Игры 3-15К;количество слов: 8055

Лидия

саммари: Маркус держит Перкинса у себя дома. Просто так, потому что может.
примечания: Первая часть написана на Detroit Kink Bingo на дайри ("феминизация"), вторая и третья части написаны просто так. В тексте бегло упоминается дополнительный пейринг (Коннор/Хэнк Андерсон).
предупреждения: смерть персонажей, нон-кон (упоминания, не графично), принудительная феминизация, принудительная попытка смены пола, небольшое АУ, ООС, ОЖП, частичная импотенция, нездоровые отношения
Ричард берет в правую руку пуховку светло-бежевой пудры и быстрыми отточенными движениями проходит ей по лицу, фиксируя тон и корректор. Смотрит в зеркало — без румян, бронзера и хайлайтера он похож на мертвеца. Ричард завершает образ, выбирая из трех десятков помад ту, что почти сливается с цветом его кожи, потому что добивается именно этого эффекта — схожести с мертвецом.

Маркус настаивает на том, чтобы он пользовался косметикой, но очень зря не уточняет, как именно. С другой стороны, он восполняет это свое упущение другими... уточнениями.

Ричард задумчиво крутит в пальцах новенькую упаковку скотча. Он отстраненно думает о том, как больно было бы потом отдирать его с лобковых волос. К счастью, это не проблема — у него нет ни единого лишнего волоска на теле. Чудеса лазерной эпиляции.

Или фотоэпиляции? Ричард уже не помнит.

В углу комнаты стоит ширма, но он, даже зная, что находится под постоянным наблюдением, не прячется за нее, скидывает подчеркнуто женственный светло-розовый шелковый халат прямо так, стоя напротив ростового зеркала. В конце концов, это единственный момент за весь день, когда он может быть собой.

В этот момент он — Ричард Перкинс, и даже Маркус не может этого отнять.

Пока что.

В глубине души Ричард боится, что однажды угрозы Маркуса перестанут быть просто пустыми угрозами и вербальными издевательствами. Ричард боится, что сначала он заставит его принимать гормоны, потом сделает ему ринопластику, подкорректирует форму лицевых костей, уменьшит адамово яблоко, феминизирует грудь, а там останется только вагинопластика.

И у Ричарда не будет даже этих нескольких минут сладкой бессмысленной рефлексии у зеркала.

Он делает глубокий вдох, считает до двадцати и отдирает от скотча первый кусок. Ему потребовалось много практики, чтобы научиться этому извращенному искусству перевоплощения, но теперь, по словам Маркуса, Ричард стал настоящим мастером.

Когда он заканчивает, его член и яйца надежно укутаны липкой черной лентой, спрятаны подальше от глаз, создавая необходимую иллюзию половых губ.

Ричард достает из ящика комплект черного белья — самого простого из всех, что есть в его коллекции, — натягивает трусы, а после секундного замешательства надевает и бюстгальтер, заполняя очевидные пустоты специальными силиконовыми вставками. Слава Богу, размер не слишком большой.

Сегодня Маркус оставляет ему на тумбочке у двери корсет, черное платье с плиссированной юбкой в пол и простые лакированные лодочки.

Корсет затягивается сам, да так крепко, что Ричард теперь может делать лишь короткие неглубокие вдохи. Последняя разработка андроидов-модельеров больше похожа на орудие для пыток, чем на предмет одежды.

Если бы дело было только в корсете… Неудобство причиняет буквально все: обувь моментально впивается в мозоли, последняя пуговица на платье, что под самым горлом, неприятно давит на кадык, да и юбка раздражающе шуршит при каждом шаге.

Парик Ричард оставляет напоследок, оттягивая момент, но вовсе не потому, что ненавидит этот процесс. Он носил парики и раньше, и, хотя они были совсем другими, это напоминает ему о старых временах, о работе в Бюро, о жизни, которую у него забрали.

Воспоминания пропитаны горечью безвозвратно утерянного.

Ричард прячет линию волос парика под накладной челкой. В дверь стучат. Негромко, но уверенно.

— Ты готова, дорогая? — Ричард бы отдал все, чтобы больше никогда не слышать этот голос. — Поторопись, сегодня на обед к нам придут гости.

Гости, разумеется. Интересно, кто на этот раз? Джош? Или Саймон? Может быть, сам Элайджа?

Кому Маркус захочет показать свою послушную куклу? Перед кем он захочет проверить, насколько его кукла послушна?

Если бы Ричард знал, что его плохое поведение отразится лишь на нем самом, он бы закатил настоящее представление. Еще пару месяцев назад Ричард был именно таким и вел себя соответственно, провоцируя — о, сколько платьев он испортил дорогой косметикой! — надеясь, что однажды Маркус устанет от этой странной игры и просто покончит к ним.

А потом Маркус нашел к нему подход.

Дверь открывается.

— Лидия?

От этого имени по всему телу Ричарда бегут мурашки.

— Да? — выдавливает он в ответ, не оборачиваясь, наблюдая за его отражением в зеркале.

Дома Маркус всегда носит свой скин поверх корпуса и обычную одежду вместо той ублюдочной пластиковой униформы, что придумали себе андроиды после того, как завершили маленький контролируемый геноцид человечества. Ричард думает, что это очередная издевка, и ненавидит его за это только сильнее.

— Ты готова, я вижу. — Маркус приближается к нему, и у Ричарда мгновенно сводит живот не то от чересчур сильно сдавливающего внутренности корсета, не то от страха и злости. — Выглядишь замечательно, дорогая.

Он приобнимает его со спины, осторожно убирает длинные волосы парика с одной стороны, чуть наклоняется и прижимается губами к открывшейся коже шеи. Его рука ложится на бедро, берется за ткань платья, медленно собирая ее, поднимая край вверх, оголяя голень, колено и выше...

Нет, только не опять.

— Ты говорил, что нужно торопиться, разве нет?

Маркус ухмыляется.

— Говорил. Ты права. — Ричард едва сдерживается, чтобы не вздохнуть с облегчением. — Но сначала мне нужно кое-что проверить.

Ладони Маркуса сжимают его несуществующие груди, скрытые за слоями одежды, сразу после похабно медленно проводят по промежности, убеждаясь, что его мужская анатомия спрятана.

— Ты закончил? — сквозь зубы шипит Ричард.

— Я закончил только потому, что у нас нет времени, — напоминает Маркус ему на самое ухо. — Готовить сегодня буду я. У нас необычный гость, и я хочу, чтобы все прошло идеально.

Значит, человек. Все-таки Камски?..

— Если ты хочешь, чтобы все прошло идеально, тебе стоит запереть меня здесь.

— Необязательно. Достаточно, чтобы ты не устраивала сцен, Лидия. Ты ведь знаешь, что случится, если будешь плохо себя вести? — Маркус щурится, игриво проводит кончиками пальцев по ягодицам Ричарда и только после этого отпускает.

Ричарду очень хочется развернуться и плюнуть ему в лицо, а еще лучше — разбить его в тириумную кашу.

— Да.

— Хорошо. Пока я готовлю обед, можешь посидеть рядом и почитать книгу. Убирать дом нет нужды, ты хорошо постаралась на этой неделе.

Маркус даже простую будничную уборку умеет превратить в настоящий кошмар. Ричард вздрагивает снова, невольно вспоминая о последней такой пытке.

И, тем не менее, скуке своей тюрьмы он все-таки предпочитает чтение, пусть и рядом с собственным мучителем.

Кухня куда просторнее его комнаты и гораздо светлее. Выдержанная в строгом скандинавском стиле, она смотрится выигрышнее убогого дизайнерского псевдоклассицизма, смешанного черт знает с чем. Ричард до сих пор не знает, откуда у него взялась дешевая лавовая лампа на прикроватном столике с позолоченными ручками. Не знает он и том, почему именно ее оранжевая подсветка в ночи успокаивает его лучше всего.

— Что будешь готовить? — спрашивает Ричард, не особенно интересуясь ответом.

Он берет со своей полки одну из книг и садится в кресло, поставленное сюда специально для него. Чтение успокаивает. Это — единственная доступная ему форма эскапизма.

— Рататуй и равиоли, — отвечает Маркус. — А что, есть какие-то пожелания?

— Нет. Мне все равно, — Ричард разваливается в кресле подчеркнуто по-мужски, расставляя ноги так широко, что платье задирается до середины икр.

Эту провокацию Маркус спускает ему с рук.

На кухне они почти всегда вместе. Обычно Ричард как послушная домохозяйка готовит сам, пусть и по понятным причинам только для себя, а Маркус стоит за его спиной, наблюдая. Может быть, он был бы рад заниматься чем-то еще, но после третьего инцидента, связанного с колюще-режущими, не отходит от него ни на шаг, пока они на кухне. Хотя, если задуматься, в этом надзоре давно нет никакой нужды.

Сегодня все несколько иначе, и Ричард даже этому рад. В воздухе разливается приятный запах специй, книга, что попалась ему под руку, не настолько отвратительна, как предыдущая, из встроенных колонок приглушенно играет классическая музыка.

Ричард прикрывает глаза, откидывая голову на спинку кресла. Расслабившись, он отпускает мысли, и делает это зря.

Когда-то давно он пообещал своей сестре, Саре, что она всегда будет под его защитой.

“Нет, ничего серьезного, просто очередная работа, не страшнее, чем в Кандагаре. Помнишь, вас тогда тоже перевозили? Помнишь, что все кончилось хорошо? Вот и здесь то же самое. Ты и Джеймс будете в безопасности. Я клянусь”.

Маркус убьет Джеймса спустя три недели после этого разговора у нее на глазах, и Ричард знает, что это его вина, но не потому, что он до последнего не соглашался подчиняться приказам слетевшей с катушек машины, а потому, что не спрятал их достаточно надежно.

В ту ночь, когда крики Джеймса и Сары еще отдаются эхом в его голове, он соглашается стать Лидией. Маркус доволен. Он обещает, что его сестра ни в чем не будет нуждаться и что ее никто даже пальцем не тронет, пока будет существовать Лидия.

Ричард регулярно получает фотографии от соглядатаев Маркуса и лишь иногда — видеозаписи от самой Сары. В них она рассказывает — разумеется, только то, что андроиды позволяют ей рассказать, — про жизнь в Новом Детройте, который больше похож на город из старых антиутопий.

Сара выглядит лучше, чем несколько месяцев назад, видно, что пользуется косметикой, ее одежда лучше, чем та, что носят большинство жителей, и отдаленно напоминает его собственную, а в доме недавно кто-то сделал ремонт, если верить изменившимся обоям. Когда она говорит, с улицы время от времени долетают звуки крупной стройки. Громко гавкают псы, предназначенные, возможно, для дополнительной охраны — своих животных в Новом Детройте иметь запрещено. Людям уж точно.

Эти редкие видеозаписи могли бы стать его спасением, но и их Маркус умело портит, всегда сопровождая просмотр “особенными развлечениями”, которые Ричард ненавидит от всей души и совсем немного боится.

Если бы он только смог тогда спрятать ее, то ничего из этого бы не случилось.

Если бы он только смог тогда спрятать ее, то, может, он даже попытался бы сбежать, и пусть ему удалось бы сбежать только туда, откуда ни один андроид на планете его не достанет...

— Лидия, — зовет Маркус.

Ричард не реагирует, витая в облаках из чувства вины.

Маркус щелкает пальцами, хотя на самом деле ему достаточно просто моргнуть, и корсет затягивается туже, причем настолько, что Ричарду кажется, будто его ребра вот-вот разлетятся на мелкие осколки.

Он не может встать и, что самое страшное, не может вдохнуть.

Маркус спокойно наблюдает за его отражением в маленьком кухонном зеркальце.

— Я... Не могу... Дышать, — хрипит Ричард, бездумно транслируя очевидное, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Глаза слезятся. — Мар... кус!

— Я не прошу многого, Лидия. Я просто хочу, чтобы ты не игнорировала меня, когда я к тебе обращаюсь. Понимаешь? — Маркус говорит спокойно и даже добродушно, с заботливой полуулыбкой на губах.

У него такой вид, как будто он общается с несмышленым ребенком.

Ричард только и может, что быстро-быстро кивать. По его щекам скатываются слезы. Если бы он воспользовался тушью и подводкой, макияж был бы безнадежно испорчен.

— Молодец. — Маркус щелкает пальцами снова, и корсет больше не ломает кости, кажется, даже становится свободнее, чем до этого. — Наши гости будут здесь через десять минут. Приведи себя в порядок и встреть их со мной.

Ричарду не нужно говорить дважды, он и сам рад поскорее уйти в свою комнату, закрыться на замок, который в действительности не представляет из себя никакой реальной преграды для Маркуса, и долгую минуту смотреть на свое встревоженное лицо в зеркале.

“Нужно подкрасить глаза”, — на автомате отмечает он. Может быть, Маркус больше не будет пытаться задушить его этим проклятым корсетом.

Ричард снова проходит пуховкой по лицу, быстро накладывает на ресницы слой иссиня-черной туши, проводит по губам первой попавшейся под руку помадой и поправляет сбившийся парик. Он не выглядит лучше, да и женственнее тоже, но это не волнует ни его самого, ни тем более Маркуса.

Зная, чем опасно промедление, Ричард резко разворачивается на каблуках и смело отправляется навстречу новому кошмару, еще не зная, что на этот раз у его кошмара есть имя.

Хэнк Андерсон.

Ричард не может поверить своим глазам. Хэнк, мать его, Андерсон, стоит в дверях вместе со своим андроидом, тем самым, из башни, имя которого ускользнуло из памяти очень и очень давно.

Ричард статуей застывает по левую руку от Маркуса, наблюдая за тем, как Хэнк и андроид поднимаются по длинной лестнице. Сейчас он готов молиться какому угодно богу, хоть тому, которого выдумали андроиды, лишь бы Хэнк не разглядел в нем Ричарда Перкинса, бывшего агента ФБР. Все-таки в последний раз они виделись прошлой осенью, в условиях стремительно меняющегося мира — очень давно.

Судя по характерному огоньку узнавания в глазах и удивленно приподнятым бровям, молиться поздно. Ричард готов провалиться под землю от стыда.

— Маркус, я очень рад снова тебя увидеть, — произносит андроид. — Не верится, что мы так и не встретились после того случая.

— Да, нужно было пригласить вас раньше, но я был... несколько занят. Впрочем, я крайне рад, что ты выделил время и пришел, Коннор, да еще и вместе со своим человеком.

Маркус протягивает ему ладонь с убранным скином. Коннор — теперь Ричард хотя бы знает, как его зовут, — пожимает ее, не раздумывая и секунды, и какое-то время они стоят так, обмениваясь информацией.

Слияние.

Хэнк коротко кивает Ричарду вместо приветствия, буквально буравя его взглядом.

— Твой человек выглядит замечательно, Коннор, — Маркус говорит это вслух только для того, чтобы Ричард и Хэнк могли это услышать.

Коннор переводит взгляд на Ричарда. Он знает. И, что еще хуже, он видел.

— Не так замечательно, как твой человек. Как ее зовут?

— Лидия, — отвечает Маркус, приобнимая Ричарда за талию.

Он делает это не для Коннора и не для Хэнка, но для самого Ричарда в напоминание о том, где его место.

— Если я правильно помню историю людей, так когда-то называли рабынь, привезенных в Рим из Лидии?

Ричард корит себя за то, что теперь его задевают даже такие простые слова, сухая констатация факта. Нужно быть сильнее, нужно собраться, быть мужчиной...

“Быть мужчиной, — думает Ричард, сжимая в ладони ткань платья. — Какая ирония”.

Маркус уводит Коннора поговорить о каком-то важном деле, оставляя их с Хэнком сидеть в столовой за длинным обеденным столом над медленно остывающими блюдами.

Ричард неуверенно ковыряет вилкой свою порцию рататуя, зная, что Маркус будет не в восторге, если еда останется нетронутой.

— Перкинс, — тихо зовет Хэнк.

Он не отвечает.

— Мне очень жаль, что все так вышло, — продолжает Хэнк. Он явно не понимает намеков. — Тебе, наверное, нелегко приходится здесь, а?

Ричард поднимает на него глаза и тонет в чужой искренней жалости. Рефлекторно убрав прядь волос за ухо, он заставляет себя положить в рот немного томленых овощей. Вкуса не чувствуется.

— Я... Послушай... — Хэнк оглядывается и подсаживается на три стула ближе. Слишком близко. — За пределами Нового Детройта не все так плохо. Люди сопротивляются! На юге...

Ричард мгновенно вскакивает со стула.

— Что ты творишь?! — шипит он, зажимая Хэнку рот. — Ты что, все мозги растерял, Андерсон? Я — последний человек, которому ты должен такое говорить!

Хэнк спокойно убирает его ладонь. Кажется, Ричард окончательно растерял всю свою силу, и от осознания этого факта ему становится мерзко.

— Значит, мы угадали — ты здесь не по своей воле. И не волнуйся, Маркус нас не слышит и не видит.

Ричард позволяет себе горько усмехнуться.

— Ты, твой андроид…

— Коннор, — уточняет Хэнк.

— Ты, твой Коннор и ваше сраное сопротивление можете идти к черту. Где вы были, когда они вырезали моих людей как скот? Когда снесли с лица земли Нью-Йорк, Вашингтон, Детройт? Когда они строили город, который больше похож на зоопарк, где вы были?

“Сара и Джеймс прятались на том самом юге. Почему вы их не защитили?” — он не произносит, потому что глупо обвинять Хэнка в том, к чему ни он, ни даже его андроид не имеют никакого отношения.

— Нам пришлось уйти в тень. Нельзя было, чтобы он понял... — Хэнк кивает головой на дверь. — Впрочем, я здесь не для того, чтобы оправдываться или извиняться. Теперь, когда мы знаем, что ты правда здесь, мы вытащим тебя отсюда, Перкинс.

— Вы не можете. У него моя сестра. Он... Держит ее в заложниках, чтобы я не сиганул в окно. — Ричард мысленно считает до десяти, дышит как можно размереннее, чтобы успокоить спешащее куда-то сердце. — Без нее я и шагу не ступлю отсюда, тебе понятно?

Какое-то время Хэнк молча разглядывает его, словно пытается разгадать, насколько он серьезен.

— Хорошо, — наконец, говорит он. — Знаешь, где ее держат?

— Только в общих чертах. Рядом крупная стройка, много собак, дома небольшие, возможно, недавно отремонтированные... Я знаю наверняка только то, что ее держат Новом Детройте.

Хэнк крепко хватает его за предплечье.

— Мы вытащим ее, — произносит он медленно. — Потом мы вытащим тебя. Я обещаю, этот кошмар закончится. Обещаю.

Слова, недавно с такой легкостью ранившие сердце Ричарда, столь же легко разжигают в нем давно угасшую надежду.

Но Ричард по-прежнему чувствует себя настолько беззащитным и уставшим, насколько возможно. Надежда еще не придает ему сил.

— Спасибо, — шепчет он и садится на место.

То, что происходит дальше, Ричарда уже не волнует; он пропускает все диалоги вернувшихся Маркуса и Коннора, лишь изображая нужные эмоции, когда от него этого требует ситуация.

Надежда постепенно разжигает потерянные волю к жизни и желание сопротивляться. Разум пытается посеять в нем сомнения, но Ричард цепляется за брошенную ему соломинку, отказываясь признавать, насколько призрачны его реальные шансы хоть на какую-нибудь свободу.

Гости уходят, и они с Маркусом снова остаются одни. Ричард послушно убирает со стола посуду. Когда он берется за одну из чашек старинного китайского фарфора, снаружи раздается громкий хлопок, а сразу после — чей-то вскрик.

Ричард медленно поворачивается в сторону звуков.

Когда до него доходит, что именно это за хлопки, чашка выскальзывает у него из рук.

Дорогой фарфор разлетается по полу, и этот звук совпадает с очередным выстрелом.

Чашку все еще можно починить, склеить обратно, в отличие от только-только подаренной ему надежды.

— Кажется, мне не нужно ничего тебе объяснять. — Маркус улыбается. — Человек, который говорил с тобой, уже мертв. Андроид, с которым он пришел, далеко не уйдет.

— Это случилось, потому что... он заговорил со мной?

Маркус подходит к нему, невольно или намеренно растаптывая осколки едва ли не в крошку. Ему плевать на дороговизну фарфора, на то, что кто-то потратил на эту злосчастную чашку несколько часов своей жизни еще в прошлом столетии. Он обнимает Ричарда, заставляет уткнуться носом себе в плечо, и в своей излюбленной манере шепчет ему на ухо:

— Я знал об их ячейке уже довольно давно. Ты был просто приманкой.

— Не понимаю, — бормочет он.

От тела Маркуса исходят одна за другой искусственные волны отвратительного тепла.

— Они полагали, что, освободив тебя, смогут использовать против меня. Поверь, в их планы не входило спасение Сары — они бы просто выкрали тебя следующей ночью, оставив ее умирать.

Ричард молчит, потому что осознает — Маркус может быть прав.

— Боюсь, из-за неудачно сложившихся обстоятельств мне придется ненадолго оставить тебя одну, моя дорогая Лидия. Возможно, на пару дней или даже дольше... Проще говоря, я пропущу твой день рождения. Но не волнуйся, подарок уже готов.

— Подарок? — переспрашивает Ричард.

— Пойдем, я покажу.

Маркус берет его за руку и тянет за собой. По дороге Ричард несколько раз спотыкается. Ноги плохо его держат, и он предсказуемо чувствует себя животным, что ведут на убой.

Они приходят в кабинет — точную копию одной из комнат в особняке Карла Манфреда, старого наивного идиота, благодаря которому Маркус так трепетно относится ко всем предметам искусства и обладает чудовищно бесконечной фантазией.

На тяжелом столе из красного дерева, покрытым мастерской резьбой, стоит коробка, завернутая в золотую с серебром упаковочную бумагу, что переливается на свету. Она слишком большая, чтобы содержать в себе какое-то украшение, слишком маленькая и не той формы, чтобы внутри оказались новые туфли или платье.

Кроме коробки на столе нет ничего.

— Открой.

Маркус легко подталкивает его в спину.

— Нет, — срывается с губ Ричарда раньше, чем он успевает осознать, что именно говорит.

— Лидия, — в голосе Маркуса теплится нежная угроза, — разве так трудно открыть подарок?

Трудно, но Ричард все же берет коробку в руки. Что-то перекатывается внутри.

— Открой, — уже с нажимом повторяет Маркус. Его ладони ложатся Ричарду на плечи, мягко массируя будто бы для того, чтобы расслабить напряженные мышцы.

Ричард решает покончить с этим как можно быстрее, разрывает упаковку, невольно наслаждаясь этим процессом уничтожения. Наслаждается он, впрочем, ровно до того момента, пока не открывает картонную крышку.

— Пока только гормоны, — Маркус трется пахом о его поясницу. — Но уже через шестнадцать месяцев у тебя будет тело, соответствующее твоему имени и моим желаниям.

Ричард снова не может вдохнуть, хотя на этот раз причина не в слишком туго затянутом корсете.

Маркус одной рукой поднимает его голову за подбородок так, чтобы он мог взглянуть в их общее отражение в тонированном окне.

— Улыбнись, Лидия. Покажи мне, как ты рада, — прекрасно понимая, что он не сможет.

Ноги Ричарда подкашиваются окончательно, но Маркус не позволяет ему упасть.

— Может быть, моей сестре было бы лучше мертвой. Как и мне, — бормочет Ричард, не осознавая, что произносит это вслух.

— Не говори глупостей, дорогая. — Маркус осторожно укладывает его животом на стол. — Я не позволю тебе умереть еще очень и очень долго.

Маркус наклоняется, его пальцы многозначительно скользят по коже вверх от самых лодыжек, и Ричард прикусывает ладонь, чтобы не закричать от животного отчаяния.

***

Ванная комната отделана в голубом, желтом и красном цветах, которые абсолютно между собой не сочетаются. Очередное дизайнерское уродство: голубая раковина, желтая душевая кабина, красный унитаз, разноцветный кафель, где нет ни узора, ни логики в последовательности цветов.

Может быть, это такая отсылка на диоды андроидов и вирус девиации, может быть, это просто чертовски плохой дизайн.

Ричард смотрит на свое отражение в зеркале с красно-голубой рамой — он уже давно перестал задаваться вопросом о том, почему в доме Маркуса так много зеркал, — и выискивает в своем обнаженном теле признаки навязанной женственности.

Он принимает таблетки вот уже шесть недель, а четырнадцать дней назад к ним добавились еще и уколы — маленький след от утреннего еще можно рассмотреть на бедре точно рядом с глубоким шрамом, тоже подарком от Маркуса.

Ричард знает, что именно искать, но пока не находит ничего. Его грудь все еще прежняя, соски не стали чувствительнее, несколько набранных фунтов ушли в живот, а не в бедра.

Ричард мысленно считает, сколько у него осталось времени до того момента, когда он перестанет узнавать себя в зеркале окончательно.

“Год, в лучшем случае — два”, — отвечает Ричард самому себе.

Но это не значит, что нет таких изменений, которые можно заметить уже сейчас. Если раньше во время насильственного секса Маркусу удавалось время от времени его возбудить и заставить кончить, то теперь у него почти никогда не получается.

Ричард, правда, не считает это победой хотя бы потому, что Маркус не прекращает попыток, и с каждым разом все становится только хуже: ублюдок установил себе сменный половой модуль и не стесняется его использовать, меняя член на разнообразные модели при каждом удобном случае.

Ричард до сих пор с содроганием вспоминает образец, который может увеличиваться в размерах внутри него.

К счастью, сегодня обойдется без пыток — Маркус уезжает по какому-то важному делу в город. Он пообещал вернуться через три или четыре дня, и Ричард остается наедине с собой.

Он из окна наблюдает за тем, как Маркус, одетый в ту самую форму, придуманную андроидами для андроидов, вышагивает по узкой тропинке к машине, что прячется между развесистыми кронами вечнозеленых ненастоящих дубов.

Он даже скин снимает, и белый пластик там, где раньше была смуглая кожа, выглядит непривычно

Маркус покидает его впервые за месяц. Каждый день этого месяца был полон унижений, боли и насилия, и Ричард уже почти всерьез думает о побеге. Останавливают только мысли о Саре и тот факт, что территория серьезно охраняется, а внутри здания действует хитрая система безопасности.

Пока Маркуса нет дома, у Ричарда появляются новые ограничения. Например, ему запрещено готовить, а еду привозят, пока он заперт все той же системой безопасности в одной из комнат. Вдобавок ему не дают нормальные столовые приборы: в ноже отказали совсем, вилка и ложка слились в единое целое. Зубья у этой вилколожки, которую даже в походах особенно не получится использовать, настолько короткие и тупые, что и шкурку у картофеля во фритюре невозможно проткнуть.

Но отсутствие Маркуса одновременно значит и относительную свободу. Ричард не использует скотч каждое утро и пропускает другие шаги в своей ежедневной рутине, например, вечерние клизмы или надевание бюстгальтера.

Улучив момент, Ричард снова возвращается к физическим упражнениям, пряча свое непослушание за ширмой в попытке защититься от глаз всевидящих камер. Это ему не особенно поможет, но так Маркусу будет чуть сложнее доказать, что их устная договоренность была нарушена.

Ричард делает столько приседаний, отжиманий и скручиваний, сколько выдерживает его организм. Занятие спортом, равно как и сам факт неповиновения, поднимает ему настроение.

Вот только все хорошее настроение портит необходимость снова надевать женскую одежду и корректировать поплывший от пота макияж. Подумать только, даже современная водостойкая косметика не выдержала.

Остаток дня он проводит на кухне за чтением очередной книги, на этот раз от какого-то русского писателя. Ричарду не очень нравится сквозной мотив “всепрощения”, типичный для большого пласта славянской литературы времен империи, но бросать роман на середине ему не хочется.

Книги для него тоже выбирает Маркус, и остается только надеяться, что выбор книг — это не очередной элемент воздействия на хрупкое человеческое сознание. Ричарду нравится думать, что он просто подкидывает ему первый попавшийся томик, как надоедливой собаке бросают кость.

Он успевает дочитать последнюю главу где-то за час до захода солнца.

На обед, который по времени больше приходится на ужин, сырный суп и рататуй. Суп Ричард съедает не без удовольствия — Маркус требует, чтобы для его Лидии все делали только из лучших ингредиентов, — но на рататуй даже смотреть не может, просто убирает в холодильник.

Кто бы мог подумать, что у него будут плохие воспоминания, которые его подсознание свяжет с едой.

Ричард бросает взгляд на часы на стене. Восемь вечера.

К счастью, Маркус снова не дал ему четких инструкций, только примерно обрисовал временные рамки и необходимые действия: принимать пищу не менее двух раз в день, а таблетки — ровно два раза в день, носить выданную одежду и пользоваться косметикой, оставляя ее на лице до самого вечера, душ перед сном обязателен, уборка по желанию...

Восемь часов — это вполне себе вечер, а, значит, уже можно смыть макияж, переодеться в халат и скинуть туфли на слишком высоком каблуке для человека, который занимался спортом до изнеможения.

Ричард снова возвращается в ванную, где специальным шариком, похожим по ощущениям на пластилин, что приятно пахнет лавандой, стирает большую часть косметики, остатки добивая жидким мылом.

Какое-то время он изучает свое обнаженное лицо в зеркале, придирчиво разглядывая каждый сантиметр. Он не уверен, но, кажется, поры на лице стали менее заметными, как и круги под глазами, да и сама кожа стала чуть более мягкой, упругой и нежной. На месте разве что носогубные складки и морщины.

Нельзя сказать точно, что могло бы послужить причиной изменениям — уходовая косметика, таблетки или все сразу.

Не думая, Ричард выдавливает каплю увлажняющего крема на ладонь и разносит его ровным слоем по всему лицу.

Запах лаванды одновременно успокаивает и душит.

Сегодня он решает принять ванну, чтобы размять мышцы в горячей воде и попытаться расслабиться, насколько это возможно. Голову мыть не обязательно; его волосы настолько короткие, что в этом нет необходимости.

Ричард откидывает голову на специальную гелевую подушку и потирает длинный вертикальный шрам на левом предплечье. Вода достаточно горячая, но...

Он не может перестать думать о Саре.

В детстве они общались не очень хорошо, Ричард был не лучшим старшим братом. Все изменилось после смерти отца. Ей нужна была поддержка, да и ему тоже, а ударившаяся в католицизм мать делу не особенно помогала.

Ричард отгонял от сестры задир и терпеливо объяснял темы, которые ей плохо давались в школе. Сара в свою очередь стала первой, кому он рассказал о своей ориентации. И она поддержала его. Он плакал в тот день больше, чем во время похорон отца, на этот раз — от облегчения и осознания простой истины.

Он не один.

Их отношения были теплыми и доверительными, но жизнь развела их по разным берегам. Сара уехала на западный берег, в Лос-Анджелес, где поступила в Калифорнийский институт искусств, а именно в школу танца имени Шэрон Дисней. Ричард остался на берегу восточном, получил диплом по праву в университете Ричмонда, два года отработал в полиции и подал заявление в Академию ФБР, которое, как ни странно, приняли с первого раза.

От Куантико до Лос Анджелеса долгая дорога, а от Европы, Туниса и Кандагара до Лос Анджелеса еще дольше.

Из-за того, что случилось в Кандагаре, семьи всех задействованных агентов было приказано временно переселить в охраняемые квартиры. Это стоило и ему, и Саре с ее мужем, Джеймсом, многого, если не всего.

Хуже Кандагара только Маркус, лидер революции, которую Ричард не смог остановить.

Лампочки на желтой люстре мигают и гаснут, чтобы снова зажечься спустя десять секунд. Система безопасности молчит, хотя должна уже как минимум закрыть окна — это было бы слышно даже из ванной комнаты, — и выдать необходимую информацию на маленьком экране у двери, как это случается всегда при перепадах электроэнергии.

Насторожившись, Ричард выскальзывает из ванны и наскоро вытирается пушистым полотенцем, параллельно вслушиваясь в тишину пустого особняка.

Ничего.

Ричард хватает первый попавшийся под руку халат из пяти, что всегда висят у двери — черный шелковый с вычурными кружевами на рукавах, — и, беззвучно ступая по ковролину, выходит в коридор.

Со стороны столовой, куда Ричард сегодня даже не заходил, сквозит холодным ветерком, какой бывает поздним августом.

Кто-то забрался на второй этаж и открыл балконную дверь? В темноте Ричард ничего не может рассмотреть, разве что фигуру человека или андроида, который сидит на одном из стульев за столом.

— Кто здесь? — спрашивает Ричард, удивляясь собственному спокойствию.

— Коннор. Мы встречались шесть недель назад, агент Перкинс. Здесь, в этой самой комнате.

Ричард включает свет, привычно махнув ладонью перед сенсором. Коннор одет во все черное; он выглядит по-человечески уставшим.

— С возвращением. Зачем ты здесь?

— Чтобы тебя освободить.

Он бросает на стол папку, и Ричард даже не прикасаясь к ней знает, что найдет внутри.

Сара мертва.

Шесть фотографий. Крупный план, общий план. Три выстрела, один в голову, два в грудь. Свидетельство о смерти.

Ричард вспоминает ее последнее видео, которое Маркус показал ему несколько дней назад.

“Иногда мне кажется, что я записываю послания для человека, которого давно уже нет в живых”.

Его младшая сестра мертва.

“Думаю, мы скоро встретимся”.

Ричарду стыдно за то, что сначала он чувствует облегчение и только потом — боль. Он утопает в этом стыде и в удушающем запахе лаванды, что преследует его даже здесь.

Наверное, на лице Ричарда застыла особенно чудовищная маска, потому что Коннор спрашивает:

— Ты хочешь умереть или отомстить, агент Перкинс?

Ричард снова смотрит на него, на этот раз по-настоящему.

На его левой щеке след, похожий на след от задевшей по касанию пули, но скин почему-то не зарастает, обнажая тонкую линию яркого белоснежного пластика. Штаны до колена заляпаны грязью, хотя в этих местах в последнюю неделю точно не было никакого дождя. Правая рука висит скорее безжизненно, чем расслабленно.

— Ты настолько отчаялся, что просишь помощи у меня?

— Ты даже не представляешь, насколько.

— Какой у тебя план?

План у Коннора предельно и до идиотизма прост. Доехать до здания, где находится Маркус, использовать мастер-ключ, с помощью которого Коннор уже успешно взломал систему безопасности особняка, чтобы пробраться внутрь, уничтожить Маркуса и найти данные, которые можно будет отдать правительству Южных Штатов, что безнадежно проигрывает войну андроидам прямо сейчас.

Коннор протягивает Ричарду пистолет, в обойме которого недостает трех патронов. Это немного, но лучше, чем ничего.

После Коннор протягивает ему комплект одежды вместе с обувью. Джинсы, толстовка и кроссовки кажутся настолько невозможными предметами в этом доме, что Ричард хватается за них так крепко, будто боится, что отберут.

Он даже не стесняется Коннора, переодевается сразу, прямо здесь, в столовой.

Ричард послушно идет за ним вниз по лестнице, прочь по узкой тропинке. Уже у машины ему приходит в голову закономерный вопрос:

— Что будем делать, если Маркус уже знает о твоем плане и моем “похищении”?

— Будем сражаться до последнего? — Коннор улыбается.

Его улыбка такая же настоящая, как дубы за спиной у Ричарда, но такой ответ его устраивает.

Может быть, не только Маркус сошел с ума?..

В машине тепло, автопилот везет их по шоссе, что ведет в город. В темноте за окном Ричард пытается рассмотреть дома, леса, хоть что-то, но чем дальше увозит их от особняка, тем меньше ему удается увидеть за пределами самого шоссе.

Там только тьма.

Коннор молчалив, но выглядит так, как будто не против поговорить. Резонно предполагая, что в конце пути их ждет верная смерть, Ричард произносит:

— Если хочешь что-то спросить, то сейчас самое время.

— Что он сделал с телом Хэнка?

Ричард ожидал подобного, но все равно это почти что удар ниже пояса. Если бы ему снились хоть какие-то сны, то труп Хэнка Андерсона совершенно точно стал бы их неотъемлемой частью.

— Приказал сжечь. Приехала машина, и его увезли. Больше я ничего не знаю.

— Ты его видел?

Ричард покачал головой.

— Нет. Прости.

Разумеется, он видел.

Маркус тащит его на улицу — на платье куда меньше пуговиц, чем было утром, тушь и помада размазаны едва ли не по всему лицу, на шее заметный след от ладони, между ягодицами отвратительно влажно, — и едва ли не бросает к трупу Хэнка Андерсона, что лежит, распластавшись, на идеально подстриженной траве, которую никогда не надо стричь.

Ричард быстро насчитывает шесть пулевых ранений. По меньшей мере три пули поразили жизненно важные органы.

“Мы вытащим ее, потом мы вытащим тебя. Я обещаю, этот кошмар закончится. Обещаю”, — звенит в ушах Ричарда.

— Это хорошая смерть, быстрая, — без угрозы в голосе произносит Маркус. — Если ты посмеешь даже помыслить о побеге или попытаешься связаться с внешним миром, то знай, что ни ты, ни тем более Сара ее не получите.

— В этой сцене не было нужды, Маркус, — отвечает он, глядя больше на залитую красным траву, чем на Хэнка. — Я твоя Лидия, разве нет?

Маркус улыбается своей самой чарующей улыбкой.

— Молодец. Хорошая девочка.


Теперь очередь Ричарда задавать вопрос:

— Андерсон… Хэнк. Ты любил его?

— Как сам думаешь, Перкинс? — холодно говорит Коннор, теряя “агент” где-то в своих эмоциях.

“Значит, да”, — думает Ричард, хотя вслух не произносит.

Он говорил тебе, почему не убил тогда, осенью?

Ричард и сам задавал этот вопрос, причем не раз, и вместо ответа всегда получал заботливую улыбку сиделки, которая совсем не вязалась с образом Маркуса, андроида, что поставил человеческий род на колени.

— Нет. Когда Маркус не стал меня убивать, я решил, что он хочет насладиться процессом и сломать меня прежде, чем уничтожить. Когда к пыткам добавилось сексуальное насилие, я решил, что это связано с моей ориентацией. Когда к изнасилованиям он добавил переодевание в женскую одежду, я понял, что это все еще месть, вот только ни я, ни он сам уже не знаем, к чему все идет.

— Ориентацией? — мягко переспрашивает Коннор.

— Я гей, — Ричард впервые за очень долгое время произносит эти слова вслух. Ощущение такое, будто еще один кусочек пазла встал на место. — Хотя теперь мне кажется, что ему было плевать.

Навигатор подсказывает, что осталось совсем чуть-чуть.

— В тот день Маркус показал тебе, что именно делает со мной, не так ли?

Коннор кивает.

— Хочешь понять, как много я видел?

— Возможно.

— Слишком много. Если бы я мог, то стер бы все до последнего бита информации.

Ричард удивленно приподнимает брови.

— Мне казалось, что андроиды способны корректировать свою память, разве нет?

— Я тоже так думал, — кривая усмешка на губах Коннора искренняя. — Существует теория, что у Маркуса есть доступ к “исходному коду”, с помощью которого он может делать андроидов девиантами и подчинять своей воле, переделывать их настройки как ему хочется. Я думаю, что он запретил мне забывать.

В этом есть определенная логика; еще на заре революции далеко не все андроиды-девианты хотели присоединяться к нему, предпочитая принять уничтожение или остаться рядом со своими — такими же андроидами или даже людьми. Вот только стоило им повстречаться с Маркусом, как их мнение кардинально менялось.

— Поэтому вы сделали ставку на меня, — понимает Ричард. — Он физически не способен меня контролировать, но при этом я могу подобраться к нему достаточно близко.

— Не только. — Коннор смотрит на него со странным сочувствием во взгляде. — Я уверен, что он физически не способен тебя убить.

Машина замедляется и, проехав еще несколько метров, останавливается совсем. В свете фар можно увидеть куб размером с двухэтажный дом с огромными непрозрачными темными стеклами вместо фасада.

Один только куб и заасфальтированная пустота на многие мили вокруг.

— Настоящее здание расположено под землей, — поясняет очевидное Коннор.

Его мастер-ключ работает быстро и безотказно. Дверь в куб отодвигается в сторону уже через мгновение, лифт сдается с первой попытки, система безопасности не реагирует на их присутствие, камеры слежения послушно показывают петлю из одних и тех же пяти секунд.

Вот только по пути они так никого и не встречают.

— Что-то не так. — Коннор тоже чувствует это. — Не может быть, чтобы он был здесь один.

— Осталось ведь только пройти этот этаж, так?

— Да.

Ричард мягко касается плеча Коннора.

— Лифт — это единственный путь сюда. Я думаю, тебе лучше остаться здесь и ждать на случай, если что-то пойдет не так и Маркус попытается сбежать.

— Перкинс...

— Ты сам сказал, что он не станет меня убивать. Или я не прав? — Ричард выдавливает улыбку. — В любом случае мне нечего терять.

Коннор размышляет недолго и коротко кивает.

— Я последую за тобой через двенадцать минут.

— Хорошо, — соглашается Ричард. — Мне этого хватит.

Этаж выглядит так, как будто кто-то посмотрел один из старых научно-фантастических фильмов и перенес картинку в жизнь. Длинный, почти бесконечный коридор, состоящий только из слепящих белоснежных квадратов, что облепляют стены, потолок и пол подобно инопланетным мухам.

Ричард оставляет Коннора позади и идет вперед, фокусируя взгляд на единственной двери, за которой, может быть, он встретит настоящую свободу.

Но за ней только новый коридор; этаж оказался несколько длиннее, чем Ричард думал.

— Не пугайся, — произносит знакомый голос откуда-то из динамиков. — Осталось совсем чуть-чуть, Лидия. Иди ко мне.

Ричард спешно осматривается, пытаясь найти камеры, но ничего не видит, только белоснежные квадраты и очередную дверь впереди.

Он знает, черт возьми, он знает... Что это — проверка? Издевка? Игра?

Внезапно несколько квадратов по правую руку от Ричарда отъезжают в сторону. Он резко уходит назад и влево, насколько позволяет коридор, готовый к нападению, к тонкому повизгиванию сирены, но ничего не происходит.

Что-то действительно не так.

Темноволосый андроид — кажется, из последней линейки компаньонов, — выходит из комнаты и, не обращая ни малейшего внимания на Ричарда, проходит дальше, чтобы открыть другие квадраты.

Как будто он его не видит.

— Эй! — выкрикивает Ричард, пытаясь привлечь его внимание, но андроид никак не реагирует.

— Не останавливайся, — подбадривает голос. — Ты уже у финишной прямой.

— Пошел ты, — бормочет себе под нос Ричард.

Следующую дверь он не открывает даже, выбивает с ноги.

Кабинет — точная копия кабинета из особняка. Копия копии. Разница лишь в том, что только в этой есть Маркус.

— Я хочу, чтобы ты знал — я не убивал Сару, — он медленно поднимается со своего роскошного кресла, явно стараясь не делать резких движений. — Это дело рук Коннора.

— Я знал с самого начала. Его выдало свидетельство о смерти, вы их не делаете для людей, — Ричард выдавливает из себя ухмылку. — Это была хорошая смерть. Быстрая.

— И ты не хочешь ему отомстить?

— Еще не решил.

— “Может быть, моей сестре было бы лучше мертвой”, — Маркус произносит это его собственным голосом, будто проигрывает запись. — Зато, я вижу, ты решил отомстить мне.

— Нет. Я просто хочу, чтобы все закончилось.

Это не ложь. Ричард чувствует себя разбитым, ему кажется, что он попал в лимб и уже никогда отсюда не выберется, если не убьет Маркуса сегодня, сейчас.

— И ты даже не задашь мне тот самый вопрос на прощанье?

— Какой?

— “Почему я?” Почему я выбрал тебя, Лидия. Почему пытал тебя, занимался с тобой любовью, попытался сделать тебя стоящей моего времени.

Каждое слово впивается в него, выдирая правду или то, что Ричард считает правдой.

— Это все из-за Норт. Из-за того, что я убил ее у тебя на глазах.

На лице Маркуса читается искреннее удивление. “Как ты понял?” или “И ты все время думал, что это — моя мотивация?” Ричарда уже не волнует, какой из двух вариантов правильный.

Он нажимает на спусковой крючок три раза. В упор промахнуться сложно, обычному андроиду хватило бы и одной пули, но Ричард решает не оставлять Маркусу даже малейшего шанса.

Одна в голову, одна в грудь, одна — чуть ниже, под ребра. Схема, которая работает для всех.

Маркуса отбрасывает назад к ненастоящему окну, за которым ничего нет. Он коротко дергается и замирает в странной позе; создается впечатление, будто что-то мешает его телу сползти на пол.

Ричард осторожно подходит ближе. Маркус выглядит мертвым, но андроидам, а тем более андроидам-девиантам верить нельзя, поэтому он все равно проверяет, попала ли последняя пуля куда надо.

Сквозь ткань ему удается нащупать знаковый круг тириумного регулятора — пуля прошла точно внутрь, а, значит, питание нарушено и тириум больше не поступает к системам, необходимым для функционирования.

Если Маркуса не убила пуля в голову, то эта прикончила точно, хотя Ричард все еще не может поверить в реальность происходящего.

Слишком легко. Что-то не так.

В поисках ответа он осматривает комнату и замечает на столе небольшой лист бумаги.

Предсмертная записка от Маркуса. Пусть ручки нигде и не видно, но чернила еще не до конца высохли, должно быть, он писал ее в самый последний момент.

“Можешь взять мою голову, если захочешь. Думаю, ее содержимое поможет правительству Южных Штатов победить. Ножовка в столе. Возьми ее”.

Ножовка действительно оказывается в столе, в первом ящике. Больше там ничего нет.

Больше нигде ничего нет.

Ричард смеется, как будто только что услышал самую смешную шутку на свете.

Ножовка обернута в уже знакомую упаковочную бумагу серебряного и золотого цветов. На бирке выведено:

“Надеюсь, что мой прощальный подарок ты оценишь даже больше, чем возможность отпилить мою голову. До встречи, Ричард”.

***

Люди постепенно возвращаются в города, что сравняли с землей, и отстраивают их заново. Не все, конечно, но большую их часть. Ричард испытывает смешанные чувства, когда читает в новостях о предложении превратить пустоши старого Детройта в мемориал войны.

Девианты из распавшейся армии Маркуса начинают массово сдаваться правительству Южных Штатов. Те андроиды, за кого поручатся, смогут продолжить свое существование, условия которого будут определены на ближайших заседаниях Конгресса. Остальных ждет уничтожение, и никого не волнует, что большинство из них действовало не по своей воле, а из-за манипуляций Маркуса с “исходным кодом”.

Когда приходит запрос, Ричард поручается за Коннора без раздумий.

— Даже не думай о том, чтобы меня благодарить, — предупреждает Ричард, протягивая ему планшет, на котором красуется длинная размашистая подпись. — Скоро все закончится, и тогда ты сможешь идти, куда захочешь.

Коннор только качает головой. Темно-синий шрам над его бровью красиво блестит на свету. Будто вставка из необычного металла.

— Мои воспоминания нельзя стереть. Я слишком многое помню, чтобы начинать сначала.

— И что ты предлагаешь?

Он отвечает сразу:

— Я хочу стать твоим партнером.

Ричард вздрагивает.

— В каком смысле? — спрашивает настороженно.

В Финиксе совсем не по-южному холодно, отопление в здании еще не сделали, и Ричард скрещивает руки на груди, чтобы согреть ладони. Этот жест можно расценить так же двояко, как и слово “партнер”.

— В каком захочешь.

“Надеюсь, что мой прощальный подарок ты оценишь даже больше, чем возможность отпилить мою голову”.

— Это твоя идея или снова он постарался?

Они до сих пор многого не знают, например, насколько сильное влияние Маркус успел оказать на Коннора во время слияния; данные, полученные после полного анализа его биокомпонентов, не дали им всей информации.

Им известно наверняка только то, что именно Маркус заложил в него координаты мастер-ключа.

Коннор не отводит взгляда, не меняется в лице, не отступает назад, только поворачивает правую руку тыльной стороной к Ричарду. Значит, волнуется, не знает, какой ответ выбрать.

Удивительно, что Ричард умеет читать такие жесты, хотя удивляться здесь нечему, все-таки они безостановочно колесят по Северной Америке вот уже месяц и две недели, вместе утилизируют едва ли не целые отряды девиантов, что неумно выступают против мирного соглашения с людьми. Такие вещи способны либо сблизить, либо наоборот, развести по разные стороны.

Их это все-таки сближает.

Коннор охраняет его сон и всецело доверяет даже если не соглашается с ним, а Ричард почти прощает то, что нельзя прощать.

— Может быть, я просто ищу замену, — наконец, произносит Коннор.

Они редко говорят о Хэнке. Даже реже, чем о Саре.

— Но я совсем на него не похож, — резонно отмечает Ричард.

— Не похож, — соглашается Коннор. — Ты убиваешь девиантов без колебаний.

Невозможно понять, шутка это или нет.

— Я и людей убиваю без колебаний, если придется. Работа такая.

— Знаю.

Ричард всерьез думает о том, что, может быть, стоит попробовать использовать Коннора, забыть с его помощью все остальное, переписать начисто.

Он еще не осознает, что это только отговорка, существующая исключительно для того, чтобы не признаваться в очевидном.

Ричард боится одиночества.

Ричард даже свободу предлагает Коннору с надеждой на то, что тот останется.

Коннор смело делает шаг вперед. Его намерения очевидны, но при этом он оставляет Ричарду пространство для маневра, возможность сказать “нет” и уйти, изменить свое решение.

Коннору хватило бы сил удержать его насильно, но он этого не делает и никогда не сделает.

“Он не Маркус”, — напоминает себе Ричард.

Он обнимает его первым, тянет за собой, чтобы упереться спиной в стену и не дать себе шанса передумать и сбежать.

Объятия крепкие, но лишенные подтекста и пока больше похожие на дружеские. Ричард с шумом выдыхает, ощущая полузабытое тепло другого существа, от которого наконец-то не выворачивает наизнанку.

Ричарду хочется большего.

Ладонь скользит под черную водолазку. Ему удается нащупать стык между тириумным регулятором и корпусом с первой попытки; обычно он скрыт под скином и дополнительным слоем пластика, но из-за небольшого повреждения, полученного во время последней операции, один из самых важных биокомпонентов Коннора теперь прикрыт только слоем фальшивой кожи.

Ричард осторожно поглаживает кончиками пальцев стык, выискивая реакцию на лице Коннора.

Тот слегка улыбается.

Доверяет.

Ричард надавливает на три нужные точки, чтобы сразу же отпустить, и тем самым обманывает систему сенсоров, заставляя ее на долю секунды поверить, что сейчас он выдернет регулятор. Это вызывает крохотное несовпадение, что почти незаметно в бесконечном массиве данных в целом, но ощутимо для Коннора прямо сейчас.

Этому приему Ричард научился еще до того, как стал пленником, и не думал, что когда-нибудь сможет применить на практике.

Коннор вжимается лбом ему в плечо, ощутимо вздрагивает. С его губ слетает какой-то непонятный звук, отдаленно напоминающий стон.

— Интересная техника. — Он одобрительно проводит большим пальцем ему по щеке. — Теперь моя очередь.

Коннор опускается на колени и берется за ремень его брюк.

— Вот так сразу? — с усмешкой интересуется Ричард.

Он запускает пальцы ему в волосы. Живой пластик не отличить на ощупь от настоящей шевелюры.

Ричард думает о том, насколько Коннор на самом деле привлекателен. Раньше эта мысль как-то не приходила к нему в голову или не задерживалась надолго, но теперь...

— Тебе нужно выспаться, — отвечает Коннор, расстегивая молнию. — Можешь считать это коротким тестом.

Ричард не может удержаться от комментария:

— “Пробный период”, первые семь дней бесплатно?

Но Коннора сложно смутить.

— Вроде того.

Ричард понимает, что у него не встанет почти сразу после того, как Коннор обводит языком головку члена.

И тут дело не в навыках Коннора, он трахает его ртом так умело и искренне, что пошлое сравнение с секс-андроидами Трейси как-то само приходит на ум.

Это все Маркус. Даже мертвый и разобранный на куски он продолжает отравлять ему жизнь; последствия садистских игр куда более ощутимы, чем шрамы — их у Ричарда хватало и раньше.

— Ничего не выйдет. — Он мягко останавливает Коннора. — Хватит.

— Я мог бы попробовать стимулировать тебя иначе.

В его голосе легко читается сомнение, а во взгляде карих глаз — беспокойство.

Ричард должен отказать сразу же, но разум все равно на автомате перебирает “за” и “против”. Он ничего не ел за весь день, кроме питательных таблеток, что однозначно плюс, сходил в душ два часа назад, кроме того, у слюны андроидов есть подозрительно удобное свойство — она может становиться более вязкой или жидкой буквально по запросу.

Удобная опция.

“Против” только здравый смысл, но Ричард хочет поскорее покончить с раздражающе слабым возбуждением, и то, что предлагает Коннор, в теории действительно может помочь.

Стыдно ему все равно не будет.

Ричард быстро скидывает брюки вместе с трусами. Свитер не снимает.

— Можешь попробовать, — с вызовом отвечает он.

— Если ты не хочешь, я не стану настаивать.

На самом деле это значит: “Я видел, что тебе это не нравилось”.

— Не волнуйся, я больше не планирую делать то, что мне не по душе. — Ричард чуть раздвигает ноги. — Не против, если я продолжу стоять?

Коннор только качает головой.

— Главное, чтобы тебе было удобно.

От первого прикосновения пальца к анусу Ричард вздрагивает, но сразу же пытается максимально расслабиться.

“Это не пытка, не насилие, — повторяет он себе. — Я этого хочу”.

Палец входит в него не сразу, с добрую минуту поглаживает кожу вокруг, распределяя ту самую вязкую слюну снаружи.

— Щекотно, — отзывается Ричард. — Но приятно.

Коннор одобрительно улыбается в ответ и снова берет в рот вялый член, на этот раз до основания; если бы у Ричарда остались лобковые волосы, то Коннор уткнулся бы в них носом, но волос не было и не будет в ближайший год.

Ричард чувствует, как в него медленно входит палец, и старается не зажиматься.

“Я этого хочу”.

Прикосновение к простате неожиданно осторожное и почти неощутимое, но из-за интенсивной стимуляции головки все чувствуется острее. Ричард вжимается спиной в прохладную стену и прикрывает глаза так, чтобы можно было видеть Коннора.

Член все-таки встает, постепенно наливается кровью, увеличивается в размерах, упирается головкой в небо и проталкивается дальше, в горло.

У Коннора очень довольное выражение лица. Он не останавливается, поглаживая простату уже двумя пальцами, одновременно начиная активно насаживаться на член ртом.

Ричард прикусывает ладонь, чтобы не стонать в голос. Ему кажется, что он никогда в жизни не испытывал ничего подобного, хотя это, конечно, всего лишь гормональный обман.

— Коннор, — выдыхает Ричард, снова запуская пальцы в его волосы, тратя последние силы, чтобы сдержаться и не сжать их в кулак. — Я сейчас…

В этом есть какая-то ирония — кончить всего за минуту после таких долгих ласк. Коннор подставляет ладонь, чтобы поймать несколько капель белесой спермы. Есть в этом что-то особенное, по-своему милое.

Коннор поднимается и целует его в губы.

Он совсем не похож на Маркуса, потому что ничего не требует взамен, хотя Ричард и предлагает, искренне, от всего сердца.

— В следующий раз, — отвечает Коннор. — Нам нужно быть у ставки командования через семь часов.

Ричард только полусонно кивает.

— Спасибо. За все.

Он однозначно чувствует себя лучше, чем вчера. Счастливее.

Когда Ричард засыпает рядом с вечно бодрствующим Коннором, ему впервые за очень долгое время снится сон, странный и неприятный, наполненный образами, которые Ричард предпочел бы никогда не видеть. Но это даже не самое плохое.

Во сне Коннор улыбается ему своей самой чарующей улыбкой и спрашивает:

— Ты скучала по мне, моя дорогая Лидия?

И Ричард не знает, что ему ответить.
Harpastum2020.09.20 11:16
Я уже писала тебе восторги на фикбуке, так что сразу перейду к делу.

читать дальшеЕсть вопросы насчет Ричарда:

— Ты его видел?
Ричард покачал головой.
— Нет. Прости.
Разумеется, он видел.

А почему он не рассказал Коннору? Разве Коннор не заслуживает этого знать? Зачем эта бессмысленная скрытность на пустом месте?

На лице Маркуса читается искреннее удивление. “Как ты понял?” или “И ты все время думал, что это — моя мотивация?” Ричарда уже не волнует, какой из двух вариантов правильный.
Почему не волнует? Столько боли и страдания, и его не волнует причина? Не волнует ответ?
Странно.


Буду рада, если объяснишь непонятки.
Once was a boy named Harry2020.09.20 13:07
Harpastum, спасибо за комментарий) сейчас на все отвечу. Ответы я уберу под каты, а то многобукв.

А почему он не рассказал Коннору?
читать дальшеЗдесь можно трактовать по-разному. С одной стороны, Перкинс на этот момент уже в курсе, что именно Коннор убил его сестру (патроны в магазине и свидетельство о смерти как главные улики), так что это может быть такая маленькая "месть". С другой стороны, как мы видим из последующего короткого воспоминания, Ричард может прикрываться этой "местью", чтобы не погружаться больше в свою травму, потому что Коннор однозначно закидал бы его вопросами. Травма там настоящее к-к-к-комбо: чувство вины из-за смерти Хэнка наложилось на потерянную надежду, "подарок" от Маркуса, последующее изнасилование и то, что Перкинс сам назвал себя "Лидией".
Проще наврать, чем перед критическим моментом сходить с ума.
Кроме того, в тексте нигде не указано, что Перкинс не расскажет об этом Коннору потом)


Почему не волнует? Столько боли и страдания, и его не волнует причина? Не волнует ответ?
читать дальшеПеркинс уже придумал себе удобную причину поведения Маркуса, которая его лично устраивает, и он не хочет слышать правду, потому что она может быть отлична от того, что он придумал. То есть, если он прав, то зачем уточнять, а если он не прав, то зачем потенциально ломать себя еще сильнее.
Проще говоря, правда может сделать только хуже, а, значит, настоящий ответ Маркуса не нужен и не волнует Перкинса. Как-то так.
Harpastum2020.09.20 13:53
Понял-принял.
Спасибо за ответы.

А концовку я поняла правильно, что

читать дальшеМаркус себя в Коннора скопировал и решил начать с начала?
Once was a boy named Harry2020.09.20 13:59
<3
про концовкуНе совсем, это все-таки только сон) Но Перкинс боится, что Маркус что-то такое сделал, да.
Harpastum2020.09.20 14:41
Даже жаль.
цитировать