени Гусу предлагает сначала виртуальную, а потом и физическую передислокацию Дома Юньмэн в Гонконг. У Гусу есть опыт в такого рода операциях. Совет директоров Гусу не возражает и готов содействовать. Мы согласны?

Два Оружейных Дома обосновались в Гонконге несколько лет назад. Отец при жизни Гонконг не жаловал, но какие теперь варианты?

— Согласны, — моментально отвечает Цзян Чэн и не вспоминает о Сичэне. Все его мысли сосредоточены на Доме, на патентах, на процедурах и на беспокойстве о том, хватит ли на реорганизацию времени.

— Отлично, — эхом откликается Вэй Ин. — Я начинаю перепрограммирование внутренних протоколов и их привязку к протоколам Гонконга, тебе надо будет, как закончу, все просмотреть и активировать, чтобы перевод денег стал невидимым для «Ока».

— Ладно.

Вэй Ин тут же натягивает на уши гарнитуру, и внешний мир для него исчезает. Цзян Чэн еще с минуту слушает, как он общается на птичьем языке цифр с Лань Ванцзи, без устали стуча пальцами по хитрой раскладной клавиатуре. А затем, съехав по стенке, подперев щеку кулаком, следя за беспокойными руками друга и всматриваясь в экран, по которому прыгают строчки программного кода, кажется, на этот раз для перераспределения виртуальных денежных потоков, Цзян Чэн засыпает.

Будит его звонкий голос Вэй Ина, который пробивается через головную боль и липкий похмельный сон.

— Чэн, — настойчиво трясут его за плечо, — Чэн, проснись.

Цзян Чэн открывает глаза. В них через голые, без жалюзи и умного затемнения окна бьет солнечный свет. Перед ними — губы Вэй Ина. По их шевелению Цзян Чэн пытается прочитать, что от него хотят. Получается.

— Ванцзи прислал методичку по обходу систем отслеживания и поиска, которые использует Минобороны. Надо авторизироваться и подписать. Новые протоколы мы тоже закончили.

Цзян Чэн кивает и тут же морщится. Тело затекло и не слушается, во рту — помойка, а голова раскалывается. Но он въедливо бежит глазами по протоколам, авторизируется и утверждает. Читает дальше. В методичке больше пятидесяти пунктов: желательные и необходимые мероприятия, которые должны быть организованы незамедлительно. Успеть столько за оставшиеся двое суток с небольшим?

— Это невозможно! — отворачивается от экрана Цзян Чэн. — Ты серьезно думаешь, что выполнение всей этой дребедени избавит нас от «Ока» Минобороны?

— Я — нет. Я понимаю в программировании, но не в конспирации. Но Ванцзи — разработчик «Золотого ока». И он лучше всех знает, как его обойти.

— Сам разработал, сам продал, сам обходит, — ворчит Цзян Чэн, но ставит электронную подпись. Вводит документ в память машины, чтобы ИИ составил оптимальный график и отправлял напоминалки. Спрашивает:

— Гусу торгует с Минобороны?

— Гусу торгует со всем миром.

— Ну-ну. А если я ее нарушу, эту… методичку? Тогда что?

Не успевает договорить, как во всплывающем окошке на самом центральном из многочисленных экранов Вэй Ина появляется сообщение, написанное абракадаброй. Вэй Ин, взглянув, непонятно чему улыбается и переводит для Цзян Чэна с машинного на человеческий:

— Ванцзи говорит: «Документ согласован, поэтому будь добр его соблюдать. Не делай жизнь брата труднее, чем она есть».

И тут Цзян Чэн вспоминает о Сичэне. Чуть не задыхается от гадкого чувства, подступившего к самому горлу. Хороший из него любовник и защитник получается, нечего сказать. Потупившись, смотрит в черный деревянный пол, который причудливо растрескался белыми прожилками и стал похож на отполированную клавиатуру. Прячет стыд за раздражением:

— Он там что? Меня слышит?

— Конечно! Я еще в три утра настроил микрофоны.

— Предупреждать надо. — Цзян Чэн схлопывает брови на переносице, поворачивается к экрану и артикулирует медленно, с нажимом:

— Твоя методичка — хуйня. Ее выполнить невозможно. Но передай Сичэню, что я выполню. Все, что там написано — сделаю. Понял?

Всплывающее окошко остается темным, но Цзян Чэн уверен, что Ванцзи, где бы он в этот момент ни был, понимает и передаст.

— Он из Гусу нам указания будет раздавать?

— Нет, скоро приедет. Через три часа.

— Сам встречать будешь. У меня теперь из-за твоего Ванцзи дел по горло. — Цзян Чэн пытается встать на затекших ногах, чуть не падает:

 — Я в душ.

— Погоди. Еще не все. Тут вопрос по конечным пунктам вывода активов завис. Мы за ночь накидали варианты. Посмотри. Это срочно.

Чэн чувствует себя не только подлецом, но и чем-то вроде двуногого придатка к экспериментальному программному обеспечению, старается не заводиться еще и по этому поводу, но не может удержаться от ядовитого:

— Теперь все срочно, — список, однако, просматривает, проверяет, выбирает лучший, с его точки зрения, вариант, заверяет электронной подписью. Система заглатывает информацию. Только дождавшись вспыхнувшего по центру «данные успешно сохранены», Цзян Чэн ковыляет в смежный с душем санузел.

Под струями ледяной воды то место в груди, где вчера вечером сидели нервозность и обида, заполняется болезненным пониманием, что он напортачил, что в непредвиденной ситуации сработал звериный инстинкт самосохранения и мозг неправильно расставил приоритеты, сосредоточился на мести и на выводе Дома из-под удара.

— Да как же я… — Цзян Чэн смотрит в зеркало и видит урода. Упирается лбом в стекло и ждет, пока мысли в голове окончательно устаканятся. Что ему важнее? Возрождение Пристани Лотоса или Сичэнь? Призраки прошлого или Сичэнь? Узы родства или узы новой привязанности? Понимает, что бежать коленками назад поздно. Процедура запущена, слово совету директоров Гусу дадено.

— Сука, — шипит Цзян Чэн. — Вот же сука.

Он сам подписался на то, что Сичэнь будет прикрывать их бегство, и единственное, что может теперь сделать — как можно точнее и как можно быстрее выполнить все, что нужно.

После душа, даже не заехав домой (переоденется он только к обеду), Цзян Чэн мчится в пресс-службу и на следующие сорок восемь часов превращает свою жизнь в кошмар.

Потому что в методичке (глаза бы Цзян Чэна ее не видели, но поздно, она уже отпечаталась в памяти намертво) предписывалось Ванцзи (Цзян Чэн с ним пересекается только один раз, тот поворачивает к нему голову и смотрит прямо в глаза. Взгляд тяжелый. Глаза ледяные. И в каком месте он брат Сичэня? Цзян Чэн отводит глаза и сжимает кулаки) помогать Вэй Ину плести нити кодов во Всемирной паутине, а Цзян Чэну работать лицом и оттягивать на себя внимание «Золотого Ока».

Пресс-тур на экспериментальный завод — посмотрите, какие у меня передовые технологии, Дому Цишань за мной не угнаться; «горящее» интервью на разворот — будьте уверены, что на предстоящем большом оружейном салоне Дом Юньмэн обгонит по количеству заключенных контрактов Дом Цишань; выступление на шоу, от которого Цзян Чэн две недели тому как отказался, но в последний момент успел все отыграть назад. На шоу он откровенничает о незадавшейся личной жизни, о разрыве отношений с невестой, дает понять, что чувствует себя преданным, что тяжело страдает-переживает; сопровождает каждое важное слово жестом, чтобы усилить впечатление. Получается убедительно. Настоящие эмоции сдабривают запланированное вранье, со стороны все сказанное воспринимается как правда.

Сорок восемь часов Цзян Чэн внешне спокоен и собран, вот только не может спать больше пятнадцати минут и есть, потому что любая еда во рту превращается в гниль и требуху. Но он все равно глотает (голодный обморок — это, конечно, хорошо, но в методичке про него пункта нет). Глотает и улыбается людям вокруг. Сорок восемь часов Цзян Чэн не сходит с первых полос и первых каналов. Все — с одной целью: донести до Вэнь Жоханя, что у молодого главы Дома Юньмэн случился приступ «звездной болезни», как это часто бывает с теми, кто всего добивается слишком быстро. Так быстро, что не успевает удерживать и защищать добытое.

Кажется, получается. На стол ложится мониторинг прослушки. Пресса и чиновники жадно обсуждают «выскочку». Говорят о наследнике Дома Юньмэн с оттенком жалости и легкого пренебрежения. В распечатках маркером выделено: «хвастливый сиротка», «индивидуалист, потерявший связь с народными традициями», от которого за километр чувствуется «душок заграницы», недаром он там учился почти десять лет.

Прекрасно. То, что надо, чтобы отсрочить удар: жалость и пренебрежение.

Отдельным листком лежит стенограмма последнего разговора Вэнь Жоханя. Не важно с кем, важно, что министр собирается уничтожить «зарвавшегося выродка» медленно и показательно. Но точно не в ближайшие две недели. Куда спешить-то? Поиграем. Сосунок ему вызов бросил. Ему! Весь в отца. Будет весело, как в прежние дни.

«Будет весело», — перечитывает Цзян Чэн. От этих слов у него холодок ползет по спине и сосет под ложечкой, потому что под «веселье» он подставил другого человека. Дорогого ему человека. И Цзян Чэну хочется послать передислокацию в Гонконг в жопу. Не стоит ни «Периметр», ни будущее Дома Юньмэн одной конкретной человеческой жизни. Задумавшись, он не замечает, как входит Вэй Ин:

— Сичэнь сообщение прислал.

Цзян Чэн вскидывает на Вэй Ина тревожный взгляд. Друг, как всегда, с ним на одной волне:

— Все нормально, — тут же успокаивает его. — Обход «Ока» завершен, — Вэй Ин довольно потягивается. — Паспорта готовы. Могу сгонять.

— Я сам, — сипит Цзян Чэн.

От того, что за последние сутки он практически рта не закрывал, у него сел голос и начинает саднить горло. Спрашивает:

— А где Лань Ванцзи?

— Ходит по конторе, фоткает голограммы, потом будет синхронизировать в виртуальности, — Вэй Ин смотрит на часы, — мы с ним в серверной встречаемся через час. Я как раз пока думал успеть в «Синий Дом».

— Я сам поехать хочу, — настаивает Цзян Чэн.

Только еще не до конца знает, что скажет при встрече. «Прости»? «Я без тебя не поеду»? «Я по тебе скучал»? Но кому нужны его «прости» задним числом? «Я без тебя не уеду» — тоже глупо. Он что? Пятилетний ребенок, чтобы капризничать и ставить условия? «Я скучал» — это вообще ни о чем.

По-хорошему, вместо разговоров надо брать Сичэня за руку и уводить с собой.

— Я сам к нему съезжу, — еще раз повторяет Цзян Чэн. — А ты не торчи в конторе допоздна, как закончите — уходите. Чтобы никто не подумал, что мы тут перерабатываем. Решат, замышляем что-то. Понял?

— Как скажешь, — сразу соглашается Вэй Ин, будто у него уже что-то запланировано на этот вечер, трет красные от недосыпа глаза и, громко зевая, протягивает конверт. — На вот тогда.

— Это что?

— Наши действующие паспорта. Обменяешь на новые. Сичэнь просил.

— Через Ванцзи?

— Ну не через меня же?

Цзян Чэн цыкает зубом, прячет документы во внутренний карман куртки и спрашивает Вэй Ина, прежде чем тот успевает повернуться спиной:

— Ты нашел, что я просил?

— Точно, чуть не забыл. — Вэй Ин устраивает целое шоу, роясь по карманам, потом кладет перед Цзян Чэном флешкарту:

— Вот. Только не сердись, ладно? Я Лань Чжаня попросил помочь, чтобы быстрее было, он скинул сюда несколько фоток из личного архива.

Цзян Чэн несколько раз хлопает своими длинными ресницами:

— Что это еще за Лань Чжань? Зачем ты посвящаешь посторонних в наши дела?

— Чэн! Ты чего? Это же Ванцзи. Он и так уже во все посвящен.

— Ванцзи? — Цзян Чэн ударяет ладонью о стол, чтобы не дать негодованию выйти из берегов. — Ты его зовешь по первому имени? Когда вы уже успели так сработаться?

— А что в этом такого, Чэн? Я и тебя зову по первому имени!

Цзян Чэн слишком устал и слишком хочет поскорее поехать к Сичэню, поэтому просто еще раз стучит по столу, на этот раз с досадой и кулаком:

— Ладно. Понял. Разбирайтесь сами, но не жалуйся потом, что Лани зовут тебя наглецом и руки публично не подают.

— Главное, чтобы ты мне ее подавал, — хохочет Вэй Ин и убегает, наверняка дописывать, вносить последние изменения в системы слежения и доступа.

Цзян Чэн открывает флешку. Сам толком не знает, что хочет раскопать в старых файлах. Надеется, что глаз зацепится за какой-то факт, что выбивается из общего ряда, за странную дату или странное место. Он ведь не ослышался тогда, у машины. «Я вину искупаю». Так же Сичэнь сказал?

Только в тот вечер три слова, брошенные вскользь, Цзян Чэн мимо ушей пропустил. Они всплыли отложенным воспоминанием, когда он задремал в машине, переезжая из одной редакции в другую. Всплыли и растревожили. Цзян Чэн захотел разобраться.

Вэй Ин собрал около десятка статей и снимков. Вот Сичэнь на выпускной фотографии колледжа, вот в форме курсанта, вот церемония награждения, но не его. Какого-то холеного мужика с козлиной бородкой. Везде Сичэнь только упоминается, один среди многих. А потом и совсем выпадает из новостного потока: про Дом Гусу — есть, про Сичэня — нет. Словно тот умер тринадцать лет назад.

Цзян Чэн стискивает зубы до белых желваков, вспоминая видео с порносайта. Оно было снято любительской камерой как раз где-то в этом временном промежутке. Наследник Дома Гусу и публичный дом? Может, для них, там, в Гусу, он тогда и правда умер? Не за это ли винит себя Сичэнь? «Нет. Тут другое», — щурит глаза Цзян Чэн, открывая следующий pdf. Откуда эта уверенность, не знает, но интуиции своей привык доверять с младых ногтей. Сичэнь имел в виду что-то другое.

В тот вечер он еще сказал, но уже чтобы Цзян Чэна успокоить: «Если тебе будет легче, то тот, кто продал коды доступа к системе безопасности Пристани Лотоса, уже мертв».

Цзян Чэн медленно проговаривает фразу вслух, чтобы она материализовалась в звуки и колебания, и тут же холодная волна окатывает его от макушки через позвоночник до самого крестца. Верный признак, что он нащупал разгадку.

Когда они с Сичэнем встретились, Цзян Чэн был уверен, что тот, как и весь мир, знает его в лицо и все про него тоже знает: где живет, что ест, в каком банке держит деньги, где покупает костюмы, на какой заправке его можно увидеть с «Агустой» и взять автограф. Но знать все про директора Оружейного Дома Юньмэн — это одно. А знать все про гибель Пристани Лотоса — совсем другое. Официальная версия — взрыв газа, случайная и нелепая смерть. Никаких сведений о нападении и экзекуции никуда не просачивалось. А про Цзыдянь так вообще знала только семья. Только самые-самые. Доверенные. Сичэнь входил в их число?

Цзян Чэн переключается с флешки в интернет, сам поднимает и поднимает сетевые архивы. Три Оружейных Дома. Это найти несложно. Вот отец. Вот он стоит рядом с холеным мужиком, жмет руку. Подпись под фоткой. Старейший исполнительный директор Дома Гусу — Лань Цижэнь. Ага. Этот тот мужик с козлиной бородой, которого он уже видел на подборке Вэй Ина. Там еще были личные фотки Лань Ванцзи.

Возвращается к окну с открытыми папками, кликает «Ванцзи». Внутри всего четыре снимка. Мужик с бородой обнимает совсем маленького Ванцзи и не совсем маленького Сичэня. Дальше. Фэнмянь держит на руках маленького Ванцзи и играет в шахматы с немаленьким Сичэнем. Дальше. Отсканированная любительская фотка, все вкривь и размыто, словно ребенок снимал. На фотке шесть человек. Глава Оружейного Дома Гусу с наследником, глава Оружейного Дома Юньмэн с наследником, глава Оружейного Дома Ланьлин с наследником. Какой же он, Цзян Чэн, тут маленький, дошкольник еще. Он и не помнит, что когда-то фотографировался с Сичэнем.

Внимательно рассматривает третьего наследника — хрупкого юношу с цепким взглядом. Гуанъяо. О нем в архивах в свободном доступе только дата рождения и дата смерти. Покушение. У себя в резиденции. Четыре года назад. Остальное надо взламывать, а на это нет времени. Дальше. Маленький Ванцзи получает какой-то дурацкий приз, его обнимает Сичэнь. Рядом с Сичэнем стоит Гуанъяо и смотрит. Смотрит не в камеру, а на Сичэня. И Цзян Чэн очень хорошо знает этот взгляд. Он сам до недавнего времени по утрам в зеркале ловил точно такой же, только свой собственный. Взгляд, в котором желание и восторг.

В голове вертится: «Один близкий человек… я убил его… тот, кто продал коды доступа к Пристани Лотоса… я убил его… один близкий человек». Цзян Чэн дуреет от интонаций, с которыми эти слова были в разное время сказаны, уши вспыхивают только от воспоминания тембра голоса. Щеки горят. Вот оно. Он нашел.

Сичэнь винит себя в том, что был близок с человеком, который предал Фэнмяня. Отца. Сердце Цзян Чэна сжимается, и непонятно от чего — то ли от боли за Сичэня, то ли от нежности к нему: «Да каким же идиотом надо быть, чтобы казнить себя за то, что вымазался в чужом дерьме?» Зато теперь он знает, что сказать Сичэню. «И в беде, и в радости», — крутится и хочет слететь с языка.

Цзян Чэн выдергивает флешку, развинчивает корпус системного блока и достает жесткий диск. «Как два дурака», — ерничает про себя, торопливо закрывая дверь офиса. Очень даже возможно, что он больше сюда не вернется.

Передает винчестер Вэй Ину, который попадается ему на пути в серверную.

— Смотри в седле не засни, — напутствует тот.

— Иди ты, — незлобливо огрызается Цзян Чэн. — Твой Ванцзи уже заждался небось.

— Да ты просто не представляешь себе, какой он! — неожиданно воодушевляется Вэй Ин. — У него такие коды, у него такая система обратного отсчета…

— Потом расскажешь про его прелести, — перебивает Цзян Чэн. — Я поехал.

Спускается в гараж. Когда вскакивает в седло верной «Агусты», оно холодит задницу, а спину холодит чей-то неприятный взгляд, напряженный и цепкий. Цзян Чэна на самом деле все последнее время не покидает ощущение слежки. Вот и сейчас он уверен, что его будут вести до самой двери «Синего дома», и впервые радуется, что поездка «сосунка» по бабам будет доложена и расценена, как что-то до отвращения естественное.

Плевать. Главное, он сейчас увидит Сичэня. От предвкушения у Цзян Чэна начинает покалывать лоб, щеки, шею и даже спину.

День двенадцатый

Говорят, что воспоминания — это единственный рай,
из которого мы не можем быть изгнаны.
Но иногда они же — единственный ад,
от которого мы не можем избавиться. ©




В умных книгах Цзян Чэн читал умные фразы, и сейчас, на парковке «Синего Дома», в памяти вдруг всплывает одна: «Неделю умираешь, неделю просто больно, потом начинаешь забывать, а потом кажется, что ничего и не было, что было не с тобой, и вот ты плюешь на все».

Цзян Чэн думает: «Как можно было такую ахинею написать? Может, у того чувака ничего на самом деле и не было?» Решает: «Больше никогда не буду забивать голову чужими мыслями». Знает — с ним было. И есть. И будет, и он не собирается на это плевать.

Цзян Чэн дергает на себя дверь, видит Сичэня сразу. Тот сидит на своем обычном месте за барной стойкой: неестественно прямая спина, собранные широкой эластичной лентой волосы. Идет к нему быстро, так быстро, что понимание, что это не Сичэнь, запаздывает. У того, кто себя за него выдает, не так свешивается с мраморной столешницы кисть, не тот угол в сгибе колен, не так сидит белое ханьфу — мелочи, но именно в мелочах Цзян Чэн силен. Он, не успев затормозить, врезается в самозванца, стаскивает его с табурета, разворачивает на себя:

— Блядь! Ты кто еще такой!

Парень льнёт к нему, обнимает и громко, так, что аж бармен косится, говорит:

— Дорогуша, скандалы мы тут не любим. Пойдем лучше покувыркаемся, — а потом тихо, в губы, почти целуя:

— Мистер Цзян, все хорошо. Он ждет вас у себя. Я провожу.

Цзян Чэн чуть не сплевывает — чужой запах, чужие губы, чужое дыхание. Но сдерживается. Только вскидывает бровь — зачем его провожать? Он что? Не знает, где у Сичэня «у себя»? Но оглядывается на любопытные, повернутые в их сторону головы. Чувство слежки ошпаривает шею с новой силой. Кивает: «Веди».

Сичэнь действительно ждет его у себя, одет один в один как тот, который привел: те же белила на щеках, та же подмалевка вокруг глаз. Цзян Чэн так рад его видеть, что даже на грим не очень досадует, уголки губ сами собой ползут вверх. Это еще не улыбка от уха до уха, но уже недалеко.

Сичэнь смотрит сквозь его улыбку. Не рад? Взгляд усталый и какой-то обреченный. «Много раз в голове прокрутил случившуюся херню?»

— Не ждал?

Взгляд у Сичэня тут же меняется, через обреченность проступает удивление, на смену приходит осторожная радость и, наконец, огромная нежность. Не ждал. Рот Сичэня еще остается жестким, но мышцы вокруг глаз уже начинают формировать морщинки. Цзян Чэн, предвкушая момент, делает шаг навстречу, заслоняя Сичэня от ряженого. Нечего тому глазеть.

Когда улыбка появляется, Цзян Чэн на секунду замирает, как перед долгожданным чудом, принимает как должное, что весь его мир отныне и навсегда будет вращаться вокруг этой улыбки.

— Я думал, что заедет Вэй Ин, — все шире улыбается Сичэнь и сразу, без паузы, говорит «самозванцу»:

 — Смой все и переоденься. На сегодня мы закончили, — потом снова улыбается Цзян Чэну так, что тот вдруг смущается и ворчит:

— С чего бы Вэй Ин-то? — Втягивает через рот знакомый, ставший родным запах, добавляет после короткой паузы: — Что за маскарад? — и чуть не бьет себя по губам. Ну что он опять? Ну зачем цепляется? Наверняка же так надо.

Сичэнь точно и не замечает ворчливости, поясняет с легкостью, словно поглаживает словами:

— Натаскиваю дублера, то он спускается вниз, то я. Потом заменит меня тут на какое-то время. Белила, помада и ханьфу — запоминающаяся бирка и хорошая наживка для людей Жоханя.

Цзян Чэн не спрашивает, что будет с тем парнем, если его прижмут к стенке. Наверняка у Сичэня и на этот случай есть план. Спрашивает про другое:

— Можешь проверить, не привел ли я за собой хвост?

— Если и привел, это только на руку. Я потом объясню. Не переживай. Проходи, я сейчас. — Цзян Чэн кивает, но не проходит, а прислушивается. В ванной шумят кранами, через приоткрытую дверь слышно, как взвизгивает молния, что-то падает, что-то шуршит. Да что ж дублер там так копается! Когда свалит и оставит его с Сичэнем наедине?

Наконец парень выходит без грима и одетый как среднестатистический посетитель. Кивает, неспешно плывет к выходу. Цзян Чэн косится в его сторону, словно подталкивая, но не может не отметить, что ногу дублер ставит как Сичэнь, с пятки на носок, а ступню слегка косолапит, и голову держит так же. Очень похож. И идея зашибись.

Сичэнь очень аккуратно, без щелчка, закрывает дверь. Не успевает повернуться, как Цзян Чэн выпаливает все, с чем приехал, прямо тут, у двери, словно больше не может держать слова при себе:

— Я на самом деле за тобой. Хорошо, что ты человека на замену подготовил. Завтра все, значит, без проблем пройдет.

— Чэн!..

— Что «Чэн»? Я двадцать шесть лет уже Чэн. Тебе даже паспорт менять не надо.

— При чем тут паспорт. Ты просто не знаешь всего. Я…

Сичэнь задерживает дыхание, Цзян Чэн пользуется этой паузой и вставляет:

— Оправдываться собираешься? Рассказывать, что виноват передо мной и моей семьей?

— Да, собираюсь. Хочу, чтобы ты знал, что отчасти в той бойне есть и моя вина.

— Как будто ты что-то мог сделать!

— Мог!

— Ага! Тогда я тоже мог! Мог вылезти из-под кровати и броситься на этих скотов с Цзыдянем. Мог сдохнуть там со всеми вместе. Не поверишь, иногда я очень жалею, что так не сделал.

От нервов он говорит быстро, шепотом, но самому ему кажется, что кричит. Чувствует, как натруженные на прессухах связки начинает сводить. Не замечает, как на глаза наворачиваются слезы. Не замечает, как его начинает трясти, как тошнота подступает к горлу. Не сразу замечает, что лицо Сичэня с каждым его словом меняется. Там, где только что светилась улыбка, появляется что-то похожее на ужас раненого зверя, загнанного в ловушку.

— Ты думаешь, что один такой виноватый? — в запале додавливает Цзян Чэн, находит в себе силы, чтобы посмотреть Сичэню в глаза, а не на точку между бровями; в глазах у Сичэня черная тоска напополам с ужасом, и истолковать это можно только одним способом — он залез пальцем прямо в незаживающую рану и поковырял.

— Ты… ты не знал, что я был там? Блядь! — Цзян Чэна начинает подташнивать, будто он с разбега головой влетел в бетонную стену. — Прости! Я не чтобы упрекнуть. Я к тому, что нельзя вечно казнить себя. Попробуй не винить себя ни в чем. Хорошо? Или я тоже буду. За то, что выжил, за то, что не похоронил, за то, что не сразу отомстил…

— Но я смалодушничал!

— А ты хотел умереть безупречным?! Ни разу не оступившись?! — взрывается Цзян Чэн. И вдруг чувствует, что теряет напор, необходимый для убеждения. Он столько думал, столько настраивал себя на этот разговор, столько раз проживал этот момент, что от переизбытка всего в совокупности что-то в нем перегорает. Он переводит дух, сглатывает и пытается начать сначала:

—  Поехали со мной.

— Я не могу, — Сичэнь все так же непреклонен, а на Цзян Чэна в придачу наваливается усталость последних напряженных часов и бессонных ночей.

— Херня, — говорит он, но в голосе нет прежней уверенности.

— Я не могу, Чэн. Когда Ванцзи увезет тебя и твоего Вэй Ина, я некоторое время побуду тобой для отвода глаз. Похожу в твой офис, чтобы Жохань сразу не пустил ищеек по следу. Это часть плана. Хорошего плана, и мы не будем его менять.

Цзян Чэн прислоняется к стене, чувствует, что у него подрагивают колени и кончаются доводы, но еще возражает:

— Но это опасно.

— Не опаснее всего остального, Чэн. Это — работа. Позволь мне ее выполнить. Это займет несколько дней. Только несколько дней. Я не самоубийца, Чэн.

«Не уверен», — думает про себя Цзян Чэн, вслух говорит:

— Но ты никогда не был у нас. Как ты сумеешь? — это его последний аргумент.

— Ванцзи перешлет мне виртуальную модель. Ее достаточно.

Вот и все. Он проиграл? Должно же открыться второе дыхание?

— А потом ты приедешь? — Цзян Чэн может сформулировать по-другому: «А ты меня вообще любишь?» — но на такой вопрос у него все-таки не остается сил.

Сичэнь еще раз проверяет, плотно ли закрылась дверь за ушедшим. Слегка двигает челюстью, словно не может решить для себя, отвечать что-то Чэну или промолчать. Очень хорошо понимает, что Чэн спрашивает на самом деле о том, готов ли он, Сичэнь, выстроить будущее, в котором они оба будут всегда вместе.

Медлит с ответом, потому что его гложет другой вопрос: имеет ли он вообще право любить? Есть ли у такого человека, каким он стал, право на будущее?

Весь прошлый опыт Сичэня говорит, что нет. В подтверждение ум разворачивает боевые штандарты аргументов, статистики и гарантий. Но Цзян Чэну плевать на опыт. Он просит поверить. Только не понимает, что это и есть самое трудное. Какие гарантии может дать вера? Никаких.

Может ли Сичэнь просто поверить, что все будет хорошо? Что он сможет снова полюбить свое тело и не казнить себя за свое прошлое? Решается, точно прыгает в неизвестность:

— А потом я приеду, — говорит в мрак коридора и замирает. Выбор неожиданно приносит ему огромное облегчение.

Цзян Чэн хватает ртом воздух, потому что все то время, что протекло между вопросом и ответом, он боялся пошевелиться. Внутри все ликует и требует незамедлительного скрепления договоренности. Цзян Чэн ждет, когда Сичэнь обнимет и прижмет его к себе, поцелует в ворот рубашки. Проявит, как уже сложилось между ними, инициативу. Но ничего подобного не происходит, Сичэнь так и стоит в полутьме, словно у него тоже кончились все силы.

Тогда Цзян Чэн сам впивается губами в красную помаду, скусывает ее, ломает, как тонкий лед на болотах. Как будто вместе с помадой ломает прочную продуманную защиту этого человека. Сичэнь поднимает руку, вроде бы чтобы его остановить, но этот оборонительный жест превращается в ласку. Ладонь скользит по груди Цзян Чэна, исподволь поглаживая. Гордые губы, помедлив, отзываются жадно, не пылко, но властно обнимают рот Цзян Чэна в ответ.

Цзян Чэн улучает момент, чтобы стащить эластичную ленту; тяжелые пряди тут же накрывают лицо, приятно щекочут щеки, набиваются в рот между поцелуями; отводя их в сторону, он успевает вставить:

— Я люблю тебя, — слова, которые давно должен был сказать. Думает, что наконец разряжает обстановку, проясняет все окончательно, но Сичэнь опять напрягается, отстраняется.

Цзян Чэн перехватывает его на полпути:

— Что опять не так?

— Я боюсь испортить тебе жизнь. Еще раз. Не хочу просыпаться рядом с тобой, захлебываясь от стыда. Не хочу, чтобы однажды ты увидел меня таким и разлюбил.

Цзян Чэн слышит в его голосе уже знакомое эхо вины, чуть не теряет терпение:

— Каким таким?

— Дай руку. Проведи отсюда и выше. На глаз не заметно.

Цзян Чэн ныряет под свободный рукав ханьфу, нащупывает слегка бугристую дорожку из трех шрамов, уходящую от запястья вверх к плечу, ведет по ней пальцами, дойдя до бицепса, отрывает пальцы. Не спрашивает. Почти уверен, что и на другой руке будет такая же. Тонкие, деликатные шрамы. Цзян Чэн знает, что они означают: когда внутри у Сичэня не хватало места для хуйни, он, чтобы справиться и не потерять контроль, выпускал хуйню через порезы наружу. Заставлял тело кричать вместо него. Цзян Чэн проглатывает комок в горле и говорит:

— Они давнишние. И их не так много.

— Да, — говорит Сичэнь. — Не много. Я не мог портить товар. Придумал другой способ. Прикасался лезвием к старому шраму и нажимал, вгоняя бритву в мышцу, как топор в дерево, а потом раздвигал порез до чистой белой ложбинки, ждал, пока не хлынет кровь. Отвратительное действо, зрелище и последствия. Можешь мне поверить.

— Но ты ведь так больше не делаешь.

— Но где гарантия, что не начну? Желание порезать приходит приливами, и в такие минуты я себя не контролирую: всплеск норадреналина, падение серотонина и ацетилхолина. И я это делаю. Делал. От меня легче отказаться, чем все это исправить, Чэн.

— Я что-нибудь придумаю, — начинает Цзян Чэн, понимая, что от хуйни их будущее совершенно не гарантировано и привычка резать может действительно вернуться. Но это в будущем. А сейчас ему надо всего лишь выбрать правильные слова, чтобы успокоить. Только слова не выбираются. От усталости Цзян Чэн соображает медленно, слова висят перед ним в пустоте; как только протягивает к ним руку — дымом развеиваются между пальцами: не ухватить суть. Вместо слов вспоминается Вэй Ин, как тот выхаживал его после Пристани, как не отходил. Не сдавался и не отказывался верить, что Цзян Чэн выкарабкается.

— Ни в одной из вселенных я от тебя не откажусь, — тихо говорит Цзян Чэн. — Ни-ког-да! — старается вложить в «никогда» всю уверенность, какая у него есть. — Буду смотреть, как тебя кроет, буду отпускать тебе все то ядовитое говно, что ты накопил. Думаешь, у меня кишка тонка? Пойдем, дам тебе самому удостовериться… Что?

— Ты сам-то понимаешь, что предложил? — неожиданно смеется Сичэнь и становится тем Сичэнем, к которому Цзян Чэн привык. Вжимает его в стену, умелыми пальцами расстегивает брюки, запускает руку в прорезь и медленно гладит пах. Контакт через тонкую ткань белья дразнит, распаляет. Сичэнь угадывает момент, когда в трусах становится тесно, когда удовольствие перетекает в болезненное нетерпение, приспускает резинку и вынимает мокрое чудовище в перепутанных канатах набухших вен. Держит, пока опускается на колени, а Цзян Чэну кажется, что он держит не его член, а его самого целиком в своей руке. Когда берет в рот, Цзян Чэну кажется, что он берет его самого с потрохами.

— Хватит, — выдавливает из себя Цзян Чэн. — Хватит, или я прям тут…

Чувствует, что его обхватывают губами, языком, щеками, втягивают, и сам толкается до самого неба, потом до самого горла. В голове ярко вспыхивает, и Цзян Чэн кончает. Сичэнь сглатывает. Поднимается с колен, заправляет все как было:

— Это на случай, если мой брат дал точные инструкции и тебе надо забрать паспорта, а потом быстро возвращаться.

— Твой брат со мной вообще не разговаривает. Так что никаких инструкций никто мне не давал.

— Тогда останешься у меня до отъезда. Ты тут уже поскандалил и снял себе «девочку». Человек Жоханя наверняка проследил до моей двери, доложил, и теперь они подключились к камерам Дома.

— Караулят?

— Конечно. Вот только смотрят они голографические фильмы Ванцзи. Ничего из того, что происходит в реальности, не увидят. Когда за тобой приедет машина, ты просто выйдешь с черного хода. А утром с парадного выйду я. За мной они и начнут слежку.

— А за Вэй Ином не будут?

— А у него есть право доступа к вашим банковским ячейкам?

— Нет.

— На нет и слежки нет. Они же охотятся за планами «Периметра». Все еще уверены, что они в сейфах. Или в офисе, или в банке, но не с тобой в Цзыдяне. Вэй Ин им не интересен. Давай уже отойдем от двери?

У кровати Сичэнь раздевает его медленно. Укладывает. Его руки и губы ощупывают тело Цзян Чэна повсюду: яремная впадина, локтевая, подмышки… Сичэнь уже знает и эту кожу, и эти запахи, эти мускулы, нервы и жилы. Но сегодня каждое прикосновение воспринимается как новое, как в первый раз. Сичэнь практически не выпускает Чэна из рук, целуя, спускается по ворсу живота в пах, зарывается носом в слегка вьющиеся волосы. Раздвигает ноги.

Желание обладать всплывает неожиданно. Когда он последний раз был сверху? В самом начале отношений с Яо? Когда-то это ему очень нравилось. Он смотрит на манящую темную расщелину между ягодиц Чэна. Сглатывает. Проводит рукой по своему полувзведенному члену, тот отзывается, твердеет.

— Можно?

— Нужно, — тут же отвечает Чэн, словно только и ждал этого вопроса.

Сичэнь переворачивает его на живот, затем, мягко направляя, ставит на локти и колени, благодарно целует в поясницу, нажимает, чтобы слегка прогнуть, начинает разминать ягодицы, разводить их в стороны, осторожно дотрагивается до заднего прохода языком, пытается ввести его, чтобы растянуть, как Чэн дергается. Зажимается. Но молчит и, наоборот, даже шире раздвигает ноги, подставляется под ласку. Словно собирается что-то в себе преодолеть. И Сичэнь чувствует, что дело тут не только в том, что Чэн очень тугой, скорее всего никого и никогда к себе не подпускал и поэтому боится неприятных ощущений. Тут все сложнее.

Сичэнь, приласкав и расслабив, снова слегка надавливает языком на анус. Чэн за секунду превращается в комок нервов, рефлекторно сжимает ягодицы и озирается. Яо так же дергался и так же затравленно озирался. И только когда их отношения стали надежными, рассказал, кто, как и где его насиловал. Сичэнь ни за что не хотел, чтобы его воспринимали как насильника, больше никогда не брал Яо сам, почти заставил себя быть пассивом.

В Чэне читается тот же страх. То же отчетливое нежелание оказаться снизу. Но может быть, он ошибается.

— Тебе неприятно, когда тебя растягивают? Ты не хочешь?

— Не в этом дело. Оно само…

— Да, иногда тело нам не подчиняется, — с грустью говорит Сичэнь, аккуратно и нежно ведя рукой по напрягшейся спине Чэна. — Я тебя спрошу кое о чем. Можно?

— Да. Но…

— Тебя насиловали? — Сичэнь очень надеется, что Чэн не спрячется от него и его вопросов за агрессивностью, не передумает быть откровенным, потому что если его не разговорить сейчас, то дальше уже может не представиться возможности. Чэн не прячется, отвечает:

— Нет. Но пытались.

— Тогда, в Пристани?

— Ага. Нашли и… я почти и не помню ничего. Почти мальчишкой был.

— Ты и сейчас мальчишка. У тебя целая жизнь впереди. Нельзя оставлять все как есть, — не договаривает, что с Яо они оставили все как есть, понадеялись, что потом само исправится — но не исправилось, стало только хуже. — За один раз, конечно, не получится. Но я тебе просто покажу. Прямо сейчас сделаю так, чтобы тебе было хорошо. Только языком. Никаких резких движений. Только очень приятные ощущения. Вместо тех, плохих. Это как написать один текст поверх другого.

Не переставая поглаживать, чуть приподнимает Цзян Чэна, устраивая под животом подушку, прижимается губами к тому месту, где пахнет наиболее соблазнительно. Проходит по ягодицам, кожа там кажется ему похожей на теплую наждачную бумагу, оттого что вся покрылась крупными мурашками. Потом он очень нежно водит языком, приручая пульсирующий сфинктер к ощущениям, дожидается, пока сжатые края ослабевают, давая возможность пройтись по гладким внутренним стенкам. Засовывает язык так далеко, как получается. Вылизывает. Чэн молчит, потом начинает постанывать. Нерешительно, затравленно, стыдясь самого себя.

Когда Чэн начинает стонать сладко, Сичэнь меняет позицию. Садится у Чэна в головах, чуть откинувшись на спинку кровати:

— Иди сюда, — подтягивает Цзян Чэна на себя, усаживает меж своих ног, вкладывает его пальцы себе в рот, облизывает, раздвигает ноги шире:

— Давай, — проталкивает мокрые пальцы Чэна между ягодиц, давая понять, что позволит ввести столько пальцев, сколько Чэн захочет.

Чэн вставляет один, очень быстро два, потом три. У него нет терпения на долгую растяжку. Он едва держит себя в узде, когда Сичэнь судорожно вздыхает, сжимаясь вокруг. Ему хочется быть внутри, хочется самому и изнутри доводить Сичэня до оргазма. Но он терпеливо, как ему кажется, растрахивает сфинктер, потом проводит пальцами по раскрытому, чуть припухшему отверстию. Ощупывает шрамчики от старых разрывов и прислушивается к себе. Нет ни тени брезгливости. В нетерпении Чэн вынимает пальцы, Сичэнь сбившимся голосом говорит:

— Смазка в верхнем ящике. Дотянешься? — а сам уже разворачивается и встает на колени.

Цзян Чэн выдавливает аж половину тюбика. Смазка заливает простыни, пальцы, но рука, направляя член, на удивление не дрожит. Цзян Чэн закрывает глаза и надавливает. Задний проход раскрывается перед головкой, глотает ее. Цзян Чэн ощущает пожатие сильных мышц. Толкает себя дальше.

Хотя перформанс с дилдо был совсем недавно, первое, что Сичэнь чувствует после торопливой неумелой растяжки — это боль. Он едва не вскрикивает, когда Чэн делает новое движение. Боль острая, будоражащая, почти приятная, без привкуса унижения и грязи. От нее все вокруг замедляется, становится ярче. Ему даже жалко, когда она заканчивается. Но вместо нее приходит чувство Чэна. Он заполняет собой все, не оставляя в Сичэне пространства для него самого. Выталкивает вовне все ошибки, потери, разочарования. Освобождает Сичэня от него самого. А потом, в благодарность, по телу пробегает вспышка дикого, острого удовольствия, от которой Сичэня выгибает, заставляя вцепиться пальцами в простынь.

Цзян Чэн пугается:

— Я сделал тебе больно?

— Не останавливайся! — просит Сичэнь, вполоборота смотрит потерянным взглядом и с ошалелой радостью понимает, что ему хорошо. Но для Чэна его голос звучит неубедительно, Чэн мешкает, и приходится настаивать:

— Ты все испортишь, если остановишься.

Цзян Чэн слушается, начинает ритмично двигаться в хорошо смазанной гладкой кишке, входит все глубже, с каждым толчком все увереннее, словно поднимается по ступеням оргазма и ведет Сичэня за собой, дальше, выше, и так до самого неба.

Наваливается на него всем весом, обвивает всем телом, осторожным жестом запускает пальцы в волосы, медленно отводит с шеи, проводит языком от кромки волосяного покрова через позвонки вниз, собирает капельки пота, сглатывает, дотягивается носом до горячей пунцовой скулы, без разрешения нащупывает упирающийся в живот член, сжимает. Видит, как ходит желвак под тонкой кожей, ощущает, как горячая струя ударяет в кулак.

А Сичэнь весь внутри сжимается, пульсирует, его тело ходит ходуном, бедра мелко, но сильно дрожат, его снова выгибает, и он выплескивается бурно, с низким хриплым стоном. Этот звук, поднявшийся откуда-то из глубины, вырвавшись, становится густым и тяжелым, обволакивает собой и их обоих, и всю комнату. Цзян Чэн не знает, чего в этом звуке больше: удовольствия или муки, приобретения или потери; чувствует, что и у него самого остались считанные секунды до пика.

— Вынуть? Я без резинки.

— Нет. Не останавливайся. Ты убьешь меня, если остановишься! — отвечает Сичэнь.

Тогда Цзян Чэн отпускает себя, вынимает и с силой вставляет снова, полностью, до самого корня, налегая всем телом, до предела; его ведет от того, как Сичэнь обхватывает внутри его член; на очередном заходе его наконец накрывает оргазмом, и тело выдает несколько коротких, но умопомрачительных спазмов. Хватая ртом воздух, он опускается на пятки и смотрит, как из раскрытого заднего прохода сочится его сперма.

***

Сичэнь засыпает первым, сидя; Цзян Чэн держит его за плечи, смотрит на откинутую на его грудь голову, смотрит, как свет проходящих за окном машин скользит по впалым щекам и подрагивающим ресницам, думает, что ему по большому счету плевать, что придется уехать. Ему плевать на этот город и на эту страну, в которой и только в которой его отец хотел строить свой бизнес. Цзян Чэну теперь все равно, где восстанет из пепла Пристань Лотоса, потому что его дом навсегда останется в этом человеке.

***

Утром они просыпаются одновременно. Первым делом Сичэнь говорит:

— Надо поесть. Чего-нибудь теплого и умиротворяющего.

После часа суеты, урчания животов, хлопот Мянь-Мянь и умиротворяющей трапезы снова спрашивает:

— Ты не передумал?

Цзян Чэн в ответ берет его лицо в свои ладони. Хватка у него нежная, но очень сильная. Говорит, поглаживая виски большими пальцами:

— Не дождешься. Ты мой. И я буду жить для тебя, а не против тебя.

Сичэнь не знает, что в таких случаях нужно говорить в ответ, молчит, впитывает в себя сказанное, чтобы думать об этих словах потом, если вдруг будет особенно сложно. Потом уходит, чтобы вернуться с паспортами. Цзян Чэн затягивает куртку наверх на простыни, раскладывает на коленях, достает конверт из верхнего кармана:

— А это тебе.

Они передают паспорта друг другу, словно обмениваются кольцами. Цзян Чэн с любопытством открывает новый свой. Ничего особенного, среднестатистический гражданин, если не смотреть на рост, конечно. Скучный, бесцветный человечишка. Богатенький и бестолковенький турагент. Ну что — ему подходит. Тем более по-английски, немецки и французски он разговаривает. Хорошо. Открывает паспорт Вэй Ина, и его брови летят вверх.

— Вэй Ин — баба?

— Пары вызывают меньше подозрений.

— Мы точно вызовем! Ты Вэй Ина видел? Ты знаешь, что он рта не закрывает и скромным быть не умеет? Вот если бы еще и ребенок был до кучи…

Сичэнь задумчиво смотрит куда-то Чэну между ключиц, думает: «До завтра я мог бы достать им ребенка». Говорит:

— Набери его, прямо сейчас, попроси, чтобы он передал телефон Ванцзи.

— А-Чжань? — и в комнате наступает пауза. Тишина вокруг и тишина на том конце телефонной линии. Хорошая такая тишина, живая. В которой спрятано много информации и много радости, которая не нуждается в дополнительных словах. Тишина съедает немного времени, потом Сичэнь развеивает ее:
— Нам нужен ребенок и еще один паспорт. Я управлюсь за сутки. У меня они есть?

Ответ, по-видимому, положительный. Сичэнь кивает и сбрасывает разговор.

— Оставайся здесь. Тебя устроит еще одна ночь со мной?

— Ты еще спрашиваешь.

— Утром я отлучусь, а Мянь-Мянь порепетирует с тобой грим и наряд.

— А ты куда?

— За ребенком, — говорит Сичэнь. — Его надо найти и отмыть. Как закончите с Мянь-Мянь — делай что хочешь, только не выходи наружу. В Доме все соединения безопасны. Можешь продолжать работать на удаленке. Вечером я вернусь и…

Сичэнь замолкает и как-то странно смотрит. Цзян Чэн не может понять, что читается в этом взгляде. Страх? Да нет. Сичэня трудно испугать. Что же тогда? Сомнение? Просьба? Решает, что последнее. Кивает.

— …и мы попробуем с тобой одну штуку, — заканчивает Сичэнь подвешенную в воздухе фразу. — Я никогда не смогу выразить словами то, что во мне скопилось. Яд, грязь, гнев… Ты прав, мне нужно все это оставить тут. Ритуальность — самый быстрый и внятный способ. Я не уверен, как ты к этому отнесешься. Возможно, просто уйдешь. Возможно, поймешь. Возможно, решишь никогда больше не иметь со мной дела. Возможно, это извратит твое чувство ко мне. Но зато это будет честно, Чэн. Это буду настоящий я. Если ты не против, то…

— Я не против, — говорит Цзян Чэн. И он действительно готов к любым ритуалам, к переводу любых совместных чувств в любые совместные физические ощущения, лишь бы прошлое отвязалось, перестало быть калечащим. Если то, что хочет сделать Сичэнь, поможет переписать жизнь в их пользу — он перепишет.

День тринадцатый
Здесь, на границе, листопад.
И хоть в округе одни дикари,
а ты — ты за тысячу миль отсюда,
две чашки всегда на моем столе.

Д.Р. Фаулз


День идет бестолково. Утром Цзян Чэн отправляет сообщение Вэй Ину, смотрит фильм, лежит на месте Сичэня, дышит запахами его тела и волос. Думает, что надо бы спуститься вниз, послоняться там, чтобы заметили. Встает, ищет зеркало, чтобы хоть немного привести себя в порядок, но находит только небольшое и чисто утилитарное в ванной комнате. Из него выглядывает встрепанный осунувшийся Чэн с лихорадочным блеском в глазах. Маловато. Вдруг хочется окинуть взглядом этого Чэна с головы до ног, унести с собой в памяти, как фотографию, присутствие этого Чэна в последнем дне в «Синем Доме», в этой комнате.

Цзян Чэн обходит апартаменты еще раз. Зеркала в рост — нет. Да не может такого быть! Он озирается по сторонам. Должно же быть хоть что-то. Потребность создать визуальную связь между своим телом и комнатой Сичэня зудит под кожей. Повинуясь импульсу, Цзян Чэн раздвигает шторы: стекла — это тоже отражающая поверхность. Как же, размечтался! Только солнце в глаза и никаких отражений. Никаких!

«Вот же!..»

Смирившись, он приглаживает волосы вслепую, дышит в ладонь — сойдет — и спускается вниз.

«Не Сичэнь», который караулит и рисуется в холле, тут же подруливает, зависает рядом. Цзян Чэн проглатывает его приторную улыбку, делает над собой невиданное усилие — улыбается в ответ. Пристраивается на табурете. Надо бы пообедать, но аппетита нет. Может, выпить что-нибудь в качестве аперитива?

— Водки, — просит он у бармена.

Тот, не моргнув глазом, словно и не полдень на дворе, ставит перед Цзян Чэном запотевшую бутылку.

После первой стопки Цзян Чэн задумывается о ритуале, на который согласился и который они начнут сразу после возвращения Сичэня. О власти тела над чувствами и о власти боли над телом. Что хочет сделать с этой властью Сичэнь? Совершить что-то типа обряда перехода? «Куда фига — туда дым», «…перейди икота на всякого». Так они кричали в детстве глупые смешные считалки. Но сейчас Цзян Чэну как-то не смешно. Как и куда им придется перейти, чтобы оставить прошлое за порогом?

После четвертой стопки в голову непрошено лезут прочитанные в книжках обряды жертвоприношений, песнопения у огня и всякая поебень про североамериканское племя манданов. Те дырявили мышцы, продевали в дыры веревки и подвешивали на них человека под потолком хижины. На веревки вместе с кровью и криками по законам симпатического переноса переходили боль и страх. Потом веревки обрезали и сжигали. Переживший ритуал становился бесстрашным и великим воином.

Цзян Чэн невольно поднимает глаза к потолку, чтобы поискать глазами крюки. Выдыхает с облегчением — нет там ничего подходящего для манданов, но от одной мысли, что Сичэнь может придумать нечто похлеще, потеют ладони, начинают гореть лицо и спина. Цзян Чэн опрокидывает в себя последнюю стопку — все, хватит напиваться, — возвращается в комнату. Не раздеваясь падает на кровать. «Бред. Это просто бред». Закрывает глаза и приказывает себе заснуть, чтобы больше не вести утомительный и бессмысленный разговор с самим собой. Чтобы сон прогнал ненужные мысли.

Когда Сичэнь будит его прикосновением, Чэн вздрагивает и еще некоторое время помнит, что во сне был маленьким, смотрел на огромную луну, качался в лодке и слушал, как где-то вдалеке, за прудом, сестра поет печальную песню, а ветер приносит ее слова с шуршанием лотосов. Цзян Чэн смаргивает воспоминание.

— Спать на закате — к головной боли, — мягко говорит Сичэнь.

Цзян Чэн кивает и прищуривается. За отдернутыми шторами свет роскошного низкого солнца начинает сгущаться до кроваво-золотого сиропа. Сколько же он спал? Спрашивает:

— Как все прошло? Удачно? — голос спросонья хрипловатый, приходится откашливаться.

— Да. Все хорошо. У вас с Вэй Ином будет мальчик. Поздравляю. Мянь-Мянь им уже занимается.

Шутка царапает Цзян Чэна где-то в глубине острым напоминанием, что отъезд неизбежен и все, что он обрел и завоевал, с рассветом обратится в мираж.

— А родители? Я про настоящих. Они что? Его нам одолжили?

— У А-Юаня нет родителей. Он жил тут, в подворотнях.

— О! Тогда пацан обрадовался небось, что его оденут, накормят и покатают. Сколько ему? Шесть, говоришь? Я в его годы любил путешествия. А в Гонконге мы его потом куда? Назад отправим?

— Не совсем.

— То есть?

— А-Юань очень сообразительный ребенок. За одно только «покатать» и «покормить» он играть роль сына наотрез отказался. Торговался с напором. Сошлись на том, что в обмен на услугу Гусу возьмет его младшим учеником.

— Далеко пойдет малец! — хмыкает Цзян Чэн и меняет тему:

— Сколько у нас времени? Я имею в виду, до приезда Ванцзи.

— До пяти утра, — Сичэнь улыбается ему своей тихой улыбкой, но Чэн видит, что за ней прячется тревога и напряжение. Отвечает на улыбку улыбкой, хочет, чтобы та выглядела спокойной, ободряющей, но сердце ни с того ни с сего начинает учащенно биться, с губ слетает вопрос:

— Не передумал?

— Нет, — отвечает Сичэнь. — Но мне надо подготовиться, дай мне десять минут.

Цзян Чэн садится на кровать. Чтобы отвлечься и не отсчитывать про себя эти чертовы несколько минут, он начинает медленно расшнуровывать и скидывать с себя ботинки, стаскивать мотоциклетные штаны, и тут замечает, что пьяные цвета заката выгорают прямо на глазах, а им на смену стены красит лиловый полусвет сумерек.

***

Когда Сичэнь возвращается, из всей одежды на нем только черное полотенце, низко сидящее на бедрах и оттеняющее светлую кожу. Цзян Чэн невольно любуется контрастом, скользит взглядом по животу и ниже, замечает напряженные бедра и первые признаки возбуждения, незамедлительно реагирует сам: во рту появляется вязкая слюна, и он облизывает вмиг пересохшие губы. Чтобы сбить накатившую волну желания, переводит взгляд на лицо. То ли от освещения, то ли оттого что теперь Цзян Чэн знает, куда смотреть, он отчетливо видит шрамы. В сгустившемся после торопливого заката воздухе они кажутся тонкими следами прошлого одиночества и отчаяния.

Сичэнь молчит, от этого молчания Цзян Чэна прошивает робостью, живот реагирует предательским урчанием, по спине пробегает горячая волна неуверенности, но потом… потом скопившееся за день ожидание и любопытство пересиливают. Он ломает тишину вопросом, в котором слышится плохо скрываемое хмельное предвкушение:

— Зашторить окно?

— Как хочешь.

Чэн хочет успокоиться, хочет потереться головой о плечо, обнять и никуда не уезжать завтра утром, хочет, чтобы все скорее началось и быстро закончилось, а на окно ему по большому счету наплевать. Спрашивает снова, словно подталкивая Сичэня к действию:

 — Уверен, что получится?

— Нет, — Голос Сичэня звучит глухо и как-то отрешенно. — Между ритуалом и реальностью нет прямой связи. Нет логики. Нет причины и следствия. Но я надеюсь. Готов?

Чэн кивает и тут же любопытствует:

— Что ты будешь делать?

Вместо ответа Сичэнь делает движение рукой. В самый последний момент, когда уже поздно протестовать или останавливать, Чэн замечает между его пальцев бритву. Лезвие решительно скользит по коже одного запястья, потом второго, а Цзян Чэн прикусывает щеку, чтобы не вскрикнуть. Да, он ждал всего, в том числе и такого, но все равно оказывается застигнутым врасплох. С вмиг окаменевшим лицом он смотрит, как на прямых, похожих на трещины, порезах, появляются яркие бусины крови.

Отрепетированным, много раз повторенным в прошлом и впитавшимся в память тела жестом Сичэнь наносит порез за порезом на предплечье, на кожу с левой стороны рта, на левое бедро. Кровь замирает дрожащими каплями, нехотя передает воздуху свою густую кисловатую ритуальную силу.

От запаха, от танца рук, от мерцания тонкого матового лезвия у Цзян Чэна в животе образуется что-то похожее на вакуумную воронку. «Зачем я согласился? — стучит в голове. — Зачем кивнул? Я же соврал! Ему соврал и себе. Я совершенно не готов. И никогда не буду готов!» Эмоции подкатывают к горлу слезами и хотят вырваться дикими порывами. Чэн давит их и заставляет себя стоять и смотреть дальше. Прервать Сичэня, усомниться в его действиях и намерениях — все равно что предать. А Цзян Чэн — не предатель.

Он хватает ртом воздух, шире раскрывает глаза, боковым зрением ловит новый взмах кисти, и действо начинает казаться ему гипнотическим: отвратительным и притягательным одновременно. Его собственная кровь рвется наружу, колотится в висках. Кроме этого шума Цзян Чэну ничего толком не слышно, поэтому момент, когда Сичэнь начинает говорить, Цзян Чэн пропускает. Включается только со второй или третьей фразы.

— …потому что о вине надо говорить сразу, — продолжает Сичэнь, и его слова медленно долетают до сознания Цзян Чэна, — пока она свежа и в теле, и в памяти. Иначе вина укореняется и разъедает изнутри.

Мягкость, с которой Сичэнь произносит каждое предложение, совсем не вяжется с их смыслом и его действиями. Цзян Чэн даже решает, что Сичэнь специально тянет слоги, замедляет голосом время, чтобы каждое слово не взрывалось в голове как граната:

— Я не мог говорить. Некому было. Пришлось резать себя и пускать кровь, чтобы дать вине хоть какой-то выход. Я ненавидел себя. Мне хотелось переделать себя, снять кожу, надеть вместо нее новую. Как переодеться во все чистое, понимаешь? Глупо, конечно. Невозможно. Но желание осталось, и сейчас хочу сделать что-то очень к этому близкое. Новые шрамы поверх старых. С новым чувством. Новая история поверх старой.

Цзян Чэну снова нестерпимо хочется отвернуться, или еще лучше: прекратить все это немедленно, заломить руку, ударить, сбить с ног, наорать… Но если Сичэню надо еще раз приносить себя в жертву перед ним — он справится. Он не остановит, не отвернется и не зажмурится. Цзян Чэн заставляет себя сосредоточиться на запястьях. Чтобы лучше видеть, даже делает шаг вперед. Теперь стоит почти вплотную. Вдруг подставляет руку, и одна из капель падает ему на ладонь. Чэн глубоко и шумно всхрапывает, словно обжегшись, и понимает, что давно задержал дыхание и забыл об этом. Понимает, что его бьет озноб, а ожидание того, что будет дальше, становится все темнее и глубже, как и воздух в комнате.

Порез. Чэн хочет сказать: «Ты больной». И не может. Еще порез. Хочет сказать «прекрати» и не может. Еще один порез. В этот раз Чэну кажется, что резанули ему прямо по глазам, он смаргивает слезы, и внезапно понимание происходящего меняется. Короткие и длинные линии, как точки и тире, как крик о помощи, как частокол, забор, граница во времени. Черта, за которой Сичэнь был до Чэна, порез — переход, после которого он будет вместе с Чэном. Сичэнь не режет, он отрезает то, что будет, от того, что было.

Новый порыв охватывает Чэна. Теперь он хочет не убежать, а зажать лицо Сичэня между ладоней. Сказать: «Хватит! Хватит терзать себя! Я понял!» И больше не может сдерживаться. До лица дотянуться не получается, быстрее получается перехватить запястья. Когда они оказываются в руках, Чэн неожиданно для себя целует. Сначала одно, потом другое. Чувствует, как тут же напрягается у него между ног. Не обращает внимания, мимолетным и точным движением языка слизывает теплые капли, помечает каждое место прошлых-будущих шрамов поцелуями. Молча. Да и нахуй им слова? Хотя нет, слова все-таки нужны:

— Дай! — приказывает красными от крови губами, отпускает запястья и протягивает руку, раскрытой ладонью вверх. — Дай!

Требование Чэна застает Сичэня врасплох, он встревоженно ищет взгляд Чэна, старается в нем разглядеть отвращение, пренебрежение, непонимание, но видит только понимание и все растущее желание. Он не надеялся на такую реакцию. Боялся, что Чэн просто сделает вид, что все нормально, и смолчит. Как молчат перед сходящими с ума дорогими людьми. Боялся, что Чэн попытается притвориться и спрятаться за бессмысленными словами. Но в глазах Чэна горит настоящее чувство, именно ему, а не словам, Сичэнь подчиняется, а Чэн расстегивает рубашку и резко, решительно полосует себе грудь одним длинным продольным взмахом, лезвие тут же выскальзывает у него из пальцев и падает на пол:

— Черт! Как, в пизду, ты это терпишь!

От резкой и острой боли темнеет в глазах, к ознобу прибавляется головокружение и что-то первобытное, идолопоклонническое. Словно вскрытая кожа высвобождает скрытую тайну. Что-то запретное, сакральное, из тьмы веков. Перед глазами вспыхивают, как фейерверки падучих драгоценных осколков, похожих на зерна граната, какие-то эпизоды чьей-то жизни: воздушные змеи, брызги холодной воды, поединки на мечах, раздоры, сцены охоты и страшной бойни в загадочном безумно красивом месте на берегу огромного озера, сплошь покрытого розовыми цветами лотосов. «Чертовщина какая-то», — почти выстанывает Чэн. Онемение первых секунд проходит, и тело чувствует боль от свежего пореза, похожую на тысячи иголок, воткнутых вместе, сразу и очень глубоко.

— Зачем ты? — голос Сичэня возвращает Цзян Чэна в реальность.

— Чтобы понять, до самого конца понять.

— Порез глубокий, останется след.

— Мы все залечим, — голос Чэна, несмотря на все усилия, звучит ненормально высоко, и ему приходится с этим смириться. — У меня есть состав. Вэй Ин часто ранится, у меня есть…

«Да сто раз нахуй!» И, не договаривая, он опять глотает солоноватые капли с рук Сичэня, соль с его плеч… Потом тянется, губами находит напряженные и теплые губы, принимает в себя и кровь, и дыхание — словно и оно у них одно на двоих. Внезапно осознает, что понимает этот язык крови, это связывание телесного и непроизносимого. Этот ритуал — клятва верности не на своде законов клана, а на живой книге тела.

Этот ритуал не только для Сичэня, но и для него. Что, кроме клятвы на крови, может закрепить их удивительное и окончательное единство?

Чэн вжимает Сичэня в себя, становится почти им, чувствует радость Сичэня и упивается его радостью, ужасается его ужасом, наслаждается его наслаждением. Им в головы приходят одни и те же мысли, а перед глазами возникают одни и те же картинки. Сичэнь представляет, как медленно срезает с себя, кусок за куском, свое старое тело, которое ненавидит. Цзян Чэн видит оставшийся от Сичэня скелет, белые изящные кости. Они оба видят, как на этих костях нарастают новое мясо, нервы, кожа.

Это какая-то магия, магия взаимопонимания, ее не хочется разрушать, ее хочется укрепить, смешивая кровь и сперму.

Одного резкого движения хватает Чэну, чтобы избавить Сичэня от полотенца, устроиться между его ног, прижаться лицом к его паху, к его эрегированному члену, стиснуть в ладонях прохладные, удивительно гладкие ягодицы. Провести запястьем по упругим рельефным мышцам ног. Взять в рот и начать сосать жадно, не церемонясь, не жалея, задевая уздечку зубами и чувствуя, как плоть отзывается на движения языка, заполняет рот собой и солоновато-горьким предэякулятом. У самого Чэна член тоже стоит жесткой диагональю, и с этим срочно надо что-то делать. Чэн ненадолго отрывается от Сичэня и избавляется от всего лишнего, от всего, что может помешать им двигаться дальше. Прежде чем снова взять в рот, тщательно вылизывает налитую кровью и пульсирующую головку.

Сичэнь запускает пальцы ему в волосы, то гладит, то тянет, направляя и задавая темп, у него от переизбытка эмоций дрожат пальцы, а в горле у Чэна рождается и перекатывается какой-то звук, похожий на рычание. Сумрак смешивает тела и запахи, делая их вязкими, текучими, взаимозаменяемыми, переходящими друг в друга. Делая удовольствие запретным, а оттого еще более острым.

Сичэнь в последний момент отстраняется, не дает себе кончить, опрокидывается на кровать и тянет Чэна за собой, раздвигает ноги.

— Ты сверху.

Не потому, что боится травмировать Чэна, а потому что он чувствует себя свободным выбирать свою чувственность. И снизу он чувствует все ярче. Вкуснее. Может быть, у него плохой вкус. Но это его вкус.

Чэн сжимает обеими руками его щиколотки, заводит ноги над головой так, что колени прижимаются к плечам. Нависает над Сичэнем какое-то время, ловя расфокусированный взгляд и сбивчивое дыхание, потом опускается на колени, ведет руками по икрам, бедрам, раздвигает ягодицы. Проникает внутрь сначала пальцем, потом тремя, находит и трет простату. Дожидается первого стона, каменного стояка и мелкой дрожи в бедрах, только после этого проталкивает свой член внутрь. Начинает двигаться напористо, быстро, но чем дальше, тем труднее ему дойти до конца. Предстоящий отъезд, неизвестность и интимная близость переживаний последнего часа взвинчивают чувствительность до предела, но вместе с тем мешают сосредоточиться.

Сичэнь же, наоборот, кончает быстро, заливает живот и грудь спермой, становится мягким и расслабленным, его губы приоткрываются и выпускают наружу долгий стон, почти крик. Чэн подхватывает его за поясницу, приподнимает, чтобы входить глубже и с большей амплитудой, не останавливаясь наклоняется, обводит приоткрытые влажные губы большими пальцами, надавливает, раздвигает шире, проникает в горячий, наполненный слюной рот. Сичэнь начинает их посасывать, работает языком, захватывает все глубже, снова возбуждается, насаживается яростно и снова кончает.
Чэн чувствует, что тоже близок.

— Вынь его! — просит Сичэнь, и Чэн не раздумывая делает. Смотрит, как Сичэнь приоткрывает рот, готовясь принять подергивающийся покрасневший и набухший член, торопливо подается вперед, но не успевает. Оргазм у Чэна случается внезапно и без всякого соприкосновения. Семя мощной струей выбрасывает Сичэню на лицо, и он, высунув язык, ловит большие теплые капли.

Чэн, пошатываясь и улыбаясь, смотрит на это действо. В голове у него пусто, в теле легко. Понимает, что то, что было Сичэня, стало его, равно как и то, что принадлежало ему, теперь стало Сичэня.

 — Чэн, — зовет тот одними губами, и Цзян Чэн непослушными пальцами убирает с этих губ прилипшие к ним нити волос, целует в них, требовательно просовывает язык между зубами, ненасытно ощупывает им небо, втягивает в себя слюну и дыхание. Его снова охватывает желание.

***

Под утро Чэн, так и не сумевший сомкнуть глаз, смотрит на дремлющего Сичэня, тело которого кажется инкрустированным засохшей кровью и подсохшей спермой, слушает его сердце, чувствует его тело как свое собственное. Ему кажется, или так действительно случилось, что после этой ночи он изменился. Стал больше чем Цзян Чэном. Стал больше чем один человек, но так и не смог представить себе новую жизнь в другом месте. Гонконг виделся ему чем-то вроде голливудского Майами — роскошный, жестокий, свободный и бездушный. Чужой. Чэн никак не мог представить, как там вообще живут люди, как там будет жить он сам. Он думал об этом и считал минуты, а потом просто считал, чтобы унять сердце. Пора. Уже пора.
Сичэнь вздрагивает так, словно Чэн сказал эти слова вслух.

— Время, Чэн, — говорит, вставая, — я быстро, — наклоняется и тепло целует Чэна в губы. «Это последний поцелуй или первый из тысяч будущих поцелуев?» — думает Чэн с колотящимся сердцем. Он одновременно и уверен в будущем, и боится этой своей уверенности.

Выходит из ванной через несколько стремительно пролетевших минут:

— Теперь ты. Сейчас сюда поднимется Мянь-Мянь. Грим и последние инструкции.

Чэн не слышит, как открывается дверь, но догадывается, что это происходит почти сразу, как только он открывает воду в душе. Он проводит под струями больше времени, чем обычно. Знает, что оно у него есть, слушает воду и дает ей обмыть его тело и смыть с него растущую тревогу. Как же они будут потом жить вне этого помещения, в котором властвуют иные законы и иные, чем снаружи, правила? Сумеют ли расширить апартаменты «Синего Дома» до всего мира?

Проходит двадцать? тридцать минут? прежде чем он наконец заставляет себя одеться. Процесс поглощает его целиком, он ни о чем не думает, кроме собственных действий: пять счастливых минут натягивает брюки, потом надевает два комплекта нательного белья, корсет, безрукавку, бадлон, шерстяной жилет пухлой вязки, рубашку, жилетку и пиджак, на два размера больше, чем он носит, светлый и мешковатый, похожий на колониальный, — такие носят европейцы, когда приезжают в свои «бывшие» колонии. Шнурует ботинки и чувствует себя отяжелевшим под слоями одежды, растолстевшим и уставшим. «Хреновы конспираторы, я же сдохну от жары!» Наконец закладывает в рот валики, выходит и чуть не вскрикивает от удивления.

В первую секунду ему кажется, что кто-то принес в комнату огромное зеркало и он наконец полностью в нем отражается, только почему-то совсем в другой позе. Ему надо несколько секунд, чтобы сообразить, что нет никакого зеркала. Есть постриженный и одетый в точности как Цзян Чэн Лань Сичэнь. Цзян Чэн невольно ведет рукой по своей голове. Короткие волосы покалывают подушечки, а хочется совсем других ощущений. Цзян Чэн наклоняется и подбирает с пола темную прядь. В ней нет прежней тяжести и красоты. Теплые, тяжелые, дурманящие волосы стали холодными, лишились прежней притягательности, точно умерли под стальными ножницами Мянь-Мянь. Ушли в прошлое и унесли с собой очарование «Синего Дома».

Цзян Чэн шевелит пальцами, и прядь рассыпается под ними шелухой. «Сколько же предстоит ждать, пока они отрастут снова?» — думает Чэн и уже тоскует по их тяжести и мягкости, по шелковистому скольжению между пальцами, по их россыпи по плечам, по их притягательной силе и красоте. Понимает, что волосы — это всего лишь малая цена за удачный побег. Но все же он бы предпочел не платить вовсе.

Переступив через темную массу — этот выкуп за счастье обоих, — Чэн разглядывает переодетого Сичэня. Находит сходство с собой не только в одежде и стрижке. Все в Сичэне стало им: от выражения решительного недовольства на лице до тщательно завязанных на подъемах шнурков фирменных хайтопов, от широко расставленных ног до прихватывающих бедра и ягодицы спортивных брюк и вызывающе облегающего худи. Даже его изящные удлиненные ладони визуально стали шире и грубее.

— Теперь твоя очередь, немного контуринга тебе не помешает, придется еще выбрить лоб и виски под тамбурованный парик, и мушку нарисуем, да, Сичэнь? Где там у него по паспорту родинка? Над губой, справа? — мягкий, как у Сичэня, голос Мянь-Мянь звучит ободряющее. Чэн послушно садится на принесенный раскладной стул, брезент под ним натягивается, и он напрягается, сохраняя равновесие.

— Посмотрим, посмотрим, что с этим можно сделать.

Он цепляется за эти последние минуты перед расставанием, но они пролетают так же быстро, как вся предыдущая ночь. Финальный штрих — и Чэн теперь точь-в-точь похож на того, кто смотрит на него с поддельного паспорта.

— Выйдем черным ходом. Там уже стоит машина. Твоя семья ждет.

Чэн нерешительно смеется и идет следом. Черная лестница в «Синем Доме» скрыта за дверью с вывеской «прачечная», она встречает их предательским мраком, на ней ступени узкие, крутые, без перил. Они торопятся вниз в темноте и тишине, а потом вдруг оказываются на утреннем свету, в небольшом тупичке между старыми и новыми постройками.

Мерседес представительского класса, дорогой и оттого совершено безликий, ждет распахнутыми дверцами и работающим мотором, похожий на маленький частный самолет, готовый к разбегу по взлетной полосе. Ванцзи опускает стекло, говорит, смотря Чэну в глаза:

— Три минуты опоздания, — так, точно Чэн опять стал во всем виноват.

Потом переводит взгляд на Сичэня, его лицо не меняет сурового выражения, но словно начинает светиться изнутри; он добавляет:

— Почти идеально, — и Чэну вдруг становится спокойно и он вместе с Сичэнем понимает, что скупая ремарка относится не только к новому имиджу, но в целом характеризует ситуацию и перспективы успеха.

А вот Вэй Ин внутри не усидел; высокий и изящный, в платье в горошек с облегающим бюстье и с развевающейся юбкой, в тонких черных чулках и в туфлях на высоком каблуке он выглядит нереально в утреннем влажном воздухе. Чэн не находит слов, только втягивает в немом удивлении дразнящий запах женской косметики. Потом ухмыляется:

— Хороша.

Вэй Ин кокетливо поправляет завитые и забранные в высокий хвост волосы, моргает густо накрашенными и от этого неприлично густыми и длинными ресницами, радостно и беззаботно смеется, то ли от радости, что все идет по плану, то ли над новой внешностью Чэна, над его блондинистым париком и серо-зелеными линзами в глазах, над вставленными в рот тампонами. Чэн смотрит на него почти с завистью — ему бы такую беззаботность.

Отсмеявшись, Вэй Ин приоткрывает дверцу и показывает на прилизанного мальчишку в салоне:

— А-Юань! Познакомься с папой!

Хмурый и одетый по последней моде пацанчик вылезает из машины с грацией подрастающей дикой кошки. Его тяжелый взгляд тут же пресекает поползновение Цзян Чэна потрепать его по вихрам. Чэн убирает за спину уже протянутую руку и озадаченно переводит взгляд с Вэй Ина на Сичэня. Пацаненок еще некоторое время бычится, а потом вдруг улыбается такой открытой и красивой улыбкой, что преображается до неузнаваемости. Говорит:

— А ты забавный, Сичэнь не соврал. Ну все, поехали. — И снова устраивается на своем месте.

Цзян Чэн открывает переднюю дверцу; прежде чем опустить свою задницу на сиденье, поворачивается к Сичэню.

— Я приеду, — быстро говорит тот одними губами, Цзян Чэн не успевает что-то ответить, от резкого толчка теряет равновесие и почти заваливается на кожаные подушки кресла. Дверца захлопывается. Ванцзи трогается с места, плавно и неумолимо. Мерседес начинает движение. «Как же все скомканно! Как все…» — думает Цзян Чэн. Ему очень хочется выскочить из долбаной машины, побежать назад, но он сжимает челюсти и смотрит вперед на дорогу невидящими глазами. Сичэнь еще несколько секунд следит за габаритными огнями, а потом снова возвращается по черному ходу в свою комнату.

Через час из «Синего Дома» выходит Чэн. Для постороннего глаза он ничем не отличается от того, кто зашел в «Синий Дом» позавчера во второй половине дня. Та же стрижка, та же походка, тот же разлет плеч. Новый Чэн четким привычным движением закидывает ногу на «Агусту» и заводит мотор.

***

Цзян Чэн берет телефон. Номер незнакомый, наверняка предоплаченный и с одноразовой симки.
— Стрела не, — говорит Цзян Чэн и очень-очень хочет услышать правильный ответ.

— Камень, — говорит телефон голосом Сичэня.

Чэн начинает машинально босыми ногами мерить в длину дзен-дорожку посреди уютной комнаты, вылизанной обслугой настолько, что Цзян Чэн готов поверить — каждый мелкий камешек на дорожке и каждый лист фикусов и пальм полируется ежедневно. Цзян Чэн вздыхает, вдыхает, задерживает дыхание, на выдохе говорит второе условленное слово, еще полностью не веря, что все закончилось и закончилось хорошо:

— Дорого…

— Небо, — отвечает Сичэнь, и, даже не видя его, Чэн слышит в голосе усталую улыбку. Значит, все получилось.

— Ты где?

— Открой дверь, и увидишь.

Камешки стучат по деревянному полу, Цзян Чэн чуть не наворачивается, поскользнувшись. Открывает. В дверном проеме бледная кожа Сичэня отливает перламутром. Чэн втягивает в себя цитрусовый аромат парфюма и скрытый под ним другой, более интимный, чуть более солоноватый. Только после этого убеждается, что перед ним правда Сичэнь. Впитывает в себя пронзительный взгляд медовых глаз, погружается в них, как в зеркала, и, наконец, чувствует себя дома.

— Здравствуй.







корень_зла2020.10.04 22:21
Двойственные впечатления от работы у меня. Написано с чувством, с надрывом, нынче так не пишут, не модно. Но вот только от героев имена только и остались, да кое-какие приметы... Замут интересный, я даже бывшего агента-проститутку-информатора съела бы, но как-то уж слишком гипертрофировано тут страдают, что Сичэнь, что Цзян Чэн. Как незрелые подростки, что ли. Так же порывисто и ярко, будто кроме их боли ничего больше и нет. Можно конечно списать, что нашли друг друга два одиночества, такие все перекалеченные и печальные, зацикленные так сильно... Ну короче для меня вся эта порывистость выглядела крайне наиграно. Взрослые деловые серьёзные дяди с кучей денег на счетах, а на психиатра ни бюджета, ни времени в расписании выкроить не смогли...
цитировать