Архив: Гарри Поттер 15К+;количество слов: 113751
автор: Dolores-s Kamoshi

Звездопад

саммари: Летом 1941-го года оберштурмбанфюрер Вернер Дурслер получает должность коменданта концентрационного лагеря. Чтобы приступить к работе, он должен вместе с семьей переехать из Мюнхена в городок рядом с лагерем. Гарри Поттер уверен, что у него будут очень скучные каникулы.
примечания: Подробные медицинские манипуляции; оскорбительные действия и высказывания в адрес евреев и гомосексуалов; тяжелые сцены и неоднозначные поступки героев; второстепенные слэшные и гетные пейринги, в том числе односторонние; город Охау и концлагерь Охау — собирательные образы нацистских концлагерей и провинциальных немецких городков; имена и фамилии изменены в соответствии с местом проживания героев истории; год отработки на неквалифицированных работах до поступления в университет был обязателен в рамках трудовой реформы Гитлера
предупреждения: Немагическая AU, UST, нецензурная лексика, смерть второстепенных персонажей, нелинейное повествование, Вторая мировая война, Германия, сексуальная неопытность
Глава 1


Автомобиль потряхивало на поворотах, в стекло летели капли дождя, наплывали и исчезали огни фонарей.
— Куда вы меня везете? Зачем? Я должен поговорить с дядей.
Сидящий рядом эсэсовец в черном пошевелился и приоткрыл окно. В салон ворвались ноябрьская сырость, звуки и запахи. Не глядя на Гарри, он ответил:
— Вы все узнаете на месте.
— Каком месте?
— Помолчите!
Молчать пришлось долго: пятна от фонарей и фар встречных машин начали появляться чаще, машина въехала в пригород, затем в город — замелькала уличная иллюминация и подсвеченные вывески магазинов. Они проехали мимо знакомого отеля и Ратуши, обогнули кинотеатр, где еще весной Гарри смотрел скучную «Жизнь за Ирландию».
«В Мюнхен привезли. Что же случилось? Забрали прямо с улицы… Они сказали — дядя знает. А вдруг не знает? Он же меня здесь не найдет. Решит, что заблудился в лесу, или утонул, или что-то случилось в лагере. Будет искать там, а я здесь. Зачем, зачем, зачем?..»
Мысли прыгали, путались, и хотя за последние полгода ему часто было страшно, но за себя — впервые.
Автомобиль посигналил у закрытых ворот, подождал, пока их откроют, проехал дальше и затормозил. Все вышли. Гарри увидел елки по бокам дорожки, часть высокой стены за ними, железную дверь перед собой и круглую кнопку звонка, в который позвонил сопровождающий. У двери в свете фонарей блестела табличка: «Мюнхенская городская клиника «Хогвартс».
— Вот этого на третий этаж, — буркнул эсэсовец санитару в белом халате, который открыл дверь, но не спешил выходить к ним под дождь.
— Снова к профессору Бруммеру? Что-то многовато их стало в последнее время.
— Сами разбирайтесь. Сигнал поступил, мы отреагировали.
Мужчина в черном сбежал по ступеням с крыльца, за спиной хлопнула дверца, и заурчал мотор. Человек в халате еще раз скептически окинул взглядом мокнущего под дождем Гарри.
— Заходите, что встали. Разувайтесь.
— Мне нужно позвонить родственникам, они не знают, что я здесь, и волнуются. Пожалуйста, это быстро.
— Позвонить можно и завтра. Сейчас, пожалуйста, сдайте документы, деньги и личные вещи.
Гарри похлопал по карманам брюк и покачал головой: он выскочил в библиотеку налегке, оставив дома даже ключи, ведь тетка ждала его через час к ужину. А журналы, которые он там взял, кажется, остались в машине, и ни он, ни сопровождающий о них не вспомнили. Через десять минут одетый в серую пижаму Гарри сидел на заправленной полосатым одеялом кровати и растерянно смотрел на запертую дверь с маленьким решетчатым окошком. Кажется, его поместили в психиатрическое отделение.
Почти полгода назад, в июне, их с братом ужаснул переезд из Мюнхена в Охау. А оказывается, намного страшнее, когда тебя против воли привозят обратно.

***


— Куда???
Дудли перестал жевать и замер с занесенной над куском телятины вилкой. Гарри как раз в это время отхлебнул горячий чай, обжегся, выплюнул кипяток обратно в чашку и закашлялся.
— Герхард! Ну что за свинство, в самом деле!
— Прости, дядя. Я от неожиданности. Ты сказал — куда?!
— Мама, я не поеду, — встрял Дудли. — У меня здесь Леви. И мне осенью в Академию!
— А мне в медицинский. И у меня здесь… тоже девушка.
— Так, всем молчать!
Вернер Дурслер раздраженно бросил на стол салфетку и откинулся на спинку стула. Тетя, напротив, свою салфетку скомкала, прижала к груди и вскочила.
— Дети! Мне стыдно за ваше поведение. Мы с отцом переживали, как вы отреагируете, но и подумать не могли, что вот так. С неблагодарностью, с…
— Успокойся, Петра, — Вернер не спеша расстегнул пуговицу на домашней куртке, — они уже не дети и все поймут, я уверен, — голос стал стальным. — Это назначение не обсуждается. Мое повышение до коменданта лагеря — знак особого доверия рейсхфюрера. Я исполню его приказ во что бы то ни стало. Даже если вас придется волоком тащить за машиной, вы всё равно поедете со мной.
— Но Охау, пап! Там же только лес и тот лагерь. Нам что, жить за колючей проволокой? С этими?
— Что за чушь, Дудли, — вмешалась в разговор тетка, — конечно нет. Охау довольно милый городок. Там живут семьи военных. Жены, дети. Я уверена, вы найдете подходящую компанию.
— А нельзя нам остаться у тети Маргарет? Мы бы гуляли с ее бульдогами, — с надеждой спросил Гарри, а Дудли обрадовано закивал. — Сейчас июнь. Через два месяца экзамены. Осенью нам обоим здесь учиться. Какой смысл ехать в какой-то Охау? И что там делать? Герр Эгельшенке уж точно не будет приезжать туда ко мне на занятия.
Вернер грузно облокотился о стол и вытер платком мокрый лоб.
— Мы с матерью думали об этом. Но Марго на все лето уезжает в Баден. Поэтому мы решили так: проведете каникулы в Охау. Ничего с вами не случится! — Вернер повысил голос, увидев, как Гарри открыл рот, чтобы возразить. — Дудли в Академию уже зачислен, а ты, на мой взгляд, и так неплохо подготовлен. Но репетитора мы еще обсудим. Побудете на свежем воздухе, научитесь ориентироваться в лесу, в конце концов.
— На свежем, как же, — буркнул Дудли и заработал громкий хлопок по столу.
— А теперь давайте отметим повышение вашего отца и дяди и разрежем торт! — преувеличенно громко и радостно сказала тетка и поспешила к чайному столику. Но тут же охнула, оперлась рукой о стену и остановилась.
— Дорогая, тебе снова нехорошо? — Вернер с грохотом отодвинул стул, подлетел к ней и, придерживая под локоть, повел по лестнице наверх. — Иди приляг и не вставай до ужина, я прошу. Зачем ты отпустила Марию? Говорил же, не стоит тебе самой возиться с тортом.
Гарри проводил их взглядом, обреченно вздохнул и повернулся к Дудли:
— Ну что? Прощай, Мюнхен, — привет, лагерь?
— Да-а, дела, — Дудли уже успел отрезать кусок торта и задумчиво жевал его всухомятку. — Это ж какое дерьмо! Пять лет прожить в нормальном городе, чтобы уехать в какую-то задницу.
— Отучишься в своей Академии, вернешься туда начальником охраны, — поддел Гарри брата.
— Да пошел ты! Это твой чай? Все равно не пьешь, дай сюда, — Дудли шумно отхлебнул.
— Бери. Только я в него плюнул.
Через два дня, вечером, когда Гарри сидел на полу перед чемоданом, дверь приоткрылась, и в комнату вошел Дудли с удочками в руках. На толстой шее болтались связанные боксерские перчатки. Гарри мельком кинул на него взгляд и сказал:
— Удочки бери. Там вроде речка есть, будем рыбачить, если не сдохнем от тоски.
— А боксировать я с кем буду? Что-то мне подсказывает, что секции бокса там нет.
— Со стеной сарая.
— Ну отец, удружил. — Дудли сел на кровать, вытащил из-под себя потрепанную "Общую физиологию” и бросил в чемодан. — Тебе-то что. Книги с собой возьмешь, больше и не надо ничего. А у меня с Леви все только закрутилось. — Он понизил голос: — На прошлой неделе я ее уломал, и она мне дала!
— Да ла-адно?! И как оно?
— Ну-у, это было супер. Это было так… знаешь… в общем, здорово. Она горячая девчонка. У меня были такие планы, ее на такое можно раскрутить, уж я-то чувствую. И блядь! Мы уезжаем! Ловить рыбу в деревне!
— Я с Уши, в общем, тоже…
— Не заливай, мой младший братик. Ничего у тебя с твоей Уши нет. Я отдам все карманные деньги, если ты сейчас скажешь, как у нее между ног: гладко или волосы?
Гарри лихорадочно соображал, какой ответ правильный. Что бы там ни думал Дудли, он однажды чуть не залез ей в трусы, и если бы не стук ее матери в дверь, наверняка бы точно знал, что отвечать на такие вопросы. Дудли снисходительно усмехнулся:
— Подрастешь — узнаешь.
— Да пошел ты, — машинально ответил Гарри, все еще пытаясь найти для себя ответ на вопрос. Он так и сидел до темноты на ковре перед чемоданом, пытаясь разобраться, что там у его Уши в трусах и хочет ли он это знать. Потом вздохнул и стал представлять, как все случилось у Дудли с его подружкой. Он видел ту Леви Браун — красивую раскованную блондинку, но все равно не мог вообразить их вместе в постели. Братец возился за стеной, и Гарри подумал, что тот наверняка захватит в Охау пачку порнографических открыток — настоящих, а не надоевших агиток с голыми спортсменками от издательства «Шёнхайт». Где Дудли доставал их, он не знал — тот не рассказывал. И всегда со снисходительной улыбкой протягивал пухлый конверт, предлагая посмотреть.
Гарри так надоел его понимающий взгляд, что однажды, когда Дудли выдал: «Там парочка новеньких, смотри не забрызгай», — стащил одну для себя. Взять больше не решился: Дудли бы заметил пропажу и поднял на смех.
Карточка оказалась не самой удачной. Среди фройляйн в чулках, корсетах, на каблуках и без, с голой грудью или прикрытой кружевами, широко расставившими ноги, гибкими, призывно смотрящими в камеру, Гарри досталось фото с мужчиной и женщиной. Они даже почти не были раздеты. Девушка, задрав пышную юбку и держась за стул, наклонилась, а мужчина с полуголым торсом тесно прижался к ней сзади, придерживая за грудь.
Гарри откинул одеяло, тихо подошел к двери, подпер ее стулом и снова лег. Мысли о фото взволновали настолько, что родным не следовало знать, чем он сейчас займется. Он вспомнил, что уже убрал фонарик из стола в чемодан, досадливо поморщился и сунул руку в трусы. Придется вспоминать. Тем более, то фото было засмотрено настолько, что представить все до мелочей не составляло труда.
Кончил неаккуратно — попал на простыню, испачкал белье. Что за невезение! Отдышавшись, он нащупал под матрасом скомканное полотенце. Завтра надо постараться незаметно от тети его куда-нибудь выбросить, может быть, в общий бак на углу улицы, а пока можно воспользоваться в последний раз. Гарри аккуратно оттер сперму с простыни и трусов, вытер живот и пах. Член снова напрягся. И, вместо того чтобы спрятать полотенце под матрас, Гарри поднес его к лицу и понюхал. Пахло спермой, чем же еще. Он вдохнул волнующий запах. Какая же гадость то, что он делает. Это хуже онанизма. Дудли точно так же мастурбирует, даже чаще, Гарри не сомневался — слышал из-за стены. А вот нюхать свою сперму он точно бы не стал, и узнай такое про кого-то — перестал бы общаться. А Гарри нравится — это плохо, но приятно. Он положил полотенце на лицо и сжал твердый член. Снова всплыл перед глазами черно-белый кадр с полуоголенной мужской задницей и крепкими мышцами. Да еще этот мужской запах…
Гарри замычал в скомканное полотенце, кончил второй раз и после этого, снова все тщательно вытерев, затолкал полотенце поглубже под матрас и закрыл глаза.
Назавтра была кутерьма. Хоть тетка и планировала уехать сразу после завтрака, но с самого утра все пошло наперекосяк. Сломалась одна из двух машин, которая должна была отвезти их в Охау, и дядя раздраженно кричал в телефонную трубку, срочно требуя другой автомобиль. В итоге надел фуражку и сказал, что его срочно вызывают на работу. Тетка поджала губы и пошла заново пересчитывать коробки. Гарри маялся то во дворе, то на улице, потом подумал и сбегал на городской пляж. Обедали все так же без дяди. Он появился только после ужина, около восьми вечера. Тут же начали грузить чемоданы, укладывать драгоценную теткину посуду. Потом искали папку с документами. Когда сели в машину, вспомнили, что тетка забыла в ванной таблетки.
Отъехали уже в сумерках. Гарри сидел на заднем сиденье и пытался читать.
— Перестань, глаза испортишь.
Тетка сидела рядом и, закрыв глаза, массировала виски. Гарри послушно отложил газету и уставился на сидящего впереди брата. Тот неутомимо хрустел картофельными палочками. В машине было жарко, пахло бензином и кожей.
— Мам, ну можно я открою окно? — наконец взмолился Дудли.
— Как же болит голова, господи, — не открывая глаз, пробормотала в ответ тетка и через секунду добавила: — Хорошо, только ненадолго.
Дудли радостно выкрутил ручку, дожевал палочки и сунул смятый пакет под сиденье.
У самого Охау въехали в лес. Широкая дорога все сужалась, и, в конце концов, ветки деревьев стали царапать машину и лезть в салон. Окна пришлось снова закрыть. В темноте казалось, что узкая дорога вовсе исчезнет, и их машина, и та, что везла дядю и все пожитки, сейчас уткнутся в бурелом да так и останутся на всю ночь. Но вот показался просвет, потом еще. Колеса зашуршали по гравию, по асфальту, и машины въехали в городок. Гарри разглядел крыши и изгороди, а потом авто остановились у кованых ворот, и шофер, обернувшись, сказал тете:
— Приехали, фрау Дурслер.
На лестнице к Гарри подбежала рослая девушка и попыталась выхватить чемодан. Он отдернул руку.
— Не надо, спасибо, я сам.
Девушка тут же умчалась вниз, и Гарри еще долго слышал из своей мансарды стук ее туфель и голос тетки. Где-то залаяла собака. Он поднялся с кровати, погасил тусклую лампу и не глядя задернул шторы. Было бы на что смотреть.

Глава 2


Утром в дверь коротко, незнакомо постучали. Явно не тетка — та всегда колотила громко и бесцеремонно.
— Да!
Вошла вчерашняя девушка в темном платье и светлом переднике. У нее было живое, веселое лицо и светлые волнистые волосы.
— Привет, — осторожно сказал он и машинально пригладил вихры.
— Доброе утро, — отозвалась та. — Ты Дудли или Герхард?
— Я Гарри… Герхард.
— А я Дора, ваша горничная. Имей в виду, не знаю, к чему ты привык, но помогать одеваться я не собираюсь, не маленький. Все сам.
— Да я и не прошу, — опешил Гарри. Чтобы показать, что не нуждается в помощи прислуги, он демонстративно стал расстегивать пижаму, потом схватил со стула брошенную майку, стал натягивать — и зашипел. Дора, которая взялась раздвигать тяжелые портьеры на окнах, тут же повернулась:
— Что с тобой?
— Живот болит, — сердито ответил Гарри и надел поверх майки рубашку.
— Съел что-то?
— Не в этом смысле. Вчера на пляже неудачно прыгнул с вышки.
— Чего полез-то, на спор?
— Вот еще. Просто жарко было.
Гарри слукавил. Виноват был не спор и не жара, а девушка в полосатом купальнике и шляпе. Она сидела в шезлонге и смотрела так, словно не сомневалась, что он сейчас ради нее совершит подвиг. И Гарри постарался: расправил плечи и взбежал на пятиметровую вышку. Поразить девушку не удалось: хлопнулся животом, нахлебался холодной речной воды и долго откашливался, пока выбирался на берег. Правда, оказалось, что девушка уже ушла, и Гарри только порадовался, что она не видела его позора. Весь день кожа на животе чесалась и покалывала и вот после ночи разболелась не на шутку.
— Ну-ка, покажи! — Дора решительно приблизилась. — Да ладно, не смущайся. Сейчас придумаем, что с тобой делать.
Она решительно отвела руки Гарри, которыми тот прикрывал живот, и заставила поднять майку. Мигом оценила состояние, поцокала сочувственно и молча вышла из комнаты. Гарри пожал плечами, застегнул рубашку и отправился умываться. Он успел поговорить с Дудли, недовольным скошенной стеной мансарды: неудобно прыгать со скакалкой, что необходимо каждому уважающему себя боксеру. Узнал, что дядя уже на службе, но территория лагеря, к счастью, далеко, и нет нужды наблюдать жизнь за колючей проволокой из окон, чего он опасался. Спустился в столовую на завтрак и даже съел яйцо, когда в дверях показалась Дора и сделала знак рукой. Гарри покосился на тетку, отвернувшуюся к буфету, и вышел в холл.
— Держи! — Дора сунула ему в ладонь баночку. — Намажь и замотай чистым полотенцем. За сутки и следа не останется.
— Что это?
— Исцеляющее зелье, — засмеялась она. — Ну что смотришь? Это успокаивающая мазь.
— Где ты ее взяла? — не понимал Гарри. — В аптеке?
— Где же еще? Мази по рецептам Дока самые лучшие. Бери и лечись. Потом спасибо скажешь.
Дора скрылась в кухне, а Гарри задумчиво поразглядывал баночку — на этикетке почти неразборчиво было от руки нацарапано «Состав С. Снапе» — и пошел наверх. Отыскав чистое полотенце, он встал перед большим зеркалом и открутил крышечку. В нос ударил резкий смолистый запах. Густая мазь плохо размазывалась и воняла так, что щипало в носу. Гарри вздохнул и стал наносить ее тонким слоем на красную кожу. Оказалось, она отлично впитывается, а боль уходит. Втерев все, что было, Гарри с облегчением обмотал вокруг талии полотенце, опустил майку и рубашку, вымыл руки с мылом и принюхался. Вроде бы запах не ощущался.
У тетки нашлись дела в городе, и она ушла вскоре после завтрака. Дудли тоже не собирался торчать в четырех стенах и сказал Гарри, что пойдет на разведку и на поиски нормальных людей. Надел новый летний костюм и, сделавшись похожим на светлый полосатый кабачок, исчез. Дора возилась в недрах дома, что-то напевая и двигая стулья.
Гарри поднялся к себе и сел в кресло. Куда-то тащиться в жару, да еще и с полотенцем не хотелось. Из распахнутых окон была видна улица за оградой сада — узкая каменистая дорога и несколько коттеджей на той стороне. За ними склон горы, а выше — он подошел к окну и высунулся как можно дальше — наполовину скрытая деревьями громада замка. Надо будет потом туда прогуляться, одному или с Дудли. Тот, правда, не терпел скалолазание, как он выражался, но там наверняка найдется хотя бы одна нормальная тропинка. Судя по всему, Охау не дорос до полноценного города, несмотря на замок: сколько Гарри ни тянул шею, так и не увидел домов выше двух этажей. Он вздохнул и влез обратно в комнату. Снял с полки «Анатомию» и повалился на кровать. Кожу на животе покалывало, но скорее приятно. Чувствовалось, что заживает.
Интересно, кто такой этот С. Снапе? Врач наверняка. Получается, в Охау есть больница или военный госпиталь? Хорошо бы с этим Доком познакомиться. Может, он даст Гарри какой-нибудь полезный совет насчет поступления в медицинский университет.
За обедом Дудли, ворвавшийся в дом полчаса назад, потный и красный, возбужденно рассказывал, что в Охау «имеется приличное общество»:
— Шлимм — выпускник школы НАПОЛА! Драко Шлимм. Его отец работает в системе элитного образования.
— Чего же они забыли в Охау? — поджала губы тетка.
— На лето приехали, у них тут огромный дом. А поступает он в Орденбурген!
— Ого, — не сдержался Гарри. — Университет в рыцарском замке!
— Представляешь? Вот это жизнь!
— Твоя Академия ничуть не хуже, Дудли, — сказал тетка. — А может, и лучше. Тратить целый год на изучение расовой доктрины не слишком практично в наше время.
— Я не говорю, что хуже, мама! Я говорю, что здесь есть нормальные парни!
— Где ты встретил этого Шлимма?
— В парке культуры. Тут есть такой. Над речкой, кстати, и да, в ней полно рыбы. И купаться можно. Пляж отличный. Я познакомился с целой толпой этих ребят, они встречаются в парке, играют в «Бомбардиров над Англией».
Гарри задумался над своим салатом. Дудли только вышел в городок и уже нашел каких-то приятелей. Надо и ему с кем-нибудь познакомиться. Может, в библиотеке? Если она тут есть, конечно.
— Кто там еще, кроме твоего распрекрасного Шлимма?
Дудли не обратил внимания на подначку:
— Мульцибер, Авер, остальных не запомнил пока. Девчонки — Паркинсен, Булстроде… она, правда, страшная. Мама, устроим вечеринку на мой день рождения? Позовем их всех.
— Да, надо бы. Но сперва я соберу взрослых, — ответила Петра. — Сослуживцев Вернера с женами. Мы должны созвать прием, чтобы войти в общество. Так принято.
Гарри незаметно скривился. Потом подумал: может, и Док придет?
Но сначала таинственный Док ему приснился.
Спать легли очень поздно: ждали Вернера после первого рабочего дня. А тот приехал лишь после девяти, усталый, но довольный. Все долго сидели в гостиной, пили чай с печеньем и слушали рассказы. Лагерь дядя хвалил: за порядок и дисциплину, не самую плохую еду для заключенных, систему поощрений.
«Что ж там за поощрения такие?» — лениво размышлял Гарри до тех пор, пока дядя не вспомнил про медицинский блок лагеря, чем вызвал его живой интерес.
После обсуждали прием офицеров с супругами и решили назначить его на следующую субботу. Дядя и тетя перечисляли приглашенных, но фамилия Снапе не прозвучала ни разу.
К себе Гарри поднялся в первом часу, уставший от чужих впечатлений, отчего-то недовольный собой и в растрепанных чувствах. Одна радость: живот больше не болел и не чесался, и когда Гарри размотал самодельную повязку, то обнаружил, что и краснота спала. Он скомкал полотенце и привычным движением засунул под матрац. Мелькнула вялая мысль: хорошо бы его использовать теперь по традиционному назначению, однако глаза уже закрывались, и, погасив свет, он рухнул в постель.
Во сне нахлынуло возбуждение. Он лежал на спине на столе в смотровой с яркими круглыми лампами на потолке. Пошевелиться не получалось, как будто руки и ноги были стянуты и пристегнуты тугими ремнями. Спустя миг до Гарри дошло, что он совершенно голый. Он задергался, пытаясь подняться, но ничего не вышло. В поле зрения вдруг появился человек, высокий мужчина в халате хирурга. Лицо разглядеть не получалось из-за бившего в глаза света.
— Лежи спокойно, — проникновенно сказал доктор и стал натягивать на руки белые медицинские перчатки, то сжимая, то растопыривая пальцы. Гарри догадался: это и есть Док по фамилии Снапе. Зачем он тут?
Док склонился над ним, сквозь ресницы Гарри увидел, что тот улыбается, а лицо остается в тени темных свесившихся волос, как у того мужчины с порнографической открытки. О, так это же он! Такие же руки! Правда, там он был без перчаток, но здесь же больница, так положено. Значит… значит, сейчас у них будет секс, как на той карточке. Но для этого Гарри нужно встать и облокотиться на стол. Он вновь рванулся и был остановлен теплой резиновой ладонью, проскользнувшей по голому животу. Возбуждение стало таким сильным, что Гарри застонал и выгнулся, закинув голову. А Док, Снапе, мужчина с открытки принялся гладить его, растирая на животе остро пахнущую мазь, и говорить на латыни, словно читая заклинания. Перчатка скользила по коже легко, как в растаявшем масле. Не понимая ничего из произносимого, Гарри выгибался в ответ на движения руки и разве что не скулил. В какой-то момент Док с силой надавил на низ живота, нагретая перчатка словно приклеилась, и Гарри яростно всхлипнул и затрясся в судорогах, кончая, как ему показалось, настоящим фонтаном...
…И резко сел в кровати, взмокший, со слипшимися волосами и с влажным пятном на простыне. Он еще чувствовал послеоргазменную дрожь и тяжелую истому внизу живота. Отдышавшись, Гарри вылез из постели, пошире отворил оба окна и высунулся в одно из них, жадно ловя свежий ночной ветер. Внизу все еще разговаривали тетя с дядей. Какая только чертовщина не приснится в такую духоту!
Гарри нашарил на столе очки, нацепил их и задрал голову. Сбоку висел широкий тусклый месяц, грозясь вот-вот стать ровно половинкой луны, а прямо над садом мерцали звезды. В Мюнхене звезд было меньше, но оно и понятно — яркие фонари, светящиеся вывески. Здесь, в Охау, где рано ложились спать, а об уличной рекламе и знать не знали, звезды усеивали небосвод от края до края. Гарри присмотрелся: если сейчас упадет хоть самая маленькая, можно попробовать загадать поскорее уехать отсюда обратно домой. В Мюнхене Гарри дважды видел, как падает звезда, но оба раза не успевал придумать желание.
Прошло две, три минуты, ничего не происходило. Он вернулся в кровать, лег поверх одеяла и вдруг почувствовал неудержимое желание раскопать в чемодане ту открытку с парочкой и получше рассмотреть мужчину. Но не стал.

***


После завтрака Гарри собрался прогуляться по Охау и найти обещанное «приличное общество», но задержала тетка с просьбой полить чахлые клумбы возле дома. Пока он копался в сарае, Дудли уже выкатил оттуда пыльную газонокосилку. Под ее стрекот Гарри прибивал струей воды землю и поглядывал по сторонам. Их новый дом стоял на отшибе. Слева, сразу за забором, густо росли дикие кусты, и было понятно, что вскоре ему и Дудли придется стричь ветки, чтобы заросли не пробрались в сад.
Через час, умывшись и переодевшись, Гарри вышел за калитку и задумался, глядя в спину уходящему брату. Идти с ним в парк культуры, чтобы стоять там и смотреть, как незнакомые ребята играют в «Бомбардиров», не хотелось. Поэтому он двинулся в противоположную сторону.
Под ногами прыгали воробьи, пахло цветами. В Мюнхене столько цветов Гарри видел разве что у городской библиотеки, а тут в каждом дворе были клумбы, вазоны, ящики. Цветы свешивались с подоконников, вьющиеся стебли с фиолетовыми и ярко-розовыми бутонами забирались по стенам домов и увивали калитки. Казалось, хозяйки домов соревнуются между собой за звание лучшей цветочницы, и Гарри не сомневался — тетка с азартом включится в эту игру.
Медленно проехал автомобиль, где-то в глубине улицы тренькнул велосипедный звонок, и снова осталась только тишина.
— Привет. Ты откуда взялся?
Высокий рыжий парень стоял, облокотившись на калитку, и тянул шею, высматривая что-то. Позади него был виден дом, довольно уродливый, надо сказать. Гарри стоял и удивлялся, как в таком аккуратном и чистеньком городке построили косоватый некрасивый дом. Потом спохватился, что парень еще ждет, и ответил:
— Я приехал вчера. Живу там.
Гарри невнятно махнул рукой туда, откуда пришел, но парень все понял без слов и закивал.
— Отец говорил, что приедет новый комендант лагеря. А ты его сын, значит?
— Племянник, но сын у него тоже есть, — улыбнулся он. Ему начинал нравиться этот парень. Он с первого взгляда казался общительным и веселым. Именно тем, с кем хорошо знакомиться, а уж он познакомит тебя с остальными. — Я Гарри, — и протянул поверх калитки ладонь.
— Рональд. Очень приятно, — ответил на рукопожатие рыжий и снова выглянул на улицу. — Да где она?.. — И на недоуменный взгляд Гарри пояснил: — Сестру встречаю. Автобус уже проехал, если не болтает с кем-то, значит, скоро придет.
— Откуда придет?
Рональд беспечно махнул рукой в сторону леса.
— Оттуда. Там остановка.
Гарри растерянно уставился на Рональда, но тот, казалось, не шутил и все смотрел в конец улицы.
— Так если остановка в лесу, может, встретишь ее? Вдруг там опасность или еще что-нибудь. Тут же лагерь рядом.
— Она сама ходячая опасность, — буркнул Рональд. — Слушай, кто будет связываться с капитаном команды гребли, а? — Но, видимо, не оправдавшись перед самим собой, вздохнул и вышел за калитку. — Ну пойдем.
Они уходили все дальше от нового дома Гарри, и мелькнула мысль: не заблудиться бы, он ведь даже адрес не догадался запомнить. А затем мелькнула еще одна.
— Парк культуры далеко отсюда?
— Тут все близко. Тебе зачем?
— Брат вчера там познакомился с какими-то ребятами. Говорит, играют в «Бомбардиров над Англией».
— Драко Шлимм, наверное?
— Вроде.
— Он, точно. И компания его.
— А ты, — спросил Гарри осторожно, — не с ними?
— Почему не с ними? — Рональд наклонился, сорвал травинку и сунул в рот. — С ними тоже. Только сейчас у меня, видишь, сестра.
И словно в ответ на это между деревьями мелькнуло красное, потом рыжее, и вот уже Рональда обнимает девушка в ярком платье. У нее рыжая коса, море веснушек, как у брата, и здоровенная спортивная сумка на плече, которую тот и не подумал забрать. Смотреть, как девушка таскает тяжести, Гарри не мог с детства: тетка живо научила его и Дудли забирать у нее из рук все, что весит больше дамской сумочки.
— Давайте я помогу, — он потянул на себя лямку сумки. Девушка тут же отвернулась от брата, с улыбкой оглядела его и, не колеблясь, передала сумку. Та ощутимо надавила тяжестью на плечо.
— У нас новенький и такой вежливый. Я Джерлинд, сестра вот этого неудачника.
— Линда!
— Ну еще скажи, что ты не стоял у калитки и не высматривал свою ненаглядную Германику.
— Линда!
— Германику? — Гарри чувствовал, что начинает путаться в новых именах и событиях.
— Моя девушка, — с гордостью ответил Рональд. — Готовится поступать, ты не поверишь, в Берлин, на юриста. Наверное, снова сидит в библиотеке.
— Его девушка она только в мечтах, — обжег Гарри ухо игривый шепот, и девичья щека на секунду прижалась к его щеке, а ладошка — к груди.
— Я тоже поступаю. В медицинский, — попытался свернуть с неловкой для Рональда темы Гарри. Да еще это касание смелой Джерлинд, кажется, было все же лишним. — Тоже готовлюсь. — И, вспомнив эффективную мазь загадочного врача, тут же спросил: — Вы знаете, кто такой Док?
— Док? — Рональд и Джерлинд многозначительно переглянулись. — Кто же не знает Дока? И ты скоро познакомишься.
Тот пожал плечами, и разговор потек дальше. Гарри узнал, что Рональд мечтает о работе в криминальной полиции, а Джерлинд еще целый год учиться в гимназии, и он будет смертельно скучным. Только летние спортивные сборы и спасают, и скоро снова нужно будет уезжать.
Так они дошли до дома. Джерлинд взяла с Гарри слово, что он как-нибудь обязательно зайдет на чай. А Рон предложил вместе сходить вечером в парк. Распивать с рыжей Джерлинд чай Гарри не собирался, а вот познакомиться через Рональда с остальными хотелось.
В парк он попал этим же вечером, но не с Роном, как планировал, а с его сестрой.
— Там тебя какая-то красотка спрашивает. Где подцепил? — в дом зашел запыхавшийся Дудли и тут же кинулся к графину с водой. Он считал, что шорты уместны только на ринге, всегда носил брюки и страдал от жары больше остальных. Залпом выпил стакан воды, подошел к Гарри, который, отодвинув занавеску, смотрел на калитку, и вытянул шею. Джерлинд сменила красное платье на синее и распустила волосы.
— Горячая девочка, точно тебе говорю, я таких сразу вижу. Ты не против, если я ее уведу?
Гарри был вовсе не против, но из принципа ответил:
— Только попробуй. Она моя,— и вышел. Дудли присвистнул вслед.
Джерлинд, до того ковыряющая пальцем краску на почтовом ящике, загадочно улыбнулась и протянула раскрытую ладонь. Гарри увидел ягоду земляники, подозрительно большую на его взгляд. Те, что он привык видеть, были раза в три меньше этой.
— Попробуй, она сладкая. Это мама выращивает. У всех тут цветы, а у нее земляника, — и, заметив, что Гарри не торопится брать, настойчиво добавила: — Ешь!
Пришлось есть, а потом незаметно вытирать рот и пальцы от липкого сока.
— Рональд занят, снова караулит свою ненаглядную Германику. А я свободна. Пойдем, покажу тебе парк.
Когда они дошли до угла дома, Гарри подумал, что напрасно не дал зеленый свет Дудли: глядишь, тот мог бы выбежать знакомиться. Яркие платья, смелость да теперь еще и земляника — такого напора он отчего-то побаивался.
Парком оказался огороженный невысоким чугунным забором кусок леса, в котором проложили асфальтовые дорожки. Густые кроны смыкались над головами, было прохладно и сумрачно. Кое-где попадались скамейки, однажды на тропинку выскочила черная кошка и унеслась в кусты.
— Ой! — смеясь, вскрикнула Джерлинд, остановилась и схватила Гарри за руку. Пришлось ускорить шаг и пройти первому, чтобы спасти девушку от плохой приметы и заодно освободиться от ее руки.
Парк казался безлюдным, и Гарри уже хотел предложить вернуться к выходу, как вдалеке послышались голоса.
Джерлинд привела его на спортивную площадку. Через плохо натянутую сетку четверо лениво перебрасывали волейбольный мяч. Двое — парень и девушка — лежали на траве, головами друг к другу, и читали каждый свою книгу. Еще трое, казалось, не занимались ничем — сидели на спинке скамейки, разговаривали, один следил за мячом.
— Джерлинд! Тебя отпустили с грядок? — крикнул кто-то насмешливо.
— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулась она, ничуть не обидевшись. — Смотрите, кого я привела.
Мяч стукнулся о землю, читающие одновременно подняли головы.
— Это Герхард Поттер, племянник нового коменданта лагеря, — представляла его Джерлинд. — Племянник же?
— Племянник, — подтвердил он, отвечая на рукопожатие крепкого круглолицего парня, похожего на Дудли. — Очень приятно, Винцент. Я — Гарри.
— Так это твой брат боксер? Он нам вчера демонстрировал технику. Впечатляет, — со спинки скамьи спрыгнул и подошел поздороваться светловолосый парень. — Драко Шлимм.
Гарри всмотрелся в него внимательнее: вот и ядро местного «приличного общества». Те двое с книгами оказались «парочкой», как успела шепнуть ему Джерлинд, Панси Паркинсен и Тео Нотт.
Оказалось, что Нотт когда-то учился в той же гимназии Вильгельма, что и Гарри, правда только в начальных классах и на два года раньше. Потом разговор перепрыгнул на университеты Рейха. Почти все были ровесниками, всех ждали вступительные экзамены. После разговор коснулся войны. И Гарри сам не заметил, как уже стоял перед сеткой, подавал мяч, смеялся шуткам Драко и гримасам Паркинсен. Кажется, приличное общество Охау приняло его.

Глава 3


Всю субботу тетка нервничала из-за назначенного на вечер приема. Обедали торопливо, под причитания, что никто ничего не успевает, хотя нанятая прислуга во главе с Дорой сбивалась с ног. Уйти в город тетя Петра тоже не позволила, потому что семью обязательно нужно было представить гостям. Дудли, наряженный в полосатый костюм, ныл, слонялся по комнатам и тайком таскал с накрытого стола ломтики ветчины. Гарри смиренно сидел в кресле у незажженного камина и разглядывал себя в зеркало: худой, лохматый, в душном костюме в клеточку, который совсем ему не шел.
К семи начали собираться гости — то и дело слышался шум подъезжавшего автомобиля. Надо же, пешком прийти никто не пожелал, хотя тут всего несколько улиц. Правда, Шлиммы прибыли откуда-то из пригорода, их дом был у самого подножия холмов, которые тут называли горами. Так рассказывал Дудли.
Высокие, светловолосые Люциус и Нарцисса Шлиммы производили впечатление особ королевской крови, не меньше. Нарцисса с высокой прической, Люциус — Гарри не поверил глазам и моргнул — с тростью с серебряным набалдашником. Он с надеждой посмотрел за их спины, но Драко с ними не оказалось. Гарри разочарованно вздохнул, молча наклонил голову, когда тетка представила его, и мысленно поежился от цепкого взгляда прищуренных серых глаз Шлимма. Нарцисса лишь светски улыбнулась и сразу отвернулась.
Прочие гости такого яркого впечатления уже не произвели: заходили, приветствовали выброшенной вперед рукой и толпились в гостиной. За столом Гарри и Дудли не сидели — Дора накормила их в кухне. Она то и дело вытягивала шею и прислушивалась, а если что-то слышала, то тут же бросала нож, салфетку или хлеб и мчалась на призыв Петры так, что однажды чуть не своротила буфет.
Прием шел своим чередом. Гарри торчал в холле, слушая разговоры взрослых. Мимо сновали нанятые на вечер официантки в передниках, таскавшие посуду и закуски. Дудли по-тихому смылся гулять. Гарри не успел: тетка взяла с него обещание, что, как только ужин завершится и наступит музыкальная часть, он пригласит чью-нибудь супругу хотя бы на первый танец. Скрипя зубами, он согласился. И за что ему эти танцы, если он их терпеть не может? Только и оставалось, что жевать кусок абрикосового мармелада, разглядывать издалека чужих жен да гадать, с которой из них выпадет вальсировать.
Ему не нравилась ни одна. Во-первых, это были почти пожилые тетки. Ну, может, лет по тридцать. Во-вторых, они были некрасивые: надутые, расфуфыренные, все как одна в идиотских платьях, которые им не шли. Разве что Нарцисса выделялась. Но к ней Гарри не надеялся даже подойти, не то что потанцевать.
Негромко играл патефон. В углу у окна шумно разговаривали офицеры, все в форме с иголочки. Гарри пытался вспомнить, кто есть кто. Вон тот рыжий, конечно, герр Уизерль, отец рыжиков Рональда и Линды. В низком чине, не особо разговорчив, помалкивает и много ест. Интересно, а почему он без жены? Громче всех кричит лысоватый тип в форме оберштурмбанфюрера, украшенной «мертвой головой», — значит, он из отряда по охране лагерей. Кажется, это Розенштокк. Вообще их, с «мертвыми головами», целая толпа. Дядины сослуживцы — Краббе, Лестранге, Гойле, Амикус Карофски с сестрой, повернутой на идее служить в СС. Вот только женщинам туда хода нет, разве что в лагерь надзирательницей.
Комнату пересек штурмбанфюрер -- блондин с жестким лицом, весь будто высеченный из камня. Он подошел к патефону, поменял пластинку и сделал звук громче:
— А теперь, извольте танцевать! — Его взгляд упал на Гарри. — Посмотрите, каков кавалер, не заставляйте его ждать, дамы!
Раздался смех, Гарри готов был провалиться сквозь паркет. Будь прокляты эти танцы, вечеринка и весь Охау заодно.
— Да что вы набросились на парня! — мелодично произнес за спиной женский голос. Гарри обернулся — к нему подходила стройная изящная брюнетка с копной кудрявых волос, кое-как заколотых и уложенных в башенку на голове. Черные глаза сверкали и смеялись. — Герхард… верно? Сколько вам лет? Шестнадцать?
— Девятнадцать… почти, — буркнул Гарри.
— Идемте танцевать! Плевать на них!
Деваться было некуда.
Гарри кружил в танце брюнетку, которая, к счастью, не приставала с вопросами, а лишь вглядывалась в лицо и слегка безумно смеялась, и с тоской озирался. Как бы смыться? Закончив танец, он галантно отвел даму к дивану и наконец выскользнул за дверь.
Дора стояла в холле с подносом, полным бокалов из-под вина.
— Поздравляю, — сказала она со смешком. — Лестранг к тебе прониклась. Теперь спасайся кто может.
— А кто она такая?
— Веселая вдова, — усмехнулась Дора. — Хочешь бесплатный совет? Беги от нее подальше. Она чокнутая. Ты хоть знаешь, кто ее обхаживает? Точнее, кого обхаживает она?
— Кого?
— Предшественника твоего дяди, бывшего коменданта лагеря Реддле. Его двинули куда-то на повышение, но он сюда наведывается.
— Ладно, — отмахнулся Гарри, поспешно переобуваясь, чтобы выйти наконец на свежий воздух.
На улице густел туман. Соседние коттеджи тонули в молочной пелене. Жара спала, на смену ей пришла прохлада. Заливались дрозды, заглушая долетавшие из окон музыку, обрывки смеха и разговоры. Гарри обогнул дом, прошел по влажной от росы траве, приметил в глубине сада высокое раскидистое дерево и решил влезть на него. Взобравшись, устроился на крепкой ветке, перевел дух и огляделся. Мимо, свиваясь в полосы, тек туман, огибая крыши домов и кроны деревьев. Еще выше плыла луна и заливала все голубоватым сиянием. Где-то на грани слышимости гудел самолет. Гарри поискал глазами, не увидел и понадеялся, что это не бомбардировщик. Ход военных действий он понимал плохо — Германию пока не бомбили, но все со дня на день ждали этого. И такое ожидание пугало и нервировало. Он посмотрел назад — заметил светлую ленту речки. Еще дальше, за рекой и полями, возносились прожекторы, ярко освещавшие стадион. Наверное, там шел матч. Хотя… а почему тогда так тихо?
С минуту Гарри напряженно вглядывался в ту сторону, и вдруг догадка прошила мозг: не стадион, нет. Это и есть лагерь!
Зачем только его устраивать рядом с городом?! Как будто приятно знать, что живешь по соседству с толпами неблагонадежного сброда. Хорошо ли их охраняют? Судя по разговорам «мертвых голов», которые ему удалось сегодня подслушать, побег практически невозможен. Да и какой смысл бежать: их сразу же найдут и отправят обратно. И незачем: в лагере нормальные условия.
В саду раздались голоса: похоже, офицеры натанцевались и вышли покурить и перевести дух. Гарри понял, что замерз, стал неуклюже сползать с дерева, сломал ветку и чуть не сорвался. Спрыгнув, он двинулся вокруг дома, чтобы не встречаться с гостями, и замер в кустах: на небольшом балкончике их гостиной стояли дамы и разговаривали. Он обреченно присел на каменный выступ фундамента. Сперва слушал без интереса: обрывки незнакомых имен, сплетни о слугах и чьей-то сестре, потом о Марии Уизерль, которая никогда не ходит в гости, потому что на ней многодетная семья и вечное хозяйство, а нанимать помощниц она почему-то не хочет. А потом прозвучала фамилия Снапе, и он весь обратился в слух.
— Скажите-ка, Клара, он ведь по женской части? — спрашивала Петра. Гарри сперва не понял, что она имеет в виду, и вдруг его осенило: Док, получается, гинеколог? Вот это да!
Клара, сухопарая супруга «мертвой головы», Мульцибера, пустилась такие подробности встречи с Доком, что у Гарри стали вянуть уши. «Ничего, — подумал он, — будущему медику брезгливость ни к чему».
— Дорогая, Снапе не врач, а волшебник. Когда я рожала Дитриха, акушерки повредили шейку матки так, что воспаление шло за воспалением. Пока Снапе не посмотрел и не вынес вердикт: поможет простое прижигание. Всего-то! И помогло! Уже год как перестала мучиться.
— Он сам сделал?
— Сам, даже медсестру не привлекал. В один момент. Говорю вам — виртуоз.
— У меня хронический аднексит, — сказала тетка. — Приступы просто ужасные. Может, стоит и мне…
— Конечно! — раздались сразу несколько голосов. — Снапе обязательно поможет. Он знает такие рецепты, о которых и в Мюнхене не слышали. Обязательно обратитесь к нему, фрау Дурслер.
— Так он пожилой, раз настолько опытный?
— Что вы! Ему не больше тридцати пяти.
— О, Док шикарный мужчина, — протянул хрипловатый голос, который, как опознал Гарри, принадлежал вдове Лестранг. — Невероятный…
— А где у него практика?
Гарри вытянул шею, но услышал только, как тетка воскликнула:
— Да что вы?!
— Ну и ничего такого. Когда речь идет о здоровье, все остальное не имеет значения.
Голоса уходили, втягивались в дом, дамы покидали балкон. Хлопнула стеклянная дверь, и Гарри поднялся.
Где этот загадочный Док принимает, он так и не понял. Наверное, надо полистать на почте городской справочник, а еще лучше — пройтись наконец по городку и почитать вывески, а то он так и не разобрался, где здесь что. Заодно найдет Снапе. А если нет, то можно выследить тетку, когда она к нему соберется. Не проблема.
В своей комнате Гарри первым делом заперся, выволок из-под кровати чемодан и, перевернув в нем все, нашел порнографическую открытку с парочкой. Выключил свет, разделся, залез под одеяло, накрывшись с головой, и включил карманный фонарик. В его неверном желтоватом свете мужчина на открытке как будто слегка двигался, дышал. Чем дольше Гарри вглядывался в его лицо, почти полностью закрытое свесившимися волосами, тем сильнее ему казалось, что Док именно такой. Белла Лестранг права: невероятный. Длинная худая шея, полуприкрытая волосами, простой строгий костюм, пиджак накинут на одно плечо и вот-вот спадет, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, открывая часть гладкой голой груди. И руки — о, эти сильные, но тонкие пальцы! Правая рука скрывалась в складках одежды женщины, а левая, лежащая на ее груди, была отлична видна. И Гарри, прикусив губу, с упоением разглядывал согнутые в костяшках пальцы, ладонь красивой овальной формы, худое изогнутое запястье, торчащее из слегка закатанного рукава. Вообще-то он понятия не имел, что следует считать эталоном мужской красоты, тем более, не мог бы объяснить, что такого в этих руках. Просто ему они безумно нравились. Возбуждали.
Он вспомнил свой недавний сон. Как Док это делал… гладил по животу и читал заклинания на латыни... Гарри выронил фонарик и сжал через трусы напрягшийся член. Что еще Док мог бы сделать? Мог бы взяться вот так… или даже вот так… Сжать ладонь. Еще сильнее. С силой провести по члену. Нет, не то.
Гарри перевернулся, согнул ногу, вжался в матрац. Да, вот так. А Док… он лег сверху всем телом. Тяжелый, теплый. У него расстегнутые брюки, пах прижимается прямо к ягодицам. О-о-о! И руки засунул ему под живот. И двигается, медленно, еще медленнее… и дышит в ухо. Сколько это длилось, сказать было невозможно. Гарри двигался сам, раскачивался вместе с воображаемым Доком, налегающим на спину, терся животом и членом о жесткий матрац и не хотел, чтобы это заканчивалось. На пике наслаждения, когда «Док» будто бы сделал несколько резких толчков пахом между его ягодиц, он зажал себе рот, чтобы не застонать на всю комнату, и перевернулся на спину. «Док» сполз ниже и коснулся члена губами. Какие у него губы? Твердые, упругие и горячие. В полном одурении Гарри нащупал рядом с собой открытку и прижал ее к паху, смяв и вдавив картонку в член. Словно «Док» втянул головку в рот и сжал губы. Изо всех сил прижимая к себе открытку, Гарри кончал и кончал в воображаемое горло, конвульсивно дергаясь и кусая губы. И наконец обессиленно свесился с кровати. Открытка была испорчена — изломана, смята и испачкана. Но она больше не нужна ему. Он найдет Дока и увидит воочию, живого и настоящего. И…
Приехали! Он вожделеет мужчину.
Как к этому относиться, было совершенно непонятно. Ладно, он подумает обо всем потом. А пока — спать. Гарри на ощупь вытащил полотенце, перепачканное мазью, вытерся. И уткнулся в него лицом. Теперь запах не казался больнично-едким. Наоборот, приятный смолистый аромат. И смешивается с запахами спермы, пота и теткиной отдушки для белья, напоминающей лосьон после бритья. Как будто он с Доком в сосновом лесу жарким днем — обнимает его и вдыхает… вдыхает…
Наутро солнце било прямо в раскрытое окно так, что хотелось немедленно залезть под кровать. Пол сотрясался: Дудли уже встал и тренировался со скакалкой.
После завтрака Гарри переоделся в легкие шорты и рубашку-поло, расстегнул воротник, тщательно зачесал волосы назад. Крикнул тетке, что идет гулять, хлопнул калиткой и двинулся вниз по Остенштрассе, стараясь держаться теневой стороны. Пекло так, словно не было ни влажной прохладной ночи, ни рассветного дождика. Лужи почти испарились, повсюду царила удушливая жара с запахом прелой травы и цветов. Вскоре он вышел на маленькую площадь с булькающим фонтанчиком, из крошечного бассейна пили голуби. Площадь со всех сторон замыкали торговые фасады: «Бакалея и булочная Йозефа Миллера», ателье, цветочная лавка, «Аптечный киоск Бертольда». «Киоск» представлял собой целый магазин с большими зеркальными окнами. Гарри нерешительно вошел, звякнув дверным колокольчиком, в полутемную прохладу, пахнущую лекарствами. Может, купить упаковку презервативов? Просто на всякий случай. Навстречу из-за прилавка поднялась сонная девушка:
— Здравствуйте. Вы приезжий? Я вас раньше не видела.
Он вздохнул и кивнул. Наберешь сейчас блестящих упаковок, а девчонка растреплет каждому следующему покупателю, что в город приехал малолетний ловелас. Чего доброго, и до тетки дойдет. Гарри помялся и выбрал бутылку лимонада.
Дальше улицы веером расходились в четыре стороны. Глотая холодную шипучку, он побрел наугад, внимательно оглядывая вывески. Ни на одной не было фамилии Снапе. Наконец впереди блеснула эмблема — кубок со змеей, Гарри ускорил шаг и увидел небольшой желтый коттедж с надписью на фасаде рядом с дверью: «Клинические дантисты Гранхеры». Дом утопал в цветах.
Гарри постоял, глядя в затянутые светлыми шторами окна. Зайти спросить о Доке? Но придется объяснять, с какой стати он бродит по городу в поисках гинеколога, — ведь не для себя же. Вдаваться в подробности своих планов на будущее не хотелось, а врать, что ищет для тети, опасно — такая ложь по закону подлости обязательно вскроется. Дверь вдруг распахнулась и выпустила девушку в платье в горох, темноволосую, с затейливо уложенными вокруг головы косичками. Она строго взглянула на Гарри шоколадными глазами и спросила, не на прием ли он?
— Нет, я так, гуляю.
Девушка закрыла за собой дверь.
— Я вас не знаю. И в городской мужской гимназии вы вроде бы не учитесь.
— Я только неделю назад переехал, — ответил Гарри. — Герхард Поттер. А гимназию я уже закончил в этом году.
— Германика Гранхер. Очень приятно. Я выпускница прошлого года.
— Здорово, — машинально ответил Гарри, вспоминая, где слышал это имя. Германику, кажется, упоминали брат и сестра Уизерли. — А вы Рональда знаете?
— Конечно, — фыркнула Германика. — Вы уже познакомились? И он уже успел что-то наболтать обо мне?
— Только то, что вы поступаете на юриста и что бываете в библиотеке… О, так, может, вы мне покажете, где она? Я тут пока ничего не нашел.
— Конечно, идемте прямо сейчас. Я как раз туда.
Они шли рядом и болтали. Германика предложила не церемониться и перейти на «ты», начала расспрашивать о Мюнхене. И вскоре Гарри чувствовал себя с ней так, будто они были знакомы с детства.
Библиотека в Охау оказалась небольшой — с Баварской Национальной даже сравнить нельзя. Выходящая углом на перекресток Шляйсхаймерштрассе и Мюнхенштрассе, она занимала двухэтажное здание с эркерами и высокой крышей. В прохладном зале толпился народ. Гладко причесанный парень в форме Молодежного союза вел через холл отряд шумных малышей в коротких штанах и высоких гольфах, судя по их виду, из начальной школы.
— Сейчас Неделя детской книги, — сказала Германика, глядя на них с улыбкой. Мальчик, замыкающий строй, помахал ей рукой. — Привет, сосед.
В читальном зале Германика сразу же села за стол и вытащила из сумки тетради, а Гарри встал в небольшую очередь к стойке библиотекарши. Продвигалась она неторопливо. Гарри стоял и крутил головой. Судя по всему, библиотека была и клубом: вот афиша кинофильма, сегодня будет «Еврей Зюсс». Гарри уже видел его и не остался в восторге: кричащая пропаганда. Висело объявление о цикле лекций на тему истории Третьего Рейха, другое сообщало о филателистической выставке в Малом зале. Над стойкой — портреты Гитлера и старика со втянутыми щеками.
— Не знаете, кто это? — спросил он у стоящей за ним девушки.
— А, это обер-бургомистр Охау. Он открывал нашу библиотеку.
Наконец очередь подошла. Смущаясь, Гарри протянул немолодой сухопарой библиотекарше, фрау Шпильц, если верить табличке, свой ученический билет и бумажку с названием книги: «Руководство к изучению акушерства» Эрнеста Бумма. Вчера, размышляя о Доке, он решил, что перед возможным знакомством с ним стоит немного подготовиться и почитать хоть что-нибудь по теме, чтобы не выставить себя совсем уж профаном. В конце концов, детскому врачу, которым собирался стать Гарри, такие знания могут пригодиться.
Фрау Шпильц скрылась среди полок и вскоре вернулась с большой книгой. Гарри радостно потянулся навстречу — принять заказ и расписаться в карточке — и тут его оттолкнули. Сбоку возник тип в мешковатом полосатом костюме, тяжело облокотился о стойку и, не глядя на него, сказал:
— Фрау Шпильц, мне как обычно: все новые номера.
Та кивнула, оставила книгу Гарри на столе и ушла обратно к стеллажам.
— Здесь очередь! — возмутился он.
Тип помедлил и повернул голову. Прищуренные черные глаза оглядели его с ног до головы, потом метнулись к «Акушерству» и сузились еще больше.
— Вы ошиблись, юноша, — процедил тип. — Занимательных картинок в этом издании нет. Вам туда, — он мотнул головой влево, — там стойка с журналами, в том числе и непристойными. Только, боюсь, вы еще не доросли. Попросите себе «Штрувелльпетера».
За спиной, где стояли какие-то девчонки, раздались смешки. Гарри задохнулся от изумления и злости.
— Вы… — начал он. — Вы не смеете меня оскорблять!
— Разве я кого-то оскорбил? — притворно удивился тип и ухмыльнулся, показав неровные зубы. У него было очень неприятное лицо — крючконосое, изжелта-бледное, изможденное, искривленное в ехидной гримасе.
— Вы влезли вперед меня… нас всех, — сказал Гарри, сдерживая гнев, — да еще и комментируете…
— Я из режимного объекта, — отрезал тип. — У меня нет времени стоять и ждать. А вам, бездельникам на каникулах, лишних пять минут в обществе книг и умных людей не повредят.
— Из объекта?! — Гарри широко раскрыл глаза, пытаясь понять, что происходит. Да ведь на этом типе не костюм, а лагерная роба — только такой слепой дурак, как он, мог принять ее за приличную одежду. Это заключенный! Как он здесь оказался, где конвойные?! Гарри резко обернулся — но никаких охранников в зале не было.
В это время вернулась фрау Шпильц с тремя журналами, и Гарри громко, с негодованием обратился к ней:
— Послушайте… библиотека что же, обслуживает законопреступников?
— Законопреступников? — прорычал тип, хватая журналы. — Придержи язык, гитлерюнге недоделанный! Сперва штаны надень!
— Ну-ка, тихо! — рявкнула Шпильц. — А вы… — она глянула в карточку, — герр Поттер, не лезьте, куда не следует. Есть приказ из Управления лагерей, и не вам тут заводить порядки.
У Гарри горели щеки. Не веря глазам, он глядел на типа, который ставил размашистые подписи в формулярах, злобно косясь на него. Через плечо была перекинута лямка холщового мешка, из него торчали стебли травы. Роба с выгоревшими синими полосами, как будто бы сшитая из матрасной ткани, болталась на нем, как на вешалке. Лохматые черные волосы — разве их не должны были остричь? Худоба, острые скулы — и это выражение в глазах, как будто их обладатель готов на убийство. Как можно таким вообще разрешать разгуливать по городу?!
Может, это капо — привилегированный заключенный? Дядя рассказывал о них. Но никогда Гарри не слышал, чтобы кто-то из капо шатался за пределами лагеря, где вздумается, и тем более являлся туда, где собираются приличные люди.
Тип вновь окинул его презрительным взглядом, выразительно кивнул на стойку с журналами, ухмыльнулся и двинулся к выходу. Гарри молча, кипя от негодования, глядел вслед, прижимая к груди «Руководство». Заключенный припадал на правую ногу и не мог идти быстро, хотя ему явно не терпелось исчезнуть. Гарри позлорадствовал: нога-то болит, небось, но тут тип скрылся за дверью, и он, торопливо расписавшись за книгу, выскочил следом, надеясь доругаться на крыльце, без свидетелей. Нельзя же не поставить зарвавшегося упыря на место!
Тип хромал вверх по Мюнхенштрассе, и поднявшийся ветер развевал полы его свободной робы и волосы. Гарри догнал этого колченогого в два прыжка и схватил за костлявое плечо. Тот немедленно вырвался и отшатнулся, поворачиваясь к нему перекошенным от злости лицом. В ярком солнечном свете оно казалось еще бледнее, а на носу стали заметны несколько темных веснушек. Симпатичности ему это не прибавило.
— Стойте, вы! — сказал Гарри решительно. — Мы не договорили!
— Я и не собираюсь с тобой говорить, — зловеще ответил тип и скривился: — Наци прилизанный.
Он шагнул было прочь, но Гарри заступил ему дорогу.
— Раньше за беспочвенные оскорбления я бы вызвал вас на дуэль, — выдал он, стараясь держаться с холодным достоинством. И добавил пренебрежительно: — Если бы, конечно, вы были ровня… а не преступный элемент.
— Тебе, щенок, не стать мне ровней и через двести лет. Отойди с дороги! — тип довольно грубо отодвинул его, и это взбесило Гарри. Намерение сохранять спокойствие полетело к чертям.
— Ах ты… «Рябчик»! Одно мое слово, и тебя сгноят в карцере, или попадешь прямиком на фабрику смер… — он захлебнулся словами и чуть не выронил книгу, потому что тип схватил его за воротник и дернул, едва не задушив.
— Свернуть тебе шею прямо сейчас? — процедил тип, стягивая ткань так, что жесткая кромка воротника врезалась в горло. — Раз тебе хватило идиотизма угрожать преступному элементу! — Он с силой оттолкнул его и захромал прочь.
Гарри глядел вслед и тяжело дышал открытым ртом. Потом отвернулся и двинулся в противоположную сторону.
Этот инцидент лучше забыть как можно скорее. Позорище!

***


Стыд и злость жгли душу. Гарри не меньше пяти раз переиграл в голове их ссору, каждый раз находя новые способы красиво и остроумно поставить упыря на место, но, увы, время не поворачивалось вспять. Он сам не заметил, как добрался до дома. У калитки Дудли разговаривал с удивительно страшненькой девушкой.
— Это Милли Булстроде, — представил Дудли, — ей тоже нравится бокс и Вилли Кайзер. Эй, а ты чего такой красный?
Едва кивнув девушке, Гарри метнулся к дому и взбежал по лестнице. Придурок, мямля, не смог ответить какому-то вшивому зэку! «Штаны подлиннее! — Гарри дернул штанины шорт пониже, — Глядите, какой внимательный выискался».
Пометавшись по площадке второго этажа, он ворвался в комнату Дудли и с силой ударил по висящей на крюке «груше». И еще раз. И еще. Он колотил «грушу» до тех пор, пока не заныли запястья и не заболели костяшки. Но зато стало легче.
Гарри уже смазывал остатками волшебной мази отбитую руку, когда тетка позвала обедать.
— Тетя, ты знаешь, что здесь есть библиотека? — начал он с главного, не замечая, что Дудли стащил из его тарелки кусок сосиски.
Тетя поставила хлебницу на стол и рассеянно взглянула на Гарри.
— Библиотека? Нет, не знаю. Думаешь, стоит заглянуть? Ты не видел там подшивок «Моденшау»?
— Дело не в журналах, тетя! Ты знаешь, кого я там встретил?
Но она посмотрела поверх их голов и, не дослушав, перебила:
— Вернер! Почему ты дома, что-то случилось?
— Все в порядке, дорогая, — вошедший в столовую дядя снял китель и повесил на спинку стула. — После обеда собираюсь в Мюнхен, у меня встреча с Томасом Реддле. Пообедаю с вами и поеду. Здравствуйте, мальчики.
Гарри, как раз в это время сунувший в рот ложку пюре, смог только кивнуть, а Дудли затараторил про Милли Булстроде, скорый день рождения, подарки и отчего-то про пикник.
— Вечером, дети, всё вечером. Положи мне картошки, дорогая. А это что, штрудель? Ты снова сама стоишь у плиты? Зачем я держу в доме служанку? Чтобы ты после не могла подняться с постели?
— Вернер, успокойся. Я себя прекрасно чувствую. Я же была у доктора, точнее, он был у меня. Тот самый, которого мне советовали Белла Лестранг и Нарцисса Шлимм. Он потрясающий, просто какой-то волшебник! Массаж, мази, режим питания. Я не сомневаюсь, что мне поможет его лечение.
Гарри навострил уши. Тетка говорит про таинственного Дока, чей дом сегодня не получилось отыскать. Того, который так нужен. Он был здесь, пока Гарри шатался по городу!
— Ну пока это твои фантазии.
— Все будет хорошо, милый. У него золотые руки. Кхм. Я хотела сказать, он умный, деликатный человек, врач высшей квалификации. Тот грубиян из Мюнхена и рядом не стоял. Дети, что вы замерли? Налить вам чаю?
— Мам, а что за врач-то? — Дудли подвинул чашку.
— Не твое дело. Дора, ну что опять?
Послышался звон, ойканье, и Дора с извинениями начала собирать рассыпанные чайные ложки. Одна из них залетела под стол, и Гарри нырнул под скатерть. Тетка вдруг замолчала, сосредоточенно наблюдая за ним, а потом задумчиво сказала:
— Вернер. А ведь он мог бы давать уроки Герхарду. То, что ему нужно для поступления. Скажем, два раза в неделю. Может, тебе пригласить его?
Гарри подскочил и приложился макушкой о столешницу так, что зазвенела посуда. Торопливо вылез из-под стола с ложкой в руке.
— Я готов хоть завтра. Дядя, ну пожалуйста!
Вернер положил салфетку и поднялся:
— Вечером решим. Пусть учит, мне не жалко. Сколько с меня содрал проныра Эгельшенке, хоть на этом сэкономим.
Дядя уехал. Гарри так поразила мысль, что чудесный доктор будет заниматься с ним бесплатно, от чистого, так сказать, сердца, что совершенно позабыл инцидент в библиотеке.
Вечером дядя сообщил, что первый урок назначен на послезавтра, на десять утра. Весь свободный день Гарри промаялся в ожидании. Было пасмурно, но тепло, оттого темный платок на снующей туда-сюда Доре смотрелся очень странно. От скуки и безделья Гарри потащился с ней на задний двор и там, сидя на пустом ящике, подавал ей прищепки, пока она вешала белье.
— Зачем ты его надела?
Дора бросила взгляд на окна коттеджа.
— Да так…
— Ты что-то скрываешь, покажи. Может, ты остриглась наголо? — поддел ее Гарри.
— Ну тебя, — она в шутку хлестнула его по ногам мокрой простыней и чуть стянула платок назад. — У меня вот что, только не говори фрау Дурслер, пожалуйста.
Волосы под платком оказались розовыми.
— Как у тебя это получилось?!
— Ошиблась с краской. Бывает.
Гарри решил не думать о том, чем эта девушка покрасила себе волосы.
— Дора, расскажи про Дока, ну, про того, чью мазь ты мне дала. У меня завтра с ним первый урок, — не удержался и похвастался он.
Дора уронила чистую простыню в пыль и даже не заметила этого, смотрела на него во все глаза:
— Да ты что?!
— Дядя с ним договорился. Какой он? Не слишком строгий?
— Договорился? Не слишком строгий? — Дора хлопала глазами. — Да ты ничего про него не знаешь!
— Чего я не знаю?
Она звонко рассмеялась, но тут же опасливо зажала рот рукой:
— Ничего тебе не скажу, увидишь сам. А увидишь, долго не забудешь. Я, так и быть, принесу вам кофе. Хочу посмотреть на тебя во время вашего урока!
Все еще смеясь, Дора унеслась перестирывать испачканную простыню, а Гарри, пожав плечами, поднялся с ящика. Пора начинать готовиться к первому уроку.

Глава 4


Назавтра Гарри к десяти часам утра извелся до крайности. Навел порядок в комнате, принял душ и три раза зачесал назад влажные волосы. Волосы высыхали и торчали во все стороны, но он упорно добивался той идеальной прически, которой щеголял Драко Шлимм.
Потом долго стоял перед шкафом и разглядывал одежду на вешалках. Выбор был не слишком велик, но все же... Выглядеть нужно строго и сдержанно, чтобы сразу произвести хорошее впечатление. Хоть он полночи и перечитывал учебники по анатомии и биологии, но внешний вид тоже имеет значение. Может быть, надеть брюки в клетку? Но на улице почти тридцать градусов. А ведь вчерашний гад из библиотеки намекал на его шорты. «Штаны надень!».
Гарри закрыл скрипучую дверцу, посмотрел на себя в зеркало и решил, что шорты подойдут, тем более, если не вставать из-за стола. Он поправил воротничок на поло, подтянул носки и еще раз причесался. Подумал и выровнял стопку книг на столе. Казалось, он был готов ко всему.
И встрепенулся: внизу, в холле, раздался звонкий голос Доры, и следом заскрипела лестница на второй этаж. Она скрипела странно, неравномерно: то тише, то громче. Гарри помедлил у двери, прислушиваясь к странным звукам, а потом улыбнулся и распахнул дверь.
Перед ним стоял упырь из библиотеки. Тот самый, который унизил его перед всеми, обсмеял! Он и сейчас смотрел так, словно готов был испепелить взглядом. И неважно, что на нем сегодня человеческая одежда — какие-то странные короткие брюки и неопределенного цвета рубашка. Заключенный из лагеря, без охраны, в доме приличной семьи! Внизу женщины — тетя и Дора, и этот опасный тип может что-нибудь сделать с ними. Нужно срочно что-то предпринять!
— Убирайтесь вон! Как вы посмели войти?! Это дом коменданта лагеря!
Человек криво усмехнулся и прохромал мимо него в комнату.
— Да ноги бы моей не было в этом доме, если бы не приказ этого самого коменданта.
— В каком смысле — приказ? Зачем вы тут? Да кто вы вообще такой?
— Профессор Снапе к вашим услугам, — осклабился человек, глядя с отвращением, и вдруг ухмыльнулся: — Говорят, вы меня очень ждали.
Гарри задохнулся от возмущения:
— Кто говорит? Клевета! Вас я точно не ждал.
Не обращая внимания на оправдания, Снапе схватил «Руководство к изучению акушерства», не глядя полистал и отбросил на стол.
— Признайтесь, взяли издание ради картинок?
— Каких еще картинок?
— Тех самых, каких же еще. Вот, например, страница триста девяносто четыре, гляньте.
— Что за гадости вы говорите? Вы же сами доктор, — Гарри произнес это и сам себе не поверил. — Я собираюсь лечить людей, а не рассматривать картинки.
Снапе посуровел:
— Ах, лечить? Тогда назовите общую характеристику и классификацию гормонов. Молчите? Возрастные периоды женщин? Организация гинекологической помощи в Германии? Ну, я жду.
— Я... не знаю.
— То есть, этот учебник вы даже не открывали? — он кивнул на «Акушерство».
— Открывал! Но я не помню. И я не собираюсь становиться акушером. Это… для общего развития, как педиатру. Но я еще даже не поступил!
— И не поступите, если будете так халатно относиться к учебе. Что вы стоите? Садитесь! Записывайте!
От обиды дрожали руки, ручка то и дело рвала бумагу. Гарри записывал за Снапе и не видел строчек. Не осталось ни зрения, ни слуха, одна только ненависть. Этот тип снова над ним издевается, нарочно задирает. Нужно сказать дяде и категорически отказаться от занятий с ним. За что его только тетка хвалила?
— Остальное изучите самостоятельно. Больше времени нет, мне пора, а ваша голова слишком пуста.
Хлопнула дверь. Снова неравномерно заскрипели ступеньки, сильнее, слабее, снова сильнее. А Гарри сидел за столом, словно оглушенный, и с трудом приходил в себя. Вот такие уроки у него теперь будут всегда? Ни за что! Лучше не поступить, или стать фельдшером, или вообще санитаром, все равно кем, только бы не видеть больше эту бледную, страшную рожу. Прекратить насмешки. Гарри осознал, что мнет и рвет то, что надиктовал ему Снапе. Ну и хорошо. Все равно это ему больше не пригодится.
Он тихо вышел из комнаты, спустился в холл, постоял, сжимая и разжимая кулаки. Сейчас бы снова помогла груша Дудли, но брат в комнате, а лупить при нем да объяснять зачем — не хочется.
Незаметно Гарри выскользнул из дома, быстрым шагом дошел до сарая и дернул дверь. Где-то здесь он по приезду свалил удочки. Если их найти и стащить из столовой кусок хлеба, можно убраться от всех подальше на речку и порыбачить. Посидеть у воды, успокоиться. Свет едва проникал в небольшое окно под потолком. Гарри копался в хламе прежних хозяев коттеджа, отбрасывал садовый инвентарь, какие-то тряпки, ведра. Наконец нашел удочки — и понял, что в таком взвинченном состоянии точно не сможет вдумчиво и аккуратно распутать лески. А кто знает, удастся ли потом купить здесь все нужное.
Гарри поставил удочки в угол и пригляделся к вещам у дальней стены. Там стоял велосипед. Точно, велосипед!
Он выкатил пыльный «Велтадлер» на улицу и пощупал колеса. Конечно, сдутые. Через десять минут поисков в сарае нашелся и насос. Наконец Гарри, вихляя, выехал на дорогу.
Если чертов Снапе похромал к лагерю, значит, нужно ехать в другую сторону, к реке. Гарри все быстрее крутил педали, шуршали шины, в лицо бил ветер, и всё снова стало почти хорошо, как вдруг впереди мелькнула фигура в черных брюках и серой рубашке. Черт! Не дай бог увидит!
Гарри запаниковал, закрутил головой, затем рулем, съехал на едва заметную тропинку, ведущую в сторону леса, и через десять метров довольно крутого спуска внезапно въехал в песок. Велосипед увяз, и, не успев спрыгнуть со слишком высокого для него сиденья, Гарри свалился, пребольно ударившись коленом о некстати подвернувшийся камень.
«Я теперь как Снапе», — угрюмо думал он, хромая на правую ногу и толкая велосипед к дому.

***


Вернер сидел за столом в своем кабинете и разглядывал мнущегося у дверей Гарри.
— Я не понимаю — ты учиться в университете хочешь или нет? — спрашивал дядя.
— Конечно хочу.
— Тогда почему не желаешь нормально подготовиться? Снапе мне заявил, что не будет учить такого неспособного абитуриента. Что ты выкинул? Что за штучки?
— Да потому что он не учитель! Это какой-то мерзкий «рябчик», который позволяет себе слишком много.
Дядя стукнул ладонью по столу, и Гарри умолк. Тетка, которая сидела у окна и просматривала счета, поморщилась.
— Давай договоримся так, Герхард, — сказал Вернер. — Ты мой племянник, живешь с нами, и я несу ответственность за тебя перед страной и самим собой. И если у меня есть возможность дать тебе лучшее…
— Ну какое лучшее, дядя! — застонал Гарри и плюхнулся в кресло. — Почему нельзя нанять нормального профессора, почему я должен слушать какого-то арестанта?
— Снапе — лучший врач не только здесь, но, может, и во всем Мюнхене, — заметила тетка.
— Тогда почему он в лагере, такой распрекрасный? — спросил Гарри, которому осточертело в сотый раз слушать, какой Док хороший врач.
— Не справился со своими морально-этическими понятиями о профессии, — буркнул дядя. — Еще год назад он практиковал в клинике Швабинга, если тебе это о чем-нибудь говорит.
Еще бы! Одна из лучших больниц в стране. За что же его оттуда выперли в лагерь?
— И там он не раз доказал свою преданность Рейху.
— Так за что его взяли? — повторил Гарри.
— За неуместные протесты, — отрезал Вернер. — Тебе-то какая разница? Его знания от этого не иссякли, и он сумеет вложить их в твою голову. Надеюсь.
— Он капо? Обер-капо? Почему он шляется по всему городу, а не сидит в бараке?
— Во-первых, чтоб я больше не слышал этих твоих «шляется», «рябчик» и прочего словесного мусора. Изволь выражаться, как приличный человек, сколько раз тебе об этом напоминать?
Гарри нетерпеливо кивнул.
— Во-вторых. Капо? Я бы так не сказал, — задумался Вернер. — Снапе у нас на особом счету. Конечно, он заключенный и обязан подчиняться режиму, например, являться на перекличку. Не явится — считай, побег. А так… он работает в медблоке, получает какую-то зарплату… само собой, не в марках, а в лагерных знаках, может тратить их в кантине. Кормят его более или менее нормально. Пайка больше.
— Но за что ему такие вольности? — упорствовал Гарри. — Я вот его в библиотеке встретил, ходит по городу, как свободный. Это нормально?
— Так он наблюдает жен и дочек во всем Управлении как личный врач, — вмешалась тетя Петра. — Вот и создают ему условия, берегут. Я сама обеими руками за то, чтобы Снапе имел возможность лечить. Ты ведь и сам планируешь стать врачом, должен понимать, что такое надежда вылечиться. Снапе для тебя просто находка. Я была бы счастлива, учи он тебя в университете, но пусть хоть так. У тебя благородное, хорошее стремление, и судьба тебе подбросила лишний козырь.
— Ага, только этот козырь считает меня безнадежно тупым, — привел Гарри последний довод, чувствуя, что сдает позиции. — Сказал, что у него нет времени, что у меня пусто в голове, и хлопнул дверью. Он меня сразу возненавидел.
— Ну, брось, — сказала тетка, убирая бумаги в ящик стола. — За что ему тебя ненавидеть? — Гарри не ответил. — Он тебя и не знает. Но, надеюсь, узнает.
— Да куда он денется, — усмехнулся дядя. — Ладно, Герхард, свободен, иди ужинай.
— Ладно, — сказал Гарри, вставая. И, уже закрывая за собой дверь кабинета, услышал, как дядя сказал тетке:
— И не могу же я выпустить из поля зрения парня, который лазил моей жене под юбку.
Та что-то воскликнула в ответ, но Гарри не разобрал слов.

***


День рождения Дудли решили отпраздновать на свежем воздухе — в парке культуры на берегу речки. С утра брат был в приподнятом настроении: мать испекла его любимый торт со сливками, а отец, перед тем как уехать на работу, вручил дорогущий билет на боксерскую игру его кумира Вилли Кайзера. Бой пройдет в Берлине в августе, и Дудли отправится туда один.
— Заодно запишусь на экскурсию на «Аллкет», — ликовал он. — Увижу, как собирают танки для Панцерваффе.
На праздник приглашены были все, с кем Гарри успел познакомиться. Компания собралась большая, и Дудли раздувался от гордости, принимая поздравления и подарки. Угощение заказали в ресторане — на автомобиле доставили складную мебель, холодные закуски, напитки, сладости и фрукты. На широкой поляне в тени дубов расставили столики, в речку опустили ящик с шампанским.
Драко Шлимм вручил Дудли пластинку из своей суперколлекции — любовные шлягеры Илзе Вернер. Рональд и Джерлинд притащили огромную коробку пирожных, которые напекла их мать, — и Дудли заурчал в предвкушении, заглянув под крышку. Надарили ему и конфет, и книг, кто-то вручил брелок с перочинным ножом, сам Гарри преподнес брату боксерские перчатки «Гебрюдер», на которые копил карманные деньги половину весны, и зашипел в его медвежьих объятиях. Герман Лангботтом, который невесть как прибился к их компании, вручил Дудли перевязанную лентой коробочку и букет цветов, чем вызвал у всех громовой смех. Красный как рак, он быстро отошел в сторону и старался не попадаться на глаза имениннику. Миртл, очкастая девчонка с кислым лицом, соседка Германики, подарила томик каких-то дурацких стихов, глядя при этом на Гарри. Словом, было весело.
Среди ребят крутился мальчишка лет двенадцати в форме юнгфолькс и неустанно щелкал затвором громоздкого фотоаппарата.
— Это Клаус Криффер, — сказал подошедший Рональд. — Наш юнкор городской газеты. Всюду свой объектив сует!
Пока солнце стояло высоко, играли в тройную лапту, в колышки, немного в волейбол, с визгом и хохотом гонялись друг за дружкой по парку. Криффер бегал следом, щелкал затвором, без конца прося замереть и попозировать. Наконец он всем надоел, и его прогнали домой.
С наступлением сумерек собрались на поляне, и было решено разжечь костер.
Огонь уютно потрескивал, дым быстро разогнал комаров, и можно было сидеть на траве, глядя на пламя, и ни о чем не думать. В темной чаще что-то зашуршало, и Джерлинд, вздрогнув, тут же прижалась к Гарри.
— Что, Уизерль, душа в пятки? — хмыкнул Драко. — Бууу! Смотри, кусты шевелятся!
Все посмотрели в ту сторону, а потом, как по команде, куда-то вверх.
— Что такое? — спросил Гарри.
— На том склоне стоит замок, — показала Джерлинд. — Его сейчас не видно, но только что там мелькал огонек.
— Говорят, там видят призраков, — негромко и серьезно сказал Нотт, и Панси Паркинсен схватила его за руку в притворном испуге. — Честное слово!
— Ты сам видел? — привязался Шлимм. — А если не видел, так и не болтай. Мы каждый день мимо проезжаем — там никого нет.
— Призраки просто так не заводятся, — заметил Гойле, — может быть, там сокровища зарыты. А от вашего, Шлимм, вонючего авто все привидения прячутся. К ним надо идти пешком. И ночью.
Все таинственно помолчали. Гарри подумал, что неплохо было бы прогуляться однажды к замку.
Мульцибер включил принесенный из дома радиоприемник на батарейках, и какое-то время, потягивая шампанское, они слушали сводку о продвижении германских войск вглубь Советского Союза.
Тихо сидящий до этого Герман Лангботтом заметил:
— Гитлер, конечно, неординарная личность, и идея тысячелетнего Рейха — грандиозный замысел, но зачем завоевывать весь мир?
— А как иначе? — возмутился Драко. — «Мировое господство или крах», учил в школе? Думаешь, все сами придут и сдадутся на милость победителя? Если бы! Знаешь, Лангботтом, сей лучше цветочки и не лезь в большую политику. «Сельский год» по тебе плачет, не хочешь поучаствовать?
— А я и собираюсь, — вспыхнул Герман. — В сентябре поеду в Тюрингию, на виноградники. Хочу все руками пощупать.
— Лучше бы ты девчонок научился щупать, — хмыкнул Гойле, и все опять покатились со смеху.
Гарри помалкивал: ход войны оставался для него загадочным, о нападении Германии на СССР он услышал вчера только потому, что дядя возбужденно обсуждал это с кем-то по телефону.
К счастью, парни громко заспорили о девушках, и от Германа отцепились. Обсудили киноактрис, эстрадных певиц, на этом кандидатуры красоток закончились, и все одновременно замолчали.
— Лучше скажите, кто смотрел фильм про педерастов? — вдруг выдал в тишине Краббе.
Гарри затаил дыхание. Он понятия не имел, что есть такие фильмы.
— Ты про «Михаэля»? — хмыкнул Драко. — Я смотрел, смеялся, как никогда.
— Это серьезное кино, — сказала Германика. — Строго по Фрейду…
— Ой, да плевать на твоего Фрейда. Слезливый бред! И как додумались такое показывать?
— Кто-нибудь из вас встречал педераста? — спросил Нотт. — А ну признавайтесь!
— Они на свободе не ходят, — сказал Драко.
— Один ходит, — хрюкнул от смеха Мульцибер. — Все его видели, наверное. Хромой.
Гарри застыл.
— Снапе? — громко спросил он. — Заключенный доктор? Он еще и этот… педераст?
— А кто ж еще, с такой-то мордой? Ты что, уже с ним познакомился? — засмеялся Нотт. — Поздравляю. Он тут нам всем надоел до невозможности, теперь и за тебя возьмется. Любитель повоспитывать подрастающее поколение. Небось бывший преподаватель.
— Гарри с ним поспорил немного в библиотеке, — улыбнулась Германика. — Ничего страшного. И никакой он не педераст, не выдумывайте.
— Мне дядя его привел для подготовки. Я же на медицинский поступаю. Ну и вот. Прямо с доставкой на дом, представляете?
— Ну ты попал, — протянул Гойле. — Он из тебя душу вытрясет.
— Не вытрясет, — сказал Драко. — Поймаем и сами из него вытрясем все, что захотим. Он бесправная сволочь, и нечего перед ним тушеваться. Ясно, Поттер? Не тушуйся!
— Постараюсь, — пробормотал Гарри, жалея, что заговорил о Доке.
— Давайте лучше споем, — предложила Джерлинд, явно уловив перемену в настроении Гарри. Он подумал, что ее сейчас все поднимут на смех, но, к его удивлению, идею подхватили. Через минуту все слаженно тянули молодежный гимн, и Гарри тоже стал открывать рот, чтобы никто не заподозрил его в нежелании петь. Гимн закончился, и Дудли предложил поймать в радиоприемнике музыку и потанцевать вокруг костра.
Из динамика неслась «Лили Марлен», Гарри танцевал с Джерлинд и слушал ее болтовню, а сам думал о Доке. Эта странная личность занимала все его мысли, и выгнать его из головы никак не получалось. Зачем, зачем они о нем заговорили? Зачем сказали, что Док — педераст? Так это или нет, в конечном итоге, неважно, но игру воображения было уже не остановить. Гарри чувствовал, что попал. С фантазией у него проблем никогда не было, а тут такая тема.
Из темноты послышался голос, звавший кого-то. В круг света от костра вдруг вошла грузная пожилая дама, и раздались приветственные крики:
— О, фрау Лангботтом!
— Добро пожаловать к нашему огоньку!
Звучали они вроде бы и добродушно, но слышалась в них насмешка. Дама выглядела странно: одетая в нелепые многослойные юбки, в огромной шляпе, которую венчало чучело орла, держащего в когтях свастику. Что за пугало?
— Герман!!! — голос у нее был выдающийся. — Внук! Ты где?!
— Ба, ну чего ты? — Герман материализовался у костра, подошел к даме и взял ее под руку. — Я же сказал, что приду к десяти. Не надо меня разыскивать!
— Ты еще юный и нуждаешься в контроле, внучек, — гудела старуха. — Пошли домой.
Герман наскоро помахал всем, прощаясь, и был утащен в темноту. Стали собираться и остальные.
Драко сообщил, что у входа в парк его ждет автомобиль с шофером, и предложил подвезти Гарри и Дудли. Дудли обрадованно согласился и принялся сгребать в кучу подарки. Потом сердечно прощался с Гойле и Краббе, с которыми, кажется, близко подружился, и заручался их обещаниями прийти в гости. Гарри сказал, что проводит Джерлинд и ее брата и, не дожидаясь ответа, быстро пошел вперед, догоняя Уизерлей. Садиться со Шлиммом в машину и выслушивать очередные расовые бредни не хотелось.
Хотелось в одиночестве пройтись по темным улицам, где заливались дрозды, и подумать о Снапе, который совсем не похож на педераста.

***


А профессор мюнхенской клиники Альбус Бруммер совсем не был похож на врача. С аккуратно подстриженной белой бородой, в костюме, с массивными часами на запястье, он напоминал, скорее, фабриканта. Успешного, довольного жизнью дельца.
— Вы знаете, почему вы здесь, Герхард Поттер?
— Нет. И мои родные до сих пор не знают, что я здесь. Они волнуются, нужно предупредить их…
— Они в курсе, я только что телефонировал герру Дурслеру. И он не против вашего здесь пребывания. Мало того, он его оплатит.
— Да?.. — Гарри обмяк на стуле. Продержаться эти ночь и утро ему помогала только мысль о том, что рано или поздно удастся дозвониться домой, объяснить, что произошла ошибка, и вера в то, что дяде будет совсем несложно вытащить его отсюда. А тот, получается, знает, что Гарри здесь… и не торопится?
— Так вы догадываетесь, почему оказались в нашей клинике?
— Нет. Я в полном порядке.
— Вы заблуждаетесь, юноша. Думаете, если у вас на месте руки-ноги и не болит желудок, вы здоровы? — Бруммер резко подался вперед, и Гарри от неожиданности едва удержался, чтобы не отклониться назад, подальше от внимательного взгляда. — По-вашему, связь с мужчиной, сексуальная связь, я имею в виду, — это нормально, это признак здоровья? Нет, молодой человек. Не нормально и никогда не было нормальным! Так считаю я, поколения врачей до меня, немецкий народ и ваш дядя в частности.
— Это неправда, вы ошибаетесь, — Гарри постарался сказать это твердо, но голос все-таки дрогнул, и Бруммер заметил.
— Я буду очень рад ошибиться, герр Поттер. Небольшое обследование, и, если все в порядке, я принесу вам свои извинения и немедленно отпущу домой. Сигнал поступил, и я не могу его игнорировать. Вы же не хотите переехать отсюда в лагерь?
— Какое еще обследование? Какой сигнал?
— Не волнуйтесь, это быстро. Немного неприятно, но ведь вам важно, чтобы с вас сняли все подозрения и отпустили к родственникам? Ваш врач, Марк Нейр, скоро подойдет и все вам объяснит.
Через час Гарри сидел на кровати, морщился и вздрагивал, стоило вспомнить, в чем заключалось то обследование. Он очень старался говорить уверенно, держаться с достоинством, контролировать дыхание и смотреть на россыпь порнографических открыток как можно равнодушнее. Он еще думал, что можно выкрутиться, когда его попросили раздеться, осмотрели со всех сторон, когда этот Марк Нейр взял двумя пальцами его член, обнажил головку и быстро, но больно взял мазок. Но когда он попросил повернуться, наклониться и раздвинуть руками ягодицы, Гарри понял, что все его вранье сейчас вскроется. Поймет, увидит, не дурак же он, и все, что можно попытаться сделать, — наврать, что он все равно не был ни с кем. Раз он и так уже для всех больной извращенец, стоит сказать, что он просто экспериментировал с чем-нибудь… подходящим по размеру. С теннисной ракеткой, например.
Ведь он действительно когда-то пробовал, пусть и не таким радикальным способом.

***


В новом доме, в комнате под крышей, жаркими летними ночами было душно. От клумбы под окном пахло ирисами и лилиями, стрекотали сверчки. Тело покрывалось испариной, и Гарри, сбив тонкое одеяло в ноги, крутился в кровати, не понимая, хочется ему пить, в туалет или чего-то еще. Дудли уже храпел за стенкой, а к нему сон так и не шел. Гарри вспоминал пикник, разговоры, лица. Пушистые волосы Джерлинд, странную Миртл, которая не спускала с него глаз. Щеголя Драко, который за весь день сумел не помять и не испачкать форменные брюки. И то, как он смотрел на Гарри при разговоре о привидениях… Хотя нет, во время разговора о том фильме про педерастов он смотрел еще внимательнее.
Неужели подозревает? Но… Гарри не в чем подозревать — он тоже говорил про Снапе, как все. Конечно, они просто глумились над этим Доком. С таким лицом и поведением немудрено, что тебя в спину будут называть педиком. А вдруг все же правда? Вдруг этот хваленый Док с золотыми руками упрятан в концлагерь как раз за это? Может, он этими самыми руками трогал какого-нибудь мужчину.
Мысли вернулись к недавнему уроку. Что он говорил про «Акушерство»? Ради картинок? Что там такое, на странице триста девяносто четыре, Гарри не помнил. Включив фонарик, отыскал книгу, пролистал и вгляделся в иллюстрацию.
Под заголовком «Сoitus» совокуплялись мужчина и женщина, причем у женщины было такое выражение лица, словно ей до чертиков надоели и сам акт, и партнер. Гарри, не отрываясь, глядел на картинку — так долго, что ему начало казаться, будто фигурки двигаются. Мало того, показалось, что под мужчиной не женщина вовсе. Это парень запросто раздвигает ноги и позволяет вот тому, который сверху, проникать в задний проход. Гарри глубоко вздохнул. Звучит кошмарно, но почему тогда это не кажется таким уж противным? Под окном пронзительно вскрикнула ночная птица, вспугнула робкие, но будоражащие мысли.
Гарри захлопнул книгу, погасил фонарик и лег в постель. Быть гомосексуалистом опасно, но хотя бы подумать об этом в тишине и темноте можно? Неужели им настолько хочется противоестественного секса, что они готовы рисковать здоровьем и свободой? И если ощущения того, кто сверху, Гарри более или менее мог себе представить, то что чувствует тот, кто подставляет зад, вообразить не получалось.
Что если попробовать? Палец тоньше члена. И если удастся раздобыть презерватив, то Гарри готов на эксперимент. В конце концов, все известные врачи ставили опыты на себе. Он готов повторить их путь. Нужно обязательно узнать, каково это — быть гомосексуалистом, и если в этом нет ничего хорошего, переключиться полностью... да вот хотя бы на Джерлинд.
На следующий день Гарри распутывал поливальный шланг, когда его поманил Дудли. Выглядел он одновременно решительно и растерянно.
— Ты знаешь, что отец ездит в город по воскресеньям? — спросил он, протирая тряпкой газонокосилку.
— Знаю. А что?
— А то, братишка. Хватит нам киснуть. Нас ждут великие дела. Краббе и Гойле обещали веселое приключение в следующее воскресенье. Пять километров через лес, и мы у лагеря. А там что-нибудь придумаем.
— Что именно?
Гарри не нравились туповатые Краббе и Гойле, и от их затей он не ждал ничего хорошего.
— Ну-у… в лагере есть бордель? Слышал?
— Бордель? Да ладно!
— Серьезно. Если дать на лапу блокфюрерам, мы все сможем там поразвлечься. Я так вот не против, у меня уже яйца звенят, Паркинсен и Булстроде даже близко к себе не подпускают, а эта рыжая вообще чуть глаза не выцарапала.
— Дядя же узнает — убьет, — не зная как реагировать на откровения брата, сказал Гарри.
— Не узнает. Винцент там постоянный клиент, все под контролем, у всех рот на замке.
Гарри покачал головой:
— Это без меня, я не хочу.
— Не хочу-у, — передразнил Дудли, — не братец, а баба какая-то, — заключил он, отходя и включая газонокосилку. А Гарри открутил кран и долго смотрел, как струя воды бьет в сухую землю и скатывается шариками пыли. Если бы Дудли только знал, что он задумал, то не сомневался бы насчет «бабы».
Гарри точно знал, что презервативы у Дудли есть, но искать их в комнате брата было опасно. Он понятия не имел, где тот их прячет. А вот дядя хранил запас уже много лет в одном и том же месте — в шкафу под стопкой постельного белья. Осталось дождаться, пока тетка отойдет от спальни подальше, и стянуть один. Та, как назло, именно сегодня чувствовала себя неважно и лежала в кровати. Положение спасла Дора — на кухне с оглушительным звоном разбилась посуда, и тетка резво подскочила. Свои драгоценные сервизы она бы спасала, даже будучи при смерти. Пока тетка громко отчитывала Дору, Гарри, торопясь и волнуясь, копался в постельном белье. И едва успел спрятать квадратик фольги в карман шорт, как раздраженная Петра вернулась.
— Я ее уволю. Мало того, что у нее волосы то розовые, то черные, так она еще разбила две суповые тарелки из сервиза с маками. Гарри, ты зачем здесь?
— Низачем, тетя, отдыхай.
Он выскользнул за дверь и до самого вечера старался не думать, что у него в ящике стола теперь лежит презерватив для самого настоящего натурного опыта.
Если бы будущий доктор Герхард Поттер вел журнал, то последней строчкой шла бы запись: «Эксперимент провалился».
Еще раз проверив, крепко ли заперта дверь, Гарри лег в кровать, стянул и бросил на стул трусы. Потом надел на палец презерватив, подумал и просунул в резинку второй — уж если имитировать половой акт, то с более реальными размерами. Для верности обмакнул пальцы в баночку с кремом, который стащил у тетки уже перед самым сном. Потом, сосредоточенно глядя в потолок, он широко раздвинул ноги и слегка протолкнул пальцы внутрь.
Ничего приятного в этом не было, только странное ощущение чего-то лишнего. Но, может, это только сначала? Ведь во время секса член должен входить так, чтобы задевать простату. Чуть поерзав, Гарри вогнал пальцы глубже. Стало больнее и неприятнее. Сколько он ни пытался нащупать простату, ничего не получалось. Точнее, может, он и дотрагивался до нее, но пальцы в презервативе потеряли чувствительность, а вот зад, наоборот, горел огнем, еще и щипало, видимо, от неподходящего крема, и единственное, чего хотелось, — это вытащить из себя все лишнее. Но, решив идти до конца, Гарри закусил губу, взял в кулак невозбужденный член и протолкнул пальцы на всю длину. И, сам от себя не ожидая, ахнул от боли.
— Эй, ты чего там? — послышалось со стороны окна. Дудли еще не спал, наверное, торчал на своем подоконнике.
— Все нормально, — с трудом ответил Гарри и начал медленно двигать рукой по члену. Возбуждение не приходило, рука затекла, ни о каком удовольствии от стимуляции простаты не могло идти и речи. Было больно и противно.
Медленно вытащив пальцы, сняв и выкинув презерватив, Гарри попытался сесть, и боль вернулась. Проклиная все на свете, свое любопытство, дурацкого Дока, из-за которого все это и случилось, и треклятый Охау, Гарри лежа натянул трусы, укрылся и, перед тем как заснуть, решил, что если он и гомосексуалист, то уж точно не из тех, кто раздвигает ноги. Зачем вообще нужен такой мучительный и странный секс, есть же руки, губы и языки? На мысли о губах и языках член напрягся, но Гарри, раздосадованный провалившимся экспериментом, повернулся на другой бок и, послав все к черту, уснул.


Глава 5


Устав думать о гомосексуализме, о Доке и о том, что происходит в лагерном борделе, Гарри решил заняться чем-то мирным и привычным. Он привел в порядок удочку, сменил крючки, специально сходил в сад и накопал на рыхлой клумбе маленьких красных червяков. После ночного ливня их была тьма. Заполнив извивающейся наживкой жестянку из-под леденцов, быстро собрался, захватил ведерко и отправился к речке — обретать душевное равновесие. Он заранее присмотрел удобное местечко на старом заброшенном мосту в глубине парка. Им редко пользовались, потому что в центре построили другой мост, удобный, широкий.
Как назло невдалеке расположилась компания — все знакомые ребята и девчонки, и Драко Шлимм среди них. Ну ладно, они на отшибе, рыбу не распугают. Гарри взошел на мост, поставил у ног ведерко с водой, нацепил на крючок червяка и закинул подальше. Сжав удилище, навалился грудью на шаткие перила и зачарованно наблюдал, как над зеленоватой речкой, которая шла рябью от легкого ветерка, носятся крупные стрекозы. Поплавок покачивался. Солнце на открытых местах жарило так, что слепило глаза, но мостик оставался в тени деревьев. От воды тянуло сыростью и запахом тины.
Прошло с полчаса. Гарри вытаскивал окуней и успешно посылал ко всем чертям любую мысль о Доке. И тут на мостик ступил Драко. Занятый рыбой, Гарри и не заметил, как тот подошел.
— Хайль, Поттер, — сказал он, остановившись рядом и облокотившись на поручень. Слегка пнул носком туфли ведро. — Что за плебейское занятие? Если хочется побаловать себя, можно сходить в ресторан. На Миттермайерштрассе, у Пфлюглера, подают отличного карпа. Ты какую рыбу предпочитаешь?
— Селедку, — буркнул Гарри, раздраженный этой речью. — Вообще-то я ловлю не для еды, а для удовольствия.
— Что, других способов нет? — засмеялся Драко, обшаривая его взглядом с ног до головы. — Может, тебе не с кем нормально развлекаться? Дружить надо с правильными людьми. Что у тебя общего с этими Уизерлями, например?
Гарри пожал плечами.
С берега стали подтягиваться остальные — Нотт, Мульцибер и Краббе с Гойле. За ними прибежал малолетний Криффер с извечным фотоаппаратом и тут же начал щелкать затвором.
— Не вздумай нигде печатать, — сказал ему Гарри. — Хватит с меня. Дядя обхохотался над газетой.
— Ты что такой хмурый? — спросил Нотт, вспрыгнув на перила, которые задрожали под его весом. — Хромой все-таки вынул из тебя душу?
Все засмеялись, а Гарри не сразу понял, что он имеет в виду. И ответить не успел.
— Снапе? Разевает на тебя рот? — спросил Драко. Гарри вновь пожал плечами, пробормотал:
— Не то чтобы… просто… — говорить о Доке абсолютно не было настроения.
— Да понятно, — сказал Нотт. — Ну так шли его к дьяволу, раз сильно донимает.
Гарри начал сматывать удочку: ясно, что рыбалка накрылась, теперь его в покое не оставят. Гойле попытался вытащить из ведра окуня, но тот оказался слишком скользким и плюхнулся с моста в воду.
— А мы у него самого сейчас спросим, — засмеялся вдруг Нотт. — Шлимм, гляди-ка.
Драко повернул голову — и замер, как пес, почуявший кролика.
— Великолепно, — мягко сказал он. — На ловца и зверь.
Гарри обернулся и посмотрел в ту же сторону. И вздрогнул: мимо кустов тащился Док в полосатой робе, с холщовой сумкой на плече и саквояжем в руке, сильнее обычного припадая на правую ногу. Вот он вышел из тени и зашагал по лужайке прямо к ним, явно собираясь пройти по мостику. И засады явно не ждал. Гарри стало неуютно. Он терпеть не мог подобные сцены, а Док вдобавок был такой жалкий со своей хромотой и торчащей из воротника робы тощей шеей.
— Давно мечтаю его макнуть вниз башкой, — захрюкал Гойле. — Сейчас повеселимся.
Гарри оглянулся. Смыться незаметно и по-быстрому явно не получится. Драко и соскочивший с перил Нотт встали у Дока на пути.
— Как дела, доктор? — весело спросил Шлимм. Снапе весь подобрался, буркнул: «Вашими молитвами» — и попытался идти быстрее. Но ему не позволили: Краббе выбросил вперед толстую ногу, Док тотчас запнулся и упал на колено.
— Нехорошо, Винцент, — сказал Драко. — Доктор, вам помочь?
— Обойдусь, — сказал тот, пытаясь подняться и путаясь в густой траве. Гарри было ужасно стыдно и противно, но в то же время смешно: Док выглядел, как ни крути, комично: точно огромный паук, барахтающийся в своей паутине.
— Что тут у нас? — спросил Гойле, наклонился и сорвал с плеча Дока сумку. — О, травки! Вон там им самое место! — И сумка полетела в воду, следом полетел саквояж.
Гарри вскрикнул:
— Грег, прекрати! Это уже подло.
Он не собирался защищать Снапе, но и молча смотреть, как над ним издеваются, не было никакого желания. Одно дело безобидно поржать и совсем другое — травить того, кто не может нормально защищаться. А эти парни, похоже, границ не знали.
— Подло? — обернулся к нему Гойле. — Подло ставить на место зарвавшегося зэка, который гуляет по нашему городу, как будто имеет на это право? Иди расскажи своему дяде.
— Оставь в покое моего дядю. И его оставь.
Снапе, тяжело дыша, поднимался на ноги и глядел с неприкрытой ненавистью.
— Поттер прав, ребята, — елейным голосом протянул Драко. — Давайте проводим доктора до барака. А то вдруг он снова упадет или еще что-то случится.
— Оставьте его, — повторил Гарри, подходя так, чтобы оказаться между Доком и обидчиками. Но Краббе с Гойлом, смеясь, оттеснили его к краю моста. — Пусть идет куда хочет. На что он вам сдался?
— Ну, — сказал Мульцибер с видом человека, серьезно обдумывающего заданный ему вопрос, — пожалуй, все дело в самом факте его существования, если ты, Поттер, понимаешь, о чем я.
— Глумиться над уже наказанным системой — что бы он ни сделал — недостойно, — заметил Гарри. — Иначе это самосуд. Незаконно.
— Незаконно грязному зэку таскаться вне периметра, — отрезал Краббе. — Мало ли какую заразу он из бараков сюда носит. Я матери сто раз говорил.
Жадно вытягивающий шею Криффер быстро отступил за спины старших парней.
— Матерям лучше знать, — сказал Драко. — Матери, они такие. Без нашего Дока шагу сделать не могут.
— Давайте его искупаем, — напомнил Гойле. — Вот и помоется наконец.
— Снапе, хочешь искупаться? Жарко небось, — зловеще заулыбался Краббе.
— Не хочу, — процедил Док. — Я не умею плавать.
— Раздевайся! — приказал Гойле. — Живо, пока я сам не снял твои грязные обноски.
— Вижу, тебя эта идея по-настоящему заводит, — ухмыльнулся Док, и Гарри поразило, что тот ни капли не боится. На лице Гойле вспыхнули красные пятна.
— Эй, кто хочет посмотреть, как я стащу с «рябчика» трусы? Жаль, девчонки ушли!
Он шагнул к Доку, тот выбросил вперед руку в попытке защититься, тут же подскочил Краббе — и вдвоем с Гойле они столкнули его в воду. Шлимм в притворном ужасе схватился за голову.
Док рухнул с громким всплеском, брызги залили доски мостика. Гарри, не успев ни о чем подумать и только помня, что Док не умеет плавать, отбросил удочку и прыгнул следом. Он погрузился в теплую воду, тут же вынырнул и обнаружил, что глубина здесь всего лишь по грудь, дно илистое, а Док с прилипшими к голове мокрыми волосами и саквояжем в обнимку пробирается к недалекому берегу. И кинулся следом.
На мосту сдержанно гоготали.
— Поттер! — крикнул Шлимм. — Я не ожидал! Чем это доктор тебя околдовал, он же по дамской части?
— Идиоты, — рявкнул Гарри, отплевываясь от брызг. — Вы чуть не утопили моего учителя! — Он понимал, что это слабое оправдание прыжка с моста, в том числе и для себя самого, и поэтому старался взять обвиняющим натиском. — От него зависит, поступлю я в Уни или пойду пахать на огороды.
— Неужто Дурслер не позаботится о любимом племянничке?
— Он уже позаботился, — заорал Гарри. Споткнулся о подводную корягу и, удерживая равновесие, зашлепал руками по воде. — Я год не теряю. Но обязан поступить.
Наконец он догнал Снапе и попытался помочь ему выйти из воды. К его изумлению, Док грубо стряхнул ладонь и сам неуклюже полез сквозь прибрежные камыши, ломая стебли.
— Ну вот, — крикнул Шлимм, когда Снапе вновь оказался на берегу, — вам повезло, что Поттер оказался поблизости, герр доктор. А то мало ли, что они бы еще придумали, верно, ребята?
Снапе, игнорируя насмешки, повернулся и взглянул на Гарри — будто полоснул по лицу ненавистью. Так, будто именно Гарри был виноват в том, что случилось.
— Ждешь благодарностей? — прошипел он. — Их не будет. Мне не нужна помощь от паршивого наци из компании трусливых подлецов.
Гарри прищурился, глядя на мокрого Дока в облепившей худое тело робе. Ясно было видно, что никакого белья тот не носил. В кошмарных бесформенных ботинках хлюпало, с волос текло, на крючковатом носу висела капля. Как можно было воображать этого жалкого урода в сексуальных фантазиях?!
— Прекрасно, — спокойно сказал он, хотя внутренности выжигала яростная обида. — В следующий раз не стану вмешиваться. Кстати, на вашем месте, доктор, я бы надевал трусы, выходя из барака к людям.
Обогнул его и пошел прочь, на ходу стягивая рубашку и выжимая воду. С моста кричали вслед, но Гарри не стал оборачиваться.
Почти всю ночь он спал плохо. Без конца вставал, чтобы выпить воды, умыться или пошире раскрыть окно и посидеть на подоконнике, вдыхая ароматы ночного сада и слушая дроздов. Мерцали звезды, словно насмешливо подмигивая: «А у кого-то завтра урок со Снапе. Ах, какой он, должно быть, заявится злющий после сегодняшнего купания». И ни одна паршивая звездочка не желала даже сдвинуться с места, чтобы Гарри мог загадать желание никогда больше не видеть проклятого Дока.
Внутри зрело тоскливое предчувствие нового скандала. Хотя, может статься, парни поймали Дока снова и утопили-таки. В таком случае и проблема отпала бы сама собой.
После завтрака Гарри закрылся в ванной и пропустил момент, когда явился Док. Зайдя с мокрыми зачесанными волосами в свою комнату, он, к своему ужасу, обнаружил, что Снапе, сегодня весь в черном, преспокойно сидит у стола и листает его учебник анатомии. Из книги выпала газетная вырезка: Гарри в обнимку с Джерлинд на дне рождения Дудли. Снапе подобрал бумажку и вгляделся. Лицо его исказила ухмылка:
— О вас уже пишет пресса, Поттер? Наша новая знаменитость! Смотрите, как бы слава не вскружила вам голову.
Гарри заставил себя сдержаться, хотя бешенство застилало взор.
— Добрый день, — произнес он как можно более холодно. — Не простудились на речке?
Снапе отложил вырезку и поднял презрительный взгляд.
— Урок начался пять минут назад, — убийственно-вкрадчивый голос. — Где вас носит? Садитесь.
— Вы не смеете делать мне замечания в этом доме.
— По-моему, я предложил вам сесть.
Гарри, кипя от злости, плюхнулся на стул.
— Все же явились к паршивому нацисту?
— У меня нет ни малейшего желания здесь находиться, — процедил Док. — Вот только я лишен возможности бывать там, где хочу. И у вас, я полагаю, нет выбора — ваш дядя его просто не оставил. Я прав?
Гарри не ответил, хмуро изучая свои носки.
— Что ж, мы вполне можем отсидеть положенное время молча, — продолжил Док. — Можете вообще уйти. А я с радостью вздремну.
— Ну уж нет! — отрезал Гарри. — Никаких поблажек! Я собираюсь извлечь из этих занятий хоть какую-то пользу для себя, хотите вы того или нет.
Снапе пристально смотрел в глаза. Гарри выругался про себя, но взгляд не отвел.
— У вас ведь нигде не отмечено, что именно вы изучили для экзамена? Я так и думал.
— Я прошел с предыдущим репетитором общий курс строения человека, — стараясь говорить спокойно, сообщил Гарри. — Но систематических записей у меня нет. Мы пользовались карточками.
— Узнаю нынешнюю школу, — с отвращением сказал Снапе. — Все побыстрее, все на ходу, и только бы не перенапрячь мозг студента.
Хорас Эгельшенке, прежний репетитор, много рассказывал о том, что, слава фюреру, в высшем образовании полным ходом идет реформирование, и учиться становится проще. Но Гарри никогда не думал, что же это на самом деле может означать.
— У меня был хороший учитель, — сказал он назло Снапе, который сидел тут и кривился, даже не зная, о ком говорит.
— Вам легко угодить, я вижу, — хмыкнул тот. — Полагаю, он не утруждал вас домашними заданиями, а с общей теорией строения человека, по идее, должен справиться любой выпускник гимназии.
— Неправда! В гимназии анатомию в подробностях не изучают.
— Странно, что там еще учат хоть чему-то, — буркнул Снапе. — Что ж, вижу, критика отскакивает от вас, как от стенки горох. При таком качестве характера и при вашей бессистемной подготовке будет удивительно, если вы все-таки наскребете проходной балл на экзамене. Еще больше меня удивит, если вы в будущем совладаете с объемом работы на уровне университета.
— С чего вы взяли, что не совладаю? — с ненавистью спросил Гарри. — Вы меня вообще не знаете, видите четвертый раз, на прошлом занятии закидали вопросами старших курсов и уже делаете идиотские выводы.
В чернущих глазах Снапе промелькнула усмешка. Гарри перевел дыхание, стиснул зубы и замолк. «Боже, дай мне сил дотерпеть до конца урока», — подумал он.
— Почему вы нацелились на врача? — внезапно спросил Снапе. — Это тяжкий труд. Поверьте, ничего романтичного вас там не ждет…Есть особенная причина?
— Не ваше дело! — задохнулся Гарри. Черт возьми, этот тип ему не даст прийти в себя ни на минуту!
— Кто-то тяжело болел в семье? Может быть вы или ваш брат в детстве? — Снапе в отличие от него оставался невозмутим.
Гарри вновь сжал зубы и молча уставился в окно, за которым качались зеленые ветви. Откровенничать с бесцеремонным «рябчиком» он не собирался. Еще и в душу лезть будет своими немытыми руками.
— Ясно, — процедил Снапе. — Что ж… Ваш выбор — вам и страдать.
Он рассматривал Гарри исподлобья и не сказать чтобы приветливо. Руки сложил на груди — вовсе не немытые, наоборот, у него были очень белые тонкие пальцы с ровно подстриженными ногтями.
Те самые руки, которыми он трогает разные… органы.
О боги! Зачем он вспомнил прямо сейчас?!
Проклятое воображение тут же подсунуло видение: Снапе достает из кармана медицинские перчатки и медленно начинает натягивать, расправляя пальцы… Нет! Стоп!
Гарри срочно стал представлять иллюстрацию из учебника анатомии — желудок в разрезе. Обычно картинка отлично отрезвляла, но не сейчас. Тогда он вызвал в памяти отвратительно кривящуюся физиономию мокрого Дока — как он бросает Гарри предвзятые обвинения.
Сделалось еще хуже.
Зачем он стал разглядывать руки Снапе?! С какой стати его вообще волнует эта скотина?!
Урок, между тем, продолжился — Док как будто не замечал, что Гарри ерзает на стуле, не зная, как сесть так, чтобы ничего не мешало. Проклятые шорты были слишком тесными, но разве ему могло прийти в голову, что на урок их не стоит надевать?!
— Заболевания человека многочисленны, разнообразны, изменчивы и, к сожалению, вечны, — цедил Снапе. Он встал со стула и, прихрамывая, обошел вокруг стола. — Бороться с ними — все равно что сражаться с многоголовым чудовищем. Отрубишь одну голову — на ее месте тут же вырастает новая, еще более свирепая и коварная, чем прежде. Это битва с противником непостоянным, неуловимым, вечно меняющим обличья, и уничтожить его до конца невозможно. Даже лучшие умы не всегда справляются, что уж говорить о самонадеянных юнцах.
Несмотря на постоянные оскорбления, Снапе рассказывал интересно и совсем не похоже на Эгельшенке — тот частил, торопился, валил в кучу разнообразные сведения, а этот говорил так, словно делился мнением.
— Следовательно, методы лечения, — чуть громче продолжил Док, заметив, должно быть, что ученик задумался, — должны быть такими же изобретательными. Но для того чтобы прийти к этому, необходимо понимать основы. Извольте ответить... — он перелистал учебник и раскрыл оглавление, — ...что такое принципы топографической анатомии. Вам известно это?
— Разумеется, — сказал Гарри сквозь зубы — не столько от еле сдерживаемой злости, сколько из стремления скрыть эрекцию, — это теория взаимоотношения всех органов, систем и костного каркаса человека.
— В таком случае я вас слушаю, — скривился Снапе, — а после разберем ваш ответ... если там будет что разбирать.
Взяв за плечо, усадил вскочившего по привычке Гарри и сел сам.
Рассказывая все, что помнит по теме, Гарри внимательно следил за Снапе, но тот ни единым жестом или гримасой не давал понять, что доволен ответом. Сидел с каменным лицом и, казалось, думал о своем. Может, и дремал с открытыми глазами.
Впрочем, дослушав, тут же выдал парочку каверзных вопросов, скупо ухмыльнулся на ответы, наголову разбил их и заставил Гарри открыть тетрадь. И, встав над душой, начал диктовать ледяным голосом.
Гарри записывал все подряд — к его неудовольствию Снапе говорил дельные вещи. Перевел дух, взглянул из-под упавших на лицо волос: Док засучивал рукава своей черной рубашки. Он расстегивал манжеты, а Гарри искоса следил, как тонкие пальцы выталкивают мелкие пуговицы из петель, как подцепляют ткань и скручивают к локтям. На бледном правом предплечье с голубыми венами темнел шифр: «10752».
Гарри с нескрываемым волнением уставился на него. Совсем не похожий на татуировку из его грез, этот ряд цифр выглядел куда страшнее, чем все черепа и змеи в мире. Клеймо заключенного.
Снапе увидел, куда смотрит Гарри, тут же рассвирепел и оборвал диктовку.
— Нравится? — язвительно заговорил он, демонстративно вытягивая руку и чуть не тыча в лицо. — Вижу, глаз отвести не можете. Смотрите лучше, потом обсудите со своими дружками.
— Я… — Гарри понятия не имел, что сказать.
— Через несколько лет сможете сами клеймить людей.
— Хватит! — выкрикнул он и вскочил. — Перестаньте придумывать про меня всякую чушь! Нет, мне не нравится, когда на людей ставят метки, как на скот. Но это лагерь! Туда не попадают беспричинно.
— Даже так? — холодно усмехнулся Док. — А тебе ни разу не приходило в голову, почему в нашей стране столько лагерей и все они переполнены? Откуда взялись вдруг сотни тысяч преступников? А что тебе известно о «серых автобусах», будущий врач? О нацистской программе умерщвления? О тестировании лекарств?
Гарри ничего не было об этом известно. Он хотел ответить, что этими вопросами занимаются соответствующие органы, но тут дверь приоткрылась, и в комнату протиснулась Дора с подносом, уставленным чашками, кофейником и блюдцами с печеньем.
— Я вам кофе несу! — объявила она.
— Уйди! — рявкнул Снапе.
От неожиданности Дора зацепила углом подноса косяк, и половина утвари рухнула на пол. По паркету расползлась коричневая лужа, вкусно запахло кофе. Дора грохнула поднос на стол и с причитаниями кинулась за тряпкой, а Гарри и Снапе стояли над кофейной лужей и смотрели друг на друга с непримиримостью врагов. Через секунду Док повернулся и вышел.
Гарри бросился к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Док невероятно бесил, вызывал какое-то первобытное желание повалить на пол и ударить. Эта его проклятая манера навешивать ярлыки, не имея о человеке ни малейшего представления! Сволочь, «рябчик» паршивый, выбраковка системы! Чтоб он подох!
Педераст!
Гарри тяжело дышал. Но, увидев за деревьями хромающую фигуру, не отпрянул, а сильнее прижался к стеклу. Док оглянулся и посмотрел вверх, прямо на него. В это же время какой-то другой «Док», из бредовых фантазий, просунул руку Гарри под рубашку и приложил номером к груди: горячая белая кожа, нежная на ощупь, — и темное страшное клеймо с красноватой припухлостью вокруг, слегка царапающей соски. Гарри застонал и мысленно сжал ладони на тощем слабом горле, где под пальцами билась жилка. «Док» захрипел, задергался, и на Гарри обрушилось облегчение пополам с отвращением. Колени подогнулись, и он без сил сел прямо на пол. Его мутило.

***


В воскресенье после завтрака Гарри решил заняться велосипедом. Открыл сарай, выкатил на свет «Велтадлер» и внимательно осмотрел. После падения в песок со звездочки слетела цепь, и он, насвистывая, принялся чистить, подкручивать, смазывать и до того увлекся ремонтом, что не услышал, как дядя спустился с крыльца и хлопнул дверцей машины.
И поднял голову лишь тогда, когда его негромко окликнул Дудли из окна.
— Гарри, эй, Гарри! — брат понизил голос до таинственного. — Ты как, надумал пойти с нами? Отец уехал. Собирайся.
— Куда?
— В лагерь! Грегор и Винцент обещали интересную экскурсию. Мы, между прочим, родственники коменданта, но ни разу не видели, где работает папочка.
— Я не пойду, — покачал головой Гарри и принялся вытирать испачканные руки. — Что там делать, среди преступников? Вшей подхватите или туберкулез.
— Да ну тебя, медик недоделанный. Мы, может, заглянем в бордель к какой-нибудь цыпочке, понял? Ладно, пока.
Дудли закрыл окно, и через минуту с другой стороны дома хлопнула калитка. Гарри пожал плечами и начал прикручивать фонарик к стойке руля. В это время ему на плечи легли чьи-то руки. На одну секунду мелькнула мысль, что это Док, и сердце ухнуло в пятки. Особенно рассердило то, что в этой мысли, кроме очевидной бредовости, была какая-то идиотская надежда, и поэтому на подошедшую Джерлинд Гарри взглянул хмуро и без улыбки.
— Ой, какой ты сегодня строгий! Чем занимаешься?
Джерлинд была хороша: румянец на щеках, распущенные волосы, прижатые ободком, белая блузка и серая юбка, и Гарри не мог отделаться от ощущения, что она сбежала к нему прямо с уроков. Но, несмотря на все это, он бы предпочел, чтобы его не отвлекали.
— Ремонтирую велосипед.
— Здорово. Покатаешь? — она, не дожидаясь ответа, поддернула юбку, перекинула ногу и села на багажник. — Ну что, поехали?
Гарри молчал и не отводил взгляд от ее ног. Высоко поднятый подол открывал край чулка и резинку пояса. Что удивительно, Джерлинд знала об этом, видела реакцию и совершенно не спешила одергивать юбку. Напротив, поерзав на багажнике, она облокотилась на сиденье.
— Ну, поехали же! Давай в лес!
«Она меня соблазняет, — думал Гарри, завороженно наблюдая, как Джерлинд покачивается вперед-назад на багажнике и покусывает губы. — Если мы поедем в лес, она разрешит залезть под юбку и потрогать там и… и…».
К собственной досаде, он вспомнил, что поцелуй будет мокрым и липким от помады, что за возможность на несколько секунд запустить руку под блузку придется расплачиваться постоянными свиданиями и статусом «парня». Что у нее большая и, наверное, мягкая нежная грудь, а он совсем не любит ни больших, ни мягких, ни нежных грудей. От таких мыслей захотелось прогнать Джерлинд с велосипеда и одернуть на ней юбку.
— Прости, не могу, — решился Гарри и взялся за руль. — Мне нужно догнать брата, он уже ушел и ждет меня. Давай в другой раз?
Джерлинд нахмурилась, встала с багажника и пожала плечами.
— Передавай привет брату. Увидимся.
Чтобы подтвердить собственные слова, пришлось сесть на велосипед, выехать на улицу и покатить в сторону леса. Когда Джерлинд скрылась из виду, и можно было возвращаться, впереди, на самой опушке, замаячили три знакомые фигуры, и Гарри поднажал.
— О, теперь все в сборе, — Грегор хлопнул по плечу. Винцент молча пожал руку. Дудли удивленно покосился на Гарри, и тот понял, что сбежал из дома в старых испачканных штанах и рубашке и что в лагере в таком виде его вполне могут принять за своего.
«Док увидит, засмеет», — подумал он, стараясь ехать вровень с шагами остальных. Откуда вылез Док, и почему вдруг оказалось важно его мнение, Гарри знать не знал и опять разозлился на себя. Чтобы отвлечься, стал слушать Винцента и Грегора. Вместо обычной гимназии оба закончили Школу Адольфа Гитлера и с радостью делились ужасами обучения. Дудли, у которого впереди маячила Военная академия, слушал, открыв рот.
—… и тогда он говорит: будете отжиматься, пока он не признается. И эта сука стоит и молчит. И мы такие — двадцать раз, тридцать. Пятьдесят! И тут говнюк Ханс падает и не поднимается, и нам за это еще тридцать отжиманий. Я чуть не сдох, руки весь день тряслись.
—… мы потом обоих в унитаз башкой сунули.
—… правда, пришлось дать деньжат дежурному, чтобы молчал.
— Или вот еще зимой был марш-бросок через лес, а Винклер выдохся, упал и не встает. Так роттенфюрер Берг достал вальтер и говорит: «Не встанешь, прострелю ногу». И стреляет. Не в ногу, а рядом, потом еще и еще. И так, пока тот не встал.
— Да. Весело было, хорошее время. Пострелять Берг был не дурак. Да мы и сами... — Винцент с загадочной улыбкой потянул руку из кармана, и на солнце блеснула рукоять пистолета.
— Ты с ума сошел, зачем он тебе? — не удержался Гарри.
— Спокойно. Я покажу зачем. Отец рассказывал, как они иногда развлекаются. А мы чем хуже?
— Расскажите про бордель, — не выдержал Дудли, который, как считал Гарри, не прекращал думать о сексе никогда. — Что там за девки? И правда можно всё, что захочешь?
Разговор перескочил на лагерных шлюх. Слушать про них было неинтересно и противно, Гарри постарался отвлечься, но знакомая тема выдернула из раздумий.
— С ними же спят все подряд! А если какая-то зараза? Отец убьет.
— Да какая зараза? За ними следят и гоняют в медблок, так что не бойся, еби ее как хочешь.
Значит, в медблок. К Доку. И он их там осматривает, щупает каждую между ног. Наверное, ему это нравится. И они все в чулках и помадах, вот как Джерлинд сегодня. Столько счастья, и всё одному хромому зэку. Интересно, он когда-нибудь хоть с одной занимался сексом? Засовывал в какую-нибудь из них член...
— Гарри, ты чего стонешь?
Он опомнился, разжал зубы и с как можно более независимым видом покатил вперед.
Впустили их без проблем — охранник с погонами роттенфюрера, увидев Винцента и Грегора, кивнул им как хорошим знакомым и с усилием отворил железную дверь в створке ворот. Велосипед пришлось оставить за ограждением. Все четверо зашли на территорию лагеря.

Глава 6


Грегор уверенно вел всех по главной широкой улице, Лагерштрассе, и Гарри едва успевал крутить головой. Рядами стояли одинаковые серые одноэтажные бараки, впереди виднелись печные трубы крематория, и туда он старался не смотреть. Кое-где мелькали заключенные в таких же полосатых робах, какая была на Доке. Один из них махал метлой и посторонился, когда мимо него прошли, другой вез тачку с мусором. Неожиданно прошмыгнула серая кошка. Шли тихо, старались не шуметь и не привлекать внимания, и Гарри впервые подумал, что дядя не просто бы не одобрил такое приключение, но и как следует наказал — в некоторых вопросах он был принципиален и неподкупен. Но, с другой стороны, ведь и не запрещал прямо подобные вылазки.
Еще один охранник с «мертвой головой» в петлице, куривший у стены, увидев такую экскурсию, подобрался, но Винцент махнул ему рукой, и тот снова спокойно затянулся сигаретой. Похоже, Краббе и Гойле здесь и вправду были завсегдатаями.
Гарри присматривался к баракам и пытался определить, где же тут медблок, но серые строения сливались перед глазами. Шли долго. Ему уже успела наскучить эта прогулка, и он открыл рот, чтобы предложить уйти, как вдруг Винцент толкнул Дудли в бок:
— Бляди вон там.
Все четверо одновременно повернули головы к еще одному бараку — с шиферной крышей и решетками на окнах. Единственным отличием от других построек были светлые занавески на окнах, да на некоторых подоконниках стояли горшки с цветами.
— Пошли посмотрим, — отчего-то шепотом скомандовал Дудли, и они направились к бараку с занавесками. — Ничего же не видно! — капризным шепотом возмутился братец после третьего занавешенного окна, и Грегор взахлеб заржал:
— А за то, чтобы было видно, нужно платить. Тащи марки, организуем тебе свидание с самой соблазнительной цыпочкой. Вон как та. Хочешь?
На крыльце стояла девушка. Гарри по-разному представлял себе лагерных проституток: от худых плачущих оборванок в полосатых робах до вульгарно размалеванных теток. Но та девушка не была похожа ни на одну из них. Высокая и стройная, в голубом платье с тонким ремешком, она стояла на ступенях и притоптывала каблучком белой туфли. Черные вьющиеся волосы, спокойный взгляд карих глаз, свежий румянец. Чистые, без номера, предплечья. Нахмурившись, она смотрела, как Дудли заглядывает в окна, и напоминала строгую учительницу, а никак не падшую женщину.
Она была красивая, и это место казалось самым неподходящим на свете для встречи с ней. Все вокруг было серое, а по ней словно провели кисточкой, раскрасили в голубое и белое. Но рассмотреть получше не удалось: охранник вдруг кому-то отсалютовал с криком «Хайль!» — и подбежал лысый офицер в форме СС. Прихватив девушку за талию, быстро увел внутрь, в одну из комнат с занавесками.
Гарри растерянно оглянулся. Винцент и Грегор что-то обсуждали с одним из охранников. Был ли это тот, курящий у барака, или другой, он не разобрал. А вот Дудли стоял, словно громом пораженный, и все смотрел на закрывшуюся дверь. Никогда еще Гарри не видел у него такого странного, серьезного, растерянного взгляда. Он смотрел на ту дверь почти с ужасом, потом подбежал к ней, слегка толкнул. Когда понял, что она закрыта изнутри, припал к ней ухом, потом присел перед замочной скважиной.
— Эй, ты что творишь? Пошли отсюда, пока тебе не влетело. Мы тут придумали одно веселье, да пошли же, Дудли!
Тот медленно спустился с крыльца, но теперь, вместо того чтобы идти бодро и весело, брел словно нехотя и оглядывался.
— Это же была не шлюха, да? — вполголоса спросил он наконец у Гарри. — Просто девушка ждала своего…. хм… жениха. Блядь, что я несу? Как зовут ту бабу в голубом? — спросил он в спину Грегора.
Тот пожал плечами:
— Не знаю. Она, видно, не для простых смертных, даже не рассчитывай на нее, тут есть кто попроще и подешевле.
Гарри шел подавленный и больше не смотрел по сторонам, мечтая поскорее убраться прочь.
А Грегор и Винцент остановились у вышки. Вышка была странная — торчала пусть не в центре лагеря, но и не на периметре у «колючки».
— Это старая, — объяснял Винцент, поднимаясь по лестнице. — Лагерь расширили, а ее не снесли. Ну, чего встали? Вперед!
Гарри хотел отказаться: эта пока еще безобидная затея — подняться на вышку — отчего-то ему совсем не нравилась. Но он посмотрел на Дудли, который, уйдя в себя, казалось, не понимает, что делает, и полез за ним. Оставлять брата в таком состоянии не хотелось.
С вышки было видно всё — лагерь, лес, городок за ним и речку. Сейчас лагерь можно было разделить на две половины: правую, абсолютно вымершую, и левую, где на какой-то стройке копошилось человек пятьдесят.
— Что-то мало народу, — осторожно заметил Гарри.
— Здесь не все, только вшивые евреи. Куда их еще поставить, чтобы не пачкали все своими грязными лапами? Те, что нормальные, в смысле, немцы, сейчас на работе. — Грегор махнул рукой вбок. — Там фабрика красильных материалов. Все коммунисты, социалисты и прочая шушера.
— Вам не кажется, что они слишком медленно работают? — вдруг тонким голосом пропел Винцент. И к своему ужасу Гарри увидел, как он вытягивает из кармана пистолет. — Надо бы их взбодрить, как считаешь, Грег?
— Считаю, ты прав, дружище, — пробасил Грегор и так хлопнул Винцента по плечу, что тот едва устоял. — Пусть станцуют для нас.
— Да вы с ума сошли! Перестаньте. Так нельзя. Здесь же охрана, это запрещено! — Гарри кинулся к пистолету, но Грегор оттеснил его. — Дудли, ну хоть ты скажи!
Дудли выплыл из своих переживаний, оценил обстановку и оживился:
— Только не пристрели никого, а то отец взбесится.
— Да мы не в первый раз уже. Вот, смотри, как это делается.
Раздался первый выстрел. Фигурки внизу забегали быстрее, словно ткнули палкой в муравейник.
— Мне не нравится вон тот, на крыше. Что это все бегают, а он там прохлаждается? — целясь, приговаривал Винцент.
Гарри похолодел, Дудли открыл рот и вцепился в поручни. Раздался еще выстрел и еще. Человек на крыше пригнулся и побежал. Это завело Винцента не на шутку. Казалось, он уже забыл о своем намерении просто «взбодрить», он водил пистолетом и ловил жертву в прицел.
— Винцент, хватит! — заорал, не сдержавшись, Гарри.
— Отец нас убьет, — поддержал Дудли.
Даже Грегор шагнул к приятелю, но тут Винцент нажал на спусковой крючок, грянул четвертый выстрел. Человек споткнулся, упал и покатился вниз.
— Вот дерьмо!
Грегор все-таки отнял пистолет у Винцента и кинулся по лестнице, грохоча ботинками по деревянным ступеням. Винцент и Дудли рванули следом, а Гарри перегнулся через перила. Сердце бухало, дрожали руки — на его глазах только что застрелили человека. Просто так, ни за что.
Он зажмурился. Если тот жив, но ранен, наверное, его должны отнести в медблок? А в медблоке Док, он поможет. Или евреев не лечат? А может, это и не еврей. Но в любом случае — преступник, как и все здесь.
Все было ужасно сложно.
Подстреленного все же подняли и куда-то понесли. Гарри проследил путь и кинулся вниз по лестнице. Дудли с его тупыми приятелями уже и след простыл. Гарри мчался и на бегу успокаивал себя картинкой, где истекающий кровью лежит на кушетке, а медсестра в маске накладывает повязку.
Дверь в предполагаемый медблок была странной: деревянной, некрашеной. Гарри помедлил и потянул за ручку. Человек с крыши был здесь. Он лежал на земляном полу в окружении лопат и вил, перепачканный землей и кровью.
Зрелище было страшным, омерзительным, от него хотелось сбежать, но ноги будто примерзли к полу. Так, окаменев, Гарри стоял до тех пор, пока свет в дверном проеме не заслонила чья-то фигура. Сильно припадая на правую ногу, в сарай вошел Док. Он внимательно оглядел тело, склонился и пощупал пульс на шее. С трудом выпрямился и с тем же каменным выражением перевел взгляд на Гарри. Но тому было плевать на то, как он смотрит. Главное, пришел хоть кто-то, кто выслушает и успокоит. Потому что все слишком сложно и запутанно.
— Герр профессор… тут происшествие… мы не хотели… и я подумал
Он отчего-то не мог найти слов, чтобы связно объяснить ситуацию. И когда остановился, чтобы набрать побольше воздуха, Док быстро шагнул вперед и с размаху ударил по лицу. Голова мотнулась, зазвенело в ухе. Гарри схватился за щеку и сквозь звон выслушал тихие злые слова:
— Трусливые сволочи. И ты, и твои дружки-недоумки. — Каждое слово Док будто выплевывал. — Тебе было мало прийти сюда поглумиться над чужими страданиями, ты полез играть в войнушку. Ты сам и твоя жизнь бессмысленны и ничего не стоят, но ты решил, что можешь распоряжаться чужой. Что можешь убивать. Я бы посмотрел, с каким визгом ты бы спрятался спину Дурслера, наведи на тебя самого пистолет. А ну вытри сопли!
Обалдевший Гарри не посмел ослушаться и машинально провел под носом. Ладонь была испачкана кровью.
— Пошел вон отсюда, ленивый зажравшийся недоумок! И чтоб ноги твоей не было в лагере!
Его голос был таким страшным, что Гарри не пришло в голову возражать. Задыхаясь от гнева и ужаса, он выскочил из сарая и, прижимая ладонь к лицу, помчался к воротам. Обида прожигала душу насквозь. Ударил, накричал, обозвал! Бесправный оборванец, зэк, ударил его, племянника коменданта. Он даже не разобрался! А ведь Гарри ни в чем не виноват!
Он проскочил через ворота и бросился к лесу. Отбежав, остановился, чтобы вытереть рукавом рубашки кровь, которая дотекла уже до подбородка, и только тут вспомнил, что забыл в лагере велосипед.
«Да пропади все пропадом — и велик, и Дудли, и лагерь, и эта скотина. Может, и его кто-нибудь когда-нибудь пристрелит. Урод хромоногий!» — думал Гарри, углубляясь в лес. Он шел, не разбирая дороги, спотыкался, путался в траве носками туфель. Болела скула, ныло сердце, а горло сжимала тяжкая обида. Доку теперь не жить — как только Гарри доберется до дяди, сразу же потребует отправить эту сволочь в блок смерти. Он пнул березу и заторопился домой. Показались заросли камыша и рогоза — впереди текла речка. Гарри сполз с крутого склона, скользя по мокрой глине, и присел у воды. Сунув очки в карман штанов, он плескал и плескал в лицо, задел ноющий кровоподтек и вдруг закрылся руками и дважды громко всхлипнул. Тут же вскочил и огляделся: не видел ли кто. Вытер лицо подолом рубашки и устало побрел вверх.
В лесу было тихо, даже птицы молчали, разомлев от жары, поэтому хруст сухих сучков под чьими-то шагами прозвучал очень отчетливо. Вообразив, что это, должно быть, припадочный Док гонится за ним, чтобы добавить, Гарри спрятался за толстый ствол. В отдалении мелькнуло красное платье, и он вытянул шею. Такое платье он видел на Германике Гранхер да еще на Джерлинд Уизерль. Если подумать, очень похожее носила и плакса Миртл. Кем бы ни была эта девушка, направлялась она не в сторону города, а куда-то вглубь леса. Вроде бы туда, где начинался подъем на гору, к замку.
Переступая на месте, Гарри надавил пяткой на сухую ветку, она оглушительно хрустнула, и девушка замерла. Через секунду загадочная фигура исчезла в густом ольшанике.
Размышляя об увиденном, что помогало не вспоминать о Доке и о кровавом трупе среди лопат, Гарри двинулся в город.
Щека горела.

***


Та пощечина оказалась первой, но не последней в его жизни. Лечащий врач психиатрического отделения Марк Нейр — невысокий щуплый очкарик — хлестнул его по лицу, чтобы остановить истерику. Отчаяние пополам с яростью охватило Гарри после нудного, длящегося час за часом допроса о способах, которыми он «неестественно был с мужчинами». Сперва Гарри отмалчивался, потом отрицал все и на предложение чистосердечно рассказать о «подробностях соития» повторял свою легенду о рукоятке теннисной ракетки.
Марк Нейр не верил, снимал и протирал очки и продолжал допытываться:
— Зачем вам это понадобилось?
— Хотел проверить, не гомосексуалист ли я, — в десятый раз безнадежно повторял Гарри, уставившись в окно за плечом своего мучителя. В окне моросило, за пеленой дождя вдали виднелись купола собора, а больше ничего не напоминало Мюнхен.
— Сочиняете, — тускло говорил врач. — Прикрываете своих партнеров или партнера? Поверьте, их все равно найдут. Ни один извращенец не уйдет от нас. Стране не нужны подобные люди. И если вы продолжите сопротивляться лечению, вас лоботомируют. И от вас уже ничего не будет зависеть.
Вот тут-то Гарри и не выдержал: бесконечное унижение, которое он испытывал, перешло в чистую ярость. Он вскочил, пнул ножку стула, на котором сидел Марк Нейр, и закричал: пусть принесут ракетку, и тогда он продемонстрирует, как это бывает, раз доктору не терпится увидеть все своими глазами!
Он всхлипывал и смеялся, заработав в итоге пощечину и укол успокоительного в плечо. После этого врач ушел, палата погрузилась в мрачную тишину. В этой тишине Гарри лежал, уткнувшись в подушку, воняющую хлоркой.
Но его поднимали, приносили картофельное пюре с куском поджаренной ветчины, потом вели в кинозал на вечернее кино — отборные порнографические короткометражки. В зале сидели человек десять, но разговаривать друг с другом им не разрешалось. Да и стулья стояли в отдалении друг от друга. Свет гас почти сразу, и толком разглядеть бедолаг из других палат никогда не удавалось.
В этот вечер, стиснув зубы и закрыв глаза, под звуки истошных женских стонов с экрана Гарри впервые подумал о том, что оказаться в лагере, возможно, не худший исход. Там, по крайней мере, есть другие нормальные люди, общение, свежий воздух. Да и находиться в лагерных условиях ему уже приходилось; не сказать, чтоб они были хуже душной палаты-одиночки, «присмотра» врачей с повадками маньяков и возможной лоботомии.

***


Когда Гарри вернулся наконец домой после позорного инцидента с Доком, его встретила тихая как мышка Дора, молча сделала страшные глаза и махнула рукой. Автомобиль стоял во дворе, значит, дядя приехал из Мюнхена. Гарри пошел наверх, ожидая худшего.
Дядя Вернер был мрачнее тучи, хмурился и шумно дышал. Уже доложили, значит, — дозвонились из комендатуры.
Дудли, насупившись, сидел в углу дивана. Левое ухо у него пунцовело.
— Вот и ты, — дядя тяжело глянул на Гарри. — Иди-ка сюда!
Одинаково понурые, братья устроились рядом. Дядя прохаживался перед ними, заложив руки за спину. Рассматривал их с непритворной брезгливостью. Петра тихо вошла в гостиную и остановилась. Вид ее тоже не предвещал ничего хорошего.
— Ты долго шел, — сказал Вернер, обращаясь к Гарри. — Болтался по лесу, трус несчастный? Дудли давно тут. Но это и к лучшему, мы с твоей тетей успели принять решение относительно тебя.
— Дядя, ну ты же ничего не зна…
— Молчать! — Вернер склонился, приглядываясь: — Это кто тебя угостил? Я ему премию выпишу. Кто-то из охраны?
Гарри не ответил. В памяти вновь возникло злое бледное лицо и взметнувшаяся рука. Господи, как мерзко!
— Не хочешь говорить, значит. Ну что ж. Итак, дети. — Дядя придвинул стул и уселся напротив. — Сегодняшний день стал показательным. Во-первых, я убедился, что вы у меня первостатейные тупицы и обычные слова до вас не доходят. Во-вторых, именно поэтому я больше не буду понапрасну взывать к вам и объяснять, какие обязательства накладывает на вас то, что вы члены семьи коменданта лагеря. Я перехожу к решительным практическим мерам.
— Пап, — робко сказал Дудли. — Но мы же с Гарри там случайно оказались. Это все Краббе с Гойле…
— У них имеются свои отцы, — отрезал дядя. — И мне все равно, как вы там оказались. Какого дьявола вас вообще туда понесло, да еще и в мое отсутствие? Идиоты, неужели вы не понимаете, как вам повезло, что застрелен только лишь заключенный, к тому же незначимый? А если бы кто-то из вас, криворуких кретинов, попал в штатного сотрудника или офицера? Вы понимаете, что всей моей власти не хватило бы, чтобы замять дело?!
Они молчали.
— И вы хоть в курсе, болваны, что еще совсем недавно за убийство зэка без суда и следствия карали, и карали жестоко, вплоть до казни?! Вот же наградил Бог наследничками!
Дядя глотнул воды и вытер лицо носовым платком.
— Значит, так, — продолжил он. — Дудли! Тебе я строго-настрого запрещаю подходить к воротам лагеря и даже смотреть в ту сторону. Ясно?
— Только мне? — удивился тот. — А Гарри?
— А он именно туда и отправится.
— Что?! — Гарри вскочил. Ему показалось, что он сходит с ума. — Дядя… ты шутишь?!
— Нет, не шучу. Относительно тебя мы с тетей долго… пока ты гулял… думали, и вот к какому итогу пришли. Ты не поедешь в этом году в университет.
— Дядя!
— Все, я сказал! Я только сейчас понял, что фюрер абсолютно прав со своей трудовой реформой. Вчерашние школяры слишком тупые для того, чтобы учиться на профессию. Сначала пойдешь и понюхаешь, из чего эта твоя профессия состоит. В реальности, а не в мечтах и книжках с картинками.
Гарри сел и уронил голову на руки.
— Я старался, выбивал для тебя квоту на обучение без трудовой повинности, но ты не оценил. Сам виноват! И раз тебя так тянет за колючую проволоку, я тебе это устрою. Работать пойдешь в ревир.
— Куда? — удивленно вскинулся Гарри.
— В медблок. Узнаешь, каково самому вытирать кровь и обрабатывать раны. Научишься кое-чему. На ком еще и тренироваться, как не на заключенных… Пойдешь к Снапе.
— Нет!
Вскрик вырвался против воли, и тетя с дядей одинаково изумились:
— В чем дело, Герхард?
— Дядя, пожалуйста, куда угодно, хоть на картофельные поля, хоть в приют, хоть к туберкулезным, только не надо к… этому!
— Ты рехнулся? — спокойно проговорил дядя. — К каким еще туберкулезным? Я тебя после них должен буду в дом пускать?
— Ну в село тогда! Пожалуйста!
— Да что за истерика?! — разозлился Вернер.
— Я не пойду в лагерь!
— Знаешь, я принципиально не бью детей, но тебе я бы сейчас врезал от души.
— Ну давай, врежь и ты тоже! Можете все меня избить, но в лагерь я не пойду!
— Спятил, — с некоторой растерянностью проговорил Вернер. — Петра, ты только посмотри на него!
— Гарри, — тетка подошла и положила руку ему на макушку. — Ну-ка, успокойся и внятно объясни, что с тобой такое?
Он мотнул головой, сбрасывая ладонь:
— Я не хочу работать со Снапе!
— Опять ты за свое! Учиться ты у него не хочешь, работать не хочешь, может, ты и врачом становиться передумал?
— Может, и передумал.
— Тогда у меня альтернативное предложение, — вкрадчиво проговорил дядя. — Пойдешь в армию.
— Меня по зрению не примут.
— При-и-имут, я поспособствую. Примут и отправят на восточный фронт.
— Вернер…
— Подожди, Петра. Какому-нибудь высокопоставленному офицеру или гауляйтеру обязательно понадобится вот такой, как ты, секретарь — лучший выпускник образцовой баварской гимназии. Готов?
Гарри молчал. Не был он готов к армейской службе, он ненавидел все, что было связано с войной и строевой муштрой.
— Значит, в медблок! Все. Разговор окончен.
Гарри в полном отчаянии отказался ужинать, ушел к себе и повалился на кровать. Жизнь разрушилась так быстро и ужасно! Вместо университета — грязный барак с бешеным Доком, вместо Мюнхена — убогий городишко и лес. К осени все разъедутся кто куда: Дудли — в свою Академию, Драко Шлимм — в блестящий Орденбург, Германика — в Берлин, Герман Лангботтом — в Тюрингию собирать виноград. А он будет торчать здесь один.
Может, ну ее к черту — эту медицину? Почему-то она приносит ему одни неприятности.
Но кем еще становиться, Гарри понятия не имел, да и вынудить дядю переменить решение ему не под силу. Пойдет как миленький и будет под издевательские реплики Снапе елозить шваброй по кровавым лужам.
Заскрипели ступеньки под весом грузного Дудли — брат поужинал и поднимался сюда. Стукнул дверью и зашел к Гарри.
— Ты как, братишка? — спросил он, садясь на край кровати. Матрац прогнулся.
— Сам не видишь? — пробурчал Гарри в подушку. Разговаривать не хотелось. Дудли, напротив, явно был настроен поговорить:
— Слушай, я пытался ему объяснить, как было дело, но он слушать не стал: говорит, все хороши.
— Эти твои два придурка, — начал Гарри, садясь.
— Да дебилы! Я говорил им, но Краббе вечно как упрется, точно рогом в стену.
— Шли вы в бордель — ну и надо было туда топать.
— Надо было. Гарри, а ты помнишь там… ну, ту красивую девушку?
— Помню, — хмуро сказал он. — И что? Ты ее больше не увидишь.
— Как бы узнать все-таки, кто она? Как зовут и все такое…
— Ты что, запал на заключенную, к тому же проститутку? — Гарри неверяще уставился на крайне смущенного брата. Тот теребил край простыни и не поднимал глаз. — Зачем тебе это? Она наверняка еврейка.
— Думаю, немка, — сказал Дудли. — В борделе должны быть немки. Евреек точно нет, кто согласится их трахать? Где бы денег раздобыть, а?
— Отец тебе покажет — и лагерь, и бордель! Ноль шансов!
— Все эти охранники наверное грубы с ней… а я бы не был груб. Я бы…
— Дудли! Ты же не будешь сейчас рассказывать, как бы ты ее имел?
— Ну ты что-нибудь расскажи.
— Нечего мне. И вообще… не до того.
Дудли вздохнул так, что взлетели и опали занавески на окне.
— А чего ты раскис? — спросил он. — Тебе же все равно потом учиться на врача, радовался бы.
— Я бы на тебя посмотрел, как бы ты порадовался, если б вместо Академии в Мюнхене тебя отправили работать со Снапе в какой-нибудь вонючий барак.
— Ну и что? У них там вообще-то целый госпиталь. И это же твой репетитор.
— Псих он, а не репетитор, — буркнул Гарри.
Вернер не откладывал своих решений в долгий ящик, поэтому уже на следующее утро спозаранку вошел к Гарри в комнату с требованием вставать и собираться на работу.
— Расписание потом установите, добираться будешь сам, пешком или на велосипеде, а в первый раз я тебя отвезу и оформлю. — Дядя вышел и стал стучать к Дудли: — Эй, ты тоже вставай! — Было слышно, как брат что-то недовольно бурчит. — Я тебе покажу «папа»! Пойдешь с матерью и Дорой на рынок, поможешь нести сумки. Живо! Нагулялись, и хватит!
Гарри, полный тоскливых мыслей, вылез из постели. Он не выспался, был зол и напуган неясными перспективами. Скула болела, потому что Гарри из принципа не стал ее ничем смазывать: пускай этот сучий Снапе любуется. А тут еще и тучи шли по небу, как будто не июль на дворе, а ноябрь. И ветер колотил в стенки ветвями — постылый шуршащий звук. Было душно. Он задумался, что бы такое надеть, рассудил, что работа ждет грязная, и разыскал в шкафу старые шорты и рубашку, которые не жалко было запачкать.
К восьми часам он устроился на заднем сидении дядиного автомобиля и покорился судьбе.
Пешком до лагеря через лес топать около часа, а на машине домчали за десять минут и медленно въехали за шлагбаум. Еще с минуту по Лагерштрассе, мимо блоков — и машина завернула в ворота поменьше, проделанные в длинной белой стене, и остановилась возле двухэтажного длинного здания.
— Блок номер один, запоминай, — сказал с переднего сиденья дядя. — Идем.
Гарри выбрался из автомобиля, чувствуя себя паршиво, как перед казнью. Вслед за дядей вошел в здание. Обрушилась вонь карболки, спирта, пота. Откуда-то доносилось множество голосов. Но в ту сторону дядя не пошел, а открыл белую дверь и завел его в небольшое опрятное помещение, где стояли стол, стул и покрытая клеенкой кушетка. Отсюда в недра здания вела еще одна дверь, и вот она отворилась — у Гарри екнуло сердце, и похолодело внутри — и оттуда вышел доктор в полном облачении: халате, шапочке и маске. Но не Док, другой.
— Уважаемый герр Дурслер, — глухо произнес он и только после этого стащил маску. Это оказался человек средних лет, с гитлеровскими усиками.
— Герхард, это доктор Фриц Биккель. А это мой племянник Герхард Поттер. Принимайте на работу!
— Милости прошу, — сказал Биккель. — Санитаром?
— Пока так, — кивнул Вернер. — А дальше посмотрим, чему научится. Все бумаги я подготовлю. Где у нас Снапе?
Гарри вздрогнул.
— После завтрака у него несколько пациенток в Охау и Айзингертсхофене, ходит он пешком, так что будет к обеду, не раньше.
— Ну и хорошо. Герхарда я направляю ему в помощники. Пока его нет, займите сами чем-нибудь полезным.
— Хорошо. Герхард, проходите сюда, — Биккель указал на внутреннюю дверь. — Там гардероб, подберите себе халат, и решим, что же вам поручить для начала.
Дядя выдал пропуск и ушел, грозно шевельнув напоследок бровями, а Гарри обреченно побрел внутрь и отворил шкаф. Выбрал чистый белый халат, на вид своего размера, надел и тут же понял, какого свалял дурака, придя в шортах. Халат полностью скрыл их, из-под полы торчали голые ноги. Красота!
Биккель повел его по коридору мимо палат, где на койках лежали больные. Гарри с любопытством смотрел по сторонам. Пациенты выглядели немного лучше тех, кого он вчера наблюдал во дворе. Не настолько были измождены: наверное, здесь лучше кормили, ну и, конечно, не истязали тяжелым трудом. Снапе действительно нигде не было, и он немного успокоился.
Биккель поручил рассортировать ампулы по коробкам с названиями, и какое-то время он осторожно перекладывал хрупкое стекло. Затем медицинской сестре понадобилась помощь с раздачей таблеток и порошков, и Гарри покорно носил их следом за ней на широком подносе. Народу оказалось много, и он с непривычки выбился из сил. Потом попросили подержать больного за ноги во время перевязки. Зрелище оказалось не из приятных — частично загноившаяся рваная рана на бедре, но он заставил себя внимательно наблюдать за процессом и был рад заключить, что достойно это перенес.
И тут все изменилось. По коридору кто-то пробежал, прогремели колесики каталки. Гарри выскочил на звук. Суматоха царила в смотровой или операционной — он еще не разобрался, где тут что. На столе лежал очень худой мужчина, с которого поспешно снимали робу. Вдруг тот свесил голову, и его стошнило.
— Ян! — крикнула медсестра, переворачивая больного на спину и продолжая стаскивать с него одежду.
Гремя ведром, вбежал еще один заключенный, почти подросток, и принялся замывать отвратительную лужу на полу. Гарри перевел дух: он до последнего боялся, что это будет его обязанностью.
Больной корчился на столе, сгибая ноги и прижимая их к животу. Медсестра слушала пульс, прижав пальцами его шейную артерию. Вторая смотрела в зрачки, оттягивая веки. Незнакомый старый врач что-то помечал в раскрытой тетради, бросая на больного внимательные взгляды.
И тут вошел Док — в черной рубашке и черных брюках, халат накинут кое-как, завязки болтаются, волосы растрепаны ветром. Не заметив сжавшегося в сторонке Гарри, метнулся к больному, взял за запястье.
— Что происходит? — спросил он, склонившись низко-низко, к самому лицу зэка. — Рунце, что с вами?
— Плохо, — одними губами выдохнул тот. Док отпустил его руку, в эту секунду к нему подошли Биккель и тот старый врач.
— Я вас слушаю, Снапе, — сказал старик, нацеливая ручку на страницу и вопросительно вскидывая брови.
— Продолжительная нефропатия. Отказ почек повлек за собой отказ всех систем, — негромко произнес Док, и врач стал быстро записывать. — Падение уровня гемоглобина критическое, судя по состоянию белков глаз, навскидку, без общего анализа крови, что-то около сорока единиц.
— Уровень интоксикации?
— Максимальный, взгляните на него.
— Прогноз?
— Вероятно, отек легких, мозга. Ну, и кома с летальным исходом.
— Как происходило убийство почек?
— Ртуть, — сказал Док совершенно бесстрастно. — Четырехфазное введение.
— Варианты спасения?
— Теперь уже необратимо… разве что пришить ему новую почку.
Гарри смотрел во все глаза и слушал, не веря ушам. Они что тут, опыты ставят на больных?! Вот так взяли и нарочно отравили ртутью, а потом хладнокровно записывают, что и как протекает? И этот человек хлестал его по морде за стрельбу и вопил о распоряжении чужими жизнями?!
— Пло-хо, — хрипел больной и корчился на столе, все пытаясь подтянуть колени к животу. Голый, тощий и страшный, он был похож на персонажа из какой-то нехорошей сказки.
— Сколько ему осталось? — спросил Биккель, глядя на заключенного с холодным любопытством.
— Недолго, — ответил Док.
— Задержите. Вколите стимулирующее…
Док покопался в навесном шкафчике и шагнул к больному со шприцем в руке.
— Успокойся, Рунце, — проговорил он. — Сейчас станет намного легче. Потерпи, — и ловко всадил иглу в сгиб локтя.
Больной еще пару раз дернулся и застыл. Его глаза невидяще уставились в потолок. У Гарри помутилось в голове.
— Готов, — спокойно сказал Док. Старый врач оторвался от тетради и встрепенулся.
— Как? Уже? Мы же давали ему еще несколько часов.
Док молча развел руками, и Гарри пронзила ужасная мысль. Этот прекрасный врач, этот всеми лелеемый доктор Снапе только что на его глазах сделал больному смертельную инъекцию.
— Зовите труповозку, — сказал старик и вышел. За ним побежали медсестры.
Док вытер лоб тыльной стороной ладони и какое-то время смотрел на умершего. Выражения его лица Гарри не видел. Но вот он повернулся.
— А это что, Фриц? — спросил он Биккеля, махнув в сторону Гарри. — Еще один «кролик»?
— Да это же племянник коменданта! Прислан к нам на трудовую повинность.
— За вчерашние подвиги? Ясно. Жаль. Такой хороший материал, как раз для кастрации. Или отравить бы его…
— Ну ладно, — Биккель криво улыбнулся, давая понять, что шутку оценил, но лучше так больше не шутить, — ему и без того досталось, комендант, видишь, крут на расправу.
Гарри стоял, сжав кулаки. Но Док, не глядя на него больше, молча вышел и захлопнул дверь.
Столкнулись они через несколько часов, когда Гарри явился в гардеробную снять халат. Док был там — переодевался в свою робу. Мельком увидев голые белые ноги — правое колено забинтовано — и выглянувшую из-под полы рубашки такую же белую ягодицу, он рывком отвернулся, проклиная свою невезучесть.
Док молчал, абсолютно и бесповоротно давая понять, что Гарри для него не существует.
Тот повесил халат и вновь повернулся. Док уже переоделся.
— Мне тоже плевать на вас, — решился Гарри. — Но я все же скажу. Из-за меня вчера никто не пострадал, более того, если бы я не вмешался, жертв могло быть больше. А вот вы — настоящий убийца. И притом подлый.
Док с таким выражением, точно не верил тому, что слышит, приблизился.
— Бейте справа, — предложил Гарри, почти до слез ненавидя это лицо, эти жуткие холодные глаза, — для симметрии...
— Будь моя воля, — процедил Снапе, — я бы живого места не оставил на твоей лоснящейся физиономии.
— Я же говорю — убийца, — прошептал Гарри и пошел к двери. Обернулся: — Как вы сказали — ртуть?
И ушел, хлопнув дверью. Впервые последнее слово осталось за ним.

Глава 7


Дядя разбудил Гарри перед работой и сообщил, что Снапе появится в медблоке только к обеду:
— Поэтому не торопись. Лучше быть под его присмотром, пусть потом и придется задержаться подольше.
Гарри с удовольствием протянул время: поболтался по улицам, перекусил и в итоге явился на постылую работу не перед обедом, а после.
И, оказывается, опоздал — Док заметно злился, когда Гарри, взмыленный после велопробега, вошел в гардеробную.
— Потрудитесь приходить в назначенное время, — угрюмо сказал он и глянул так, будто искал, к чему придраться. Но штаны Гарри надел нормальные, был причесан и гладко выбрит, и выгонять его формально не за что: Док в своей робе и с растрепанными волосами выглядел гораздо более вызывающе. Тот, видимо, пришел к такому же выводу, потому что тяжко вздохнул, извлек из недр шкафа белый халат и промолвил:
— Что ж, ступайте за мной. Сегодня дежурный день в пуффе.
Гарри не понял где. Но рассудил, что по ходу дела разберется, и, захватив халат, двинулся следом. К его ужасу и недоумению, они подошли к борделю, и первая мысль была: Док решил перед работой поразвлечься, и его тоже сейчас заставит выбрать себе девицу. Похолодев и вспотев одновременно, он с облегчением вдруг догадался, что это и есть пуфф и что они идут сюда работать. Дежурить.
Какого рода это дежурство, догадаться тоже было несложно.
Неподалеку слонялся заключенный, одетый очень странно — в полосатые зэковские штаны и щегольскую голубую рубашку с распахнутым воротом. Рубашка, впрочем, была пыльная и в пятнах. Волосы его были так живописно растрепаны, что Гарри даже загляделся.
— Эй, Снапе, — заговорил зэк, приближаясь. — Начальства нет, пусти, а? Получишь две марки.
— Исчезни с глаз, Шварц, — сухо вымолвил Док, не замедлив шага. — Пуфф не для штрафных, и ты это прекрасно знаешь.
— Ну-ну. А сам-то ты чего туда таскаешься?
— Работаю, — сказал Док. — Хочешь тоже там поработать? Могу устроить. Но это явно не то, о чем ты мечтаешь.
Шварц притворно завздыхал:
— Вижу, деньги тебя не интересуют, пресытился, хромоножка?
Док не ответил. Они уже заходили в бордель, когда Шварц весело выкрикнул:
— А малыша куда тащишь? Приучать к разврату? Отпусти, ему рано, ему еще в лапту играть надо, а не еб…
— Сириус! — раздался новый крик. Гарри не выдержал и оглянулся, прежде чем закрыть дверь.
К Шварцу подошел зэк в робе и накинутой сверху кофте на пуговицах, очень худой и больной на вид; попытался увести его, взяв под руку.
— Отвяжись, Вульф, еще решат, что я твой ебарь, — сказал Шварц, сбрасывая руку, глянул на остолбеневшего Гарри и вдруг подмигнул ему.
В борделе оказалось уютно, как ни странно. Ковровая дорожка в коридоре, светлые занавески, цветы. Откуда-то доносились голоса и женский смех, и Гарри поразило, что здешние девушки, по-видимому, не считают себя обиженными судьбой.
Док привел его в просторный медкабинет, где сразу же бросалось в глаза гинекологическое кресло за ширмой и высокий стеклянный стол рядом. Помимо него здесь были обычный стол и стулья, высокие шкафы с прозрачными дверками, заполненные пузырьками и инструментами, раковина в углу и диван. Небольшое окно было закрашено и давало приглушенный свет. Впрочем, Док тут же зажег все лампы. Потом надел халат, ловко, не прибегая к помощи, затянул сзади все завязки. Гарри неуклюже, путаясь в рукавах, тоже облачился и кое-как завязал все. Осторожно присел на краешек стула.
Док копался в столе, доставал бумаги, просматривал их. От нечего делать Гарри глядел в его лицо — оно и отталкивало и притягивало — и он пытался понять этот феномен. Возможно, все дело было в том, что рожа неприятная, но умная. Гарри вздохнул, неожиданно шумно, и Снапе поднял на него угрюмый взгляд.
— Что вы расселись, как в гостях? — недовольно сказал он.
— А что делать? — с вызовом спросил Гарри.
— В крайнем шкафу чистые простыни. Одну расстелите в кресле, другую на столе рядом.
— Почему именно вы должны осматривать этих женщин? — спросил он, доставая стопку простыней.
Док уставился, как на идиота, разве что по голове не постучал.
— Может быть, потому что именно я здесь гинеколог? — сказал он.
— Но в прошлый раз вы… гм… консультировали почечника.
Док, который уже встал из-за стола и шагнул к шкафу, мигом обернулся и чуть не взвился:
— Разумеется, консультировал. Эти эскулапы только халаты носить умеют. И шагу не могут сделать без специалиста! И если бы не всеобщий нацистский кретинизм, я бы уже имел ученую степень и собственную клинику!
Док скривился, отодвинул застывшего Гарри, надел перчатки и стал доставать и раскладывать на покрытом простыней столе блестящие инструменты. У Гарри неприятно засосало под ложечкой. Он пригляделся. Кое-какие были знакомы: зажим, щипцы, зеркала на длинных ручках. Другие он видел впервые и не мог даже приблизительно догадаться о назначении.
— Наденьте перчатки, — велел Док, не глядя на него. — И маску. Станете ассистировать при осмотре.
— Я не умею, — зло сказал Гарри. — Меня никто не учил этому.
— Вот и научитесь, — процедил Док. — Будете подавать, что я скажу. И только попробуйте грохнуться без чувств!
Зря он это сказал. Гарри и так подташнивало.
— По морде дадите? — спросил он, не сдержавшись.
Док не ответил: надевал маску. Гарри последовал его примеру и тихо порадовался, что маска пропитана какой-то медицинской эмульсией и заглушает внешние запахи. Тошнило от этого проклятого, проникающего повсюду запаха горелого мяса, и Гарри понимал, откуда он взялся. По дороге сюда он заметил, что две из четырех труб крематория дымят.
В дверь громко постучали, а затем впорхнула белокурая девушка в простом платье.
— Здрасьте, Док, — воскликнула она. — А это…
— А это мой новый ассистент, и стесняться его не нужно, Клара. Садитесь.
Клара оглядела Гарри, отвернулась и затараторила:
— У меня мало времени, я еще должна успеть на кварцевание.
— Успеете, — Док подложил под ее руку резиновую подушечку, стянул плечо жгутом и нацелился в вену длинной иглой шприца. Гарри смотрел как завороженный: куда подевалась вечная хмурость, где злобная гримаса, где недовольный тон? Само очарование. Глядишь, еще и улыбнется.
Закончив забор крови, Док воткнул пробирку в ящичек и велел:
— Клара, давайте в кресло. Поттер, а вы приготовьтесь.
Во всем этом было что-то фантастическое, нереальное. У Гарри слегка плыло в голове от открывшегося зрелища: распятая в гинекологическом кресле девушка и сосредоточенный, с серьезным лицом, Док между ее голых ног. Гарри на какую-то секунду даже зажмурился, но был вынужден тотчас встряхнуться, услышав:
— Зажим с тампоном!
Док действовал удивительно ловко и быстро, почти неуловимыми движениями. Миг — и он требует стекло. Потом второе. А потом стаскивает с рук перчатки, а Клара торопливо спрыгивает на пол.
Гарри выдержал прием еще восьми девушек — взятие материала для анализов, забор крови, инъекции кальция, и среди девиц была та, на которую запал глупый Дудли. Она вела себя скромнее прочих и даже попросила Гарри отвернуться, пока усаживалась в кресло.
Док его игнорировал, все внимание отдавая пациенткам; лишь поторопил, когда не сразу получил иглу для пункции.
А потом осмотр закончился, и пришла пациентка с проблемой. Она втиснулась в дверь боком, обе руки были заняты: прижимали между ног свернутое жгутом полотенце. Док бросился навстречу, помог войти и лечь в кресло, осторожно потянул на себя полотенце. По голым ногам девушки потянулся кровавый след.
Гарри затошнило, и он срочно представил ломтик только что отрезанного лимона. Светло-желтый, истекающий кислым соком…
— Это все периодическая кровь, — простонала девушка. Док ставил ее ноги на подставки, раздвигая их пошире.
— Снимите белье, Эрика, — сказал он довольно мягко и отошел. — Поттер, помогите ей. Разрежьте ножницами.
Стиснув зубы, Гарри сделал и это. Подумаешь, какие-то трусы, ерунда. Тем временем Док приподнял Эрике голову, дал выпить какое-то лекарство, затем бесцеремонно отодвинул Гарри и встал между ее ног.
— У вас маточное кровотечение на фоне периодического. Отслоение эндометрия. Я должен остановить кровь, поэтому терпите, — и стал что-то делать с ней. Гарри не смотрел.
— Утку! — сказал ему Док, и Гарри, едва соображая от паники, торопливо подал пустую эмалированную емкость. — Держи сам!
Но манипуляция оказалась слишком кровавой, да и пациентка стонала и вскрикивала так, словно ее резали живьем, и он не выдержал испытания. Почти выронив утку и на ходу срывая перчатки, бросился вон.
В туалете его рвало всем, что он сегодня съел. Желудок скручивало, по лицу катился холодный пот. Наконец отпустило. Гарри умылся ледяной водой из крана и долго стоял, оперевшись на раковину. Лишь потом нашел в себе силы вернуться в кабинет.
Кресло, к счастью, уже пустовало, окровавленных тряпок не было. Док стоял перед слепым окном, глядя в никуда.
— Идите домой, — не оборачиваясь, сказал он. — И подумайте о выборе другой профессии. Халат оставьте тут, я сам отнесу.
Гарри молчал и не двигался с места.
— Сейчас начнется ужин, — Док наконец посмотрел на него. — Можете отдохнуть до моего возвращения. — И преспокойно вышел.
Гарри без сил опустился на стул. Хотелось домой, в свою комнату. Он мечтал о профессии педиатра и никак не предполагал, что его первыми пациентками станут проститутки. Какой-то абсурдный выверт судьбы.
Не прошло и получаса, Док вернулся. Гарри решил, что теперь предстоит бумажная работа, но тот решил добить его до конца.
— Держите! — он толкнул по столешнице разграфленный листок. — Смена у девочек только что началась. Отмечайте в таблице комнаты, время, имя, позу и фамилию клиента, они значатся на приклеенных к дверям графиках. В дверях есть глазки.
— Что?! — Гарри решил, что ослышался.
Док скривился:
— Вы хоть немного представляете себе суть борделя?
— В целом да.
— Этого мало. Ваш драгоценный фюрер убежден, что необходимо влезать в постель к тем, кого и так лишили нормальной жизни. В борделе разрешена только одна поза — миссионерская.
Гарри молчал, чувствуя, как начинают гореть уши и щеки. Похоже, Док издевается над ним.
— Чего вы ждете? — спросил тот. — Ступайте, проверяйте. Теперь, когда мне вас навязали, я могу скинуть с себя хоть часть обязанностей. Увидите что-то не то — вмешивайтесь.
— В каком смысле?
— Заходите и разъясняйте, как надо правильно общаться с девушкой. Что тут непонятного? Или вам объяснить, как эта поза выглядит?
Гарри вылетел из кабинета, сжимая бумажку потной ладонью, не уверенный до конца, что Док над ним гадко не подшутил.
В дверях и в самом деле были глазки. Он подкрался к первой и уже хотел заглянуть, ведь, если говорить честно, его тянуло увидеть все своими глазами, как вдруг ухо уловило тихий стон, а следом тяжелое равномерное дыхание и скрип. Гарри будто ошпарило, и он отошел, так и не посмотрев в глазок. За некоторыми дверями было тихо, где-то раздавались голоса или смех. Заглянуть отважился лишь дважды: туда, где была тишина, — и оба раза отпрянул как ужаленный: в первой комнате голый, налысо бритый заключенный в татуировках, капо, видимо, трахал лежащую девушку в таком бешеном темпе, что напоминал совокупляющуюся обезьяну, а во второй темноволосая девица старательно сосала член лежащему на кушетке полуодетому парню.
Отходя, Гарри вдруг представил на его месте Дока — какое бы у того было лицо во время этого? Разозлился на глупые мысли и наобум быстро заполнил графы в таблице.
В кабинете Док забрал листок и скривился:
— Неужто все соблюдают предписанные правила?
— Да, — не задумываясь, соврал Гарри и заработал долгий, странный взгляд. — Я могу идти?
— Можете, — задумчиво сказал Док. — Халат снимите.
Гарри стащил халат, бросил на спинку стула и ушел, не прощаясь.
В лесу уже стало слишком темно. Он покатил на велосипеде по шоссе и доехал до дома за полчаса — голодный, усталый, перевозбужденный и очень взволнованный.

***


Бросив велосипед у крыльца, Гарри отворил входную дверь и прислушался. В гостиной гудел голос дяди, тетка, кажется, ему возражала, было слышно, как наверху Дудли колотит «грушу». Но прокрасться незамеченным в свою комнату не удалось: Дора бросила протирать хрустальные бокалы из серванта, прижала палец к губам и тут же шепотом спросила:
— Есть хочешь? Тебе оставили в столовой ужин. Могу подогреть.
После всего увиденного сегодня есть не хотелось. Желудок сводило от голода, но даже думать о еде было противно.
— Не хочу. Только молока выпью. Чего они там, ругаются? — Гарри мотнул головой в сторону гостиной.
— Нет вроде. Но у герра Дурслера очень плохое настроение, я предупредила.
Дора продолжила натирать хрусталь. Гарри на цыпочках сделал несколько шагов, но обернулся:
— Ты почему еще здесь? Домой не собираешься? Поздно ведь уже.
— Герр Дурслер собирался в город, обещал завезти меня. Жду, но боюсь, как бы не забыл, — Дора озабоченно выглянула в окно, — ох и темень! Если что, дашь свой велосипед?
— Бери, у меня завтра выходной.
— Бабку Лангботтом удар хватит. Соседка моя, — пояснила Дора в ответ на недоуменный взгляд, — вечно у окошка дежурит день и ночь. Уверена, что приличная фройляйн на велосипед не сядет, а меня она считает о-очень приличной. Может, потому, что я мимо ее дома в платке хожу. Увидит розовые волосы — в обморок же упадет.
Но Гарри уже не слушал Дору, он пытался разобрать, о чем говорят в гостиной.
—…И что прикажешь делать, Петра? Завтра прибудет несколько вагонов. Заключенных нужно разместить. Их нужно кормить, в конце концов. Они здоровые и сильные, они могут работать. А те, другие, уже нет. И куда их, может, отпустить?
Тетка отвечала тихо и неразборчиво.
— Да что вы за цацы такие! Запах! Дым! А Реддле, думаешь, не жег? Да у него печи не остывали, это я еще чего-то жду, тяну. Думаю, не будет ли мой дорогой супруге неприятно нюхать гарь в ее чудесном цветнике. А когда мы ездили в гетто за покупками, тебя все устраивало? Напомнить, по какой цене ты взяла меховое манто? Дай сюда коньяк!
— Хватит, Вернер! Уже поздно, тебе завтра на работу, держи себя в руках.
— В рука-ах?! — неожиданно взревел дядя так, что Гарри едва не подпрыгнул, а Дора за спиной уронила ключ от серванта. — А если завтра прибудет еще состав? Битком набитый евреями и коммунистами — будь они все прокляты! С захватом СССР они там, наверху, как с ума посходили. Всю толпу придется расселять, одевать. Проводить медосмотр. А старых куда? Немощных, больных, хромых?
На «хромых» сердце Гарри вдруг екнуло. Ведь дядя не Дока имеет в виду? Док ценный, нужный. Нужный не Гарри, конечно, но тем девушкам в борделе точно.
Стало тихо. Было слышно, как булькает жидкость, как на стол со стуком опускается бутылка, как дядя шумно выдыхает и ворочается в кресле.
— Так что, Петра, оставь возмущение при себе. Ты знала, куда ехала и чем твой муж будет заниматься. Крематорий работать будет, как бы ты и твои подружки ни морщились. Работал до меня и будет работать после. Мы с Герхардом провели в лагере сегодня весь день и, как видишь, живы. Кстати, он разве еще не вернулся?
Гарри быстро отпрыгнул от дверного проема и, уже поднимаясь к себе по лестнице, окликнул Дору:
— Бери велик. Дядя сейчас точно никого не повезет.
И скрылся в комнате.
Закинув руки за голову, он лежал и смотрел в потолок, слушал стрекот сверчков и скрип кроватных пружин в комнате Дудли. Брату тоже не спалось. Тело чесалось, да и немудрено, если вспомнить, сколько Гарри тер себя мочалкой. Он стоял под горячей водой и раз за разом смывал с себя пот, кровь, ужас, запах гари и ту неловкость, что пришла, когда он подсматривал в глазки. Если бы из головы можно было так легко вымыть воспоминания, слить их в какую-нибудь большую миску и никогда больше не доставать оттуда...
Ужасный день, и Док делал его еще ужаснее. Смотрел со злостью, с презрением. За презрение было особенно обидно. Ненавидеть можно равного, а презирать — только никчемного сопляка. В том, что он для Дока никчемный сопляк, Гарри не сомневался.
Вот бы выучиться, получить докторскую степень, стать светилом медицины и приехать снова сюда, в Охау. Посетить лагерь, провести несколько показательных сложных операций, а Док в полосатых штанах стоял бы рядом, держа утку, да убирал окровавленные тряпки. Можно даже было бы сделать вид, что не узнал, чтобы не думал, что он такой… запоминающийся.
С мечтательной улыбкой Гарри повернулся на бок и закрыл глаза. И все поменялось. Он сам лежал в этом странном и неудобном гинекологическом кресле, а Док в перчатках и белой маске, надетой так, что видны только глаза, трогал и мял везде, водил по члену, надавливал пальцем у заднего прохода. И Гарри хотел бы свести ноги, но не мог, а потом… Негромкий стон Дудли за стенкой вырвал его из дремы. Что за свинство, мастурбирует, вспоминая свою девушку, не дает досмотреть сон. Не успев удивиться странным сновидениям, он повернулся на бок, подумал, что был бы не против посмотреть, как кто-то так же поиздевается над Доком, как он сегодня над самим Гарри, и наконец заснул.
Его желание сбылось намного раньше, чем он предполагал. Он шел по Мюнхенштрассе, пинал мяч и размышлял, занял Драко Шлимм со своей компанией футбольное поле в парке, или удастся всласть позабивать голы с Рональдом и Германом. Рядом шла Германика Гранхер и рассудительно вела с Гарри беседу, не обращая внимания на то, что он толком не слушает:
— Думаю, после того как окончу университет, вернусь сюда. У нас здесь, в Охау, целый концлагерь, это очень интересно. Обособленное общество со своими устоями, со своими сложностями, от которых все отмахиваются. Они преступники, но не рабы и не должны работать бесплатно на красильном комбинате. Их труд обязательно должен оплачиваться. Кстати, спроси у дяди, могу я передать заключенным теплую одежду?
— Что? — очнулся Гарри.
— Вязаные шапки. Пятнадцать штук. Я сама их вяжу и хочу передать в лагерь в качестве гуманитарной помощи. У меня неплохо получается. Смотри, эту сумку я тоже связала сама.
Гарри недоверчиво пригляделся к кривому, не слишком аккуратно связанному блину на тесемках. Он представил, как будут выглядеть в шапках Германики и без того убого одетые зэки, и едва сдержал улыбку.
— Спрошу.
— Спасибо. Я предлагала их еще герру Реддле, но он и слушать не стал. Да что одежда! А досуг?
— Что досуг? — не понял Гарри.
— Его нет! Что делают заключенные, когда приходят с работы? Ужинают и ложатся спать. И так годами! Ты считаешь это нормальным?
По лицу Германики Гарри понял, что сама она так категорически не считала. Пришлось молча пожать плечами. Германика, кажется, приняла это за согласие.
— Ни культурного отдыха, ни спорта. Ну, допустим, устроить в лагере кинематограф сложно, хотя я так не считаю. Но театр? Что мешает вечерами репетировать спектакли и показывать их в праздники? Наверняка бы нашлись желающие проявить талант. Отдохнуть душой от постылой работы.
— Ну-у…
— И спорта нет. Ну хотя бы элементарное. Бег, бокс. Командные соревнования. Получается, в великой стране, где проводились последние Олимпийские игры, между прочим, столько народа не охвачено физкультурой. Это позор, я считаю.
Гарри хотел было рассказать ей о бесконечном тяжелом труде, о человеческом муравейнике вокруг строящегося барака. О том, что спорт добьет слабых. И что театр — последнее, что хотели бы видеть заключенные после двенадцатичасового рабочего дня. Что ни о какой оплате труда не может быть и речи. Неужели Германика не знает о скудных порциях дурной еды, об условиях на грани выживания? Но, посмотрев на нее, так увлеченную планами, решил пока промолчать.
— Стой. Там что-то происходит.
Германика дернула Гарри за рукав рубашки, остановилась и прислушалась. Впереди, за поворотом, скрытым раскидистой пышной ивой, кто-то шумел и ругался.
Пригнувшись, Германика нырнула под густые ветви, и Гарри, пожав плечами, забрался следом. В зарослях уже сидела Джерлинд Уизерль, она смеялась:
— Ох и представление! Я думаю, бабка его доконает. Она самого Реддле не боялась, тростью на него замахивалась, а с этим заморышем справится в два счета.
Посередине улицы стояла Августа Лангботтом. Гарри узнал ее по древнему, наглухо закрытому платью и сумасшедшей шляпе с чучелом орла. Бабка эта была со странностями, и Гарри всегда старался отойти от нее побыстрее, когда сталкивался в универмаге или на почте. Старуха, найдя жертву, подбегала, хватала за руку и громко начинала восхвалять Германию, говорить о долге и чести, непременно вспоминать погибших за Родину сына и невестку. Хорошо если ее сопровождал Герман: тогда он заговаривал и уводил бабку, а если нет — ее собеседнику оставалось только сочувствовать. Сейчас же Германа рядом не было; Гарри узнал в стоявших рядом женщинах фрау Розенштокк и фрау Краббе да еще фройляйн Карофски — некрасивую старую деву с корзиной для овощей.
Но вот фрау Лангботтом сделала шаг в сторону, и стал виден ее невольный слушатель. В полосатой робе, в такой же полосатой шапочке, в расклеившихся старых ботинках, устало сгорбившись, перед ней стоял Док. Гарри прислушался и похолодел. Августа крыла его отборными ругательствами. Да за одно такое Гарри летел бы из медблока до самых ворот! А перед Августой Док стоит как миленький и только морщится.
— И такого полосатого говна по стране тысячи! Сидите в загонах, как овцы, блеете и гадите, и никакого от вас толку! Нормальные люди служат Германии, погибают за нее, как мой Франц, носят форму и фуражку. А что носишь ты? Что за тряпка у тебя на голове? Да и кто даст такому чучелу фуражку? Вот тебе бабская шляпа! Только ее ты и заслужил, проклятый коммунист. Носи и помни, хоть у тебя и болтаются яйца между ног, а все равно ты баба.
С этими словами она сняла свою шляпу и нахлобучила на голову Доку.
— Что вы делаете?! — не выдержала фрау Розенштокк.
— Прекратите немедленно, — поддержала ее Карофски, — не видите что ли, это наш Док!
— «Ваш Док»! Скажите, пожалуйста. Дуры! Вы все просто дуры и шлюхи. Раздвигаете ноги перед этой лагерной вшой и думаете, с вас на том свете не спросится?
— Ну вам-то я уж точно без надобности, — негромко сказал Док, снимая шляпу.
Гарри в панике оглянулся на приятельниц. Джерлинд, приоткрыв рот и вытянув шею, жадно ловила каждое слово, похоже, она была в восторге от неожиданного развлечения. Германика хмурилась и качала головой. Гарри уже собирался выскочить из-под ивы и прекратить унижение. Пусть это всего лишь противный Снапе. Точнее, даже хорошо, что именно он так удачно подвернулся. Выбраться из-под ивы, высказать бабке все, что он о ней думает, и пусть бесятся оба. Особенно приятно было бы посмотреть на выражение лица Дока, которого опять защитил тот, кого он ни капли не ценит.
Из-за угла дома вынырнул запыхавшийся Герман и, вцепившись в руку бабки, начал шептать ей на ухо. Германа бабка слушалась не всегда, но в этот раз замолчала, выдернула из рук Дока свою шляпу и заковыляла за красным как рак внуком.
— Покажите вашу бабушку психиатру, Лангботтом, — негромко сказал вслед Док. — Боюсь, без медикаментов тут уже не обойтись.
— Я тебе покажу медикаменты, наглый врун! — немедленно оглянулась Августа и замахнулась зонтиком, но передумала и вновь покорно двинулась за Германом.
— Эх, жалко, что так мало. Вот это цирк! — хихикнула Джерлинд.
— Молодец Док, — задумчиво сказала Германика. — Не стал обижать больную женщину. Какая выдержка. Я бы не смогла смолчать.


***


Всю ночь Гарри снились медблок и работа. Он завязывал Доку на спине тесемки халата, подавал инструменты, мыл утки и почему-то окна. Док все ухмылялся, и Гарри нервно искал причину этих усмешек. В конце концов обнаружил, что весь день проходил, забыв надеть штаны, и проснулся от ужаса.
В комнате еще было серо, тянуло в окно прохладой с реки, в березовой кроне чирикала ранняя пташка. Зевнув, Гарри откинул одеяло и решил, что раз сегодняшний день в лагерном медблоке снова обещает быть кошмарным, то нечего оттягивать неприятности. Умытый и одетый, он спустился вниз, удивляясь, что в доме так тихо.
— Дора, а где все?
Та сунула в духовку омлет и выпрямилась:
— Так воскресенье же. Все спят. А ты чего в такую рань вскочил?
Гарри только махнул рукой и снова побрел по лестнице наверх. Сны снятся о работе, в воскресенье подскакивает на работу. Что дальше? Начнет рассказывать за столом, кому что сегодня отрезали или кого умертвили? С Доком до такого дойти очень просто.
Никаких планов на выходной Гарри составить не успел. Рональд Уизерль уехал с отцом в Мюнхен, Герман крикнул из окна, что выйти не может, поэтому первая половина дня прошла совершенно бестолково. Он сходил отправить дядино письмо тете Маргаретт и заодно поразглядывал новую серию марок «Скачки» с обнаженными наездниками, помог Доре принести продукты по отоваренным карточкам, привел в порядок удочки, решил, что дополнительные грузила и крючки на крупную рыбу ему не помешают, и отправился в магазин.
Охотничья и рыболовная «Лавка Олливандера» давно манила Гарри, но не было повода зайти. И вот теперь, расплачиваясь за покупки, он посматривал на витрину с оружием. Хозяин лавки заметил и усмехнулся:
— Нравится, молодой человек? Охота — особый вид искусства. Вы думаете, здесь главное правильно выбрать оружие? О нет. Это оружие выбирает вас. Вот, примерьте-ка. — И подал ружье с укороченным стволом и узором на прикладе. — «Зауэр», шестнадцатый калибр, тройное запирание, довольно легкое.
Гарри неловко взял ружье и прицелился.
— Видите, вам неудобно. Не подходит. А вот это «Грейфельт», двенадцатый калибр, кучность боя просто потрясающая. А как сбалансировано, чувствуете?
Гарри вскинул ружье, навел на мишень за прилавком.
— А так очень хорошо. Словно для вас сделано. Я даже вам скажу по секрету, когда-то давно точно такое купил у меня бывший комендант, герр Реддле, и, смею надеяться, оно до сих пор служит ему верой и правдой.
Ружье словно стало продолжением рук: удобно лежало в ладонях, ладно прилегало к плечу, прицел указывал точно в центр мишени. Шикарная вещь. Гарри вздохнул и отложил его на прилавок.
— Может, когда-нибудь потом. У меня день рождения скоро.
— Вот и отлично! — Олливандер ловко завернул в бумагу крючки и поплавок. — Мечты должны сбываться. Тем более это не бесполезные финтифлюшки, это оружие. Подарок для настоящего мужчины.
Погруженный в думы о собственном ружье, Гарри шел через парк, когда услышал за спиной негромкий оклик. Драко Шлимм вынырнул из зарослей и подал руку:
— Хайль. Какие планы на вечер?
— Пока никаких, а что? — насторожился он.
— Да ничего особенного. Приглашаю в гости. Отец собирает взрослых на ужин и бридж. Ну и я тоже. Будут Краббе, Гойле, Мульцибер и Нотт. Твоего брата я уже позвал, даже Гранхер уговорил, хотя это было нелегко. Ну так что, придешь?
— А Уизерлей?
Драко скривился.
— Вот еще. Пусть копаются в огороде, зачем им бридж? Приходи, познакомишься с Реддле. Он дружит с моим отцом и обещал быть. Неординарный человек с интересными взглядами на проблемы общества.
На этих словах Гарри вспомнил Германику с ее шапками и театром, но, очевидно, она и Реддле видели решение проблем по-разному.
— Послушаем пластинки. У меня есть новая, с песнями Лале Андерсен. И настоящим кофе угощу, отец достал на черном рынке.
Драко хоть и стоял небрежно, с ленцой поглядывая по сторонам, но уговаривал так настойчиво, что Гарри подумал: почему бы и нет? В понедельник снова работа, так хоть сейчас, на один вечер, расслабиться и провести его в компании. Да и присмотреть за Дудли бы не мешало. Мало ли в какую авантюру его снова втянут тупоголовые Краббе с Гойле.
— Я приду.
— Отлично. Жду в семь.
Драко кивнул и растворился в тех же зарослях, откуда появился.


Глава 8


Дома дядя уже собирался к Шлиммам. Он стоял в мундире, пыхтел, отдувался и страдал от жары. Тетка завязывала ему галстук и громко требовала, чтобы Дора подала холодной минеральной воды.
— Дядя, — не откладывая в долгий ящик начал Гарри, — можно мне на день рождения ружье? Я видел у Олливандера, они не очень дорогие.
Дядя опустил недопитый стакан, а тетка перестала завязывать галстук.
— Я тоже хочу ружье! — заорал откуда-то из глубины дома Дудли.
— Я вам покажу «ружье»! После того что вы натворили в лагере, в этом доме не будет даже рогатки. Ты смотри — ружье им подавай! — обратился он к Петре. — Да они всех людей в округе перестреляют.
Тетка покивала, но все же сжалилась над сникшим племянником:
— Не в девятнадцать же лет, Гарри. Да и что, ты собираешься ходить на охоту? С кем, позволь узнать? Давай так: ружье обсудим через год, а пока у нас с дядей уже есть мысли насчет подарка.
— Да? И что это?
В конце концов, собственная радиола или поездка в Берлин были ничуть не хуже ружья.
— Пока секрет, терпи. Скажу одно: вещь для тебя необходимая.
Гарри нуждался во многом, да хоть в той же складной удочке, но стало понятно, что сейчас от тетки ответа не добьешься.
— Не вздыхай. Иди умойся и переоденься. Вас с Дудли ждет Драко, ты знаешь? Он заходил к нам и пошел искать тебя.
Дом Шлиммов был полон народу. Драко, Гарри, Астория Грюнеграсс и Германика, которую каким-то чудом Драко уговорил прийти, стояли на площадке второго этажа и, облокотившись на перила, рассматривали гостей. Все гости были без жен, и на фоне черно-серых мундиров выделялась мать Драко, красавица Нарцисса.
— Пепельная роза! Последняя мода. Платье прямо из берлинского ателье! — восторженно пискнула Астория. Германика взглянула на нее с недоумением и пожала плечами.
Эту Асторию Гарри встречал в городе только дважды. Раз у фонтана, где она присела на бортик, чтобы поправить ремешок туфли, и другой в библиотеке, где из формуляра и узнал ее имя. Как она оказалась у Драко в гостях, было совершенно непонятно.
— У Грюнеграссов здесь тоже летний дом, только не в горах, а в пригороде. А Астория — моя невеста. И раз мы все равно поженимся после учебы, решили провести лето вместе.
Драко внимательно посмотрел на него и, не дождавшись реакции, отвернулся и перевел тему:
— Гарри, смотри, это Амикус Карофски. Ничего особенного, но отцу он зачем-то нужен. Его сестра однажды заставила садовника подстричь куст в виде свастики, а когда у него не получилось, Амикус его чуть не убил за испорченный куст и поруганный символ. Рабастан Лестранг. Его брат Рудольф погиб при невыясненных обстоятельствах. Но жена Белла недолго горевала и не носила траур. — Драко усмехнулся. – А вон там оберштурмбанфюрер Ян Розенштокк и его секретарь Марк Нотт. Как-то раз... — тут Драко запнулся, и Гарри почувствовал, как он напрягся, вытянулся в струнку и весь словно засветился. Если бы мог, то, пожалуй, спрыгнул вниз, в толпу людей. — А это Томас Реддле! Штандартенфюрер. Инспектор концентрационных лагерей. Неординарный человек и ученый. Отец считает его гением, я, впрочем, тоже.
Гарри смотрел на высокого лысого человека в черном длинном плаще и чувствовал ужас вперемешку с отвращением. В нем не было ничего особенного: худой, бледный, тонкогубый. К нему подходили, жали руку, и Реддле без улыбки кивал, протягивая ладонь так, словно хотел, чтобы перед ним падали ниц и целовали эту руку. А потом поднял голову и встретился взглядом с Гарри. Тот едва не отшатнулся от перил, такой это был пронзительный, внимательный, страшный взгляд. Реддле отвел глаза, и ощущение беспомощности пропало. Вскоре суета в гостиной начала стихать, и все потянулись в столовую.
— Я его помню, — продолжая рассматривать спину Реддле, Гарри обратился к Винценту, — он был тогда в лагере. Ну, заходил в бордель с той девушкой.
Не зная, как объяснить, что за девушка, Гарри обрисовал в воздухе силуэт, но Винцент понял:
— Так это его личная шлюха. Не вздумайте к ней подкатывать. Во-первых, вам ничего не обломится, а во-вторых, нарветесь на неприятности.
—Что значит «личная»? — встрял Дудли. — Там нет личных. Если я заплачу, меня что, не пустят к ней?
— Ну, попробуй, заплати, посмотрим, что тебе скажут блокфюреры, — усмехнулся Гойле.
— И попробую. Две марки найду на это дело. Да и десять найду.
— Ого, да ты, кажется, настроен серьезно. Не забудь купить цветы, — хмыкнул Мульцибер, внимательно до того слушавший разговор.
Драко поморщился от громкого смеха и тронул Гарри за плечо:
— Мужланы. Пойдем, сейчас нам принесут закуски. Прошу. — И Драко распахнул перед ними двери своей комнаты.
Несмотря на то что Реддле, даже сидя внизу, в столовой, нервировал Гарри, в гостях было неплохо. Нотт покрутил ручку приемника, настроил новости и, послушав их минуту, громко возмутился:
— Что значит — Советский Союз сдерживает натиск? Как эти дремучие славяне могут сдерживать немецкую армию? Где наша победа?
— Фюрер обещал, что к осени вопрос решится, — раздавая карты, равнодушно протянул Драко. Они решили устроить собственную партию в бридж, и теперь тот, сидя напротив Гарри, смотрел то в свои карты, то на него.
Астория, которой Германика успела рассказать и про шапки, и про физкультуру, и про свою будущую учебу, наконец взмолилась:
— Драко! Почему мы сидим в комнате? Я не могу больше! Давайте выйдем во двор.
Драко, подсчитывающий очки, оторвался от этого занятия и с сомнением посмотрел в окно.
— Я не против, но Реддле привел Нагини.
— Кто такая Нагини?
— Его собака, — отозвался от окна Дудли, — вон, я вижу ее, сидит на цепи.
В это время с улицы раздался протяжный вой. Драко усмехнулся:
— Как же, собака. Это волк! Точнее волчица. Страшный зверь.
— Откуда у него волк? Ты шутишь, — Гарри тоже подошел к окну и вгляделся в собаку. Она вела себя странно: не сидела, а бегала туда-сюда без устали, насколько хватало цепи. Подошел к окну и Драко.
— Отнюдь. Настоящий волк. Он подстрелил ее на охоте еще щенком. Забрал, вылечил, выходил. Теперь Нагини всегда с ним. Но у нее не в порядке с головой. Она страшно боится выстрелов и вообще громких звуков. Мечется, воет — да вы сами увидите, когда начнется фейерверк. С рук она ест у одного только Реддле, остальных загрызет в два счета. Ну что, кто-то еще хочет во двор?
На улицу, в теплый летний вечер, они все-таки спустились. Стараясь не подходить близко к волчице, расселись в саду на скамейках. Все по очереди смотрели в телескоп, установленный в беседке. Девушки пытались догнать и погладить загулявшего белого павлина. Тот приподнимал длинный хвост и удирал со всех ног.
Гарри тоже подошел к телескопу, настроил резкость и застыл, потрясенный красотой ночи. Луны не было, и наверху словно кто-то рассыпал пригоршни пшена: скопление звезд висело над лесом, делая небо почти белым. Звезды разбегались в стороны, редели к горизонту, складывались в непонятные, сложные узоры. Гарри терпеливо ждал — ведь из миллиона сегодня должна упасть хоть одна.
— Что интересного увидел? — Драко подошел так тихо, что он вздрогнул и от неожиданности ответил правду:
— Думал найти падающую звезду.
Драко серьезно, без тени насмешки, покачал головой:
— Боюсь, не найдешь. Метеорный поток сейчас не виден.
Скажите пожалуйста, «метеорный поток»! Гарри уже хотел отойти и уступить место следующему, как Драко сам приник к окуляру.
— А ты, Поттер, романтик. Падающие звезды… Думаешь, они могут исполнять желания? Лучше подумай о том, что каждая такая звезда — потенциальная убийца. Ты не ждешь, а тебе прилетает сверху. Читал про Тунгусский метеорит?
— Читал. Но такое же очень редко случается.
— Метеориты вообще не звезды, если уж начистоту. Лучше найти... ну, например, Альтаир. Он входит в созвездие Орла. Мне нравится думать, что тот орел, которого мы изображаем на гербах и флагах, есть даже в космосе. — И, не успел Гарри ответить на это патриотическое признание, спросил: — А что бы ты загадал, если увидел падающую звезду?
Скорее всего, Гарри загадал бы никогда больше не встречаться с герром Редлле или же не ассистировать Доку ни на каких операциях. Приличного желания, которое можно легко произнести вслух, у него не оказалось, но Драко сам пришел на выручку:
— Наверное, мы бы все загадали скорую победу нашего фюрера.
Гарри кивнул, уступил место подошедшей Астории, прошел в сад и под окнами услышал, как дядя Вернер разговаривает с кем-то. Он говорил тихо, и Гарри слышал только неразборчивое бормотание. А вот его собеседник отвечал громко и четко:
— Пусть ваши врачи добудут мне мозг здорового молодого мужчины. Зачем? О-о, это очень интересный эксперимент. Я разделю мозг на части, скажем, на семь, мне нравится это число. Помещу их в питательный раствор и буду наблюдать. Есть надежда, что каждая часть рано или поздно начнет функционировать самостоятельно. И вот тогда я попробую пересадить эти мозги в черепные коробки шестерых заключенных. Если они выживут и не превратятся в идиотов, то сделаю операцию моей дорогой Нагини. Моя волчица достойна человеческого мозга. Я хочу, чтобы в моем звере жил человек. Эй, Дурслер, что это вы побелели? Коньяку оберштурмбанфюреру! Живо! Однако какой вы впечатлительный. Надеюсь, это не мешает вам правильно поступать с отработанным человеческим материалом?
Гарри на цыпочках отошел от окна и дрожащей рукой вытер пот со лба. Шлимм все еще возился с телескопом.
— Драко, скажи... Если Реддле теперь работает в Мюнхене, что он делает здесь?
— Тоже работает. У него в лагере своя лаборатория.
— А живет он где, тоже в лагере?
Драко усмехнулся и взялся протирать окуляр.
— Скажешь тоже. В городе и живет. Тут есть один дом, где его всегда с радостью... хм… принимают. А теперь извини, пора запускать фейерверки, а это моя работа.
Драко бесшумно скрылся в темноте, а Гарри нестерпимо захотелось выскочить за калитку и со всех ног бежать домой. От бешеной Нагини, от сумасшедшего Реддле и от видения мозгов в семи банках с питательным раствором.
Его желание словно уловила Германика. Оставив павлина в покое, подошла к Гарри:
— Такая духота, что голова разболелась. А еще эти фейерверки, шум. Пойду домой, пожалуй, уже поздно.
— Я провожу, — ухватился он за возможность уйти.
— Нет, не нужно, оставайся. Мне недалеко.
— Я тоже собирался уходить.
Гарри распахнул калитку и жестом пригласил Германику пройти. Та вздохнула и вышла. Она еще два раза настойчиво предлагала ему отправиться домой, но, получив отказ, замолчала и пошла рядом. Они как раз поворачивали на Хохштрассе, когда над домом Шлиммов раздались залпы, и небо осветилось вспышками. Гарри обернулся и секунд пять любовался цветными всполохами, а когда опустил голову, Германики рядом уже не было. Ему показалось, что в той стороне, откуда они пришли, мелькнуло светлое платье. Он поднял глаза выше — на фоне темно-синего неба четко выделялся черный силуэт заброшенного замка Охау. Того, где по словам Нотта и Гойле, водились привидения.
Гарри двинулся было в ту же сторону, но очень быстро перестал понимать, где находится и куда идти. Он плюнул и отправился в город, решив наведаться в замок с утра.

***


Назавтра с Гарри увязался Дудли, который не хотел помогать матери в саду. Они пробрались по кустам вдоль ограды и, никем не замеченные, юркнули в калитку. От дома Драко Шлимма до замка было рукой подать, а от их коттеджа дорога оказалась гораздо длиннее.
— Слушай, ты в лагере не встречал ту девушку? — спросил Дудли, едва они прошли десять метров.
— Хелену? — не подумав, переспросил Гарри. — Э-э-э… видел.
— Хелена? — встрепенулся Дудли. — Какое красивое имя.
Имя как имя, подумал Гарри, пытаясь найти тропинку. Черт поймет этих влюбленных.
— Ну и что она? Какая? Что делала? — накинулся с вопросами Дудли.
— Кровь сдавала, — коротко сказал он.
— Везет тебе, ты можешь ее видеть хоть каждый день. К ней ведь никто не приходил?
— Боже, Дудли, нельзя же быть таким тупым! Тебе же сказали, чья она, и мы сами видели.
Тот сник и замолчал.
Пробираясь между деревьями и кустами, они поднимались к замку добрых сорок минут и насквозь пропотели. Наконец, отряхивая сосновые иголки и зацепившиеся за одежду колючки, очутились перед запертыми воротами в замковой стене.
— Полезем через ограду, — сказал Гарри, выбирая место, где стена была пониже. Дудли, тихо матеря и эту стенку, и запертые ворота, и своего обнаглевшего брата, полез следом. Цепляясь за неровные камни и царапая ладони, они забрались наверх и спрыгнули в мощеный двор. Прошлись вокруг замка, посмотрели на окна. В стене нашлась дверь. Гарри толкнул ее, и они вошли в темную прохладу.
Это было очень старое, давным-давно заброшенное здание. Возможно, когда-нибудь здесь проведут реставрацию, откроют музей, а может, какой-нибудь барон выкупит его, или отыщутся потомки прежних владельцев — и здесь засияют люстры, заблестит обновленный паркет. Пока же Гарри и Дудли видели наполовину занавешенные гардинами окна, редкую мебель в запыленных чехлах. Пахло неприятно, затхло.
Гарри шел по переходам с низкими сводчатыми потолками, за ним тащился Дудли и жаловался, что очень хочет пить. Сейчас ничего интересного в этом замке не было, может, и правда стоит приходить сюда глухой ночью и бояться привидений?
И тут из-под пола раздался звук. Гарри остановился и прислушался. Потом опустился на колени и прижался ухом к грязному паркету. Точно, звук шел оттуда, внизу кто-то разговаривал. Гарри огляделся в поисках лестницы, ведущей в подвал, — пришлось пройти несколько коридоров, прежде чем вход вниз нашелся. Похоже, через эту широкую дверь когда-то вкатывали бочки с вином. Вот и пологий спуск рядом со ступенями.
Гарри начал было спускаться, но остановился.
— Знаешь, тебе незачем сюда лезть, — обратился он к Дудли.
— А как? А куда мне?
— Поищи ватерклозет, может, здесь есть водопровод, заодно и напьешься.
Это вдохновило Дудли, он с топотом устремился вдаль по коридору и вскоре скрылся. Гарри тихо двинулся вниз.
Пробираясь по темному проходу, куда свет проникал жиденькими порциями через крошечные пыльные окошки под потолком, он вспоминал вчерашний прием у Шлиммов и так поразившего его Реддле. А вдруг это он сейчас сидит в подвале? С него станется устроить здесь секретную лабораторию. Достаточно взглянуть ему в глаза, чтобы поверить в любое безумие.
Эх, вот был бы Док нормальным человеком, можно было спросить у него насчет психического здоровья этого Реддле. О том, какого черта тот торчит в Охау, вместо того чтобы прекрасно жить в Мюнхене.
Задумавшись, Гарри перестал замечать, куда идет, и едва не заорал от неожиданности, когда навстречу ему из-за поворота вылетела Германика. Она испуганно шарахнулась.
— Так вот куда ты вчера провалилась, — со смешком сказал Гарри, приходя в себя. — В винные погреба. А что ты тут делаешь?
— А ты? — Германика не собиралась смущаться и оправдываться.
— А я давно хотел посмотреть, что за замок такой. Гуляю вот, смотрю… а тут голоса из подвала. Что здесь происходит?
Германика замялась: явно не хотела делиться информацией.
— Дай угадаю, — продолжил Гарри. — Наверное, здесь собирается кружок по организации досуга заключенных?
— Гарри, — начала Германика, — прошу тебя, не болтай об этом в городе. Особенно при вчерашней компании.
— Так я угадал? — засмеялся он. — Кружок?
Германика не успела ответить — из-за угла вышла еще одна девчонка, с очень белыми волосами, в длинном старомодном платье. Гарри поразило ее абсолютно безмятежное лицо.
— Ой, я думала, это шеф вернулся! — воскликнула она, и Германика на этих словах досадливо сморщилась. — А кто вы такой?
— А кто такой шеф? — насторожился Гарри. У этой компании сочувствующих, оказывается, есть руководитель. Занятно.
— Неважно, он все равно сейчас в госпитале, — продолжала выбалтывать секреты девчонка.
— Луна! — в отчаянии воскликнула Германика и ткнула ее локтем в бок. Луна замолчала и стала рассматривать Гарри. Он, не зная что сказать, так же молча смотрел на них обеих.
И тут взгляд упал на сумку, которую Германика старательно прятала за спину. Она была полна каких-то бумаг. Гарри ловко выдернул лист и остолбенел — это была тускло отпечатанная листовка с выразительной картинкой: крепкий кулак душит за горло немецкого орла со свастикой в когтях. Краски выбрали грозные — черную и красную, и общий посыл листовки был абсолютно понятен, но Гарри вдруг сделалось невыносимо смешно, потому что орел был похож на чучело со шляпы старухи Лангботтом, и от этого вся идея скатывалась в глупое ерничанье.
— Ну вы даете, — сказал он, не зная, как реагировать.
— Расскажешь Дурслеру? — упавшим голосом спросила Германика.
— Дурслеру? — перебила белокурая девчонка. — Так ты сын нового коменданта?
— Племянник, — сказал Гарри. — Но и сын тут поблизости ходит, поэтому советую вам все это спрятать, а еще лучше — сжечь. Вы не понимаете, что это глупо? Что вас просто поймают с вашими плакатами и далеко не повезут, лагерь — вот он.
— Если ты нас сдашь… — снова заговорила Германика.
— Да не собираюсь я на вас доносить, — поморщился Гарри.
— Поклянись! — потребовала белокурая.
— Луна, хватит, — вздохнула Германика. — Мы виноваты. Хотели сами сделать что-нибудь полезное.
«Занимались самодеятельностью без шефа», — догадался Гарри и сказал:
— В конце концов, это вообще не мое дело. Но вы обязательно со своей ерундой попадетесь. Вы в курсе, как работает служба безопасности? И скажите на милость… ну, допустим, вас чем-то не устраивает то, что происходит в стране… как вы своими плакатиками собираетесь это изменить?!
— Мы хотели только передать их в лагерь, — сказал Германика. — Чтобы подбодрить заключенных.
— Подбодрить? — простонал Гарри, хватаясь за голову. — Да каждого, у кого обнаружат твою бумажку, изобьют, посадят на голодный паек… и я не знаю, что еще, но ничего хорошего. Ваши бумажки — прямой призыв к свержению режима! Лучше б котят наштамповали.
— Но они же не будут показывать их никому! Спрячут для себя…
— Ты в лагере была хоть раз? — Гарри хотелось как следует встряхнуть эту дурочку. — Сходи на экскурсию, если хочешь, могу устроить. Знаешь, как помогает прочистить мозги? И имейте в виду, там полно тех, кто с радостью донесет на вас, чтобы выслужиться и заработать себе привилегии. Дай сюда! — он дернул сумку к себе.
— Зачем тебе? — Германика чуть не плакала.
— Сожгу, — Гарри был непреклонен. — Спички есть? Зажигалка?
— Га-а-арри!
— Брат идет, — сказал он. — Тьфу ты. Молчите!
Все трое замерли, стараясь даже не дышать. Дудли кричал, топтался в начале подвала, где была лестница, но вниз не спускался. Вскоре его голос стал отдаляться — и затих.
Гарри высыпал из сумки листовки, скомкал несколько и бросил поверх кучки. Вопросительно взглянул на девчонок. Германика с таким видом, будто сейчас заплачет, вынула из кармана и подала ему зажигалку.
— Неужели будешь жечь? — певучим голосом спросила странная Луна, не сделав, впрочем, попытки ему помешать. — Мы столько их мастерили. Хотя… может, ты и прав. Надо по-другому.
Гарри поджег бумагу, дождался, пока листки прогорят, и затоптал. Вот теперь это просто грязный пепел. Он повернулся к блондинке:
— Как по-другому? Почему вам вообще тихо не сидится?
— Мой отец в лагере с весны — был редактором «Октопуса», это сатирический журнал, властям он не нравился.
— И ты вот так хочешь облегчить его участь?
Луна промолчала.
— Сколько вас? Вы обе, шеф, кто еще? — допытывался он. — Чем вы заняты? Какие у вас цели?
— Гарри, мы ничего тебе не скажем, — тихо ответила Германика. — Я поняла насчет листовок, думаю, тут ты прав, мы не продумали это… не посоветовались с… Все, уходи.
«Ладно, — размышлял он, шагая к выходу, — я вас в покое не оставлю». Луна производила тягостное впечатление человека, у которого не все дома, но с Германики он не слезет.
Дудли давно ушел, во всем обширном замковом дворе, залитом жарким солнцем, не было ни души. Время, похоже, близилось к обеду. Во всяком случае, завтрак миновал давным-давно, Гарри уже успел переварить утренние бутерброды с сыром и омлет и был не прочь перекусить. Он перелез через ограду и стал спускаться по заросшему склону. Если взять левее, то можно сократить путь и очутиться сразу на своей улице.
Подбегая к калитке, Гарри предвкушал горячий фасолевый суп, поэтому ворвался в дом, хлопнул дверью и крикнул с порога:
— Дора, налей мне, пожалуйста, суп! Я только руки вымою! — и остолбенел, встретив полный укора взгляд выходящей из столовой горничной.
— Тебя уже почти час дожидается Док, — сказал она. — Ты удрал с занятия? Хорошо, что герр и фрау Дурслеры уехали, а то получил бы сейчас.
— С занятия? — у него начисто вылетело из головы, что он вроде как продолжает заниматься с Доком. Никто ведь не отменял этих уроков. Просто, после того как пришлось бросить мысль об университете и начать работать в лагере, Гарри и подумать не мог, что его репетитор продолжит приходить. Вот не было печали!
Он стал подниматься к себе, почесывая поцарапанные в колючих зарослях голые ноги. Черт, и переодеться не успел, опять Док будет злобно прохаживаться насчет того, что он «без штанов».
Дверь он открывал так осторожно, точно тот мог поджидать в засаде и выскочить, словно черт из табакерки.
Его учитель сидел за столом и… спал.
Гарри медленно подошел, невольно стараясь не скрипеть половицами. На столе лежал раскрытый учебник анатомии, ветерок из окна шевелил страницы. Еще он шевелил прядь черных волос, упавшую на лицо Дока. Гарри бы громко позвать этого горе-репетитора, без зазрения совести дрыхнущего во время урока. Но… Во-первых, он сам не явился на этот урок. Во-вторых, лицо у Дока было очень усталое. Если он заснул в таком враждебном и откровенно ему неприятном месте, как дом коменданта лагеря, хуже того — в комнате Гарри, значит, и впрямь не смог побороть приступ сонливости. Кто знает, что делает Снапе, когда он уходит домой. Может статься, работает всю ночь.
Он все рассматривал и рассматривал Дока: вид этого человека в таком беспомощном положении будоражил и нервировал. Однако минуты текли, ветерок все шевелил страницы учебника и черные волосы на белом лбу, а Гарри стоял как истукан и не предпринимал ничего. В конце концов, перед ним объект его странных сексуальных фантазий и снов. Можно раз в жизни рассмотреть хорошенько, пока он не мешает?
Смотреть, по правде говоря, особенно было не на что, и Гарри поражался себе: узкие бледные губы без намека на улыбку, кривой нос, тощая шея, торчащая из воротника слишком свободной черной рубашки, — разве это привлекательно? Узкие худые плечи и — он перевел взгляд на ноги — острые колени, бедра как палки. Еще и хромой! А тонкие, даже какие-то хрупкие руки… ну, положим, это от дефицита веса… но что в них красивого? Ничегошеньки! Так какого черта хочется взять вот эту расслабленно лежащую на столе ладонь с длинными пальцами и… и… и прижать к лицу?!
И Гарри ужасно разозлился на себя. Что за идиотизм, в самом деле! Они друг друга терпеть не могут, вот эта самая ладонь всего неделю назад как следует влепила ему по морде — может, поцеловать ее за это?
Тьфу! Проклятие…
Он отошел к двери и решительно, с сильным стуком, закрыл ее. Услышал за спиной шевеление и скрип отодвигаемого стула.
— Соизволили все же явиться, — хрипло произнес Док и откашлялся. Гарри повернулся — и замер: на щеке того отчетливо отпечаталась розовая полоса — след от кромки стола.
— Я не знал, — буркнул Гарри, отводя взгляд и садясь к столу. — Я решил, что мы больше не будем заниматься.
— На этот счет никаких приказов коменданта я не получал, — скривился Снапе, и Гарри вздохнул: лицо его учителя приобрело нормальное злобное выражение.
— Я не иду в университет в этом году.
— Это мне известно. Тем лучше для вас, по крайней мере, вы получаете возможность подготовиться не только к поступлению, но и к дальнейшей учебе, а заодно проверить, выйдет ли из вас медик в принципе. Пока что я в этом сомневаюсь.
— А что, ваше мнение решающее? — огрызнулся Гарри, чувствуя, что начинает заводиться.
— Возьмите лист бумаги, карандаш и изобразите скелетный каркас человека, — ответил Док. — Пора систематизировать ваши знания и выявить все основные пробелы.
Гарри молча вытащил из стопки чистый лист, взял из стаканчика отточенный карандаш и принялся коряво рисовать позвоночный столб. Док наблюдал за его неумелыми штрихами, но не комментировал.
В конце концов, они как будто решили, не сговариваясь, держать во время урока нейтралитет: Док давал задания, Гарри по мере сил выполнял, отвечал на вопросы и в итоге ослабил бдительность. Последние минут двадцать ему не терпелось как-нибудь вывести Дока на разговор о лагере и объяснить, что он не виноват в инциденте с подстреленным зэком. Что, наоборот, пытался помешать. Как бы Док к нему ни относился, кем бы сам ни являлся — выглядеть в его глазах окончательным дерьмом ужасно не хотелось. А там и о Реддле можно осторожно спросить…
Гарри решил быть вежливым и наконец придумал, с чего начать светский разговор.
— Скажите, почему вы ходите по городу в той ужасной полосатой робе? Ведь вот же, у вас есть цивилизованная одежда…
Еще не договорив, он понял, что снова ошибся: нельзя подходить к этому типу с мерками вменяемого, разумного человека.
— Ах, вам роба не по вкусу, — промурлыкал Док и, закрыв учебник, с громким хлопком бросил его на стол. — Чем же? Чудесные полосатые костюмы, так гармонирующие с окружающим пейзажем — бараками и «колючкой». Модельеры Главного управления лагерей старались, а племяннику коменданта не нравится! Беда!
Это было что-то новенькое: Док не орал, не обзывал — он издевался.
— Я только хотел сказать, что…
-— … вас оскорбляет тот факт, что зэк никак не маскирует свою принадлежность к униженному племени? Вынужден просить прощения — нас таких здесь около двадцати тысяч и, по слухам, скоро станет значительно больше. Раз уж не мы добровольно к вам приехали, а вы нас тут собрали — терпите. А если совсем невмоготу — может, посодействуете, чтобы лагерь распустили? Уверяю, все сразу же приобретут красивые рубашки, чтобы вам понравиться!
— Очень смешно, — пробормотал Гарри, не замечая, как скручивает в трубку свою тетрадь. — Вы вечно выворачиваете все мои слова так, чтобы можно было шпынять меня. Вы самый настоящий псих!
Дока это не смутило:
— Стараниями вашего дядюшки и его компании, — и он по-клоунски поклонился.
— Но я-то причем? — чуть не взвыл Гарри. — Я никого — и вас тоже — не загонял за колючую проволоку!
Док смотрел на него блестящими черными глазами.
— Все вы заодно, — процедил он.
— Ладно, — сказал Гарри, вставая и не помня себя от злости. — Так и быть, можете ко мне приходить в той своей чудесной робе. Незачем наряжаться, это вас все равно не красит. Только одна просьба: трусы надевайте.
— Так вот к чему весь этот разговор! Вот что вас, оказывается, по-настоящему волнует — зэковские трусы! — Док закинул голову и рассмеялся.
Гарри швырнул на стол тетрадь и вышел, не прощаясь. Сбежал по лестнице, заскочил в пустую кухню, схватил ложку и стал быстро есть остывший суп прямо из кастрюли. Он был в ужасном смятении.
И только услышав, как хлопнула входная дверь, перевел дух.


Глава 9


Если может стать хуже, чем есть, — обязательно станет. Обвиняя тогда, летом, Дока в ненормальности, в том, что тот выворачивает все его слова, Гарри еще не представлял, что такое настоящее безумие.
Однажды утром его отвели на четвертый этаж, в кабинет с докторшей в больших зеркальных очках. Она усадила его на кушетку и села напротив. Увидеть ее взгляд Гарри не смог: линзы отражали включенные по случаю хмурой погоды потолочные лампы.
— Тьма овладела вами, герр Поттер, — пропела докторша.
Гарри моргнул. Ему показалось, что от женщины пахнет вином.
— Вы понимаете, что ваша судьба несет вам гибель?
— Да что вы такое говорите? — не выдержал он. — Кто вы?
Женщина оказалась клиническим психологом, она представилась, но Гарри сразу же забыл ее имя. Да и не до имени было: она начала пророчить ему дурной конец и не могла остановиться, изобретая все новые варианты. То Гарри закончит дни сумасшедшим, то умрет в муках, казненный правосудием, то его покарает высшая сила — например, русская бомба.
Перечислив способы судьбы покончить с Гарри и добившись того, что он впал в прострацию, она задала неожиданный вопрос:
— Сколько вам было лет, когда дядя впервые прикоснулся к вам?
— Прикоснулся? К-как? То есть, вы имеете в виду…
— Ведь он трогал вас?
— Нет! Что за бред?
— Ш-ш-ш. Вы просто не помните. Такие случаи часто происходят в закрытых семьях, особенно там, где ребенок приемный. Вам было года три или четыре, дядя нес вас в постель после ванны, вы были маленьким голым мальчиком, и он сперва совсем невинно погладил вас по…
— Замолчите! — крикнул Гарри. Тотчас дверь отворилась, и вошел профессор Бруммер. Он с довольным видом щипал бородку.
— Сибилла, как наши дела?
Безумная тетка встрепенулась:
— Избирательная память, как обычно. Не помнит травмирующий опыт. Пора переходить к процедурам.
— Не было никакого опыта, — упрямо повторил Гарри. — Вы говорите это специально. Если бы хоть кто-то всерьез заподозрил герра Дурслера в домогательствах, он давно был бы под следствием.
— А это недоказуемо, юноша, — ответил Бруммер. — Тайные жесты, намерения, глубоко сокрытые в лоне семьи пороки… До тех пор пока все это не выходит наружу и не превращается в социальную ответственность. Уверен, вы вспомните, если разрешите себе. Более того, вы наверняка уже сами все вспомнили и только из желания сохранить карьеру и уважение общества к вашему дяде молчите.
Гарри не ответил. У него не было слов противостоять этому кошмару.
— Все то, что вызывает у человека яркую эмоциональную реакцию, откладывает глубокий след в сознании, — вновь загудела Сибилла. — Продуктивность этого во многом зависит от волевых качеств человека. Люди слабовольные, ленивые и не способные к длительным умственным усилиям поддаются сильнее всего. Такие, как вы, мальчик! Вы жертва насилия и теперь пожинаете плоды. Смиритесь, стряхните с себя оцепенение, бори-и-итесь с демонами...
«Алколголичка», — подумал Гарри и во все глаза уставился на Бруммера. Нет, это все была не шутка, не бред в подпитии — тот смотрел очень серьезно и доброжелательно.
— Вам надо захотеть измениться к лучшему, избавиться от заблуждений, начать новую жизнь, и мы поможем вам, — сказал он. — Мы здесь для этого и стараемся. Надо и вам постараться.
Что-то похожее говорил и дядя, обращаясь к новоиспеченным заключенным. Значит, Гарри теперь ничем от них не отличается.

***


На следующее после неудачного урока утро Гарри собирался на работу медленно и неохотно: долго выбирал рубашку, водил расческой по волосам, не спеша шел к машине, и так до тех пор, пока дядя раздраженно не прикрикнул:
— Ну что ты копаешься? У нас сегодня много дел.
Дел действительно оказалось много. Гарри понял это, как только попал на территорию лагеря. Главная площадь была полна народа. Мужчины и женщины словно приехали сюда на экскурсию: в шляпах, летних пальто, платьях, с чемоданами и сумками. На этих чемоданах люди сидели, кое-кто бродил между сидящими. Кто-то плакал, кто-то молчал. Охранники смотрели на них, опустив автоматы, пока не увидели, как к ним приближается комендант.
— Хайль! Зиг хайль! Всем встать! Шевелитесь! Мужчины направо, женщины налево! Быстро! Быстро, кому сказано!
Толпа заволновалась. Все вскочили, засуетились. Кто-то не дослышал и перепутал право и лево. В пестрой людской толкучке мелькали черные кители. Тычками прикладов надзиратели помогали растерянным новичкам разделиться на две шеренги.
Когда два строя вытянулись по обеим сторонам улицы, дядя Вернер спокойно шагнул вперед. Гарри растерялся: ему что, идти следом, на глазах сотен заключенных, или обойти всех и боковой улицей добраться до медблока? Он остался стоять в начале шеренги рядом с охраной. Вернер медленно шел между людей и громко говорил:
— Вы находитесь в лагере Охау. Теперь это ваш дом и ваша работа. Здесь вы искупите честным трудом совершенные преступления. Избавитесь от заблуждений. Поймете, что нынешний путь Германии единственно верный, и фюрер никогда не ошибается. И после того как докажете трудом свою верность стране, фюреру и народу, сможете выйти на волю обновленными людьми. Трудитесь честно, не ленитесь, не перечьте охране, соблюдайте правила, и время, проведенное здесь, вы будете вспоминать с благодарностью. Сможете сказать, что здесь, в этом лагере, вы изменились к лучшему. А сейчас, прежде чем вы займете свои бараки, всем необходимо пройти медосмотр и получить одежду.
На этих словах Гарри похолодел. Медосмотр? Всех этих десятков человек? И в это время дядя повернул обратно. Он увидел племянника рядом с охраной и нахмурился. Тот понял намек, попятился и, придерживая сумку, чтобы не била по ногам, помчался в медблок. Он разогнался так, что едва не полетел в дорожную пыль, когда ему под ноги сунулась облезлая серая кошка. Споткнулся, затормозил, и кошка метнулась в сторону, а к месту происшествия поспешил сгорбленный старик. Глянул так злобно, что Гарри едва не споткнулся второй раз.
— Бегают тут всякие. Только пыль поднимают, чтоб вас всех! Фрау Норрис, фрау Норрис, кис-кис!
Старик заковылял к кошке, но, стоило ему наклониться, как кошку схватил за шкирку уже знакомый Гарри человек. В полосатых штанах и в грязной голубой рубашке, ухмыляясь и задиристо поглядывая на старика, стоял черноволосый парень, который неделю назад болтался у борделя.
— Отдам твою драгоценную кису за полпайки.
— Сириус Шварц! Отдай немедленно мою кошку, мерзкий пес! Пинка тебе под зад, а не полпайки! — заверещал неприятный старик.
— Твоя драная кошка ловит голубей и жрет их!
— Ну и что? Это кошачья суть — охотиться на птиц.
Сириус пожал плечами и, размахнувшись, закинул кошку на низкую крышу ближнего барака. Кошка с громким мяуканьем исчезла из виду. Старик разразился потоком грязных ругательств, хотя по его виду Гарри никогда бы не подумал, что тот знает даже треть из них. Сириус же отряхнул ладони, пригладил волосы и обратил внимание на Гарри:
— Привет! Парень, а я тебя уже видел. Ты кто и куда идешь?
Гарри вспомнил, что давно должен быть в медблоке. Ничего не ответив, он помчался дальше. Влетел на крыльцо, пронесся по коридору и вбежал в кабинет Дока, когда тот завязывал тесемки на халате.
— Явились наконец-то! Живо, помогите мне!
— Чем помочь? — растерялся Гарри, бросив сумку и хватая свой халат со спинки стула.
— Завяжите, — и Док повернулся спиной.
Гарри бы никогда не подумал, что завязывать тесемки на медицинском халате так волнующе. Пока Док надевал шапочку, он путался в завязках, дотрагивался до рубашки, чувствовал под ней твердую спину и выступающие позвонки. И стоял так близко, что ощущал запах чистой ткани халата и самого Дока — тот пах лекарствами, мылом. Вот бы просунуть ладони под халат, погладить его по спине, а потом смять рубашку, вытащить из брюк. Наверное, если прижаться сзади, то почувствуешь и позвонки, и лопатки, и тощую задницу в слишком свободных штанах. А спереди — ребра. И член, который Гарри помнит с тех пор, как увидел мокрого Дока у реки. И лицо… и губы, и глаза...
— Давайте теперь я.
Док бесцеремонно развернул его лицом к двери и быстро затянул завязки, а потом, вместо того чтобы, как обычно, сказать что-нибудь неприятное и отойти, вдруг на секунду положил ладони на плечи.
— Сегодня будет трудный день. Давайте, Поттер, сосредоточьтесь. Раскисать нельзя, отдохнете завтра.
Он убрал руки и отошел, а Гарри все стоял и переживал новые ощущения. Док его трогал! Прикоснулся почти случайно и по-деловому, но, чтобы прийти в себя, пришлось проглотить комок, который встал в горле и не давал нормально дышать.
Потом они бежали в третий блок, Док нес чемодан, а Гарри стопку папок, придерживая их подбородком. Начавшийся мелкий дождик мочил серый картон, капал на лицо и волосы. Мокрым было все: серые стены, дорога между ними, толпа заключенных у входа в барак. Здесь запах был уже другой — липкий, неприятный: пахло духотой, мокрой шерстью и грязью. Гарри быстро прошел мимо людей и вбежал за Доком в большое помещение с яркими лампами под потолком.
Две медсестры суетились у железного стола, раскладывали шприцы и вату.
Док кивнул в угол, где стояли весы и ростомер:
— Поттер. Будете измерять и взвешивать. Данные заносить в списки. Они у вас?
— У меня.
— Хильда и Грета, готовы?
— Давно уже. Это вы опаздываете, — не оборачиваясь, недовольно ответила одна их них.
Тогда Док выглянул за дверь:
— Запускать по одному. Раздеваются пусть в коридоре.
— Понял, — ответил кто-то из-за двери, и нескончаемый поток мужчин всех возрастов потек в кабинет.
Гарри спрашивал фамилию, двигал гирьки весов, опускал и поднимал планку ростомера. Он бросал быстрые взгляды на этих людей, стараясь не смотреть в глаза, и махал рукой в сторону медсестер, а пока записывал цифры в списке напротив фамилии, на весы снова кто-то вставал. Окно было закрашено белой краской, и, чтобы не разглядывать людей, Гарри посматривал на Дока. И прислушивался.
Док хмурился, но работал быстро. Ставил отметку в списке, оглядывал человека сверху донизу, в отличие от Гарри, совсем не смущаясь наготы пациента. Просил повернуться, поднять руки, оттягивал веки и всматривался в глаза. Затем секунд на пять прижимал к груди стоящего стетоскоп, и именно в этот момент Гарри замирал от странного чувства. Они понять не мог, отчего его трогали такие простые действия, но Док, внимательно слушающий чье-то чужое сердце, волновал до того, что он забывал о своей работе.
Иногда Док возился чуть дольше. Так, он тщательно прослушивал одного парнишку, заставляя поворачиваться, потом велел покашлять.
— Пневмония, — Док поставил в списке закорючку. — В лазарет.
— Да вы что? Я здоров! — возмутился больной, и Док посмотрел на него так же, как часто смотрел на Гарри, — раздраженно и с досадой:
— Я сказал, в лазарет. И недобор веса к тому же. Поттер, взвесьте.
На его взгляд, никакого недобора у парня не имелось. Да, он был щуплый, со впалым животом, но, если начистоту, сам Гарри был точно такой же. Вот только Дока никогда не волновал его недобор веса. Гарри не видел ни болезненного румянца на щеках, ни особенной бледности, не слышал ни кашля, ни надсадного дыхания. Парень был прав: он совершенно здоров. А Док снова что-то задумал. Что он хочет сделать с этим несчастным в лазарете, вдалеке от любопытных глаз?
Гарри начал внимательнее присматриваться. И понял, что Док ставит липовые диагнозы некоторым людям. Молодой мужчина с якобы анемией не годился для работы на красильном комбинате. Другого — пожилого — он отстранил от тяжелой работы, установив сердечную недостаточность. Гарри присмотрелся, но не увидел ни синих губ, ни отеков, ни одышки.
Тут дверь открылась, и охранник ввел двоих в обход очереди.
— В чем дело? — Док недовольно сдернул дужки стетоскопа на шею.
— Вот этих педиков приказано осмотреть сразу. И давай живее, Снапе.
— Фамилии? — Док зашуршал страницами списков. — Вижу, да, сто семьдесят пятый параграф у обоих. Почему одетые?
Пока те двое раздевались и мялись у стульев с одеждой, Гарри смотрел на них во все глаза. Он в первый раз видел настоящих гомосексуалистов. Одно дело подозревать в себе дурные наклонности, а другое — видеть тех, кто за содомию получил срок. Они же… они по-настоящему занимались сексом! Как женщина с мужчиной с картинки на странице триста девяносто четыре.
Началась стандартная процедура: повернуться, поднять руки, дышать глубже, не дышать. И вдруг Док произнес невероятное:
— Наклонитесь и раздвиньте ягодицы руками.
Гарри стало жарко. Он видел, как мужчина, помявшись, наклоняется и раздвигает половинки. Зрелище было совершенно невыносимым, но Док лишь равнодушно скользнул взглядом.
— Повернитесь.
А потом… потом он дотронулся до члена. До чужого члена, который наверняка бывал в чьей-то заднице. Рукой в перчатке обнажил головку и внимательно осмотрел. Гарри догадался, что это была проверка на инфекцию, но ужасное уже случилось. Он чувствовал, как возбуждается. Попытался отвлечься, стал переминаться с ноги на ногу, надеясь, что так эрекция будет незаметна. Хорошо хоть, халат длинный.
— Идите на весы.
Гарри защелкал гирьками, зашуршал списком. Снова потекла очередь. Как в тумане, он делал то, что положено, пытаясь уложить в голове все, что произошло сегодня в этом кабинете. Разве его реакция не самое настоящее доказательство того, что он тоже гомосексуалист? Теперь он точно так же может попасть в эту несчастную толпу, и кто-то, пусть даже сам Док, так же внимательно и отстраненно рассмотрит его и ощупает. И отправит в барак к таким же.
Наконец Док, тяжело опустившись на стул, махнул рукой, отпуская Гарри.
— А женщины?
— Их осматривала доктор Ригель. Да и хватит с вас на сегодня. Идите.
На пороге Гарри остановился. Пока они работали, дождь все шел и шел. Мелкий, но частый, он шумел по крышам; пахло сырой землей и чистотой. Пережидать дождь внутри не хотелось, шлепать под холодными струями до здания, где работал дядя, и просить шофера довезти до дома — тоже. Пока он топтался у двери, между двумя бараками промелькнула высокая фигура в плаще, потом появилась в конце улицы и скрылась за поворотом. «Реддле»,— с неожиданной тоской подумал Гарри и вспомнил слова Драко о том, что тот работает здесь.
А вдруг те люди, которым Док преувеличивал или даже придумывал диагнозы, уложены сейчас в лазарет для Реддле? Вдруг это их мозги он хочет поделить на семь частей? Он же хотел здоровых заключенных, а вновь прибывшие куда здоровее всех, кто здесь давно. Реддле сумасшедший, а Док его пособник. Гарри решительно шагнул обратно.
Смазанные петли не скрипнули, дверь мягко отпружинила от стены, и он вошел совершенно бесшумно. Док даже не оглянулся. Он сидел за столом — Гарри увидел его профиль, прикрытые глаза, закатанный рукав черной рубашки. И поймал движение пальца, которым Док вдавил поршень, а затем отбросил шприц, зажав тампоном вену. Шприц покатился по столу и замер у самого края.
Гарри остолбенел. Так вот в чем дело! Вот почему Док такой странный и ошибается с диагнозами. Да он профнепригоден, он наркоман! Вдруг Док открыл глаза и уставился своими чернущими глазами. И это был не обычный его злой взгляд, а другой — насмешливый, мягкий, расслабленный. Такой, что у Гарри по спине побежали мурашки.
— А-а-а, Гарри Поттер. Что у вас еще стряслось?
— У меня?! — он задохнулся от возмущения. — У меня стряслось то, что мой куратор, доктор Снапе, оказался морфинистом. Это противозаконно!
Док откинулся на спинку стула и рассмеялся, но тут же резко оборвал смех и подался вперед. Ни улыбки, ни мягкого взгляда уже не было. Только сжатые губы, прищуренные глаза и тихий голос:
— Скажите, пожалуйста, — «противозаконно»! Противозаконно заставлять работать по двое суток без сна и требовать при этом качественной работы. Если бы не это, — Док махнул рукой, и шприц, все-таки не удержавшись на краю, со звоном упал на пол, — я бы давно покалечил кого-нибудь или зарезал на операционном столе.
— Двое суток? — растерялся Гарри.
— Представьте себе. Вы сейчас уйдете отдыхать, а у меня еще две операции, во время которых желательно не сделать людей инвалидами.
— Но так нельзя! Вам нельзя оперировать в таком состоянии!
— Ну вы еще поучите, что мне можно или нельзя.
— Но вы же уже ошибаетесь даже в диагнозах. Хоть сегодня. Зачем вы отправляли в лазарет здоровых людей? У них нет ни анемии, ни пневмонии. Я наблюдал!
— М-м-м… он наблюдал. Спасибо, коллега.
Док издевался. Это было ужасно. Нужно было срочно, вот сейчас же, сказать что-то такое, отчего бы тот перестал насмехаться. Поставить на место.
— Скажите, — Гарри понизил голос, наклонился над столом и посмотрел как можно пристальнее, — этих людей вы отобрали для Реддле? Штандартенфюрер попросил вас найти ему «кроликов» для опытов с мозгами?
Но смутить Дока не удалось. Он нисколько не растерялся от проницательности Гарри.
— Поттер, перестаньте нести чушь, глупый вы мальчишка. Какой Реддле, какие опыты? Из тех троих, которых я направил в лазарет, двое врачи и один медбрат. Они нужны в медблоке мне, а не Реддле. Я не хочу, чтобы они сгинули на красильном комбинате или на стройке. А они сгинут, потому что тот, что похож на вас, на грани дистрофии, а самому старшему недалеко до инфаркта. А остальные… Если мои диагнозы хоть кому-то облегчат трудовую повинность, уже хорошо.
Обалдевший Гарри стоял и не знал, что сказать. Чувствовать себя дураком было неприятно, но как уязвить Дока, он не мог придумать. И вдруг вспомнил:
— Из тех двоих гомосексуалистов один тоже был на грани дистрофии. Я взвешивал и знаю! Почему вы не спасли его?
— А это бесполезно, Поттер, их не спасти, пусть они хоть харкают кровью. У них одна дорога — в спецбарак, а оттуда — на чистку печей. Они уже, считай, что умерли.
— Они что, какие-то особо опасные преступники?
— Уверен, что нет. Им не повезло иметь нетрадиционные склонности и не хватило осторожности это скрыть.
— Как же так? Только за это? — Гарри растерялся. Нет, он знал, что содомия карается законом, но отвлеченно знать и видеть своими глазами, а тем более примерять на себя — разные вещи.
— Вы что же, им сочувствуете? А вот фюрер вас осудил бы! Вы только представьте, какой ужас: двое мужчин совершают половой акт. Экая мерзость, не правда ли? — Док криво усмехнулся.
А у Гарри при этих словах прошла по телу горячая волна. Может быть, и мерзость, может быть, и противоестественно, но — притягательно и определенно находит у него отклик. Тем более, когда об этом говорит Док.
Возможно, тот понял, что зашел слишком далеко, или ему просто надоело говорить на эту тему, но разговор он решил закончить:
— Все, Поттер, идите домой. Я и так пропустил обед и не хочу пропустить еще и ужин. Я не могу существовать только на инъекциях.
Он встал из-за стола и начал расправлять закатанный рукав.
— Вы вкололи морфин?
— Нет, откуда у меня морфин? Мне не настолько доверяют, чтобы выдавать его в неограниченных количествах. Да и нет смысла его вводить, эффект слишком короткий. Так, коктейль из трех довольно безобидных лекарств. Как раз хватит, чтобы не свалиться во время операций.
— А что за операции? — Гарри никак не мог заставить себя замолчать и уйти.
Док остановился у вешалки с халатом и устало сгорбился.
— Две женщины из прибывших беременны. Нужно абортировать их.
— А-а-а…
— Хотите предложить себя в ассистенты? — Док усмехнулся и, сдернув халат с крючка, двинулся в двери.
— Нет, я хотел спросить — зачем?
— Ваша наивность совершенно запредельна. Вы точно племянник коменданта? Иначе их ждет газовая камера в ближайшее время. А так они проживут и проработают здесь несколько дольше. Надорвутся, подхватят какую-нибудь болезнь и через год-два закончат свою жизнь там же. У нас всех здесь именно такой выбор: раньше или позже, но живым не выйдет никто.
Док хромал сильнее обычного, и, когда он в очередной раз дотронулся до стены, чтобы удержать равновесие, шедший позади Гарри решился:
— Что у вас с ногой?
— Несчастный случай, — не оборачиваясь, ответит Док.
— Это была авария? Или в вас стреляли? Или вы спрыгнули с высоты? Знаете, когда я однажды спрыгнул с крыши гаража… — он проклинал сам себя, но умолкнуть не мог.
Док остановился и, повернувшись, недоуменно уставился на тараторившего Гарри.
— Какие крыши, какие аварии? Меня покусал Пушок, здешняя овчарка. Охрана его не сразу оттащила… Ладно, Поттер, отдыхайте. Жду вас послезавтра.
Док спустился со ступеней и зашагал к столовой, а Гарри долго смотрел вслед, не обращая внимания на дождь и на то, что стоит в луже.
Домой пришлось добираться пешком. Дяди на месте не оказалось, его шофера, соответственно, тоже, и через час Гарри стоял на пороге дома насквозь мокрый, грязный и страшно уставший. С волос и одежды текло. Он разулся, сунул носки в ботинки, закатал грязные штанины и, крадучись, направился к лестнице. Не хотелось в таком виде попасться на глаза тетке. Но скрыться незамеченным не удалось. Дверь бельевой под лестницей открылась, и из нее боком, осторожно вышел дядя Вернер.
— О, Гарри… ты уже дома? — он как будто растерялся. — Я тут грязные полотенца из ванной занес в стирку. А ты что такой мокрый?
Полотенца в стирку? Дядя? Это было странно, но с Гарри слишком много всего случилось сегодня, чтобы думать еще и о полотенцах.
— Мокрый, потому что дождь, — резонно ответил он. — Тебя не было на месте, пришлось идти через лес пешком.
— Я уезжал по делам. Ладно, ступай к себе.
— А где тетя?
— Ее пригласили на чай Карофски. Ну иди-иди. Переоденься, с тебя уже лужа натекла.
— А Дудли?
— В библиотеке.
— Где??? Дудли?! В библиотеке?!
— Да уйдешь ты или нет!
Дядя развернулся и ушел сам, хлопнула дверь кабинета, а Гарри захватил из комнаты халат и побрел в душ. Стягивая мокрое белье, он равнодушно отметил: все полотенца на месте, значит, дядя солгал. А через минуту, стоя под горячими струями, он уже вспоминал другое. Глаза — то злые, то насмешливые; твердую теплую спину под халатом, обнаженное предплечье с номером, шприц в голубоватой вене, такой заметной на белой коже, руки в перчатках, которые касаются других мужчин так, что Гарри возбуждается даже на расстоянии. Закатанный рукав рубашки, хромающую походку и движение, каким Док откидывается на спинку стула, а потом подается вперед и смотрит, смотрит в глаза...
Горячая вода сверху — словно его объятия, рука на члене — будто его рука. Он мог бы вот так гладить по животу и по груди, как Гарри делает сейчас сам. Он мог бы целовать. Прижиматься, притираться, вдавливаться, сливаться с ним, становиться одним целым. А потом, когда уже все случится, оставаться рядом, удерживать, не отпускать, дышать в волосы, разделять сердцебиение.
А без него не так. И не то. Все по-другому. Несколько движений рукой, и ноги перестают держать. Без него Гарри садится на дно ванны и плачет. Оттого что, наверное, Док прав — из лагеря не выйдет никто.
Гарри думал, что к нему перед сном заглянет тетка. Она теперь приходила узнать, как прошел день в лагере и чем был занят дядя, словно он мог за ним присматривать. Но зашел брат. Дудли с фонариком в руках сначала ослепил его, потом закрыл за собой дверь, выключил свет и сел на кровать. Сидел на самом краю и молчал. Гарри ждал и молчал тоже. С братом что-то происходило: достаточно было посмотреть на сгорбленную фигуру и вспомнить, что он сегодня был в библиотеке. И когда Гарри уже открыл рот, чтобы окликнуть, тот, глядя в угол, сказал глухо:
— Ей нравятся Гейне и Шиллер. А еще Гёте. — И, повернувшись, добавил: — А тебе нравится Гёте?
— А?
— Да ты тупой, что ли? — вспылил Дудли и сразу стал похож сам на себя. — Или не знаешь, кто такой Гёте?
— Я-то знаю. Мне интересно, откуда про него знаешь ты?
Дудли снова отвернулся.
— Хелена его читает. Вертера какого-то юного, элегии. Она любит поэзию. Вот это: «Я чашу страсти осушил...», и дальше всякое. — Дудли уронил голову и закрыл лицо руками. — Она любит стихи, любит утро, когда прошел дождь и прохладно, любит ходить босиком, танцевать, кино, штрудель и котов. Рыжих. А бокс не любит, считает его бездумным мордобоем.
— Дудли, откуда ты все это знаешь? Ты из-за нее был в библиотеке?
Тот усмехнулся и хрустнул пальцами:
— Я где только не был из-за нее. В библиотеке, в кондитерской, журнал ей купил про актеров. Я бы все пластинки отдал, да ей негде слушать. Я у Гранхеров хотел кота украсть, он как раз рыжий и здоровый. Но не стал пока.
— Ты все это ей носишь? Да ты с ума сошел!
— Сошел. Двинулся окончательно. Был у нее уже пять раз. В один день — дважды.
— Тебя отец прибьет. Или Реддле. Что ты делаешь?! Да ей же нельзя ни с кем, кроме него, это его личная шлюха.
Дудли схватил его за ворот пижамы:
— Она не шлюха, понял! Она учитель немецкого, между прочим. И мы не… не… не трахаемся. Я просто прихожу, плачу две марки, и мы разговариваем. Она даже дверь не закрывает. Я не знаю, что делать. Блокфюреры ржут, наверное, скоро сами донесут отцу или Реддле. А у меня нет столько денег, чтобы платить им за молчание.
Гарри понятия не имел, что сказать. Перед ним сидел по уши влюбленный в лагерную проститутку брат, страдал и спрашивал совета.
— А еще я хочу убить Реддле. С вышки. Как Краббе тогда грохнул зэка, так и я бы сделал.
— Что-о?!
— За то, что он касается ее своими лапами, что делает с ней всякое, мучает ее. И не любит! Нисколько не любит! И она его тоже!
— А ты?
— А я… да я ради нее что угодно… все, что захочет! Цветы… кота украсть… пусть только скажет. Но она не говорит, гонит меня. Не говорит даже, за что она здесь, а я думаю, это какая-то ошибка. А еще я боюсь, что ее никогда оттуда не выпустят. И боюсь поговорить с отцом. А ты ведь знаешь, что с ними делают там, потом.
Дудли вдруг запнулся, встал с кровати и быстро вышел.
Гарри долго сидел, подтянув к груди колени, и глядел в захлопнувшуюся дверь. Они с Дудли боялись одного и того же — однажды не увидеть живыми людей, которые им небезразличны.

Глава 10


В свой выходной Гарри отправился в Мюнхен, в университет, чтобы официально отказаться от поступления. Смяв в кулаке лист, в котором когда-то аккуратным почерком просил зачислить себя в группу вступительных экзаменов, он брел по пустым коридорам и представлял, как мог бы здесь учиться. Заходить в аудитории, что томятся сейчас, залитые солнцем из окон, за запертыми белыми дверями. Обедать в шумном студенческом буфете, который сейчас был тих, с пустыми, сдвинутыми к стене столами и темной раздаточной стойкой.
Мысли о буфете привели к Доку. Что он вчера ел в лагерной столовой? Кашу? Суп? Пайку хлеба? Дядя говорил, его кормят лучше, чем рядовых зэков, но, судя по виду и состоянию, по заплетающейся походке, и этого недостаточно. Вот если бы он оставался нормальным членом общества, уважаемым врачом и профессором на этом факультете, Гарри смог бы пересекаться с ним в буфете. Интересно, как выглядит Док, который с аппетитом ест нормальную еду… ну, например, рагу? Или сосиски с капустой?
А лучше бы им пересекаться в аудиториях. Надо же, всего несколько недель назад Гарри не мог без ненависти вспомнить о Доке, а сейчас стоит возле стеклянной стены буфета и грезит о том, как здорово было бы у него учиться.
Неисповедимы пути судьбы. И Док томится за «колючкой», и Гарри проворонил шанс стать студентом. Кто знает, получится ли попасть в университет на будущий год. Идет война, все очень серьезно… И кто где окажется в сорок втором — неведомо.
Он отогнал печальные мысли и поплелся в библиотеку — сдать старый учебник анатомии.
— Герхард!
Он вздрогнул и обернулся. К нему шагал толстый, похожий на моржа Эгельшенке — его первый репетитор по анатомии и биологии.
— Какими судьбами? Рад вас видеть! Как дядя? — тот сыпал вопросами, не утруждаясь выслушивать ответы. Гарри все-таки вставил пару слов и объяснил цель своего приезда. Эгельшенке огорчился:
— Жаль. Но вы продолжаете заниматься? Сами?
— Нет, дядя договорился с… местным доктором. С профессором.
— Кто такой? — заинтересовался Эгельшенке. — В Охау есть профессора медицины?
— Да… в лагере.
Тот остолбенел:
— Вы занимаетесь с заключенным?
— А что такого? — обиделся за Дока Гарри. — Снапе прекрасно знает предмет. — И подумал: ну и смех — перед Доком он защищал Эгельшенке, а теперь с точностью все наоборот. Толстяк вздохнул и сказал:
— Ну, если это Снапе…
— Вы его знаете? — Гарри чуть не подскочил от волнения.
— Я его учил на начальных курсах, — поведал Эгельшенке. — Он сразу проявлял огромные способности. Да и потом… — И покачал головой: — Надо же было ему влезть в такие неприятности.
— В какие? — осторожно спросил Гарри. Но Эгельшенке оказался не особенно разговорчив, и, чтобы вытянуть из него все, он предложил угостить профессора холодным лимонадом в кафе в сквере.
— Пойдемте. Только сначала заглянем ко мне на кафедру, кое-что покажу.
Они поднялись по лестнице на четвертый этаж, и Эгельшенке отпер угловую дверь, выходящую на лестничную площадку. Гарри замер на пороге, засмотревшись на стоящий в углу желтый скелет, — он мечтал о таком, а профессор пробрался к своему столу и, грузно осев на стул, стал копаться в выдвинутом ящике.
Потом поднялся и потряс книжкой в сером переплете:
— Вот! Отдаю вам. Пригодится, тут столько ценного, сколько ни в одном учебнике нет.
Гарри перевернул книгу обложкой вверх. Это была «Современная клиническая практика», автором значился «проф. Северус Снапе». Он застыл, как громом пораженный.
— Да-да, ваш бедный нынешний учитель, — говорил Эгельшенке, выходя и выталкивая Гарри из кабинета и запирая двери. — Прячьте в сумку, ну что вы машете ею?!
В кафе Эгельшенке медленно выпил большой стакан лимонада со льдом и наконец начал рассказывать.
— Северус работал у Швабинга. Вел большую практику, делал операции. А в тридцать девятом больницу облюбовали СС. И началось…
— Что?
— Ну как что? Программа Т4. Открыли блок для инвалидов, для умственно скорбных. Ну и… Вы разве не в курсе?
— Нет, — угрюмо сказал Гарри. Эгельшенке огляделся с несчастным видом. Вокруг было пусто, за столиком под зонтом сидели они одни. Он зашептал:
— Северус отказался участвовать в дезинфекции, или, как он выразился, в геноциде. Отказался от высокой ставки. Сначала просто саботировал приказы, вышел за штат. Я думал, все обойдется, он же был любимец богов, так сказать, был невероятно полезен. Ему намекнули на возможность уволиться и уйти в другую клинику, а он не пошел. Прошения подавал Гиммлеру, и все насчет геноцида. Студентам головы морочил, критиковал евгенику. Вот и допрыгался. Сначала лишили права преподавать, а потом и вовсе... Забрали. С месяц держали в тюрьме, а потом к вам, туда.
Гарри покусывал край своего стакана. Все было настолько странно и запутанно. Он и так уже понял, что Док никакой не злодей, не преступник. Но услышанное в голове не укладывалось. Великая страна, благословенная Германия уничтожает своих. Как вообще такое может быть?
На работу назавтра он приехал на велосипеде — и думал дорогой так, что чуть не сломал мозг.
Док встретил его утомленным взглядом. Он сидел за столом, подперев щеки кулаками.
— А что, у нас сегодня нет работы? — осторожно спросил Гарри. Надел халат и, с трудом изогнувшись, кое-как стянул завязки.
— Пока нет, — не сразу ответил Док, пристально глядя на него.
Секунды три они молча играли в гляделки, потом Док вздохнул, а Гарри опустил глаза на свои сандалии.
— Зря приехали, — пробормотал Док, отчего-то разглаживая на себе белый рукав. — Впрочем…
— Что?
— Можем заняться теорией.
— Я согласен. Расскажите об операциях на внутренних органах.
— В каком смысле? — Док слегка опешил, явно не ожидая такого энтузиазма. — О каких именно?
— Ну-у, например, о…— Гарри припомнил вчерашний учебник, — …о вазэктомии.
— Зачем вам? Вы же нацелены на карьеру педиатра. Что за особый интерес к гинекологии? — и Док криво ухмыльнулся в своей обычной противной манере. Гарри решил не обращать внимания.
— Раз я теперь вынужден здесь работать… Я читал, что это очень травматичное вмешательство. И что восстановление очень долгое.
— Это так, — задумчиво подтвердил Док, позабыв скривиться. — И что вы предлагаете?
— Я? — Гарри пожал плечами. — Я пока еще мало что знаю, но… но, возможно, есть другие способы стерилизации?
Док долго молчал, гипнотизируя блестящими черными глазами.
— Я сморозил чушь? — спросил Гарри. — Если и так, то я просто…
— Все верно, — выдал вдруг Док и встал из-за стола, отводя свой невыносимый взгляд. Стал мерить небольшую комнату шагами, заложив руки за спину, и рассказывать то, о чем Гарри вчера целый вечер читал в его учебнике. И в этот момент ужасно походил на самого настоящего преподавателя.
Наконец Док замолк. Гарри не сводил с него глаз.
— Я не виноват, — сказал он неожиданно для самого себя. — В тот день, когда Винцент стрелял с вышки, я пытался помешать, понимаете? Если бы не я, жертв могло быть больше.
Он опустил и вновь вскинул голову, встретился взглядом с Доком. Но ответа не дождался.

***


Сегодня в клинике пациентам разрешили прогулку: дежурный на выходе выдал пальто, ботинки и сказал, что есть полчаса. Гарри бродил по асфальтовым дорожкам, по обеим сторонам обсаженным розовыми кустами, прятал руки в карманах и поглядывал на стену, огораживающую «Хогвартс». Густо же посадили перед ней ели, так и топорщат свои иголки, это вам не платан или клен, по голым веткам которых можно добраться до края стены. Но зато в этих ветвях, которые опускаются до самой земли, можно укрыться, а потом, шаг за шагом, прижимаясь спиной к стене, пробираться к воротам. Или к калитке. Ведь не может быть так, что вход и выход здесь только один. Только вот охрана не сводит глаз…
Гарри оглянулся. Дежурный смотрел в другую сторону, но ощущение взгляда в спину осталось. Будто кто-то наблюдал за ним из одного из множества больничных окон, которые, словно зеркало, отражали небо. Гарри отвернулся, походил еще, попытался снова подумать про стену и калитки, которые надо бы поискать, но мысли все перепрыгивали к тому неизвестному, который словно приклеился взглядом к спине. В итоге он занервничал, споткнулся и, не догуляв свои полчаса, зашагал к двери.
«Это все те вечерние уколы, — думал он, снимая пальто и отдавая его дежурному, — мне говорят, что успокоительное, а на самом деле совершенно неизвестно, что это. Возможно, скоро начнутся и зрительные галлюцинации».
После прогулки раздатчица, чем-то напоминавшая Дору, принесла в палату обед. Густой, душистый картофельный суп с кусочками мяса ничем не напоминал тот, что Гарри пробовал в лагере. Только тогда Гарри съел его очень быстро, ведь было ради кого стараться и изображать аппетит. Хотя сейчас тоже нужно есть, иначе он никогда не доберется до стены с елками. Он вздохнул и зачерпнул полную ложку.

***


Заключенных обычно кормили в столовой, но не в этот раз. Задребезжали колесики по неровному полу, и дверь распахнулась.
— Обед прибыл, герр профессор, — провозгласил зэк мелкого роста с крысиной мордочкой. Он был одет в грязный халат с нарукавниками и в поварскую шапочку. — Сегодня столовая на дезинфекции.
Гарри с любопытством проследил, как зэк налил в широкую миску полужидкого супа из бака, присовокупил большой ломоть серого хлеба с полупрозрачной полоской шпика сверху и вручил все это Доку.
— Благодарю, Петер,— сказал тот и с гримасой поставил миску на край стола. Петер следом донес стакан с мутным чаем.
Когда он, громыхая тележкой, покатил дальше по коридору, Гарри закрыл дверь и повернулся к Доку:
— Давайте меняться.
— Что? — нахмурился тот.
— Мне Дора собрала обед, а я хочу попробовать здешний. Вы мне отдадите свой, а я вам свой.
Док внимательно, не мигая, смотрел ему в лицо. Сейчас догадается, что это лишь жалкая попытка всучить ему нормальную еду. Ну и пусть.
Гарри, не дожидаясь ответа, полез в сумку и достал объемистый пакет. Там были два огромных сэндвича с холодной свининой и немаленький кусок еще теплой картофельной запеканки. Он протянул все это Доку, и тот машинально взял.
— Что мне с этим делать? — спросил он. Впервые Гарри видел Дока, который не находил своих обычных ядовитых слов.
— Есть, — он пожал плечами, сел к столу и, схватив ложку, погрузил ее в серое варево с перловкой и мясными прожилками. Ну все, доедать за ним Док точно не станет, а оставаться голодным непрактично и неполезно.
Давясь и почти не чувствуя вкуса, он глотал горячий густой суп и смотрел, как Док разворачивает сверток. Невыносимо вкусно запахло жареным мясом с перцем. Увидев, что внутри, тот отодвинул еду вместе с бумагой и взглянул на Гарри.
— Зря вы это, герр Поттер, — проговорил он, впрочем, не злобно. Скорее, растерянно. — Я не стою таких жертв и вполне обошелся бы пайкой.
— Ну, в следующий раз обойдетесь, а питаться надо лучше.
— Отчего бы вам не попроситься на работу в Имперский комитет по хлебу? — скривился Док. — Будете рассказывать гражданам про истинно арийскую еду.
Гарри хмыкнул, доел суп, выскреб миску и с мыслью, что вряд ли это можно считать полноценным обедом, вожделенно взглянул на хлеб с салом. Нет, его трогать не стоит, Доку этот кусок пригодится и потом. Боже, почему он не ест? Сидит и смотрит по сторонам, как будто не понимает, куда попал. Как же здесь кормят всех остальных, если спецпитание такое убогое? Немудрено, что от Дока скоро останутся кожа да кости. От такой еды еще и живот может разболеться.
Только он так подумал, как и в самом деле почувствовал какое-то вязкое шевеление в желудке. Засосало под ложечкой. Неприятное ощущение усилилось, и, когда Гарри сделал шаг к покрытому белой простыней дивану, желудок пронзило острой резью. Невольно застонав, он поспешно лег и скорчился.
— В чем дело? — Док молниеносно оказался рядом.
— Режет, — пробормотал Гарри. Док заставил разогнуться и перевернуться на спину. Гарри послушался. Все его лицо перекосила гримаса страдания.
— Тянете в рот всякую дрянь, — зло сказал Док. — Кто вас просил? Я-то привык, а вам теперь несварение обеспечено. И мне забота.
Гарри молчал, закрыв глаза и чувствуя, как Док ощупывает его.
— Здесь болит? А здесь? — Ладонь легла прямо поперек ноющего желудка, и это вдруг принесло несказанное облегчение.
Не совсем понимая, что делает, Гарри поднял свою руку и накрыл ладонь Дока. Заставил прижаться сильнее. От ладони шло тепло, и боль таяла, исчезала.
— Можете вот так подержать? — почти прошептал Гарри. — Мне помогает.
— Я не лечу наложением рук, — проворчал Док, однако ладонь не убрал и даже сел на край дивана. Повисло молчание. Гарри осторожно разлепил ресницы: Док сидел с отсутствующим лицом, отвернувшись к окну. Ну и ладно.
Боль почти ушла, оставалось лишь тепло. Под рукой были чужие худые пальцы, острые костяшки. Гарри чуть двинул ладонью и скользнул подушечкой указательного пальца по гладкому ногтю. С трудом перевел дух. О Господи.
Странно, но, несмотря на то, что вся их поза так напоминала ту, из «мокрого» сна, ни малейшего возбуждения Гарри не ощутил. Зато в полной мере прочувствовал, на что похожа настоящая близость, о какой можно мечтать сильнее, чем о самом горячем сексе. Близость и тепло человека, который готов принять твою боль. А может, отдать и часть своей.
Если не открывать глаза, не смотреть на Дока, получалось представлять очень ярко. Так, что в желудке снова начинало ныть — уже от тоски и нежности. От несбыточности.
— Ну? — сухо спросил Док, разбивая иллюзию. — Прошло? Вставайте, дам выпить касторки.
— Сейчас, — сказал Гарри и поднял веки. — Еще минуту. А что такое евгеника?
— Почему это вас интересует?
Гарри не ответил.
— Песнь о расовом превосходстве. Но любой профессиональный медик считает евгенику чушью, — процедил Док, у которого отчего-то вновь испортилось настроение. — Все люди одинаковы с точки зрения физиологии, и нечего огород городить.
— А.
— А? И это все, что вы можете ответить? — вдруг разъярился он. — А вам известно, что такое евгеника у вашего драгоценного фюрера? Вы видели закон о наследственности? А что бы вы сказали, если бы вам вменили в обязанность извлекать из чрева матерей жизнеспособных младенцев и отправлять их в утиль, потому что они генетически неидеальны?! А каково бы вам, будущий педиатр, было на прошлогодней конференции в Вене, когда единогласно принимали программу детской эвтаназии — ваши коллеги, ваши товарищи по цеху?! Евгеника! Массовые убийства!
Все это Док выпалил, не убирая своей ладони из-под руки Гарри, и страшная речь с явным обвиняющим подтекстом вдруг прозвучала странно и необычно — как высшая степень доверия.
Док замолчал и уставился в лицо Гарри, а тот произнес:
— Я понял, — и, решившись, цепко, сильно сжал его пальцы.
Целую вечность ничего не происходило. Док не шевелился, и лишь на лице стало вырисовываться недоумение. Вот оно сделалось явным, Док вырвал руку и встал.
— Если хотите, касторовое масло в шкафу.
И ушел из кабинета, не оглядываясь. Стукнула дверь.
Гарри закинул голову на край дивана и вновь закрыл глаза. В голове и в душе творился сумбур из мыслей, эмоций и предчувствий. И разобраться в нем пока не получалось.
А еще очень не хватало ощущения теплой исцеляющей ладони. Повторится ли оно когда-нибудь еще?
Погода испортилась, и, казалось, испортилось все вокруг. Холодный ветер гнал по небу тучи, и на землю то и дело брызгал дождь. Ветер усыпал землю сада разноцветными лепестками теткиных цветов и яблоками, которые приходилось собирать в тачку и сгружать за сараем.
После недавних откровений Дудли был хмур и неразговорчив. Гарри тоже не знал, что сказать брату, и молчал. Дома как будто что-то происходило. Дора начала избегать его и старалась быстрее выйти из кухни или бельевой. Продукты и вещи она теперь роняла чаще обычного и все-таки довела до слез тетку, разбив супницу из любимого сервиза с маками. Тетка плакала так горько, что в голову Гарри закралась мысль: дело не только в супнице. А в чем еще — он не знал. Может, снова что-то болит?
— Не выгоняй Дору, тетя, она не специально, и на крышке давно была трещина, ты же сама ее роняла, — как смог, постарался утешить Гарри.
— Выгонишь ее, как же. Да кто мне даст? — зло и непонятно ответила она и, порывисто поднявшись с кресла, скрылась в спальне.
Дважды Гарри сталкивался с Реддле. Первый раз на пересечении Остенштрассе и Мюнхенштрассе. Веселая Белла Лестранг, нимало не стесняясь, цеплялась за его локоть, пританцовывала и что-то громко рассказывала. Реддле в плаще и шляпе шел, низко наклонив голову и спрятав лицо. В другой раз Гарри встретил его на территории лагеря. Остановившись за углом барака, он смотрел, как волчица рвалась с поводка и, захлебываясь, рычала на заключенных, которые строем шли мимо. Реддле неподвижно и молча наблюдал, как страшные челюсти щелкали в сантиметре от чьих-то ног. Но ему достаточно было негромко сказать:
— Хватит, Нагини, — и сделать плавный жест рукой, как зверь умолк и встал рядом с хозяином.
После Гарри видел, как привязанная Нагини бегала вдоль невысокой ограды рядом с борделем, и задался сразу двумя вопросами: не опрокинет ли она хлипкую на вид оградку, если захочет броситься на него, и чья охапка роз и хризантем стоит на окне, Дудли или Реддле?
На работе тоже не было ничего хорошего. Впрочем, как обычно. В один из дней Док, оказывается, ушел в город к своим пациенткам, и Гарри пришлось ассистировать Биккелю в «его» части стационара. Сделав десяти пациентам инъекцию, Биккель заставил их раздеться и вышел из палаты. А Гарри посадил наблюдать и записывать изменения состояния в журнал. Оставаться со смертниками наедине было страшно. Он не обманывал себя: вряд ли заключенным вкололи что-то безобидное. Однако сидел, раз в пятнадцать минут спрашивал о самочувствии и всматривался, не синеют ли губы и ногти.
До самого обеда было спокойно, но едва один подопытный пожаловался на боли в подреберье, как у Гарри сердце подскочило до самого горла. Началось! Вошел Биккель, осмотрелся и, кажется, остался недоволен, что ничего смертельного до сих пор не случилось.
— Что вы им ввели? — спросил Гарри, поднимая с пола сумку.
— Я не могу обсуждать это с вами, Герхард, извините, у меня инструкции.
«А вот Док рассказал бы, — думал Гарри, спускаясь с крыльца медблока,— вернется — спрошу».
Когда он пересекал аппельплац, его окликнул зэк. Хоть он и сменил голубую рубаху на полосатую, но Гарри узнал его сразу: тип, что закинул на крышу кошку какого-то старика. В этот раз он не шлялся без дела, а вместе с еще двумя зэками нес длинные доски. Увидев, что Гарри оглянулся, спокойно отпустил свой край досок и подошел:
— Здорово, парень! Что-то ты зачастил в ревир. Понятно, что не «кролик», но и на доктора не похож. Ты кто и как зовут? Я, кстати, Сириус. Покурить найдется?
Все это он выпалил разом и уставился в упор насмешливым взглядом. Веселый и открытый, Сириус располагал к себе, и Гарри решился ответить:
— Я здесь стажируюсь. Санитаром. Извини, не курю.
Сириус скривился:
— Так ты из этих. То-то я смотрю, за Доком таскаешься, карательный опыт, значит, перенимаешь.
— Вовсе нет…
— Да рассказывай! У нас сегодня из барака десятерых забрали, спорим, ночевать не вернутся?
Гарри вспомнил тех, кого он наблюдал сегодня в палате, и промолчал.
— Вот то-то же. А со Снапе поаккуратнее.
— Почему? — навострил уши Гарри.
Сириус наклонился ниже, и он поморщился от запаха немытого тела.
— Ты не смотри, что он весь из себя политический. Я тебе точно говорю, педераст он, самый настоящий. Но сидит в ревире ти-и-ихо, потому что соображает, что с ним сделают, если узнают.
Вдохнуть почему-то стало трудно.
— Неправда! Как вы можете голословно обвинять человека?!
— Да он тебя уже прикормил, — Сириус усмехнулся. — Не иначе — лагерной баландой. Я, может, и попроще буду, но вижу больше некоторых. И как он на новеньких пялится, кто еще чистенький, и как с Вульфом обращается. И вообще… видно это.
— С каким Вульфом?
— Есть тут один такой. Снапе его от педерастии лечит. Да так лечит, что бедняга, кажется, в него уже влюбился по самые гланды.
Сириус запрокинул голову и захохотал на всю площадь. Тут же раздался свисток, из-за угла появился охранник:
— Шварц, твою мать! Снова не работаешь! Быстро сюда!
Сириус вжал голову в плечи и бросил напоследок:
— Смотри, аккуратней, парень, а то, когда не будет меня здесь, никто тебя уму-разуму не научит. — И трусцой побежал к охраннику.
За спиной раздался грохот досок, звуки ударов и мат, но Гарри даже не повернул голову.
Что этот Сириус такое нес?
У самого дома на Гарри налетел взволнованный Дудли:
— Прием, прием, воздушная тревога. Ты радио сегодня включал?
— Где и когда бы я его включил? — вяло отбился Гарри.
— Вот и видно. Советы планируют бомбить Берлин!
— Дурак. Тупая шутка, у них и самолетов-то нормальных нет.
— Сам дурак, сидишь в своем медблоке, ничего не знаешь.
Мысли, словно подхваченные ветром, маленьким ураганом крутились в голове, разбегались врассыпную и снова закручивались вихрем. Какой-то Сириус Шварц, которого Гарри видел третий раз в жизни, поселил своими словами смуту и беспорядок в душе. Его слова нелепы, бездоказательны, опасны. И все-таки они царапали, тревожили, разжигали любопытство. А вдруг? Ну а вдруг?!
Гарри не помнил, чем занимался до ужина, как Дора позвала его к столу и что было в тарелках. И пришел в себя только тогда, когда прозвучало слово «лекарства». Дядя раздавал инструкции:
— …Берешь документы, какую-нибудь еду, свои лекарства и спускаешься в подвал. Если на улице — бежишь в школу или ратушу. Там ближайшие бомбоубежища.
— Господи боже, Вернер…
— Петра, хватит, возьми себя в руки. Это временно, и я уверен, что это перестраховка, никаких налетов на Мюнхен не будет. Дети, мать слушаться беспрекословно. Поняли?
— Да поняли, поняли, — пробубнил Дудли в тарелку.
У них есть два городских убежища и собственный подвал, а ведь где-то, наверное, нет ничего.
— Дядя, а что делать в лагере?
— Это правильный вопрос, Гарри. По тревоге вы эвакуируете раненых солдат в подвал медблока и спускаетесь туда сами.
— Только солдат? А как же остальные? Там кроме солдат полно народа.
Дядя удивленно посмотрел на Гарри:
— Ты про заключенных? Посмотри, Петра, какого гуманиста мы вырастили. Он собирается эвакуировать весь лагерь. Заключенные, Гарри, остаются на своих местах и продолжают трудиться. А если ты волнуешься за потерю рабочих рук, то вчера мне телефонировали из Мюнхена, скоро прибудет новая партия. Нашел о ком переживать.
Дудли со скрежетом отодвинул стул, вскочил и быстро вышел. Петра бросилась за ним. Дядя проводил их обоих взглядом и покачал головой:
— Не думал, что когда-нибудь скажу это, но, похоже, твои нервы крепче, чем у моего сына. Может быть, я зря так уверен в его военной карьере? Какие-то стишки начал читать, в Академию уже не рвется. Ты знаешь, что он просил назначить ему такое же наказание, как тебе? Медом ему, что ли, в лагере намазано, что готов отказаться от кадетства, чтобы выносить утки?
«Как хорошо, что Доку можно в бомбоубежище и что идти туда недалеко, всего лишь спуститься вниз. Он бы не смог добраться быстро», — думал Гарри, крутясь в кровати и слушая скрип пружин за стенкой.
От переживаний его отвлек непонятный гул. Гул нарастал, и Гарри, оторвав голову от подушки, сначала недоуменно вслушивался в непонятный звук, а потом понял: летят самолеты. Ну вот и началось то, о чем они говорили за ужином.
Он замер. Чьи это самолеты? Немецкие? Британские? Или те самые, советские?
Гул стихал, и Гарри решился выбраться из кровати и подойти к окну. Самолеты держали курс на восток, как раз в сторону лагеря.
«Там же прожекторы! Цель как на ладони», — думал он, нащупывая на столе очки.
— Отбой тревоги. Это наши, «юнкерсы», — донесся от соседнего окна голос Дудли. — Признайся, наложил в штаны?
От облегчения, что самолеты оказались свои, родные, Гарри пропусти грубость мимо ушей.
— Как думаешь, прожекторы в лагере — это очень опасно?
Дудли притих.
— Да, фигово. Надо сказать отцу, пусть придумает что-нибудь. Там же…
Гарри мог поклясться, что Дудли, хотел сказать «Хелена», но не сказал.
— Я вам сейчас покажу такие «юнкерсы»! Быстро оба спать! — вдруг донеслось снизу, из кабинета дяди, и через секунду оба окна второго этажа дома Дурслеров опустели.
На следующий день про войну снова пришлось вспомнить. Дядя, вдруг испытавший прилив патриотизма, повез их на вокзал, откуда на фронт отходил очередной состав с региональными добровольцами. С заднего сиденья Гарри разглядывал серую форму вермахта и реющие над головами знамена, слушал марши. После напутственной речи офицера с погонами оберштурмбанфюрера, когда началась посадка в вагоны, на перроне показалась чокнутая Августа Лангботтом. Герман, верно, упустил ее на улице, и бабка беспрепятственно пробралась в самую гущу солдат.
— Ну, сейчас начнется представление, — с досадой сказал дядя, и шофер завел мотор, — поехали отсюда. Куда кого подвезти?
Они уже вырулили на шоссе, но Гарри все-таки успел услышать выкрики: «Вам выпала честь погибнуть за Родину! Не будьте трусливым дерьмом! Убери руки, болван, без тебя знаю, что говорю!». Последнее значило, что Герман сейчас отловит бабку, запрется с ней в доме и от стыда даже не выглянет в окно.
Дудли попросил высадить его у галантерейного магазина.
— Посмотрю маме подарок на день рождения, — объяснил он, видя, как брови дяди Вернера поползли вверх. Гарри считал, что искать подарок за четыре месяца до даты рановато; так что вопроса, кому на самом деле Дудли собирается покупать его, даже не возникло.
«Допрыгается со своей Хеленой. Лучше бы мне подарок поискал, десять дней осталось», — думал Гарри, выходя возле дома и толкая мокрую калитку.
В этот день он спускался вниз только на обед и ужин. Все остальное время провалялся на кровати, читая учебник Дока и старательно отгоняя мысли насчет его предпочтений в любви. В их обстоятельствах это было совершенно не важно.
Дождь барабанил по стеклу, в комнате было сумрачно и прохладно. В конце концов, Гарри уснул, накинув на себя плед и сунув учебник под подушку.
Разбудил его громкий голос дяди:
— Я знал, что добром это не кончится. Волк в городе, ты подумай, Петра! Это был лишь вопрос времени. Хорошо, сейчас Артур Уизерль. А потом кто — ты или Дудли?
Решив не обращать внимания на то, что его имя дядя не произнес, Гарри выскочил из комнаты, склонился над перилами лестницы и прислушался.
— Господи, Вернер, что ты так кричишь! У нас же окна открыты, все слышно, — раздался голос тетки, а затем и стук рам.
— На Артура Уизерля сегодня напала Нагини, собачка Реддле, — произнес рядом голос Дудли. Брат вышел из комнаты и тоже навалился на перила. — Я видел, как его уносили в дом.
— Насмерть?!
— Нет, живой. Но она его, говорят, потрепала что надо. Должны были увезти в госпиталь в Мюнхен. Кровищи налилось! Но дождем уже смыло, наверное.
Вернер закрыл дверь в гостиную, и наверх теперь долетало только его монотонное гудение.
— Схожу к ним завтра после работы, узнаю, что и как.
— Ага.
Они постояли, помолчали, и, когда Дудли оторвался от перил и направился в комнату, Гарри, глядя все так же вниз, спросил:
— Что ты ей купил? — и подумал: сейчас пошлет, не стесняясь в выражениях. Но тот после заминки ответил:
— Заколку. И конфеты еще.
— Смотри, доиграешься.
— Ну и пусть! Ну и доиграюсь! Да пошел ты! — все-таки взорвался брат. Он так хлопнул дверью, что с нее свалилась табличка «Не входить», а голоса в гостиной смолкли.


Глава 11


Перепрыгивая через лужи, Гарри шел к дому Уизерлей. У входа в бар с тремя метлами на вывеске крутился Клаус Криффер.
— Привет Гарри, — помахал он рукой. — Спроси у отца, вам нужны фото с пикника? Если нужны, напечатаю. Марка за пять штук.
— У дяди, — машинально поправил Гарри и встрепенулся: — Марка за пять штук? А ты не лопнешь? Что-то дорого, там пересвеченных, наверное, половина.
Клаус надулся:
— Обижаешь! У меня лучшие фото в Охау. Даже Гертнер в ателье фотографирует хуже. И потом, на что мне покупать реактивы? Проявитель и закрепитель, знаешь, сколько стоят? И сижу я с ними по ночам. Вы все дрыхнете, а я сижу в темноте и печатаю!
— Ладно, не ной. Я скажу Дудли, пусть сам решает, его же праздник. А ты что тут делаешь?
— Фотографирую, не видишь, что ли? — сказал все еще обиженный Клаус. — Здесь вчера Артура Уизерля покусала Нагини. Он только вышел отсюда и дверью хлопнул, а она же ненормальная, боится, когда что-то хлопает, и ка-ак кинется! И поводок от забора отвязался! Я думал, она его сожрет, но герр Реддле вышел и отозвал ее. Как жалко — вчера без фотоаппарата был, а сегодня кровь смыло. И что фотографировать теперь? — озабоченно спросил он и снова закружил вокруг места происшествия.
Гарри пожал плечами и заторопился дальше. Рональда он увидел издалека, тот маячил на улице, бесцельно топчась вокруг клумбы.
— Дышишь воздухом? — спросил Гарри, отвечая на рукопожатие.
— Да каким воздухом — машину жду. Сейчас с матерью поедем к отцу в госпиталь.
— Я слышал. Как он?
— Плохо, но жить будет. Говорят, потерял много крови. И раны… Мать боится, что она может быть бешеной.
В это время на улицу вышла Джерлинд. В длинной синей юбке и голубой блузке, она совсем не была похожа на себя прежнюю, в ярких платьях.
— Рон, иди в дом, мама зовет. О, привет, Гарри, рада видеть.
Рональд ушел, и Гарри остался стоять напротив Джерлинд, чувствуя себя ужасно неловко и не зная, что сказать. Но попытку все же сделал:
— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом…
Джерлинд перебила его:
— Через три дня я уезжаю на сборы. Это надолго, до осени. Я рада, что ты зашел, хотела с тобой попрощаться.
И, прежде чем Гарри открыл рот, чтобы ответить, сделала шаг, крепко обняла за шею и горячо зашептала на ухо:
— Я знаю, что у тебя скоро день рождения, и хочу подарить кое-что. Приходи ко мне сегодня вечером. В мою комнату можно забраться по крыше веранды. Никто не узнает, обещаю. Оставайся до утра. Ты не забудешь, я постараюсь… тебе понравится, честно!
— Ну что ты, Джерлинд, хватит, нас же увидят, — бормотал Гарри, пытаясь выпутаться из объятий.
— Придешь? — она отстранилась и настойчиво заглянула в глаза. — Придешь? Ну пожалуйста!
Положение Гарри было сложным. Посреди улицы, пусть и пустой, его обнимала девушка, предлагала ни много ни мало — заняться сексом и ждала ответа. Девушка, которая его совсем не привлекала.
— Так нельзя. Ты что! Мы даже не встречаемся, и вот так, сразу... — бормотал Гарри, пытаясь одновременно отодвинуться, оглянуться назад и посмотреть на окна дома Уизерлей. — Ты очень красивая, но я… но мы…
— Понятно, — Джерлинд отступила сама и одернула блузку. — Ну ладно. В конце концов, ты же не единственный здесь нормальный парень, верно? Удачи, Гарри, и с работой, и вообще.
Она криво улыбнулась, заправила волосы за ухо и убежала в дом.
Стыд и неловкость от ситуации, в которой он оказался, захватили настолько, что Гарри опомнился, лишь когда понял, что пробирается через овраги и кусты, город остался за спиной и внизу, а впереди, уже совсем близко, видны стены замка.
«Интересно, эти странные подпольщики еще здесь или уже наигрались?» — подумал он, осторожно заглядывая во двор и крадясь вдоль стены к дверям. Но в этот раз ему даже не пришлось заходить внутрь.
Из заброшенной, заросшей диким виноградом беседки сквозь воркование голубей доносились шорохи и шепот. Гарри замер.
— Виктор, перестань! Ах! Виктор, я серьезно, у нас важный разговор!
— Я слышу, Герм, я все слышу. А если поцеловать тебя вот сюда?
— Виктор, господи… Луна ходила туда, смотрела и говорит, что уже все готово. Барак почти достроен. Надо подождать еще немного, и можно начинать.
— Ты моя умница.
— Нет, я не умница. Мне кажется, мы чего-то не учли. Если часть уйдет по доскам с крыши, часть — через ворота, то это даже не половина. Нужен третий путь.
Послышались звуки поцелуев, и Гарри начал отползать обратно к воротам, стараясь не спугнуть птиц. В овраге, заросшем камышами, остановился, сел на камень у ручья и задумался об услышанном. Германика сказала, барак почти достроен. Бараки есть только в лагере. Или где-то еще? У красильного комбината нет — Гарри проезжает мимо него через день и уж точно заметил бы. В городе? Он, конечно, знает его не слишком хорошо, но бараков не видел. Почти достроенный барак в лагере только один, №31, тот, на крыше которого Краббе застрелил человека. Гарри поморщился. Уйти по доскам с крыши? Бросить доски прямо на «колючку»? Разве хватит длины? Он попытался четко представить себе барак. Наверное, и правда довольно близко к ограждению, но доски… Хотя если взять две таких, что недавно тащил Шварц, сколотить и положить на самый край крыши, то может получиться. С другой стороны «колючки» только кусты и мелкая поросль, лес недалеко. Самое удобное место для побега. «Когда меня не будет здесь», — вспомнил он слова Шварца, и стало не по себе.
Все следующее утро Гарри просидел на берегу. В череде дождливых дней появился просвет, и он, захватив удочку, сбежал на речку. Сидел на коряге, менял обглоданную рыбами наживку, иногда доставал пескарей и бросал в ведро. Он щурился, глядя на воду, слушал плеск и продолжал думать. Рассказывать ли дяде о том, что услышал у замка, и если да, то как сделать так, чтобы не проболтаться, откуда знает? После пятого пескаря и одной плотвы думать об этом надоело, и Гарри вспомнил о другом. Значит, у Германики есть какой-то Виктор. Бедняга Рональд. Как же им обоим — и Рональду, и Джерлинд — не повезло. И Германика целуется в заброшенных беседках с неизвестным, и сам Гарри бегает от Джерлинд, как заяц. Вспомнив вчерашнюю сценку на улице, он поморщился: до чего же неловко вышло.
По мосту изредка проходили люди, пожилой мужчина закурил, постоял немного у перил и пошел дальше. Пробежали две девочки, одна из них тащила на поводке таксу. Как только они скрылись в кустах на другой стороне, послышался собачий лай, девчоночий вскрик, но не успел Гарри вскочить, как визг и лай стихли, а на мост ступил Док собственной персоной. Немудрено, что он напугал детей: в полосатой-то робе и арестантской кепке.
«И дети боятся, и собаки не любят», — подумал Гарри с неожиданной нежностью и встрепенулся. Док сейчас повернет голову и увидит, что он пялится. Гарри быстро передвинулся на другой конец коряги, в кусты, подтянул к себе ведро и банку с червями и замер.
Но Док не смотрел по сторонам; он шел, держась за перила, потом спустился по ступеням и похромал в сторону леса. Гарри посмотрел на часы. Через час в лагере обед, похоже, Док торопится именно туда. И пойдет он через лес. И если бы Гарри встретил его там случайно, то смог бы целый час, подстраиваясь под шаг Дока, идти рядом с ним наедине и говорить о чем угодно, кроме работы. Если бы встретил в лесу…
Он вскочил, дернул удочку, чуть не оборвав крючок. Кое-как смотал леску, спутав в один комок, и, схватив червей и ведро с рыбой, помчался к дому.
Распахнув калитку, влетел во двор, бросил у сарая удочку и ведро и кинулся обратно.
— Ты куда? Обедать скоро! — крикнула ему вслед Дора.
— Потом!
— А с рыбой что делать?
— Что хочешь, — отозвался он уже из-за забора и помчался к лесу.
Док шел другой, основной дорогой, а Гарри быстро шагал по тропинке параллельно ей. Здесь, в лесу, было прохладно и влажно, ботинки скользили по непросохшей земле, но он упорно двигался вперед, к высокой ели, туда, где тропинка соединялась с дорогой.
Он успел отдышаться, сделать равнодушное лицо и пойти навстречу.
— Поттер? Вы откуда здесь? — удивленно спросил Док.
— Гуляю. — Действительно, приличную отговорку для случайной встречи он и не придумал.
— Гуляете?.. Понятно. Мне показалось, что я только что видел вас у реки.
Кровь бросилась в голову так, что зазвенело в ушах. Как же он мог так сглупить!
— Вы, наверное, видели Дудли. Мы с ним похожи.
Док хмыкнул, но ничего не ответил. Дальше пошли молча. Гарри все придумывал тему для легкой, приятной беседы. Пока он бежал сюда, это казалось простым делом. Однако сейчас, рядом с молчавшим Доком, он чувствовал себя скованно.
— Герр Поттер, вы, кажется, шли мне навстречу. Решили поменять маршрут?
Док наклонился, подобрал длинную палку и, опираясь на нее, зашагал дальше.
— Я, да… Подумал, что нужно вас проводить.
— Вот как. Почему это вдруг?
— Мало ли. Вдруг здесь бегает Нагини. Покусала же она Артура Уизерля.
— Ну, она здесь вряд ли бегает, герр Реддле ее очень бережет и от себя не отпускает.
— А он надолго здесь? — задал Гарри давно мучивший его вопрос. Реддле в городе, да еще с волком, пугал и нервировал.
— Думаю, до осени. Осенью начнется служба в Мюнхене, а пока у него отпуск, природа и лагерная лаборатория.
— И Белла Лестранг.
— А вы наблюдательны. Для врача это очень важно.
Кажется, разговор начал клеиться. Гарри расслабился и тут же сам все испортил, свернув с серьезных тем на них самих.
— Вот вы врач, значит, наблюдательны. Про меня скажите что-нибудь.
— Вы, видно, думаете, что я Шерлок Холмс?
— Ну все же? Скажите.
— Скажу, что вчера на вас откровенно вешалась девушка. А вы отказали ей и тем самым очень обидели.
Это был удар ниже пояса. Он остолбенел, Док же как ни в чем ни бывало шагал дальше.
— Откуда вы знаете? Вы видели! И подслушивали! — Гарри догнал его и едва не схватил за рукав.
— Конечно, видел. Но не подслушивал, за кого вы меня принимаете? Я сидел на скамейке рядом с остановкой, вы помните, там большая ива? У меня заболела нога, и я отдыхал. А тут настойчивая Джерлинд Уизерль и смущенный Гарри Поттер. Я с интересом наблюдал: в лагере, как вы понимаете, развлечений мало.
«Смущенный» — это слабо сказано, Гарри был готов провалиться сквозь землю. Правда, успел подумать, что сам не так давно сидел под прикрытием этой ивы и смотрел, как бабка Лангботтом издевается над Доком.
— Нужно было выйти. Вы подслушали!
— Что такого невероятного я услышал, скажите, пожалуйста? Что вы так покраснели? Было бы странно, если бы эта часть отношений в вашей жизни отсутствовала.
С одной стороны, хотелось, чтобы Док заткнулся, с другой — чтобы он продолжал так просто и свободно говорить об «этой части отношений». Он даже считает, что эта часть в жизни Гарри присутствует. Ого!
— Почему же вы ей отказали?
— Мне она не нравится, — буркнул Гарри, глядя под ноги.
— Цените в первую очередь отношения? Похвально. А кто нравится?
Гарри моргнул и всмотрелся в Дока. Когда он бежал сюда, то хотел разговоров о них самих, но и подумать не мог, что все вывернет к обсуждению личной жизни.
— У вас есть подруга? — продолжал допытываться Док.
— Нет. — Гарри казалось, что ответ исчерпывающий, но вдруг с ужасом услышал собственный голос: — И не было. И не будет. А вы так спрашиваете, будто не понимаете!
— Что я должен понимать, Герхард? Успокойтесь.
Док смотрел озабоченно и недоумевающе. Гарри только что почти признался ему, случайно, но признался. Рассказал страшную тайну! А тот не понял. Для него он — только помеха, из-за которой Док сейчас пропустит обед. Мысль про обед добила.
— Мне нужно идти, — скороговоркой выпалил Гарри и рванул по дороге обратно к дому. Что же он сейчас сказал такое? А если Док подумает и поймет? Какой ужас! Лучше бы не понял.
— Гарри! — донеслось сзади.
Не останавливаясь, он повернул голову, попал ботинком в лужицу, подошва поехала по скользкой земле, что-то больно царапнуло по икре. И Гарри завалился на бок, испачкав рубашку и ладонь, которой впечатался в грязь. Пока он вставал и растерянно думал, что же теперь делать, до него добрался Док.
— Что за выходки? Зачем вы побежали?
— Да я ничего. Испачкался только. И ногу поцарапал.
— Ничего себе «поцарапал». Да у вас сейчас кровь в ботинок нальется. Похоже, распороли этой веткой. Сядьте-ка.
Гарри оглянулся, увидел поваленное дерево и на одной ноге допрыгал до него. Ногу начало щипать уже ощутимо. Док отбросил свой сук, медленно и неудобно присел и осмотрел ногу.
— Ничего страшного, рана неглубокая. Надо перебинтовать.
Он огляделся, словно надеялся увидеть на дереве бинт, и Гарри зачем-то тоже покрутил головой.
— Снимайте майку, больше у нас ничего нет, — скомандовал Док.
— Майку?..
— Неужели холода боитесь? Ну!
Последнее, о чем думал Гарри, так это о холоде. Неиспачканной рукой он расстегивал рубашку, а в душе росла паника: сейчас Док увидит его раздетым! А он этим летом загорал всего три раза и так и не начал отжиматься каждое утро, как обещал дяде. И Док увидит хлипкую бледную немочь. Противно, наверное, станет. Гарри сбросил рубашку, постарался незаметно оттереть вторую ладонь от грязи и взялся за белую майку.
— О нет, да у вас руки черные, вся инфекция будет в ране. Дайте я.
И пока Гарри умирал, воскресал и умирал снова от странных чувств, которые испытывал впервые, Док, не глядя, бесцеремонно стянул с него майку, дернул по шву, снова присел и начал бинтовать голень. Никто не мешал закрыть глаза и представлять, что Док касается его просто так, потому что хочет. Вот он нежно гладит ногу, ощупывает ее, трогает так легко и ласково. А внутри от этого разгорается пожар. Гарри накинул на колени брошенную рубашку. Откуда такая необъяснимая реакция на простые касания?
— Попробуйте встать, — голос Дока вывел из транса, — а я поддержу.
Гарри попробовал наступить и скривился — было больно.
— Ничего, дойду как-нибудь, — он постарался сказать это уверенно, — здесь и правда недалеко.
И осекся. Док придерживал за локоть и остановившимся взглядом смотрел на его грудь. Гарри тоже скосил глаза. Мурашки от прохладного воздуха, темные соски, две родинки на животе. Ничего особенного и, тем более, красивого. Но Док смотрел и, кажется, не дышал. Вот он потянулся к родинкам, словно хотел дотронуться, но опомнился, отдернул руку и кашлянул:
— У вас не было в детстве перелома ребер?
— Ч-что? Нет...
— Грудная клетка несколько деформирована, — Док разглядывал явно с профессиональным интересом, и как можно было принять его за что-то иное! — Что вы стоите? Одевайтесь.
— А, да, — разочарованный, Гарри неловко, одной чистой рукой попытался натянуть рубашку и потерпел неудачу. Рубашка упала на землю.
— Да вы сейчас окончательно перепачкаетесь. Я помогу.
Док подхватил рубашку, помог продеть руки в рукава и начал застегивать пуговицы. С дыханием что-то случилось. Воздуха стало не хватать. Гарри вдохнул глубже, потом еще — получилось со всхлипом.
Док поднял голову, и так они замерли. Рука Дока на груди Гарри, а под ней — бешено колотящееся сердце. Глаза напротив глаз, губы напротив губ. Бедром Гарри касался бедра Дока, но тот, кажется, этого не замечал. Рассматривал лицо и едва заметно вел пальцами по груди, и вряд ли теперь это был чисто медицинский интерес. Он гладил, сам того не замечая, не заметил даже, как Гарри тронул его ладонь. Этот миг разбился и пропал от вороньего карканья. Черная птица качалась на ветке березы и с любопытством смотрела на людей.
Док отдернул руку, Гарри сделал шаг назад, наступил на больную ногу и охнул.
— Не дойдете, — хрипло сказал Док, — я отведу.
— Да не надо, я сам, — как минуту назад хотелось быть ближе к Доку, так сейчас — оказаться от него подальше, дома, упасть на кровать и переживать раз за разом волшебное мгновение. Но тот считал иначе. Подхватил под локоть и, тщательно сохраняя дистанцию, потянул на себя.
Они уже прошли половину пути, когда Гарри нарушил молчание:
— Вы из-за меня обед пропустите.
— Пропущу. Но не бросать же вас тут. Тем более, когда еще мне выпадет случай поддержать более хромоногого.
Гарри несмело улыбнулся. Док хмыкнул и отвел глаза, но показалось, он улыбается тоже.
— Может, останетесь пообедать с нами?
— Нет, не останусь. Одно дело рассказывать мне о своих проблемах, а другое — сажать за стол. Ваша тетя будет недовольна таким гостем, поверьте.
Гарри считал, что Док ошибается, но настаивать не стал. Наверное, лучше и правда сначала уточнить у тетки.
На опушке, когда до дома оставалось метров триста, Док отпустил его локоть и устало сел на пень.
— Дойдите уж как-нибудь сами, герр Поттер. Иначе завтра из-за болей в ноге я не смогу работать. Мне же еще возвращаться. Я даю вам на завтра выходной, подлечите ногу.
— Я смогу работать, вот увидите.
— Идите, все.
Пока он плелся к дому, несколько раз оглядывался. Док сидел сгорбленный, смотрел вниз. Когда Гарри дошел до стены сарая и обернулся в последний раз, его уже не было.
«Выходной, как же. Если он будет работать с больной ногой, я смогу тоже», — думал Гарри, когда Дудли вполне профессионально перебинтовывал ему голень, а тетка качала головой и поджимала губы. Даже самому себе было стыдно вот так сразу, при свете дня, признаться, что очень хотелось увидеть тот взгляд, почувствовать руки и повторить миг, когда показалось, что Док все понял.

***


В душной больничной палате было особенно тоскливо вспоминать летний лес с его тенистыми тропками и смыкающимися над головой кронами. И Гарри старательно гнал эти мысли из головы. Получалось с трудом.
Дни тянулись, сменялись такими же длинными ночами — почти бессонными, со светом фонаря, бьющим в окно, с полосой тусклого освещения, проникающего в палату через дверное окошко, куда регулярно заглядывал дежурный санитар. Проснувшись однажды утром после изматывающего допроса у Нейра накануне, Гарри подошел к окну и увидел, что в воздухе кружится мелкий снег. Начался декабрь.
Сегодня по плану были фильмы про извращенцев. Гарри уже несколько раз посещал подобные сеансы, и это оказалось похуже порнофильмов с женщинами. На экране происходила настоящая вакханалия — насилие, избиения. Предполагалось, что отвратительное зрелище навсегда отвадит зрителя от подобных совокуплений.
Беда в том, что в реальности бывало совсем по-другому. И хотя Гарри старался забыть, говоря себе, что все закончилось, что ничего больше не будет, что он навсегда один, — воспоминания не желали исчезать. Особенно тяжело было по ночам, когда приходили сны, где его обнимали горячо и нежно. Гарри просыпался и долго смотрел в потолок.
Иногда мерещился знакомый голос. Тогда он прижимался ухом к холодной крашеной стене и слушал.
С утра в Мюнхене проходил парад или митинг, эхо разносило усиленные громкоговорителями голоса выступающих и вопли толпы. Лишь к вечеру все стихло. Поужинав тушеным шпинатом, Гарри перетерпел киносеанс и вернулся в палату. Он встал у окна, вытянул шею и вгляделся. А вот и те ели вдоль забора. Если во время прогулки никто не будет на него смотреть, добежать до елок — дело нескольких секунд. Могут и не заметить. Гарри долго вглядывался в темные деревья, потом перевел взгляд на освещенный тротуар на противоположной стороне улицы. И вздрогнул. Там прохаживался тип в пальто и шляпе. Вот он остановился и уставился прямо на окна. Гарри смотрел так пристально, что заболели глаза, но разглядеть лица так и не смог. Тип отвернулся и неторопливо двинулся дальше. Или действительно начались зрительные галлюцинации, или тот человек хромал. Гарри проводил глазами исчезающую в пелене снегопада фигуру и снова вздрогнул, потому что за спиной хлопнула дверь. Пришла медсестра брать кровь на анализ.
Что они здесь проверяли этими анализами, он толком не понимал. Говорили, в больнице постоянно вспыхивают инфекции, а однажды пациент принес туберкулез. Теперь перестраховываются. Гарри вздохнул и закатал рукав. Вся вена была исколота, живого места не осталось, как у героинщика. Медсестра всадила иглу так, словно вена была резиновая, и Гарри поморщился. Даже в лагере, где он однажды стал донором крови, кололи гораздо бережнее.

***


Через два дня после инцидента в лесу дождь стих, выглянуло солнце — и сразу потеплело. Гарри отказался от дядиной машины и вырулил на мокрое шоссе, ведущее к лагерю, на велосипеде.
Но, когда он добрался до лагерных ворот, вокруг опять потемнело и сверху закапало — сперва мелким, невнятным дождиком, а через минуту хлынуло всерьез. Гарри, прихрамывая, добежал до первого барака на Лагерштрассе и остановился под навесом. Прижимаясь лопатками к стене, разглядывал пузырящиеся лужи и слушал, как надрывается громкоговоритель на столбе. Жизнерадостный марш, приглашающий взбодриться ради любви к великой Германии, звучал здесь нелепо, издевательски. И, как нарочно, под бравурные звуки в ворота стала втягиваться толпа заключенных, которые возвращались с ночных смен, — строем по четыре в окружении охранников с собаками.
Понурые, безразличные, мокрые, похожие на полуощипанных тощих кур, они брели мимо нескончаемым потоком. Разве такие существа способны бежать и потом скрываться? Они бы и тащились, едва переставляя ноги, но охрана вынуждала шагать соразмерно с ритмом песни, и по Лагерштрассе растянулась колонна карикатурно марширующих призраков. Гарри смотрел на сгорбленные спины, изможденные лица, стекающие с волос струйки, шаркающие, загребающие грязь размокшие башмаки на худых ногах, и в каждой несчастной, согнутой фигуре ему мерещился Док. Его ведь тоже могут вот так однажды повести, подгоняя грубыми командами, собаками, под ливнем, голодного, измученного…
Он снял очки, чтобы протереть их полой рубашки от дождевых капель, поднял взгляд выше, над головами заключенных, и вдруг на самом деле увидел Дока.
Через Лагерштрассе наискосок виднелся небольшой домик — кантина, здешняя лавка. Док маячил на крыльце, явно не желая идти в медблок под проливным дождем. От прежней усталости не осталось и следа — прямой, напружинившийся, как перед прыжком. Сдвинув темные брови, он смотрел прямо на Гарри, однако без очков нельзя было разглядеть выражения. Гарри помедлил и кивнул, здороваясь, но Док не сделал ответного движения, продолжая гипнотизировать. Вот манера у человека: уставится, точно филин, и не моргнет, а ты прыгай под этим прицелом.
— Бегом! — рявкнул охранник, и заключенные двинулись неуклюжей трусцой, разбрызгивая лужи. Через несколько минут последние зэки скрылись за углом барака, стихли лай и окрики, а Гарри и Док все стояли каждый под своим навесом и смотрели друг на друга сквозь пелену дождя. От взгляда, пронзительного даже на расстоянии, холодело все внутри, и сердце трепыхалось, как схваченная птица. Как тогда, в лесу.
Док отвернулся первым. Тряхнул головой, глянул на небо и сошел с крыльца.
Гарри выждал, не решаясь догнать, хотя хотел этого больше всего на свете, да и Док со своей хромотой шагал чересчур неторопливо для человека, вышедшего под сильный дождь. Наконец он скрылся в далеком боковом проулке, и Гарри, забыв про ноющую голень, рванул следом. И когда влетел в медблок, отряхиваясь от воды, Дока уже не было даже в раздевалке.
Он натянул халат, вытер лицо, пригладил влажные волосы и пошел под строгие очи своего наставника.
Док лежал на покрытой простыней кушетке, закинув руки за голову и свесив в сторону ноги в ужасных, но начисто оттертых ботинках. Открывшееся зрелище так поразило Гарри, что он застыл на пороге, едва притворив за собой дверь. Док, нимало не смутившись, скосил на него глаза:
— Все-таки рискнули пробежать два шага под дождем? Не растаяли?
Гарри улыбнулся, не отвечая на подначку. Подошел к столу, где лежали треугольный запечатанный пакет, который Док принес из кантины, и старый номер «Фелькишер беобахтер». Прочитал подчеркнутый красным заголовок: «28 июня немецкие войска вошли в Минск».
— Минск? Это где-то в Польше?
— В Советском Союзе.
— Ого! — не сдержался Гарри. Вот это да! Все-таки прав был Гитлер — завоевать Советы будет просто и быстро. Вот, уже начались победы. И это газета от третьего июля, а сколько еще было взято городов за прошедший месяц!
— Что «ого»?! — Док приподнялся на локтях. — Чему вы радуетесь? Для вас это событие — победа?
Гарри обескураженно промолчал. А что же в таком случае?
— Я понимаю, вам бесполезно объяснять, что весь вермахт, от генералов до рядовых, — захватчики. Потери той стороны вас и вовсе не интересуют. Но подумайте хотя бы о том, сколько за эту войну Германия потеряла своих солдат. Сколько покалечила тел и судеб. Посмотрите на Августу Лангботтом. Она уже заговаривается до того, что зовет Германа Францем. Тот погиб в тридцать девятом, и вот что с ней стало за два года. Один из близнецов Уизерлей. Вся семья и невеста переживают эту потерю.
— Один из близнецов? Уизерль? Рональд ничего не говорил, — Гарри растерялся. Когда тот упоминал братьев, то ничего не рассказывал о близнецах.
Док снова опустился на диван и уставился в потолок.
— А что с ним…
— Сбили над Ла-Маншем. И дочь гауптмана Миртла очень грустит о своем отце. Поддержали это безумие одни, а страдают другие, их близкие. Но вы же этого не видите, Герхард Поттер. Для вас война — это оркестр с военными маршами и крупные заголовки в газетах. Да еще вечерние радионовости за ужином.
Док ошибался. Он же не знал, как Гарри волновался за него, когда слышал гул самолетов, и как выспрашивал у дяди, можно ли спускаться в бомбоубежище врачам. И даже Дудли волновался за свою Хелену. С неприятной темы нужно было сворачивать.
— Зачем же вы читаете эти газеты, раз вам не нравится то, что там пишут?
— А что еще читать? В нашей убогой библиотеке все давно перечитано. Единственную книгу, за которой я охочусь, кто-то держит у себя уже два месяца.
— Что за книга?
—«Остров доктора Моро».
— А-а-а. Уэллса я тоже читаю. «Войну миров» люблю.
Док сел на кушетке и потер лицо руками.
— Стоит мне начать разочаровываться, Поттер, как вы раз за разом возвращаете веру в вас.
Гарри несмело улыбнулся и, не зная, как реагировать на странный комплимент, перевел взгляд на сверток.
— «Постный сахар», — прочел он. — Что это такое?
— Что, не приходилось пробовать? — хмыкнул Док. — Ну еще бы — это же не «Риттер», а всего лишь вываренный с дешевым соком рафинад. Большего местный гастроном не предлагает.
— Сладкое любите? — Гарри взял сверток со стола.
Док вскочил с кушетки и отнял.
— Не трогайте! Это у вас каждый день к завтраку чашка шоколада и пирог с конфитюром. А здесь норма пять грамм сахара в сутки — заставьте-ка мозг работать эффективно при постоянном дефиците глюкозы. Ваш бы умер через неделю!
Гарри, пристыженный, отошел от стола.
— Я настоящий шоколад последний раз до войны пил. Чем сегодня займемся? — спросил он, не глядя на Дока, но краем глаза замечая, что тот тщательнее завернул сахар и убрал в ящик стола.
— Сегодня работаем на банк крови. Будете помогать.
— Что?! — не веря ушам, Гарри развернулся к Доку. Тот встретил его изумленный взгляд довольно равнодушно:
— Полагаете, здесь санаторий? Вы в лагере смертников, советую не забывать об этом ни на миг. Идемте!
В коридоре же вдруг смягчился и спросил:
— Как ваша нога?
— Нормально, — буркнул Гарри. — Спасибо. О себе заботьтесь.
Почему-то этот дурацкий ершистый ответ Дока позабавил, и он некоторое время смотрел, изогнув губы в своего рода улыбке. Посмотрел — и двинулся дальше, а Гарри опять пришлось успокаивать разбушевавшиеся сердце и воображение.


Глава 12


Кровь брали в просторной палате.
Зеков — все они были немцами, судя по выкрикнутым именам, — вводили по трое, командовали закатать рукава и лечь на койки. Медсестра проворно стягивала каждому тонкую руку резиновым жгутом, втыкала в вену крупную иглу, выцеживала немного крови большим шприцем, затем меняла его на прозрачную трубку — и кровь сочилась в пакет для донации.
Вся процедура забора ценного материала тянулась минут тридцать — сколько крови за это время успевало перетечь из синих вен донора в прозрачный мешок, Гарри не знал. Но явно немало: пакеты раздувались, наполнялись доверху, до герметичной застежки. Вроде пока никто не умирал; по крайней мере, очередной зэк, избавленный от иглы, ушел на своих ногах. Потом еще один. Люди менялись: одни вставали и уходили, придерживая руку, как раненые, другие укладывались на их место и подставляли вену. И лежали, закрыв глаза.
— Соберите полные пакеты и поместите в холодильный шкаф, — велел Док спустя пару томительных часов, в течение которых Гарри помогал менять и дезинфицировать толстые иглы, полые внутри, бинтовал руки и выносил в санитарную комнату переполненные кровавыми ватками мусорные корзины. Пакеты регулярно меняла вторая медсестра, но она вышла.
Отдав распоряжение, Док больше не обращал на Гарри внимания, сколько тот ни оглядывался. Все это время он, хоть и находился рядом, был отстраненным и деловитым. То листал записи и что-то вписывал, негромко переговариваясь с медсестрой, то обходил зэков и рассматривал руки. Несколько раз наполнял кровью пробирки, помечал и вталкивал в ящик с ячейками.
Нагрузившись мягкими горячими пакетами с наклейками о номере группы, Гарри понес их, куда было сказано. От запаха, который напоминал не больницу, а мясную лавку, мутило, но он держался.
Навстречу вышел санитар-зэк, толкая перед собой каталку. На каталке лежал труп. Нет, два трупа! Гарри застыл, пропуская, и невольно оглядел их: голые, синюшные, с неестественно выгнутыми шеями — от чего они погибли, от очередного яда, вывернувшего их вот так?! Привалившись к бугристой стене, он не мог сделать ни шагу. Постоял и медленно съехал вниз, на корточки, прижимая подбородком теплый до противности верхний пакет с кровью. Страшные лица с открытыми неподвижными глазами никак не могли принадлежать настоящим людям! Это какой-то обман, иллюзия…
— Поттер!
К нему быстрыми шагами направлялся рассерженный Док.
— Я вам что сказал?! Кровь подлежит немедленной консервации, вы что, хотите угробить весь запас?
Гарри начал вставать, скользнул спиной по стене, резко выпрямился, но в глазах вдруг потемнело, он пошатнулся — и верхний пакет, к его ужасу, свалился. Подхватить его, не уронив остальные, он не смог бы, тот шмякнулся под ноги; герметичная застежка отлетела — и темно-красная кровь расплескалась, кажется, на несколько метров, залив пол, забрызгав стены и его сандалии, как будто здесь только что убили кого-то с особой жестокостью.
Док налетел как вихрь, цедя сквозь зубы ругательства, и забрал у него пакеты.
— Простите, — пробормотал Гарри. — Тут везли умерших, и я…
Док отвернулся и заторопился по коридору, не слушая его. Гарри двинулся следом. В тягостном молчании они дошли до нужного помещения, Док распахнул огромный шкаф, из нутра которого дохнуло холодом, и стал раскладывать пакеты по полкам. Гарри мялся за спиной, но вот Док засунул последний пакет, захлопнул дверцу и повернулся к нему:
— Вы такой же никчемный, как все эти юные остолопы с нацистской зомби-программой в недоразвитых мозгах. Вам плевать на человека, который, едва стоя на ногах, отдал почти литр крови — хотя его об этом никто не спрашивал, прошу заметить, — и не получит взамен ничего, кроме растянутых мучений. Вы загубили материал! Если вам все равно, что станет с донором, подумайте о том, что вы только что лишили шанса выжить по меньшей мере двоих людей! Вам плевать на понятия медицинского профессионализма, который обязан быть высок в любых, я подчеркиваю это, условиях! Вам даже на себя плевать, и вы отчего-то решили, что можете стать врачом, будучи при этом не в состоянии выносить вида крови и мертвецов. Что с вами сделается, если вас попросят ассистировать при вскрытии, — свалитесь рядом с трупом и умрете? Свободен!
Гарри молча, окаменев от обиды, выслушал тираду. Все рушилось в его душе со страшным грохотом. Только-только Док начал относиться к нему как к человеку, а не придатку лагерной администрации, и между ними зародилось что-то неуловимое, настоящее, и вот опять…
И ответить нечего, потому что, как бы грубо и горько ни звучали слова, все они были правдой. Док, махнув рукой, вышел. Гарри постоял, снял халат и бросил на стул. Халат не удержался, свалился на пол. А, не все ли равно теперь! Он двинулся обратно по коридору — к выходу. Путь лежал мимо все той же палаты. Дока там не было, зэки уже разошлись, одна лишь медсестра — не та, что была во время смены, а новая, незнакомая сухопарая блондинка, — собирала в коробку шприцы. Она оглянулась на его шаги:
— Тебе чего?
— Э-э-э, я… мне сказали сюда, — хрипло произнес он неожиданно для себя. — Я… задержался на работе…
Что ж, если он загубил ценный материал, то восполнит потерю. В конце концов, так будет справедливо, и он перестанет чувствовать себя… вот тем самым, что про него сказал Док.
— Фамилия, номер? — равнодушно спросила медсестра, отставив коробку и взяв журнал.
«Номер», — похолодел Гарри. И тут же вспомнил: дядя говорил, номерами редко клеймят кожу, только в исключительных случаях. Обычно их ставят на робу. И назвался наобум:
— Франц Хуссель, четыре семь ноль ноль одиннадцать.
— Нет такого, — пожала плечами медсестра, проводя по списку ручкой. — Кто прислал?
— Доктор Снапе, — не моргнув глазом, сказал Гарри. — Только что.
— Ну иди ложись. Номер и имя повтори… Гепатитом не болел? А группа крови какая?
— Э… первая, — он, не разуваясь, лег на узкую неудобную койку.
Она записала данные и подошла. Установила пустой пакет, заставила вытянуть руку, протерла спиртом, перетянула и ловко вогнала здоровенную иглу. Больно не было, разве что в тот момент, когда игла проколола кожу. Ну да, вспомнил он, в венах же нет нервных окончаний.
— Лежи и не шевелись, — сказала медсестра, отходя.
Кровь бежала по трубке. Все было нормально. Теперь двое раненых не умрут от потери крови. Кто-нибудь вроде Артура Уизерля, которого спасло от смерти вливание. Гарри закрыл глаза и тяжко, глубоко вздохнул. Перед внутренним взором замаячило лицо Дока. Не то, злое, недавнее, а утреннее, слегка улыбающееся. Совсем чуточку — так, что это видит только Гарри. И даже не видит, а догадывается. Такой намек на улыбку, как знак, известный лишь им двоим. И это тайное знание так отрадно, так будоражит и кружит голову...
Гарри пошевелился и открыл глаза. Что-то с ним происходило. Голова кружилась на самом деле. Руки и ноги похолодели, но все тело при этом бросило в пот. Тяжело дыша, он попытался приподняться. Стало еще хуже. Он упал на спину, из последних сил удерживая сознание, успел заметить, что мешок наполнился кровью едва ли больше, чем наполовину, и его накрыла темнота.
Очнулся от холода. На лбу лежало мокрое полотенце, из-под которого сползали по лицу ледяные капли, игла исчезла, рука была перебинтована. На койке сидел Док, и, держа его запястье, считал пульс, шевеля губами. В стороне Биккель орал на медсестру:
— … своей головой думать надо, Эмма, и всегда все проверять! Если комендант узнает…
— Не узнает, — сказал Гарри, и все уставились на него. Все, кроме Дока, который, не выпуская руку, смотрел в сторону с хмурым лицом.
— Герр Поттер, — заговорила Эмма плачущим голосом, — ну вы же сами мне сказали, что вы Хуссель и что вас послал Снапе.
Док вздрогнул и уставился в лицо Гарри.
— Это правда? — сурово спросил он.
— Правда, — ответил Гарри. — Я так сказал. Она ни при чем.
— Ничего не понимаю! — изумлялся Биккель. — Если бы я не пришел, из вас выкачали бы вдвое больше. Зачем вы это затеяли, Герхард?
— Надо было, — хмуро ответил Гарри и закрыл глаза. Потом открыл и добавил: — Я никому ничего говорить не стану. А где моя кровь?
— В холодильнике, — ответил Док. — Вы же этого добивались?
— Да.
— Потрясающе, — проговорил Биккель, снимая шапочку и вытирая ею лицо. — Давайте вольем ее вам обратно?
— Нет.
Стало тихо, потом хлопнула дверь.
— Принес? — спросил кого-то Биккель. — Герхард, это вам, держите.
Гарри открыл глаза в очередной раз. Биккель совал ему большую, не меньше двухсот грамм, плитку шоколада в простой белой бумаге.
— Съешьте сразу все. И, ради Бога, простите нас за этот инцидент! Если б я знал…
— Вы не виноваты, — повторил Гарри. Биккель, качая головой, вышел. Ушла и Эмма, поверив наконец, что он не собирается докладывать обо всем дяде.
— Виноват, видимо, я, — задумчиво сказал Док. Он все держал запястье горячими пальцами. Гарри молчал, наслаждаясь прикосновением.
— Пульс шестьдесят, — сообщил Док, отпуская руку. Гарри поморщился:
— У меня горячка, наверное.
Док отчего-то медлил — не спешил проверить температуру, и тогда он сам, выронив плитку, взял его ладонь — и на правах человека полуобморочного и плохо соображающего, что делает, прижал к щеке. И лицо, и, кажется, само сердце обдало жаром от этой ладони.
— Что вы творите, Поттер? — спросил Док устало, и непонятно было, что он имеет в виду: сдачу крови или вот этот жест.
Гарри выбрал первое:
— Я просто хотел исправить ошибку.
Док выждал секунды три, высвободил руку и снял с его головы мокрое, уже нагревшееся полотенце.
— Нет у вас горячки. Хотя вы прямо-таки ходячее бедствие. Ешьте шоколад, — сказал он и встал. Походил по палате и остановился за изголовьем койки. Заговорил:
— Вы чересчур остро реагируете на слова. Они — всего лишь инструмент для манипуляций или форма эмоций, их нельзя соизмерять с реальными поступками. Ну и мое мнение… даже если я действительно высказал бы его, а не просто вылил на вас сиюминутный гнев, ни в коем случае не должно иметь значения.
— А это был только гнев? — спросил Гарри у низкого потолка. — И вы не считаете меня никчемным?
— Нет, не считаю, — сказал Док. — В противном случае я бы вообще не имел с вами ничего общего, поверьте. Уж нашел бы способ спровадить вас к другому врачу. И там, в лесу, я… — он помолчал и продолжил: — …я бы вас бросил, оказав первую помощь… Не стал бы провожать. Но и это не столь важно. Значение имеет только то, что вы сами думаете и решаете. Иначе… иначе всю жизнь будете зависеть от посторонних.
— Вы не посторонний, — промолвил Гарри и добавил, ужасаясь своей смелости: — Наоборот.
— Наоборот? — Док с непроницаемым лицом вышел из тени и вновь сел на край койки. — Давно ли?
— Недавно…
Замирая всем сердцем, он приготовился развивать эту скользкую тему и дальше, но Док, явно не понимая, как реагировать на такие откровения, заговорил о другом:
— Вы можете встать? Что чувствуете?
— Не знаю… Слабость. Почему я потерял сознание? Я же не больной.
— Судя по вашей бледности и брадикардии, у вас резко снизилось кровяное давление из-за кровопотери. Вы гипотоник?
— Н-нет. Не знаю…
— Похоже, да. Вам нельзя быть донором. Ешьте, чего вы ждете — нового обморока?
Гарри нащупал плитку, развернул, отломил треть, остальное протянул Доку:
— Только вместе с вами.
— Это еще зачем? — недовольно сказал тот. — Давайте без реверансов.
— Глюкоза, — напомнил Гарри. — Берите. Без вас не стану есть.
Док взял плитку двумя пальцами. Гарри дождался, пока тот откусит, и тогда положил в рот отломленный от своей порции квадратик. Какое-то время оба молча жевали. Док смотрел в сторону, а Гарри — во все глаза на него. Впервые в жизни он видел, чтобы человек ел шоколад с таким кислым выражением лица.
Конечно же, Док не стал есть весь предложенный кусок: отломил еще дольку и остальное чуть не силком заставил забрать. И пока Гарри давился и облизывал шоколадные следы с губ, снова взялся проверять его пульс.
Будь Гарри опытнее во всем, что касается отношений, и знай он Дока давно и хорошо, наверное, разгадал бы и его хмурую молчаливость, когда он сидит рядом, упорно смотря в сторону, и лишь изредка коротко вглядывается в глаза, и едва заметную дрожь пальцев, кончиками которых он зажимает бьющуюся на запястье вену и считает, считает в уме… Но он не мог. И все, что лезло в полную фантазий голову, — это наивная, слабая, но такая притягательная вера в то, что, может быть, вдруг… Доку не все равно?
Вот и в лесу тоже так показалось. Боже, дай надежду и не отнимай как можно дольше.
Думать об этом было так же сладко, как вспоминать недавнее прикосновение горячей ладони к своей щеке. К той самой, по которой та же ладонь хлестнула несколько недель назад.
— Гарри, — вдруг сказал Док, глядя на него, и сердце екнуло от этого проникновенного начала. — Не делайте так больше, договорились?
Волнуется! Испугался за него! Гарри перестал облизывать губы и замер.
— Я отвечаю за вас перед комендантом, — объяснил Док.
Не за него…
— Вообще-то, — сказал Гарри безрадостно, — я совершеннолетний и сам за себя отвечаю.
— У вас напрочь отсутствует понимание! — вновь стал заводиться Док. — Вы осознаете, что если бы Биккель не вошел и не узнал вас, то все могло закончиться фатально?!
— С чего бы это? От потери полулитра крови не умирают, — сердито сказал Гарри и запнулся. Док смотрел на него, как на умалишенного.
— Вы были в обмороке. Знаете, как поступают в таких случаях с лагерным донором? Выкачивают всю кровь досуха и отправляют в утиль, чтобы не возиться. И валялись бы вы сейчас в смертном бараке, а комендант метался бы по лагерю, стреляя во всех подряд и в первого — меня.
Гарри, оцепенев, молчал. Он подумал вовсе не о себе — мысли о собственной смерти не приходили в его голову ни на миг, а о том, что рисковал всерьез подставить Дока. Если дядя узнает… Нет, ни за что!
Док тоже молчал, возможно, поняв, что перегнул палку. И вдруг сделал невероятное. Протянул руку и мимолетно коснулся его щеки. Сам!
— Вижу, гематома сошла, — сказал он негромко. — Не болит?
У Гарри так пересохло в горле, что он не смог выдавить ни слова в ответ и лишь покачал головой.
Отправляя его домой спустя час, Док настоятельно советовал хорошенько поесть и в этот день, и на следующий.
— Вы плохо питаетесь, по вам это видно, — выговаривал он, сердясь, — гипотонику нельзя пропускать приемы пищи или пихать в себя что ни попадя и всухомятку. От вас и так скоро останется одна тень.
Перед Гарри стоял худющий заключенный, уже год выживающий на баланде, почти пустой каше и пяти граммах сахара в сутки, и уговаривал не пропускать обеды. Потрясающий человек!
Рука, стянутая бинтом, слушалась плохо, вдобавок нога опять начала ныть, и домой Гарри отправился пешком, оставив велосипед у ворот.
Он брел по лесной тропе, пачкая обувь размокшей глиной. Дождь закончился, но все вокруг было в дрожащих каплях, отражающих робкое солнце. А он не видел ни мокрого леса, ни дороги. Призрак в мешковатой робе, хромая, шагал впереди него и все время оглядывался, показывая скуластое лицо, жестко сжатые губы, суровые, сведенные на переносице брови. В его взгляде плескались то гнев, то беспокойство, то нежность. Воображению было плевать на правдоподобие: Гарри шел, словно загипнотизированный: ясно и ярко представлял, как пронзительные темные глаза наполняются нежностью. Он сошел с тропинки в траву и очнулся, лишь уткнувшись в дерево. Обнял мокрый ствол и, запрокинув голову, уставился в синие просветы между туч. Несмотря на все, что случилось сегодня, в душе разгоралось счастье.
На этом странном, нерациональном подъеме он просуществовал до самой ночи. За что бы ни брался — все валилось из рук. Хотелось лишь одного: смотреть в окно и думать о Доке. И спать Гарри лег окрыленный. Он понимал, что надеяться, в общем-то, не на что, что все это глупо. Но дурацкое сердце не внимало доводам разума и билось как ошалелое, несмотря ни на что.
А назавтра все изменилось.
Гарри проснулся от трезвона — внизу, в дядином кабинете, разрывался телефон. Он глянул на будильник, стрелки показывали шесть. Выскочив из комнаты и перегнувшись через перила, с дурным предчувствием прислушался к дядиному бормотанию. Потом хлопнула дверь, простучали шаги по коридору.
— Петра! Я уезжаю! Герхарда в лагерь не пускать!
За завтраком тетка рассказала, что в лагере обнаружены двое заключенных с подозрением на открытую форму туберкулеза. И обитали они в общем бараке. Скандал для такого образцового лагеря! Как их могла просмотреть санчасть, это надо еще разбираться, а пока объявлен карантин. Все закрыты в своих бараках, в лагере проверка.
— Я мог бы помочь, — заикнулся было Гарри и замолчал под пристальным теткиным взглядом.
— Вы оба к лагерю не приблизитесь ни на шаг!
«Излишние волнения», — подумал Гарри. Он уже знал от Дока, что так просто туберкулезом не заразишься. Но панику администрации ему не преодолеть, да и кто его будет слушать?
Таким образом, встреча с Доком откладывалась. Именно теперь, когда ему жизненно важно видеть его, слышать и иногда, пусть и под надуманным предлогом, касаться. Кажется, это называется законом подлости?
Первые три дня Гарри маялся: не мог ничем заняться, не хотел никуда идти — ни на речку, ни в парк, ни в гости. Джерлинд уехала, так что угроза быть схваченным в объятия прямо посреди улицы отпала, но видеться с остальными ему тоже не хотелось. Опять начнутся идиотские подначки про Дока-педераста, слушать их не было никаких сил.
Он ложился лицом в подушку и вспоминал. Воспоминаний было мало, но хоть что-то... Жесты. Слова. Взгляды.
Прикосновения.
Работай Док в нормальной больнице, можно было бы позвонить по телефону, дождаться, пока он ответит, и помолчать в трубку, слушая дыхание. Можно было… да много еще чего.
А здесь ему остается лишь одно — ходить по городку и надеяться, что Док попадется навстречу. Гарри потратил на это почти весь день, но без толку. Встретил Дору с корзинами покупок, Мульцибера, Нотта с Паркинсен и, к своему ужасу, Реддле с его волчицей. При виде высокой фигуры с собачьим силуэтом у ног он торопливо свернул, перелез через изгородь и стал быстро карабкаться по склону вверх. Только бы подальше от этой парочки.
Док же, видимо, как засел в медблоке, так и не выходил за ворота, и что ему было за дело до мечущегося по улицам санитара Поттера? А может, он тоже на карантине. Оставалось одно — идти высматривать его через «колючку».
Озираясь на окна, за которыми могла скрываться бдительная тетка, Гарри выкатил велосипед за калитку и быстро, чтобы не передумать, направился в сторону лагеря. По дороге трижды пришлось спешиваться и прятаться вместе с велосипедом в придорожных зарослях: проезжали автомобили, и каждый их них мог оказаться дядиным. Наконец показались ворота. На территорию соваться он не стал: знал, что доложат коменданту. Вместо этого медленно пошел вдоль колючего ограждения в сторону медблока, стараясь держаться в тени деревьев и кустов. Заключенные грохотали досками на бесконечной стройке, что-то копали, отвозили на тачках, куда-то шли строем по четверо. То и дело раздавались окрики охраны, лай собак. Док не показывался. Стало смеркаться.
Гарри устал от бесцельной ходьбы и сел в траву, продолжая наблюдать за возней людей в робах. Как странно устроен человек: нет участи ужаснее, чем оказаться среди этих зэков, но Док где-то там, и так хочется к нему. И плевать, что это лагерь.
В сумерках сильно и сладко пахли фиалки, которыми густо заросли склоны узкой канавы, протянувшейся вдоль «колючки». Что если притащить Доку букетик из нежных белых цветов? И Гарри невольно улыбнулся, живо вообразив, какую гримасу тот скорчит. Встал, отправился дальше и вскоре выбрался к аппельплацу. Туда сгоняли народ. Удивительным было почти полное отсутствие нормальных человеческих звуков: когда собирается вместе такая толпа, сотни человек, всегда стоит гул голосов. А здесь слышны только резкие команды надзирателей.
Вот откашлялся усиленный рупором каркающий голос, и началась перекличка. Гарри придвинулся ближе. Мощные обычно лампы прожекторов сегодня светили тускло и как-то редко. Наверное, в целях противовоздушной безопасности. Напрягая слух, Гарри тщетно старался услышать заветное имя. То ли пропустил, то ли тут переклички в несколько смен. Было уже совсем темно, и он, вздохнув, двинулся в обратный путь. Внезапно в лицо ему ударил свет резко повернутого ближайшего прожектора с вышки и одновременно с этим раздался окрик:
— Стоять!
Гарри замер, инстинктивно подняв руки. С той стороны проволоки к нему приблизился патруль — двое в черной форме с автоматами наизготовку.
— Кто такой? Что высматриваешь? — крикнул один.
— Тильман, это же племянник коменданта, — сказал второй и опустил автомат. — Отбой.
— Нечего тут шататься, — проворчал тот, которого назвали Тильманом, тоже опуская оружие. — Идите себе восвояси, герр Дурслер.
— Я Поттер, — сказал Гарри и побежал к своему велосипеду.
На следующий день он с утра решил проведать замок с подпольщиками и вдруг услышал внизу голоса — учтиво-радостный теткин и еще один, мужской.
Док!
Сам явился! Жив и, по всей видимости, здоров, иначе черта с два его отпустили бы в дом коменданта. Гарри поспешно причесался, застегнул воротник, придвинул стул к столу и, оглядев комнату, получше застелил кровать. Док все не поднимался. И голоса стихли.
Ничего не понимая, он выглянул из комнаты. Хмурая Дора чистила ковровую дорожку.
— Слушай, вроде Док пришел, да? — спросил он. Дора мрачно взглянула на него и пожала плечами:
— Не к тебе же.
— А к кому? — опешил Гарри, не сообразив, что она имеет в виду.
— К фрау заходил. Уже ушел.
Он, спотыкаясь, бросился к окну. Док шагал вверх по улице. Хромал как ни в чем не бывало. И если бы взгляды могли дырявить спины, то уже, простреленный навылет, свалился бы лицом в траву. Как он мог не зайти к нему?!
Хотя бы справиться о самочувствии, если уж больше ничего другого…
Гарри опрометью кинулся из комнаты вниз. Выскочил из калитки и в три прыжка догнал Дока.
— Стойте!
Док замедлил шаги и оглянулся. И Гарри поразился, насколько реальный Снапе не похож на того, из его фантазий, с нежностью в глазах. Все тот же хмырь с недовольной мордой, ничего нового. И тут же подумал: да какая разница! Главное, что это он.
— Герр Поттер. Вы уже достаточно окрепли, чтобы носиться, как беговой кролик?
— Почему вы ко мне не зашли?
— Зачем?
Док так натурально изобразил изумление, что сразу стало ясно: прикидывается.
— Ну… — Гарри не мог подобрать слов. — Вы мой наставник. У нас куча общих тем.
— Разве? — И опять вскинутые брови. Что за человек!
— Ну ладно. Как хотите. Скажите, что там в лагере? Дядя ходит надутый, ничего не рассказывает.
— А что там в лагере?
«Я его сейчас ударю», — подумал Гарри.
— Туберкулез подтвердился?
— А. — Док помолчал, разглядывая его. — Нет.
— Черт! — Гарри не сдержал облегченного выдоха. — Значит, можно приходить?
— Можно, — процедил Док, продолжая гипнотизировать. — Но зачем? Не стать вам хорошим врачом, уж поверьте.
— Вы опять за свое? — разозлился он. — Я вас слушать не собираюсь, ваше мнение мне неважно.
— Ах, уже неважно? — Док неприятно сощурился. — Врач, который в разгар угрозы эпидемии отсиживается дома, чтобы не заразиться…
— Да я не мог! Я предлагал свою помощь, но дядя…
— Врач, который слушается дядю и тетю…
Гарри умолк, закусил губу и отчаянно взглянул прямо в черные ужасные глаза. И вдруг заметил в них искорки смеха. Он разом выдохнул злость и негодование — и сам рассмеялся.
— Ну слава Богу, — сказал Док, поворачиваясь, чтобы продолжить путь. И напоследок оглянулся через плечо: — А я уж думал, сейчас кинетесь меня пинать. Учитесь владеть собой. В наше время не стоит ходить с душой нараспашку.
Он уходил все дальше и дальше, а Гарри так и стоял, глядя вслед, всем сердцем стремясь догнать, быть рядом, оставаться с ним... Просто с места не мог двинуться, пока не подошел Дудли и не толкнул в плечо. Лишь тогда очнулся.

***


Тридцать первого июля семейство Дурслеров спозаранку столпилось у его кровати, и, пока Гарри протирал глаза, нестройным трио исполнило «С днем рождения тебя», после чего дядя положил прямо на одеяло большую красивую коробку.
— Ну, открой же ее, дорогой, — проворковала тетка. Дудли, сопя от любопытства, потянул за ленту, но Гарри сбил его руку и сам быстро развязал бант. Неужели радиоприемник? В гостиной стоял модный современный «Телефункен», а ему так хотелось свое личное маленькое радио, чтобы слушать по ночам далекие мелодии прямо в постели или забравшись на дерево.
Он сорвал крышку и увидел ровные ряды разномастных упаковок и флаконов.
— Что это такое? — обалдел Гарри.
— Дорогой, мы подумали, это самая подходящая для тебя сейчас вещь. Если ты собираешься стать врачом…
— Малый полевой набор военного медика, — с гордостью добавил дядя. — И не думай, что раздобыть его было просто! В магазинах такое не купить.
— Где ты взял это?
— Кое-какие знакомые помогли… Тебе нравится?
— Да, конечно... Спасибо.
Гарри кривил душой. Получить в подарок на день рождения аптечку — не об этом он грезил. Но, как наказывал Док, он не собирался распахивать перед всеми душу и огорчаться напоказ. Никто не узнает, что он чувствует.
Позже, когда обида растаяла, он исследовал набор и признал, что тот неплох. При условии, что придется оказывать первую помощь в полевых условиях.
Тетка испекла фруктовый торт с красивой розовой помадкой: устраивать вечеринку Гарри отказался, но семейное чаепитие отменить было нельзя. Сразу после чая, в пять часов, пришел Драко Шлимм в отглаженном летнем костюме и позвал в ресторан «на мальчишник». Откуда он узнал про день рождения, догадаться было нетрудно: Джерлинд еще месяц назад при всех вытянула дату и безуспешно намекала на приглашение.
Пришлось переодеваться, и шофер Шлиммов отвез их двоих на Миттермайерштрассе, в заведение Пфлюглера. Гарри был уверен, что там соберется вся компания, и удивился только, что Драко не стал приглашать Дудли.
Однако за столом оказались они вдвоем.
— Что-то я не очень понимаю, — осторожно начал Гарри. — А где все?
— А кто тебе нужен? Ты и я — по-моему, достаточно.
Как-то это было слишком… не так. Чересчур многозначительно, что ли. Гарри не мог подобрать определения тому, что ему не нравилось. Слишком похоже на свидание. И если уж на то пошло, не с Драко Шлиммом он хотел бы оказаться за этим столом под накрахмаленной скатертью.
— Просто хочу посидеть в компании с приличным человеком, — объяснил тот. — А то эти имбецилы все время ржут или несут чушь.
Странная вечеринка «тет-а-тет» продолжалась часа два и совершенно утомила Гарри. В конце концов, он уже ничего не хотел, лишь бы только оказаться в своей комнате и залечь под одеяло. Не видеть этого чересчур пристального взгляда, не слышать рассуждений о великих деяниях Рейха, не пить терпкое вино, не отвечать на вежливые вопросы.
Все когда-нибудь кончается, закончилась и эта встреча. Дома дядя Вернер, вернувшийся с работы, пытливо выспрашивал Гарри о мотивах и намерениях Драко и постановил: дружить. Глядишь, такие связи могут однажды оказаться полезными. Гарри вяло соглашался: дружить так дружить. Как скажешь, дядя.


Глава 13


На работу он явился мрачный: всю ночь болела голова, гудели нескончаемые эскадрильи прямо над крышей, Драко во сне назойливо повторял: «Давай вместе подавать заявления в партию!» — и Гарри устал отмахиваться от этого щедрого предложения.
Дел было невпроворот — опять наблюдать за пациентами Биккеля после инъекций и записывать в журнал все изменения в их самочувствии: муторное, тошное занятие. И Дока не было — ушел по делам и пропал на полдня. Гарри наблюдал, вносил записи и все время поглядывал в окно поверх закрашенной полосы. Наконец мелькнул знакомый силуэт. Гарри позвал медсестру, сказал, что ему надо отлучиться, всучил ей журнал и поспешил навстречу. Перечить ему никто не смел, и он этим вовсю пользовался. Не ради себя — ради Дока.
— Профессор! — Док уже вошел в гардеробную и надевал халат. — Давайте помогу!
— Спасибо, я вполне справляюсь, — ответил Док, не давая шанса подойти и невзначай прикоснуться.
— У меня к вам дело.
— Ну идемте, раз так, — вздохнул тот.
Они пришли в его кабинет. Док сел за стол и принялся выгружать кипы бумаг из ящиков, выдвигая их один за одним.
— Слушаю вас, — буркнул он. — Что вы хотели?
— Вот. — Гарри приблизился к столу и поставил на него круглую картонку. — Это вам… от меня. Ну… то есть не я его сделал, конечно. Но он был мой, и…
— Стоп. Что это такое?
— Посмотрите.
Док снял крышку и увидел четвертинку торта, облитую розовой глазурью. Черные глаза в немом изумлении уставились на Гарри.
— Ну… это торт. Именинный. У меня вчера был день рождения.
Док с лицом до того серьезным, что Гарри заподозрил неладное, встал и протянул руку:
— Поздравляю.
Гарри с волнением ухватился за теплую сухую ладонь и крепко сжал. Док попытался выдернуть ее, но он стиснул пальцы еще крепче и для верности прихватил второй рукой.
— Ведете себя, как лемур, — невозмутимо заметил Док, прекратив попытки освободиться.
— Почему? — опешил Гарри.
— Они вот так же хватаются за все подряд.
— А я не за все подряд хватаюсь, — парировал Гарри, поражаясь этому разговору, которому их соединенные руки придавали оттенок безумства.
— Я заметил, — хмыкнул Док. — Но это не объясняет самого факта.
— Разве надо объяснять? — спросил он севшим от ужаса голосом и замолк. Док смотрел пристально, не отводя глаз, и читал, казалось, все сокровенные мысли. И ему они не нравились.
Гарри вздохнул и выпустил руку. Придвинул к Доку коробку:
— Глюкоза, углеводы и все такое. Не вздумайте отказываться.
Док помолчал и спросил совсем о другом:
— Вы готовы сегодня дежурить в пуффе? Ну, не бледнейте, будущий великий врач, в этот раз только терапевтический осмотр.
Когда поток девиц иссяк, и оставалось лишь заполнить бумаги, Гарри сел на крашеный табурет, привалился спиной к стене и стал наблюдать, как Док пишет. Господи, почему ты допустил, чтобы этот стол, заваленный журналами и медкартами, и этот человек с хмурой профессиональной сосредоточенностью в лице оказались не в клинике, не в университете, а в борделе лагеря смертников?
— Вы никогда не думали о побеге? — внезапно спросил Гарри.
Док вздрогнул, бросил писать и уставился на него.
— Что за фантазии? — медленно проговорил он.
— Просто подумал. Ведь это шанс… — и запнулся, не договорив.
— Шанс на что? Повиснуть на «колючке», корчась от удара током? Получить автоматную очередь между лопаток? На что?
— На свободу! — сказал Гарри, вскакивая. Так он и знал, с этим человеком невозможно спокойно говорить, даже если речь о его жизни и смерти! — Вам вообще не надо сбегать, вы можете выходить за ворота. Не вернуться однажды в лагерь — и привет.
— Это вы, похоже, с приветом, — скривился Док. — Как вы представляете себе эту «свободу» — в стране, где каждый натаскан на доносы, а ищейки Мюллера и Гиммлера разве что в кровати гражданам носы не засовывают? Скрываться в лесах? Зарабатывать на хлеб подпольными абортами? Что-нибудь еще, столь же восхитительное?
— А что, лучше сидеть здесь и ждать приговора?— пробормотал Гарри, которому хотелось плакать, оттого что Док прав и надежды нет, хоть умри.
А тот встал и подошел почти вплотную. Очень тихо, проникновенно спросил, касаясь лица теплым дыханием:
— Вам что-то известно о готовящемся в лагере побеге? Скажите честно. Это очень серьезно.
— Нет, — прошептал он, отводя глаза.
— Вы понимаете, что в случае массовой попытки сбежать будут огромные жертвы? Если вы что-то слышали, что-то знаете, я вам советую любым способом и как можно скорее предупредить вашего дядю. Вы понимаете меня?
Гарри угрюмо молчал.
— Побег — это идиотизм, — говорил Док, возвращаясь за стол. — И не выход.
— А что тогда выход?
— Подавать апелляции, добиваться пересмотра дела в рейхсканцелярии. Я выйду тогда и только тогда, когда мне вернут доброе имя, звание и место в клинике. И никак иначе. А скитаться — это гнилая романтика.
— Ну так что? — жадно спросил Гарри. — Вы их подаете? Апелляции?
Он был уверен, что Док непременно расскажет, как много он уже подал прошений и как не ценят нацисты такого специалиста, но тот лишь махнул рукой.
Дома Гарри покружил по комнате, потом подпер дверь гирей, которую неизвестно зачем подарил ему год назад Дудли, и сел за стол. Док прав, побег не метод. Будут трупы. Будет разбирательство, и неизвестно, как Реддле решит наказать дядю Вернера.
Гарри достал бумагу и ручку, подумал и поменял ручку на карандаш. Вряд ли бы у зэков нашлась хоть одна ручка. Потом подумал еще и убрал чистый лист обратно в стол. Такой бумаги в бараках не нашлось бы тоже. Пришлось отодвигать гирю, спускаться на кухню и, постоянно оглядываясь, рыться в мусорном ведре. Серая оберточная бумага в масляных пятнах, вроде той, в которой Доку продали сахар, показалась подходящей.
Стянув с трюмо карманное зеркальце, Гарри снова подпер дверь и взял карандаш. Приставив зеркало к бумаге и глядя в отражение, он попробовал написать первую строчку. Почерк испортился, но все равно был легко узнаваем. По нему дядя вычислит его в два счета. Непонятно, почему этот бесполезный способ так часто описывают в шпионских романах. Дело пошло веселее, когда Гарри переложил карандаш в левую руку и начал писать печатными буквами. Получалось криво, и на записку ушло больше получаса. Он сумел уместить на клочке бумаги предупреждение о побеге с крыши и через ворота, решил, что получилось убедительно, и спрятал записку в карман. Осталось найти момент, чтобы подсунуть ее дяде.
Случай подвернулся через два дня.
— Заберешь меня после обеда, поедем в банк, — говорил дядя шоферу, а Гарри на заднем сиденье усиленно делал вид, что спит. Если дядя скажет то же самое ему, зайти в администрацию не будет повода.
После обеда, покрутившись у администрации и убедившись, что у входа никого нет, он с независимым видом взбежал по ступеням и толкнул дверь. Ведь нет ничего подозрительного в том, что племянник после трудового дня зашел к дяде. В коридоре его поджидал неприятный сюрприз: уже знакомый противный старик, хозяин серой кошки, возил шваброй по мокрому полу. Он неприязненно глянул, и в сумраке, после яркого солнца, показалось, что у него красные, опухшие глаза, словно этот тип мог над чем-то плакать. Старик промолчал, и лишь когда Гарри на цыпочках прокрался мимо, забормотал под нос:
— Целый день наводишь тут порядок, а они грязь с улицы таскают и таскают. А ты моешь и моешь. А Фрау Норрис пропала. И два дня ее ищешь, и три, а ее все нету, а эти все ходят.
«Сумасшедший, — подумал Гарри. — Носится со своей кошкой, как с родной внучкой”.
К счастью, старик тут же завернул за угол, и он решился: громко постучал в дверь и, не дождавшись ответа, наклонился и быстро протолкнул записку в щель внизу.
После шел к воротам, и на душе было легко: он чувствовал, что сделал что-то очень правильное, Док бы одобрил.
То, что дядя получил записку, Гарри заподозрил вечером. Вернер был хмур и задумчив, долго разговаривал по телефону, запершись в кабинете, не вышел к ужину. А когда через день он увидел, что в проулке, между бараком №31 и забором, маячит охранник с собакой, то убедился в этом окончательно.
В хорошем настроении он забежал в кабинет Дока и запнулся на пороге, увидев худого мужчину в кофте на пуговицах. Ссутулившись, тот сидел у стола, тихо отвечал на вопросы, а Док хмурился и записывал. Оба они одновременно посмотрели на влетевшего Гарри. Мужчина тотчас снова опустил глаза, а Док нахмурился, постучал ручкой по столу, но, видимо, так и не придумав, куда бы отослать стажера, снова начал записывать. Гарри юркнул за свой стол и прислушался.
— Итак, при просмотре изображений мужчин сексуальное возбуждение не наступило?
— Нет, доктор.
Док поджал губы и задумался.
— Меня уже не интересуют мужчины, доктор, вы же сами видели, — в голосе зэка появилась настойчивость, а Гарри не слишком удачно постарался сохранить невозмутимость. Это гомосексуалист! Еще один. Самый настоящий. И Док его, похоже, лечит от … наклонностей.
— Пока я вижу только то, что ваше половое бессилие вызвано скверным питанием и тяжелой работой, герр Вульф. Тесты на гетеросексуальность вы регулярно проваливаете.
— Дайте мне еще один шанс, мне кажется, в этот раз все получится. В прошлый раз девушка была не в моем вкусе.
— Вы говорите это каждый месяц, Ремус. Скажите, с какой из них вы еще не пытались совершить половой акт? Даже теряюсь, кого же вам предложить, чтобы полноценный секс все же случился, — съехидничал Док.
Гарри слушал, затаив дыхание и изо всех сил стараясь не поднимать голову от журнала осмотров, в котором не видел ни строчки. Док, казалось, не знал, что делать. С одной стороны, бросалось в глаза, что этот крайне болезненного вида герр Вульф ему неприятен, с другой, Гарри был уверен, Док и сам хочет дать этому человеку шанс.
Ремус перевел взгляд со своих коленей на Дока, и Гарри вспомнил слова Шварца о том, что «педераст Вульф» влюблен в него.
— Какую? — переспросил он, рассматривая Дока и словно не замечая издевки в вопросе. — Стройную брюнетку с маленькой грудью.
Гарри едва не поперхнулся. Док, казалось, тоже опешил, но взял себя в руки и сделал приглашающий жест в сторону двери.
— Я так и подумал. Фройляйн уже дожидается вас в той же комнате, что и в прошлый раз. Желаю удачи.
Вульф встал и уже направился к двери, как Док остановил его:
— Не так резво, Ремус. Боюсь, без дополнительной стимуляции результат будет не лучше прежнего. Закатайте рукав. — И пока вводил лекарство, давал инструкции, от содержания которых у Гарри моментально случилась эрекция: — Перед соитием помастурбируйте, подумайте о приятном, о том, что вас действительно волнует. Я ввел коразол, эффективное возбуждающее средство, но без вашего желания и оно не поможет. И внимательно следите за ощущениями: если почувствуете себя плохо, я за дверью, зовите.
Гарри изо всех сил пытался расслабиться, отвлечься: кончить в трусы было бы страшным позором. Док наверняка догадался бы с первого взгляда. Поэтому он глубоко дышал и старался не слушать возбуждающие инструкции.
— Поттер, хватит гипнотизировать стену, я ухожу, займите себя чем-нибудь.
— Куда? — просипел Гарри, но тут же откашлялся: — Я с вами!
— Уверены, что хотите наблюдать за так называемым процессом соития? Впрочем, вы все равно ничего особенного не увидите, можете пойти.
Док вышел за дверь и похромал куда-то вглубь коридора, тогда Гарри осторожно встал из-за стола, оглядевшись, украдкой поправил все еще твердый член и отправился следом.
Док стоял у двери с глазком, но заглядывать не спешил. Привалился к стене и смотрел, как приближается Гарри.
— Этот Вульф, он что, гомосексуалист?
— Совершенно верно.
— И вы его лечите?
— И снова вы правы.
— Как?
— Пока самым гуманным способом, как видите, — девушками. Он старается, сам настаивает на терапии. Понимает, что если это не сработает, за него возьмутся хирурги, и вот тогда станет по-настоящему плохо.
— А что сделают хирурги? — Гарри смотрел на Дока во все глаза.
— Вошьют имплантат с гормонами, от которых он загнется, или ампутируют пенис, или искромсают мозги. Выбор издевательств велик.
— Ампутируют что?!
— Не кричите так. Собьете пациенту весь настрой. Я могу понять, что для вас это самое страшное. Но, на мой взгляд, страшнее попасть под нож к врачам, которые работают на Реддле. Он неординарная личность, но склонен к причудливым экспериментам и неоправданной жестокости. Остаться пускающим слюни овощем, потерять человеческий облик страшнее. Мне так кажется.
Док словно ушел в себя и разговаривал сам собой, рассуждал, что хуже для него, а не для Ремуса Вульфа.
— А вы? Вы не работаете на Реддле?
— К счастью, нет. Ну что там у них? — Док заглянул в глазок. — Н-да. Брюнетка не помогла.
— Может, в другой раз? — Гарри вдруг тоже испытал то чувство, что читалось на лице Дока: неприязненность пополам с желанием помочь и прекратить мучения этого хилого мужчины.
— Он каждый месяц за последние полгода получает в свое распоряжение любую девушку из пуффа. Это уже начинает напоминать жертвоприношение. И все бесполезно.
На словах о девушке Гарри вспомнил Хелену. Не она ли там? Хоть и говорят, Реддле использует ее единолично, но мало ли? Дудли сойдет с ума, если узнает. Плохо контролируя себя, совершенно обалдев от обстановки и слов Дока, Гарри шагнул к глазку и заглянул. Ремус одной рукой мял незнакомой девушке грудь, другой онанировал, закрыв глаза, как и советовал Док. Но прежде чем Гарри отпрянул, он увидел, что все это действительно не помогает.
— Налюбовались?
Гарри промолчал.
— Быть не как все, выделяться в нашем обществе идеальных людей очень опасно, запомните. Участь таких незавидна, а жизнь полна страданий.
Док как будто говорил о Гарри. Или о себе. Или о них обоих…
— Сириус Шварц сказал, что Вульф в вас влюблен, — брякнул Гарри, чтобы разбить неловкую, многозначительную паузу.
Док фыркнул:
— Какой может быть любовный интерес к кому бы то ни было в этих нечеловеческих условиях? Здесь срабатывает только один инстинкт — выжить. И желательно при этом не остаться инвалидом.
Он глянул на настенные часы, и в это время дверь комнаты распахнулась, выбежала полуодетая девушка. Прижимая к груди тряпки, затараторила:
— Там этот, ваш, ему плохо! Он умирает!
Док бросился внутрь, Гарри за ним. Ремус Вульф, закатив глаза, лежал на кровати, руки и ноги его подрагивали.
— Поттер! Воды!
Гарри метнулся в кабинет. Графина там не оказалось, но на столе Дока нашелся пустой стакан. Он схватил его, снова вылетел в коридор и наконец догадался заскочить в уборную. Набрав воды из гудящего крана, кинулся обратно.
— Вот! — он сунул мокрый стакан Доку.
Тот, не глядя, выплеснул большую часть воды на пол, достал из кармана халата бумажный квадратик и высыпал в стакан белый порошок.
— Держите ему руки, — приказал Док, а сам приподнял Вульфу голову и начал вливать в него воду. Потекло по подбородку и щекам, но что-то, видимо, попало и в рот, потому что Док начал массировать Вульфу горло, и тот все-таки проглотил. Док поднялся.
— Все, теперь он вне опасности. Лидия, вы свободны. Поттер, сходите в стационар, пусть приготовят койку, полежит пока там.
В стационаре у каждого нашлось свое дело: Док стал осматривать пациентов, а Гарри пришлось помогать старшей медсестре — сортировать таблетки и менять капельницы.
Потом он вышел из медблока под жаркое августовское солнце, постоял на ступенях, решая, не пройти ли до барака №31 и посмотреть, все ли в порядке и не оставил ли охранник свой пост.
Он обогнул столовую, бордель и решил срезать через пустырь с мусорными баками. Кое-где из них свисали рукава полосатой одежды, под ногами похрустывали какие-то обломки, и Гарри торопился пройти, как вдруг остановился. Прямо перед ним лежала серая кошка. Вытянув лапы, она стеклянно смотрела перед собой и не шевелилась.
Неподалеку взлетали и снова садились две вороны. Они ждали, когда человек уйдет. А Гарри вспомнил старика с красными глазами и подумал, что тот наверняка все еще ищет свою кошку, но на пустырь ему не дойти — не пустит охрана.
«Пойду найду его, скажу что кошка околела, пусть не ищет больше», — решил Гарри и пошел в обратную сторону, к баракам.
— Поттер, почему вы до сих пор тут?
Перед ним стоял Док с миской и ложкой в руках: направлялся в столовую обедать. Путано и длинно Гарри начал объяснять про кошку, чувствуя себя дураком. Док слушал и хмурился.
— Идите лучше в то подсобное помещение, где мы с вами однажды повстречались, да возьмите лопату. Закопайте вы эту несчастную Фрау Норрис и не говорите ничего Филчу, ради Бога. Он на эту кошку молится и повесится посреди барака на балке, если узнает. Пусть думает, что убежала.
Док пошел дальше, а Гарри послушно отправился за лопатой. Все еще слегка влажную от недельных дождей землю копать было легко.
— Ты эту серую дрянь так похоронил, как ни одного из нас не похоронят.
Жующий что-то Сириус Шварц подошел сзади и оглядел свежую кучку земли.
— Почему дрянь?
— Она ловила голубей. Я их прикармливал последними крошками, а она задушила двоих.
Гарри промолчал. К птицам он не испытывал приязни, но если старый Филч обожал свою кошку, почему бы Шварцу не любить голубей?
— Не говорите Филчу про кошку, ладно?
— Да уж не скажу. Некому больше говорить.
— Как?
— Сегодня весь пятнадцатый барак, доходяги, не пришел на обед.
— И что?
Шварц посмотрел недоуменно и вдруг оскалился:
— А то, что этой кошке можно позавидовать, вот что. Пошла и сдохла сама на свежем воздухе, пока ее хозяин принимал душ в газовой камере. Сегодня вонять дымом будет на весь Охау. Пусть дамочки готовят платочки.
Сириус, насвистывая, пошел прочь. Гарри постоял еще немного и понес лопату в подсобку. Его дядя отдал распоряжение насчет всего пятнадцатого барака. Это не укладывалось в голове. Его дядя, который с виду так похож на нормального человека.
Дома, торопясь на зов тетки в столовую, Гарри остановился у книжного шкафа. Док говорил про «Остров доктора Моро», а ведь, кажется, у них была такая книга. В доме имелось почти полное собрание сочинений Герберта Уэллса. Он повернул ключ и открыл стеклянную дверцу. Книга нашлась во втором ряду на нижней полке. Совсем новенькая, не потертая.
— Гарри! Где ты там застрял, жаркое стынет! — услышал он голос тетки, захлопнул книгу и, прежде чем отправиться в столовую, занес в свою комнату.

***


Гарри лечили в клинике, Вульфа — в лагере строгого режима, и тем не менее с ним обращались ничуть не лучше, чем с тем заключенным.
— Выздоровление происходит в первую очередь за счет коррекции личности и ее развития.
Гарри вновь сидел на сеансе психотерапии, и безумная Сибилла, которой самой явно требовалась помощь, вещала безостановочно о том, что ему необходимо вырваться за пределы разума, а главное — избавиться от сексуальных фантазий, связанных с мужчинами.
— У меня нет таких фантазий, — упрямо повторял Гарри.
— Вам нужно научиться получать эстетическое удовольствие от любования женским телом, — заявила Сибилла и стала доставать из сумки и выкладывать перед ним стопки открыток. Открытки рассыпались, полетели на пол, Гарри был вынужден подбирать их и рассматривать. Ничего особенного: девушки — обнаженные и в неглиже, и ни одного мужчины. Ему стало скучно и смешно: неужто думают воздействовать такими примитивными методами? Но спустя минуту стало не до смеха.
Отворилась дверь, и вошел насупленный Нейр.
— Герр Поттер, вам предстоит новая процедура, — сказал он и в притворном участии покачал головой: — Вижу, разговоры ни к чему не приводят.
Подглядывает и подслушивает? Вполне вероятно.
Нейр привел притихшего Гарри в комнату без окна, заставил раздеться и усадил в кресло, очень похожее на зубоврачебное.
— Маленький опыт… Положите руки на подлокотники.
Гарри послушался и едва не подпрыгнул, когда запястья замкнули толстые металлические пряжки. Сидеть в кресле и без того было неприятно: обивка холодила тело, ноги свисали. Нейр запустил в комнату незнакомого медика в халате, и тот встал за спинкой кресла. Внезапно свет погас, и на белой стене засветился экран. Опять кино!
Фильм был, разумеется, порнографического содержания, и действующими лицами оказались два парня. Один из них был худ и черноволос, и когда он начал раздевать и откровенно ласкать партнера, Гарри с ужасом почувствовал возбуждение. Член стал наливаться кровью. Гарри закусил губу, стараясь унять волнение, но не успел — его тряхнуло электрическим разрядом. Ток был несильный, но тошный — все тело словно прошила очередь из игрушечного автомата, кости заныли, руки и ноги подергивало. Он невольно зашипел.
— Тихо!
— Отпустите! — Гарри разозлился и с силой задергался. — Какое вы имеете право применять пытки?! Я пациент, а не заключенный!
— Спокойно, юноша, — сказал Нейр. — Это не пытки, а обычная терапия. И только первая часть сеанса.
Картинка на экране сменилась, и Гарри замолчал. Теперь на широкой софе энергично трахались мужчина и женщина. Он лежал сверху и размеренно толкался в распростертое тело. Женщина прижимала его голые ягодицы ногой и самозабвенно стонала. Проклятая эрекция, которая исчезла было от электрошока, вновь возникла. Гарри заерзал, пытаясь снизить градус возбуждения, но происходящее на экране не оставляло шансов: изображение приблизилось, почти весь кадр занимала большая грудь женщины, а стоны стали напоминать всхлипы и участились. Член Гарри дернулся, а сам он внутренне сжался, ожидая удара током. Но разряда не последовало, зато отстегнулись зажимы на руках, и раздался приказ Нейра:
— Мастурбируйте, Поттер!
— Как? — Гарри показалось, что он ослышался.
— Что значит «как»? Или вы разучились? Ну!
— Я не буду.
— Вейгель, тут кто-то упрямится, дайте-ка разряд.
Гарри неловко взялся за член и постарался глядеть только на экран, но, зная, что на него смотрит врач, не смог сосредоточиться. Прошло безуспешных две минуты, потом еще одна.
— Хватит, — сказал Нейр. — Мозоль натрете.
Экран погас. Врач смотрел с недовольством:
— Что ж, в дальнейшем продолжим электрошок. Возможно, попробуем гипноз. Ну и пора переходить к практике.
«Что он имеет в виду?» — подумал Гарри, с облегчением слезая с кресла и натягивая пижаму.
— Вейгель, отведите Поттера в палату.
Шагая по коридору перед Вейгелем, Гарри решился задать ему этот вопрос.
— Шлюху тебе приведут, — оскалился тот. — Не робей, девки здесь отменные, даже у такого, как ты, встанет и заработает. Осечки редко случаются.
«У меня случится», — подумал он.
— Бруммер еще по-человечески с тобой, — продолжал Вейгель, пропуская его в палату, — отменил апоморфин.
— Что это?
— А вот как введут тебе лекарство, от которого собственные кишки захочется вытошнить, и заставят смотреть на фотографию того, с кем ты там это самое… Будешь потом при одной мысли о нем блевать. Но с тобой нет смысла — не теннисную же ракетку тебе демонстрировать.
Вейгель, ухмыляясь, удалился.
Тошно было и без апоморфина.
На столе лежало давно обещанное расписание досуга, Гарри просмотрел его: утром прогулка, после обеда боксирование с грушей для укрепление тонуса и духа. Чушь, конечно, но он был рад и этому: мышцы затекали, и мозги кисли торчать в этой палате целыми днями с перерывами на блядское кино. Хотелось движения, побегать на свежем воздухе. Тогда, летом, его чуть не силой увлекли играть в нелюбимый футбол, а сейчас он многое отдал бы за подобную возможность.

***


В то летнее воскресенье жара навалилась на город, как душное одеяло. Ночью Гарри спал плохо, несмотря на распахнутые окна, — вставал пить холодную воду, торчал на подоконнике, высунувшись в сад: там казалось чуточку свежее, чем в комнате, и он высматривал в темном небе Альтаир и хоть одну вспышку «метеорного потока», но напрасно. Заснул лишь под утро и опоздал к завтраку.
На работу идти было не надо, занятия теперь тоже проходили в лагере — когда было время, повторяли анатомию и физиологию, или Док рассказывал Гарри что-нибудь по общей терапии.
Он оделся как можно легче — в шорты и рубашку с коротким рукавом — и отправился в город с тайной надеждой встретить своего наставника. По воскресеньям тот много и часто ходил по Охау и окрестностям — в библиотеку или к пациенткам.
Пройдясь по залитой солнцем Остенштрассе, Гарри вышел на площадь перед местной школой. Здесь который день красовался новый указатель «Бомбоубежище» с большой желтой стрелкой. На столбе повыше указателя надрывался рупор радиотрансляции, по площади разносился каркающий голос: «…с единственной целью — заблокировать установление нового германского государства и опустить его снова в мизерное состояние...» Недавние бомбежки Берлина породили серию повторов июньской речи фюрера, и радио неустанно передавало ее на всю страну. Он поморщился — слишком громко — и хотел уже нырнуть в ближайший проулок, чтобы выбраться по теневой стороне к библиотеке, как его догнал и схватил за локоть запыхавшийся Мульцибер:
— Идем! Нам позарез нужен человек в команду!
— Куда? — слабо сопротивлялся Гарри, увлекаемый в сторону школы.
— Играем против гимназии Бергкирхена! У нас только восемь игроков!
— В такую жару?!
— Поле пока в тени школы! Самое время!
Гарри дал привести себя на школьный стадион и поставить правым полузащитником. Играл он неважно — никогда особенно футболом не увлекался и едва помнил правила. По зеленой траве, хорошенько политой из шланга, прохаживались незнакомые парни — видимо, те самые гимназисты. Пришел важный Краббе со свистком, и игра началась. Было много криков, беготни, все — даже Шлимм — выкладывались по полной, и время от времени возникали свалки у ворот; с площади доносились бравурные песни, сменившие гитлеровскую речь, но их то и дело заглушал общий восторженный вопль: «Го-о-ол!».
Сыграли вничью. Красные, потные, мокрые, повалились на траву на кромке поля. Гимназические обменивались с ними рукопожатиями, позировали неутомимому Крифферу с фотокамерой, потом разом все заспешили к подъехавшему желтому автобусу.
— Куда они? — спросил Гарри.
— Обратно в свою деревню, — лениво ответил Нотт. — Их сюда возят по воскресеньям на лекторий в библиотеке. Не помню зачем. Гранхер говорила, да я забыл.
Библиотека! Гарри вскочил. Еще есть шанс повстречать Дока, надо только поторопиться. Он быстро попрощался со всеми, с трудом отделался от Драко Шлимма, который почему-то хотел его проводить, и ринулся обратно на площадь, пытаясь сообразить, как быстрее дойти до нужного места. На площади, вновь попав под обстрел солнечных лучей, зашел в открытый универсальный магазин, чьи витрины от солнца были затянуты полосатыми тентами, и купил бутылку холодной «Фанты», всю в изморози. Напиток только входил в моду и ужасно ему нравился — кислый и свежий, особенно если со льда. Потягивая его прямо из горлышка, он вновь вышел под жаркое солнце — и понял, что в библиотеку идти не придется. Сердце радостно трепыхнулось: на границе света и тени у ограды углового коттеджа стоял Док и разговаривал с незнакомой фрау. Гарри опустил бутылку и медленно приблизился, жадно разглядывая его. Северус Снапе был в черных брюках и черной рубашке и весь, от ботинок до темной макушки, будто нарисованный черным карандашом на ярком фоне. Он заметил Гарри, моргнул, сбиваясь с речи, кивнул ему, вызвав любопытство своей собеседницы, и наскоро распрощался с ней. Двинулся навстречу.
Они сошлись у фонтана, окруженного цветочной клумбой. От льющихся струй долетали мелкие брызги, приятно холодя разгоряченную кожу.
— Герр Поттер! — еле заметная усмешка. — Ваше лицо может посоперничать цветом вот с этими маками. Бежали от самого дома?
Гарри улыбнулся, преодолевая счастливый столбняк:
— Да нет, просто жарко… Хотите пить? — он протянул запотевшую бутылку, и, к его изумлению, Док не стал отказываться:
— Хочу! Давайте сюда. — Он взял ее и приложился к горлышку, нисколько не брезгуя тем, что его касались губы Гарри. Сделал несколько глотков и уставился на этикетку:
— Боже правый, что вы пьете? «Фанта»? А-а-а, напиток из отходов.
— В нем сок и сыворотка, — возразил Гарри, забирая бутылку. — В жару самое подходящее.
— Говорю же, ваше место точно в пищевой комиссии. Лучше бы нам напиться вот из этого фонтана, — Док шагнул через цветы к низкому бортику, подставил ладони под струю и с наслаждением умылся. Обернул к Гарри мокрое довольное лицо:
— Рекомендую.
Гарри тоже плеснул на себя холодной водой — действительно, стало гораздо легче.
— Можно вас проводить? — спросил он, отфыркиваясь от воды, попавшей в нос. — Вы куда сейчас?
— В лагерь, куда же еще. Не нужно провожать, успеете еще там побывать. Чем реже, тем лучше.
— Ну ладно, — разочарованно протянул Гарри, отступая. Не навязываться же теперь, раз не хочет. — Прямо сейчас и пойдете?
— Да, я тороплюсь… А что, хотите предложить мне нечто иное? — прищурился Док.
Гарри и хотел бы — но не успел. Взгляд Дока вдруг метнулся куда-то за его плечо. Гарри повернулся. Радостно улыбаясь, к ним подходила Белла Лестранг, разведя руки, как для объятий. Она была в ослепительно-алом платье; высокая прическа, из которой торчали растрепанные локоны, съехала набок.
— Док, дорогой, наконец-то я вас нашла! Здравствуйте, Герхард! Док, вы мне очень нужны — заглянете на чашечку кофе?
К негодованию Гарри Док моментально забыл про него и, не глянув, даже не попрощавшись, прошел мимо — к Белле, и лицо его при этом осветилось приятной улыбкой. Гарри он так ни разу не улыбался.
— Конечно, фрау Лестранг. С удовольствием. К тому же у меня есть кое-что для вас.
Белла повисла на его локте и повлекла в белый коттедж на углу. Стукнула калитка, и двое скрылись в доме. Док так ни разу и не оглянулся.
— Ну и подумаешь! — ожесточенно произнес Гарри. Кофе он распивает по гостям. Небось все эти дамы и лучший кусочек ему подсовывают…
А он еще жалеет его как голодающего.
Тут он вспомнил, как Док отказался есть в их доме, ссылаясь на тетку, которая будет недовольна. А Белла, получается, вполне позволяет себе посадить за стол зэка и вообще не гнушается виснуть на нем. Она-то не гнушается, ну а Док почему так охотно пошел с ней… к ней? Неужели ради кофе?
Насколько Гарри успел понять, еда мотивировала Северуса Снапе меньше всего. Значит, его туда манит нечто иное.
Вот тебе и педик. Гарри повернулся и двинулся домой. Идти куда-то еще — в библиотеку, на речку — расхотелось.

Глава 14


Он был до того расстроен, что не заметил появления парочки, от которой обычно убегал при любой возможности, — Реддле с его чертовой волчицей.
— Герр Поттер?
— Д-да.
Пришлось остановиться. Господи, чего ему надо? Волчица еле слышно ворчала, насторожив уши и не сводя холодных желтых глаз. Точно таким же взглядом его буравил и сам Реддле. Одет он был в гражданское — легкие брюки и поло, однако во всей фигуре ощущалась крепкая военная выправка. Лысая голова была прикрыта летней шляпой.
— Вы ведь работаете у Снапе?
— Да. Прохожу предуниверситетскую практику.
— Значит, собираетесь посвятить себя медицине? Благородно. В таком случае пора начинать водить с вами знакомство: врачи ценные люди.
«То-то вы держите самого ценного за колючей проволокой», — хотел сказать Гарри. Промолчал. Он все еще пытался понять, чего этот Реддле прицепился. Лучше бы спешил домой: у него там дама сердца с посторонним мужчиной.
Ради Дока Гарри постарался бы задержать Реддле как можно дольше — пусть тот успеет все, ради чего отправился к Белле в дом, и уберется в свой лагерь. Но Реддле сам потащил его в белый коттедж:
— Зайдем, покажу вам кое-что интересное. Возможно, захотите перейти на практику ко мне? Мне очень не хватает толкового помощника.
Ни Беллы, ни Дока в доме не оказалось. В отчаянии Гарри решил, что они, наверное, увидели из окна Реддле и сбежали через заднюю дверь. Мысль о том, что им было что скрывать, терзала сердце, и он невнимательно слушал на редкость гостеприимного хозяина.
Тот привел в дальнюю комнату, где стоял большой холодильный шкаф. С торжественным лицом распахнул его:
— Смотрите! Как думаете, что это?
На полках стояли три сосуда, наполненные желтоватой жидкостью. Внутри плавали бесформенные кусочки.
— Мозги, — выдавил Гарри. — Чьи-то.
— Совершенно точно! Пока что собачьи. А зачем, как думаете?
— Вероятно, вы задумали какой-то эксперимент?
— Задумал. Хотите поучаствовать?
— Я боюсь, что мои познания в медицине скудные, — Гарри откашлялся. Что бы еще ему сказать? — И, кроме того, меня не отпустит герр Снапе.
— Ерунда! — воскликнул Реддле, с нежностью поглаживая пальцами один из сосудов по стеклянному боку. — Отпустит, я позабочусь.
— Ну... я пока не готов, и… — в ужасе оттого, что придется сменить Дока на этого маньяка с его адскими экспериментами, он судорожно выдумывал бред за бредом, — я, возможно, уеду… э... в Берлин учиться.
— Вот как? Ваш дядя ничего об этом не говорил. Ну ладно, вернемся к моему предложению позже. Кофе выпьете?
— Спасибо, но я очень тороплюсь. У меня занятие… по анатомии сердца, — Гарри плел первое, что приходило в голову, и поспешно отступал в прихожую. Реддле не задерживал, провожая непонятным взглядом. Волчица сидела у его ног и, встопорщив шерсть на загривке, тоже смотрела вслед, скалясь.
Выскочив из проклятого дома, Гарри рванул вверх по улице как можно быстрее, пока Реддле не опомнился и не окликнул с еще каким-нибудь вопросом. Он даже забыл на время о вероломном Доке, куда-то подевавшемся вместе с Беллой.
Вечером мысли о них нахлынули с новой силой. Гарри сидел на подоконнике и с тоской смотрел в темнеющий вечерний сад. Во дворе дядин шофер прогревал мотор, в воздухе плавал запах бензина. Гарри чертыхнулся и захлопнул окно.
Взял со стола пустую бутылку из-под «Фанты» и быстро обежал взглядом комнату, словно проверяя, не притаился ли кто в углу и не станет ли свидетелем дурацкого поступка. А потом коснулся губами горлышка бутылки, как днем его касались губы Дока. Он трогал прохладное стекло губами, облизывал его и, зажмурившись от стыда, представлял, что целуется с Доком. Вот так: медленно, чувственно, и этот поцелуй — со вкусом вишни. Внизу, за окном, что-то хлопнуло, и донеслась ругань шофера. Гарри быстро отставил бутылку и, не удержавшись, облизнул губы. Было хорошо.
А потом вернулись тревожные мысли. С чего он взял, что может что-то значить для Северуса Снапе? Это же Белла — наверное, невозможно устоять, когда такая женщина сама вешается на шею. Дурачок Гарри Поттер шарахается от женских чулок, а Док — взрослый опытный мужчина, для него эта развратная фрау сущий подарок… Растравив себя до конца, Гарри забрался в постель и заснул, даже во сне продолжая обижаться и злиться.
На работу он приехал молчаливый и хмурый. Вошел в медблок и обнаружил, что Дока нет на месте. Первой его мыслью было: ну все, заночевал у Беллы, не смог оторваться! Но тут же сообразил, что в таком случае Док пропустил бы перекличку и оказался в статусе беглого. Значит, просто где-то занят. Гарри вздохнул, надел халат и отправился на поиски.
В первом медблоке толпились зэки разного возраста — их вызывали по несколько человек.
— Что здесь такое? — спросил он у медсестры Эммы, которую хорошо запомнил после инцидента с забором крови.
— Лекарственная стерилизация, — вздохнула она. — Вы лучше ступайте отсюда, зрелище не для вас.
Перейдя по улице в следующий корпус, Гарри услышал крики. Он вбежал в просторное помещение, посреди которого на столе лежал пациент. Или уже не пациент… Кажется, человек бы мертв. Гарри заставил себя оставаться на месте. Орал — на испуганную медсестру — тот самый врач-старик, которого он видел в своей первый рабочий день возле больного, зараженного ртутью.
— Я начинаю думать, что это штрейкбрехерство! Загубить такой ценный материал — это надо постараться, это надо сделать нарочно. Случайно он не мог!
Гарри подошел ближе, разглядывая покойника. Тот лежал с умиротворенным лицом — надо думать, и сам бы предпочел смерть мучениям подопытного «кролика»...
— Что Снапе ему ввел?!
Гарри вздрогнул. Док опять убил пациента? Как того, с отказавшими почками...
— Да не знаю я. Ничего он не вводил, — всхлипывала медсестра.
— Анна, я добьюсь вашего ареста. Не вводил? А это что?! — старик поднял руку покойника и ткнул в заметный след от укола.
— Я не видела!
— Это я! — громко заявил Гарри. Старик отпустил руку мертвеца и уставился на него.
— Кто — я?! Вы, кажется, герр Дурслер, родственник нашего коменданта?
— Я Герхард Поттер, нахожусь здесь на практике. Я санитар. Это я ввел ему… — А вот теперь, ну-ка, живо соображай! — Э… хлористый калий.
— Но зачем?! Вы же его моментально убили, парализовали сердечную мышцу. А нам он еще был нужен, отличный экземпляр для химической терапии — острый порок сердца, легочная эмболия.
Гарри про себя ужаснулся.
— Я перепутал ампулы. Профессор велел принести камфару, а я перепутал. Они все похожи.
— Читать надо! — возмутился старик. — Вы, если латынью не владеете, попросите кого-нибудь. Снапе, вы слышали? Своего практиканта подстрахуйте как-нибудь, иначе он у нас всех «кроликов» переморит!
С этими словами старик вышел. А Гарри повернулся и наткнулся на пристальный взгляд Дока.
С минуту они молчали. Потом Док сказал:
— Идемте в наше отделение.
Они двинулись по улице, затем коридорами. Гарри молчал, не зная, с чего начать разговор. Потом спросил:
— Лекарственная стерилизация… Это что-то новое?
— Все новое — хорошо забытое старое, — глухо проговорил Док, не глядя на него. — Клауберг уже давно нашел этот дикий способ — стерилизовать большое количество людей в короткие сроки и без особых затрат. Инъекции нитрата йода и серебра.
В кабинете Док сел на диван, подпер ладонями лицо, поставив локти на колени. У него опять был очень усталый вид. «Накувыркался вчера», — подумал Гарри и разозлился и на Дока, и на себя за идиотскую мысль.
— Спасибо, — сказал тот негромко. — Почему вы сделали это?
— Потому что он вас обвинял, — пожал Гарри плечами. — Мне что, надо было повернуться и уйти?
— Благородный герр Поттер, — слегка улыбнулся Док. Гарри почувствовал раздражение.
— Если вы приканчиваете «кроликов», так хотя бы делайте это не так явно, — сказал он, злясь все сильнее. — Зачем вы вообще этим занимаетесь? Пополняете статистику лагерных смертей?
— Вы так ничего и не поняли? Почему же взяли вину на себя в таком случае?
— Потому, — отрезал Гарри, отворачиваясь к окну.
— Он бы все равно умер, только мучительно и медленно.
— Вы так спасаете, ясно, — хмуро проговорил Гарри.
— А что еще я могу в предложенных условиях? — вспылил Док, вставая. — Открыть ворота и всех выпустить не в моих силах. Саботировать манипуляции я не могу — мне надо и о себе думать. Я еще надеюсь отсюда выйти.
— Может, Рейх и правда будет тысячелетним, — пробормотал Гарри.
— Не будет, — сказал Док. — Это колосс на глиняных ногах. Прогнившая система, как любая система, построенная на терроре против мирного населения. Черт, голова гудит…
Гарри обернулся и, не сумев обуздать рвущиеся наружу чувства, выпалил:
— Конечно, загудит, если проявлять такое неуемное внимание к дамам.
— Что-что?
— Я говорю, вы вчера меня отшили, сказали, вам срочно нужно в лагерь, а сами…
— А сам?
Гарри не ответил, боясь сказать что-нибудь такое, что рассорит их уже навсегда.
— Герр Поттер, вы мне что — вменяете нарушение лагерного режима? — с веселым изумлением спросил Док, подходя. Гарри отвернулся.
— Нет, не нарушение, — буркнул он.
— Так это сцена ревности? — шутливо сказал Док. — Поттер! Ну и ну!
Гарри почувствовал, как горит лицо. В самом деле, устроил тут черт знает что. Док ведь ему ничего не должен.
Так как шутку он не поддержал, Док замолк и отошел. Сел за стол. Гарри помедлил, решаясь, и подумал: сейчас или никогда. И шагнул следом. Встал за спинкой стула. Ему было горько и грустно, но при виде тонкой белой шеи, открывшейся из-под волос, когда Док устало склонил голову на сцепленные руки, его охватила небывалая нежность. Он шагнул еще ближе и, уже плохо понимая, что делает, обнял худые плечи. И сразу же, не вынеся нахлынувших чувств, согнувшись и скользнув пылающей щекой по волосам, приник лицом к этой белой теплой шее.
Док вскинул голову и окаменел так, что спина стала жесткой. Гарри сжал его еще крепче.
— Герр Поттер…
Гарри молчал, прижимаясь, утыкаясь в теплый затылок.
— Ну зачем вы это? — негромко спросил Док.
— Не знаю, — прошептал Гарри в его волосы. — Я больше не могу. Я…
Он замолк.
— Вы очень славный молодой человек, — сказал Док, осторожно пытаясь разжать его руки на своих плечах.
— Но...? — подсказал Гарри. И сам же продолжил: — Но не Белла Лестранг.
— При чем тут Белла? — Док, казалось, был сбит с толку.
— При том, что она красивая женщина, — выдохнул Гарри.
— Белла — милая молодая фрау, но в голове у нее абсолютный хаос, — сказал Док. Он все-таки выпутался из неловких объятий, встал и пересел на диван. Гарри, как зачарованный, последовал за ним и сел рядом. Док внимательно его разглядывал. — То она яростная поклонница фюрера, то антифашистка. В лагере у нее двоюродный брат, Сириус Шварц. Вот она и использует меня как связного.
— Вы носите записки? — спросил Гарри с громадным облегчением. Господи, и только-то!
— Нет, не ношу. Я не почтовый голубь. На словах передаю. Черт… — он потер виски и поморщился.
Гарри, вновь осмелев, поймал его ладонь и уткнулся в нее лицом. Ладонь была теплая, пахла противным лекарством, и это был лучший в мире запах. Еще секунда, и он начал бы целовать руку и бормотать бессвязные признания. Док не позволил зайти так далеко — отнял ладонь и встал.
Очень серьезно он смотрел на растерянного и расстроенного Гарри сверху вниз.
— Вы видели Вульфа, не так ли? Вы хорошо поняли, какая участь его ожидает?
— Ну и что, — сказал Гарри упрямо. — Вульф попался. А мы…
— А мы не станем портить все, что с таким трудом наладили. Договорились?
Док был спокоен, но говорил жестко. И Гарри понял: все, кончилось счастье, больше не будет ни прикосновений, ни протянутых рук. Уж Док постарается не дать ни единого повода.
Он закрыл лицо ладонями и сгорбился.
Уйти бы... Но взять и вот так оставить Дока не было никаких сил.
А тот постоял над ним с минуту, отошел к столу и стал шелестеть бумагами. Потом сказал ровным голосом:
— У меня сегодня два аборта. Будете ассистировать или отправитесь домой?
Он делал вид, что ничего только что не случилось. Ничегошеньки! И это было обиднее всего.
— Буду ассистировать, — сказал Гарри, отняв руки от лица и вставая. А что еще оставалось — сидеть, плакать и позорить себя окончательно?
Он заставил себя успокоиться, двумя крупными глотками загнал далеко внутрь непролитые слезы и, порывшись в своей сумке, извлек сверток.
— Пока не поедите, никуда не пойдете, — сердито и строго сказал он Доку. — И не смейте отказываться. Вы соглашались на кофе у фрау Лестранг, а я чем хуже?
Док хмыкнул, взял сверток и развернул. Вынул большой румяный пирог, посмотрел, завернул обратно в бумагу и отложил. Ну ничего, вот от этого точно не откажется. Гарри вновь залез в сумку.
— Что-то еще, герр Поттер? Пора идти.
— Еще один момент. Держите! Нашел ее специально для вас.
С удивлением подняв брови, Док принял у него «Остров доктора Моро».
— Вы полны сюрпризов, Гарри, — проговорил он, взглядывая на него. И тот с внезапным трепетом заметил, что прежнее неприступное выражение слетело, уступив место искренней радости.
Док слегка улыбнулся:
— Буду читать с большим удовольствием. Когда вам ее вернуть?
— Да когда хотите, — Гарри пожал плечами, и на том обмен любезностями закончился.
Под вечер, закончив операции, Док вымыл руки, снял халат и сказал:
— Я в столовую, успею на ужин первой смены, а вам пора домой. Счастливо!
Гарри смотрел вслед, и сердце ныло. Больше всего на свете желал бы он догнать его, взять за руку, сказать что-нибудь такое, что заставит заискриться смехом усталый взгляд. Иногда же получалось.
Вдумаешься — всего лишь хромой, некрасивый, въедливый тип. С первой же встречи настроил против себя. А потом что-то случилось — и Гарри будто заколдовали. Рабочий день окончен, самое время поехать в город, встретиться с ребятами, заняться нормальным молодежным досугом… а не стоять посреди Лагерштрассе, придавленному свалившимися чувствами. Уже второй надзиратель оглядывается.
Но впереди три выходных дня, включая уик-энд, за это время он изведется от тоски, и никакие ребята и молодежный досуг ему не нужны.
А что если… не уходить? Гарри вцепился в волосы и взъерошил их отчаянным жестом. Черт! Это идея! Док как-то сказал, что живет один: в лагере больше нет ни одного зэка с таким же уровнем вольности. Если найти его барак и спрятаться, а потом, ближе к ночи, выйти — не выгонит же?
Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, Гарри дошел до администрации, отыскал дядиного секретаря Лунце и попросил передать, что ночевать домой не придет, потому что приглашен к Герману Лангботтому. Дядя против дружбы с ним ничего не имеет, но звонить туда по телефону не станет, чтобы не попасть на сумасшедшую Августу.
В медблоке Гарри спросил, где Док живет, и пошел туда, дрожа то ли от нервного возбуждения, то ли от вечерней прохлады. Он ожидал увидеть такой же барак, как прочие, и был удивлен: Северуса Снапе поселили в небольшом, особняком стоящем здании. Конечно, назвать его домом язык бы не повернулся, но, по крайней мере, там были нормальные окна, а не зарешеченные форточки. Он осторожно отворил дверь и вошел в сумрачное помещение. Пять двухэтажных деревянных топчанов с матрацами, покрытыми тонкими потрепанными одеялами, — ну, хотя бы не солома на голых досках. Даже подушки есть… Он шагнул ближе. Найти место Дока не составило труда: одна из нижних коек у окна была завалена медицинскими журналами и исписанными карандашом листами. В ногах сложена знакомая черная рубашка. Рядом стоит обшарпанная тумбочка.
Гарри огляделся, подумал — и, переместив на соседнюю кипы журналов и бумаг, прилег на его койку. Уткнулся в прохладную подушку и вдохнул знакомый лекарственный запах. Господи, что он творит! Притащился в барак для заключенных и жаждет остаться в нем на всю ночь.
Но что делать, если путь к сердцу Дока пролегает через бараки, бордель, медблок и прочие кошмарные места? Не отступать же теперь.
Сейчас около семи, скоро перекличка, потом Док придет. И… Что будет тогда, никак не придумывалось. Скорее всего, прогонит. Но вдруг нет?
Он лежал и мечтал, а за окном медленно темнело. Издалека доносился лай, потом заиграл бодрый марш, под который зэки заканчивали строительные работы и шли на поздний ужин. А здесь было тихо, лишь капала вода, разбиваясь о жестяной умывальник в уборной. И Гарри вдруг заснул. Да так крепко, что даже увидел сон про замерзшее озеро, на котором он и Док катались на коньках. Это был не радостный, а тревожный сон: Док уезжал от него все дальше, постепенно скрываясь в морозном тумане, а Гарри пытался не отстать. И все равно отставал… Утомившись от бесплодной погони, он сделал усилие — и проснулся. И, вздрогнув, поспешно сел.
Реальный и очень встревоженный Док стоял над ним с миской и кружкой в руках.
— Что случилось?
— Ничего. Я… просто...
— Вы совсем ненормальный, Поттер, — покачал головой Док, словно не веря сам себе. Брякнул посудой о тумбочку. — Выметайтесь! Я спать хочу.
Не глядя больше на Гарри, достал из тумбочки зубную щетку, коробочку с порошком, закинул на плечо полотенце и хлопнул дверью санузла. Полилась вода.
Гарри поднялся, пригладил волосы. Уходить и не подумал. В бараке было темно, но в окно попадал голубоватый свет прожектора.
Вода перестала журчать.
— Вы еще здесь? Ну как хотите!
С этими словами Док отодвинул его с дороги, спрятал свое имущество и, стащив через голову робу, сел на койку. Принялся стаскивать штаны, не сводя пронзительного взгляда. Глаза блестели в полумраке. Гарри сжал губы, отвернулся и шагнул к своей сумке.
— Собственно, я зашел на минутку, — соврал он, — вас не было, я решил подождать и нечаянно заснул…
— Зачем я вам понадобился? — Док вытянулся на матраце, накрывшись одеялом. — Что еще мы не обсудили с вами сегодня?
— Чем вас кормили на ужин?
— Лобстерами, — буркнул Док. — Ждали меня, чтобы позадавать дурацкие вопросы?
— Вот, — Гарри протянул ему апельсин. — Забыл днем отдать. Прежде чем заснете, съешьте.
— Герр Поттер! Перестаньте меня подкармливать!
— Не перестану. И не уйду, пока не съедите.
— Ваше дело, стойте хоть всю ночь, — с этими словами Док натянул одеяло до самых волос и отвернулся.
Гарри положил апельсин на табуретку и встал на колени перед койкой. Осторожно погладил грубую шерсть одеяла. Док вздохнул, помедлил и вновь повернулся к нему.
— Вы не отвяжетесь?
— Нет, — улыбнулся Гарри, — проще уступить.
— Хорошо, только, ради Бога, почистите сами. И откуда вы его взяли? Говорят, в этом году неурожай, в магазинах одни яблоки…
— Достал на рынке.
Стараясь не сиять от радости, Гарри быстренько избавил апельсин от толстой кожуры и вложил в ладонь Дока. Тот открыл глаза, приподнялся на локте и сказал:
— Давайте вместе.
Гарри снова опустился на колени, облокотился о край койки, и, не сводя друг с друга внимательного взгляда, они на двоих разделили сочный плод.
— Значит, тратите на зэка денежки коменданта? Пикантно.
— Во-первых, нет, у меня есть собственные средства, от родителей. Во-вторых, в следующий раз я сорву бесплатный кочан капусты, я вечно поливаю эту чертову грядку, считайте, сам его вырастил.
Док сунул в рот последнюю дольку и усмехнулся:
— Герр Поттер, что бы вы там себе не придумали, мой рацион хоть и скудный, но на нем можно существовать. У меня дополнительная пайка.
— Но витаминов-то в ней мало. И потом, я просто хочу сделать вам что-нибудь приятное, — тихо произнес Гарри.
— И поэтому вламываетесь ко мне по ночам. — Док вздохнул и снова лег. — Вас дома не потеряют? Комендант не ворвется сюда в поисках похищенного племянника? Нет? Ну, давайте спать, Поттер. Коек много, выбирайте любую.
Ужасно не хотелось расставаться, и Гарри, не зная, что еще сказать или сделать, положил ладонь на голый локоть, торчащий сбоку из-под одеяла. Док повернулся на спину и закинул одну руку за голову. Другая так и осталась под ладонью Гарри. Сказал:
— Раз вам все еще неймется, Поттер, перечислите виды суставов.
— О-о-о, — простонал тот, маскируя охватившую его радость оттого, что Док позволяет себя касаться. — Ну, синартроз, синхордроз… синдесмоз… э-э-э… А мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
— Например?
— Вы что еще из фантастики читаете?
Удивительная вышла ночь. Барак был наполнен сиянием, от окна на пол и на стены падали яркие прямоугольники. Док говорил с ним — не насмехался, не язвил, не цедил недовольно, как он умеет, а просто разговаривал — словно с хорошим приятелем, может быть, даже с другом. Понимая, что тому вставать очень рано, Гарри, конечно, пытался воззвать к своей совести, но невозможно было отказаться, прекратить звучание этого тихого, почти мурлыкающего голоса.
— Все, — Док спохватился сам. — У меня подъем в шесть. Идите ложитесь.
Гарри хотел было встать, но неожиданно для себя качнулся вперед и уткнулся в колючее одеяло. Глухо произнес:
— Можно здесь? Я все помню, что вы днем сказали, но… просто так.
Ну, сейчас начнется!
Но Док помолчал, и вдруг Гарри почувствовал его руку в своих волосах. Замер, боясь спугнуть миг счастья.
— Вы заметили, что дверь барака не запирается? — негромко спросил наконец Док. — Как вы думаете, кого из нас потащат на растерзание, если кто-нибудь из охраны войдет и увидит, что мы в одной койке?
Он говорил жуткие слова, а ладонь, как будто пытаясь смягчить приговор, поглаживала по макушке.
— Вы забыли, где находитесь?
— Да, — Гарри пришел в себя и поднял голову. — Я… вижу вас, и все остальное как будто исчезает. Вы… ослепляете.
Только сейчас, ночью, в неверном свете, он мог признаться. Днем не решился бы.
— Это не я, — жестко произнес Док, но продолжил перебирать его волосы. — Это лагерный прожектор. Бьет прямо в окна.
— Конечно. Простите. Тогда — вот так, — Гарри обхватил не успевшего отпрянуть Дока за шею и быстро ткнулся губами в теплую скулу. — Хороших снов. — Встал с колен и, растирая затекшие ноги, перебрался на соседнюю койку. Лег, завернулся в одеяло и заснул почти счастливый.

***


Через три дня, утром, собираясь на работу, Гарри услышал голос дяди за дверью. Какое-то время он, одеваясь и причесываясь, вслушивался, потом выскочил, чтобы спуститься в столовую, и вдруг заметил, что дверь, ведущая на чердак, неплотно прикрыта. Гадая, что дяде могло понадобиться там, где сушили белье и хранили в корзинах яблоки, подкрался к ней. Внутри разговаривали.
— Это стоит денег, между прочим, — раздраженно сказала Дора.
— Дам я тебе денег, только успокойся.
Дядя?! Ничего не понимая, он приник ухом к щели между косяком и створкой. Но больше ничего не услышал. Что же они там, стоят и молчат? Ерунда какая-то! Дора, видимо, просила прибавки к жалованью — но почему таким требовательным тоном, точно дядя ей что-то задолжал?
Решив, что его это не касается, Гарри махнул рукой и пошел вниз. Надо позавтракать и ехать на работу.
На улице было невыносимо душно, пришлось одеться как можно легче — да и Док уже привык к его голым коленкам и не комментировал их с просьбами надеть штаны. Выкатив из сарая велосипед, Гарри долго вглядывался в густеющие на горизонте тучи, гадая, будет ли дождь. Решил, что успеет, и покатил по размягченному от жары асфальту вниз, через городок.
На площади с фонтаном заметил большое объявление, закрывающее половину афиш на тумбе. Он подъехал ближе и прочел: «Внимание жителям Охау и окрестностей. Опасность появления беглых заключенных концентрационного лагеря! Запрещается оказывать им помощь и содействие. Донесение гарантирует вознаграждение в 4 марки за каждого беглого. Инспекция концентрационных лагерей, комендант КЗ Охау оберштурмбанфюрер СС Вернер Дурслер».
Пока Гарри катил дальше по улицам, видел такие объявления еще не раз. У одного, висящего на стене гостиницы, заметил знакомое платье и затормозил.
— Германика!
Она обернулась:
— А, привет.
Лицо у Германики Гранхер было озабоченное и даже как будто испуганное. Гарри огляделся и, убедившись, что вокруг пусто, решительно сказал:
— Видала? Дядя в курсе, кто-то предупредил его. Он начеку.
— Это ты сообщил ему? — сдвинув брови, она всмотрелась в него.
— С ума сошла? Он бы из меня душу вытряс, кто да что. Из лагерных кто-то прокололся. Короче говоря, ты поняла. Нельзя!
И поехал дальше, оставив Германику в раздумьях.
На шоссе его обогнал черный начальственный «мерседес», и он поспешно свернул на обочину и сбавил скорость. Вдруг это Реддле едет — сейчас притормозит и привяжется. Однако машина скрылась вдали.
Вкатив наконец велосипед в ворота лагеря, Гарри ощутил привычное волнение. Странное это было состояние. С одной стороны, его всякий раз охватывали тоска и безнадежность при виде главных ворот, улиц, состоящих из бараков, зэков, ковыряющихся на строительстве новых блоков либо унылым строем тянущихся на работу или с работы. С другой стороны, сердце замирало от предвкушения счастья, и длинное белое здание с крестом на стене притягивало магнитом, потому что там был Док.
На аппельплаце кипела суета: с десяток заключенных, подгоняемых двумя охранниками, что-то сколачивали из досок. Гарри подошел ближе и чуть не выпустил руль тяжелого велосипеда, так его поразила догадка. Они строили виселицу!
Дядя отнесся к предупреждению о побеге предельно серьезно. Черт, хоть бы то письмо не привело к жертвам. Он же не станет вешать никого с целью запугать потенциальных беглецов?
Так и не придя ни к какому выводу, Гарри пристроил «Велтадлер» у стены ближайшего барака и пошел в медблок. Навстречу ему из барака вывели пятерых мужчин — босых, в одних белых кальсонах. Гарри с ужасом, с сильно бьющимся сердцем смотрел вслед процессии, уверенный, что вот их-то сейчас и повесят. Но нет, провели мимо. Он побрел дальше. Бараков в лагере было много — все длинные, человек на сто или больше, и когда он однажды сунул нос в один такой, то увидел трех- и двухъярусные деревянные нары с соломой вместо матрасов. Представить себя живущим в таких условиях было совершенно невозможно.
Дока на месте не оказалось. Раздраженный тем, что в последнее время его вечно приходится искать — уж не прячется ли он специально? — Гарри прошел по коридору, заглядывая поочередно во все кабинеты и палаты. Наконец одна из медсестер сообщила:
— Вы, герр Поттер, напрасно здесь ищете, у Снапе выходной. Оперировал всю ночь, и ему позволили отдохнуть.
Гарри отправился в обиталище Дока. Там было пусто. Он подошел к койке, погладил подушку, немного посидел, вспоминая ту удивительную ночь с четверга на пятницу, когда они были здесь вдвоем.
Куда же неуловимый Док подевался? Прежде чем отправиться на поиски, он вынул из сумки сверток с мясным пирогом и аккуратно положил под подушку. Следом засунул шоколадный батончик. И выскочил наружу, на ходу догадавшись, куда идти: в пуфф, конечно же. Там ведь тоже есть медицинский кабинет: наверняка Док его оккупировал и занимается чем-нибудь таким… гинекологическим.
Он оказался прав наполовину: Северус Снапе действительно нашелся в медкабинете борделя, но не работал там, а спал. Загородив ширмой диванчик, он преспокойно свернулся на нем и, судя по всему, видел десятый сон.
Гарри долго стоял, рассматривая его. Но вот в коридоре послышался начальственный голос — и он быстро повернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Черт! К нему приближался проклятый Реддле — к счастью, без волка. Он обнимал за плечи Хелену и что-то шептал ей на ухо. Хелена слушала, и лицо ее при этом не выражало ничего. Дойдя до Гарри, Реддле отпустил девушку — и та мигом скрылась за ближайшей дверью.
— Герр Поттер! Отбываете службу на благо наших солдат?
Гарри ничего не понял, но на всякий случай кивнул.
— Где ваш начальник? Снапе, я имею в виду?
— Он очень занят. Просил никого к нему не впускать. Освободится через полчаса.
Да ладно полчаса, ушел бы Реддле хоть на пять минут, этого бы хватило разбудить Дока и объяснить, что его ищут.
Но Реддле не дал и минуты. Со зловещей улыбкой отодвинул Гарри и вошел. И сразу же послышались его восклицания, а потом и глуховатый раздраженный голос Дока. Разбудил-таки! Неужели не хватило ума просто уйти?
Злой и оттого осмелевший, Гарри влетел в кабинет.
— Вот хорошо! — взглянул на него Реддле. — На редкость преданный ученик. Как раз то, что надо!
Взъерошенный Док стоял у стола и выглядел недовольным.
— Вместе и приходите.
— Знаете, герр штандартенфюрер, — медленно начал Док. Тот его перебил:
— Ну что ты, Северус, не надо этих чинов. Томас! Я для тебя Томас!
— … я уже не раз говорил вам и еще раз скажу, что все ваши так называемые эксперименты абсолютно антинаучны. Я слишком дорожу своим временем, чтобы согласиться в них участвовать. Да и зачем вам акушер?
— Да черт побери, Снапе! У меня уже намечена дата, а ты тут со своими принципами! И не надо прибедняться, ты отличный хирург, у тебя гениальные пальцы и высококлассное чутье. Неужели не хочешь попробовать себя в новой области? Пользуйся шансом, на ком еще оттачивать мастерство, как не на зэках? Ты получишь полное довольствие и полную свободу от своих постылых обязанностей! Тебе, врачу с именем, так нравится лазить под юбки шлюхам?
— Нет, — сквозь зубы ответил Док.
— Так смени профиль! Я предлагаю возможность сделать настоящее открытие.
— Не будет открытия, поймите вы, — вышел из себя Док. — Сколько раз мы это обсуждали! Вся ваша так называемая теория несостоятельна, нельзя пересадить мозг ни частично, ни полностью. И даже если бы и получилось, откуда вы взяли, что талант, ум и прочие качества прописаны в клетках мозга? Мозг — всего только набор функций, а никак не личность.
— Опрометчивое утверждение, — сказал Реддле, усмехаясь. — А я возьму и докажу обратное.
— Не докажете.
Реддле помолчал, барабаня пальцами по спинке стула. Док хмуро глядел в окно.
— Это твое последнее слово?
— Да. Хотите посвятить себя лженауке — без меня. У вас и так хватает последователей.
— А Поттера отдашь? — Гарри вздрогнул. — Мне позарез нужен преданный помощник.
— Я не пойду, — быстро сказал он, не дав ответить Доку. — У меня совсем другие планы, извините.
Док развел руками, а Реддле какое-то время переводил холодный взгляд с одного на другого. После, ни слова не говоря, вышел. В тишине прогремел гром далекой еще грозы, за окном потемнело, и в этом Гарри почудилось зловещее знамение судьбы. Он понимал, что Реддле вряд ли простит им обоим отказ сотрудничать.


Глава 15


Но обсуждать это Док отказался, махнул рукой, задумчиво глядя в окно и потирая лицо. Наконец встряхнулся:
— Запах тошный. Труба дымит?
— Да… Несильно, наверное, тел немного.
— Немного, — вздохнул Док. — Пока.
— А куда девают пепел? — Гарри не хотелось услышать, что скоро трубы станут дымить круглосуточно.
— Закапывают. Сначала, насколько я знаю, хотели ссыпать в реку, но передумали. Пепел плохо растворяется, — зевая, Док стал натягивать халат. — Дьявол, не дадут выспаться, хоть куда спрячься.
— Могли бы остаться в бараке.
— Вы что, опять туда совались, Поттер?
— Совался! Что с того?
— Заметят, что вы туда ходите, начнутся вопросы.
— Подумаешь! Я могу ходить, где захочу. Скажу, что вас искал.
— А на самом деле что вы там делали?
Гарри не ответил. Док перестал завязывать тесемки и уставился на него.
— Опять еду мне притащили?
— Не собираюсь это обсуждать, — упрямо сказал Гарри. — У нас есть работа? Хотя у вас выходной! Будете отдыхать?
— Да какой уж теперь отдых, раз вы приехали.
В эту секунду раздался высокий рев, напоминающий вопли осла.
— Что это? — вздрогнул Гарри и бросился к окошку. Увидел, как охрана сгоняет зэков с улицы в барак.
— Воздушная тревога, — обеспокоенный Док тоже подошел к окну, вглядываясь в небо. Оно все было в тучах, ворчал гром. — Идемте-ка в убежище, герр Поттер. Быстро!
— А заключенных куда?
— Заключенных полагается запереть в бараках. Не рисковать же жизнью, охраняя их под бомбами.
Не снимая халата, Док схватил Гарри повыше локтя и повлек к двери. Они выбежали в коридор, потом на улицу. Гарри думал, что кругом будет метаться испуганный народ, но никого не было. Под накрапывающим дождем, под ворчание грома и вой сирены они добежали до здания администрации, потом — по ступенькам на крыльцо. Где-то здесь был вход в подвал.
И тут на Гарри налетела молодая женщина.
Сначала показалось — одна из бордельных. Но сразу же стало понятно, что она с воли: с красивой прической, в приличном синем костюмчике. Она держалась за огромный живот. Столкнувшись с Гарри, покачнулась, привалилась к колонне и стала сползать прямо на каменные ступеньки. Оттеснив его, Док подхватил ее под руку.
— Марта! Вы слышите меня? Что с вами? Поттер, а ну марш в подвал!
— Я к Клаусу приехала, а его нету. А у меня, кажется, схватки.
— У вас срок только семь месяцев, какие схватки!
— Не знаю, — простонала Марта. — Помогите до убежища дойти.
— Конечно! — Док повел ее к дверям. — Поттер, помогайте!
Гарри взял дрожащую женщину под второй локоть, краем уха уловив новый звук, — летели самолеты. Ему стало жутко. Это что — настоящий налет?! Сверкнула молния, грохнул гром в отдалении, вой сирены смешался с гудением далеких еще самолетов — и тут как будто усилился дождь: Гарри на голые ноги попала теплая вода.
— Черт возьми! — Док остановился, Гарри тоже, ничего не понимая. — Вы и впрямь сейчас родите, воды отошли! Давайте скорее вниз!
— Нет, я там не рожу, я вообще сама не рожу! Доктор Маркманн говорит, у меня ребенок головой не туда! Боже, я точно умру!
Чертыхаясь, Док развернул ее и потащил вниз с крыльца. Оглянулся на Гарри и рявкнул:
— Я с ней в операционную, а вы давайте вниз, живо.
Гарри и не подумал слушаться. Стараясь не обращать внимания на вой, он бросился следом и схватил Марту за вторую руку. Вдвоем с ругающимся на чем свет стоит Доком они приволокли ее, стонущую все громче, в медблок. Самолеты шли, казалось, прямо над лагерем, но бомбы не падали, и Гарри перестал бояться. Ну, почти.
Марта была уложена на стол, и Док копался в шкафу с инструментами. Крикнул:
— Принеси чистые простыни, какие найдешь.
А потом все случилось очень быстро: Док ввел в вену Марте наркоз, обработал кожу на огромном блестящем животе — а дальше Гарри не смотрел, только слушал. Вот звяканье, шорох, неприятный хлюпающий звук, щелканье ножниц, которые он подал, глядя не на стол, а себе под ноги, а потом раздался еле слышный писк, и Док сказал:
— Держите, Поттер.
И Гарри, обалдев, принял на руки завернутый в простыню маленький теплый кулек, из которого торчала совершенно не человеческая, а какая-то обезьянья головка с темными волосками, измазанными в крови. Лицо было крошечное, сморщенное, красное и, казалось, состояло из одного только разинутого в почти беззвучном писке рта.
Сирена вдруг смолкла, и в наступившей глухой тишине гром прозвучал, как взрыв.
— Ну слава Богу, — выдохнул Док. — Закончилось.
— Это… это вот такое… это такой ребенок? — у Гарри от изумления стал заплетаться язык. Даже новорожденные котята больше похожи на взрослую кошку, чем это существо — на настоящего человека.
Док закончил зашивать Марте разрез, проверил пульс и вдруг улыбнулся широкой, какой-то мальчишеской улыбкой:
— Нормальная девочка. Маловата, конечно, но жива и здорова. И мать в порядке. Хорошо, что успели, — сама бы не родила.
— А кто эта Марта?
— Жена начальника охраны. Она часто к нему приезжает — то ли ей скучно дома, то ли так влюблена, — на этих словах их взгляды встретились, и Гарри быстро опустил глаза. — Ну, теперь ей не до того будет.
— А я сперва решил, что она лагерная.
— Здесь такой практики — рожать — нет, — отрезал Док. — Вы мне лучше другое скажите. Почему не ушли в убежище? Что за геройство?
Отвернувшись, глядя на спящую Марту, Гарри упрямо произнес:
— Можете считать меня кем угодно, но я не мог оставить вас с ней наверху и спрятаться. Я не трус.
— При чем тут трусость? — хмуро возразил Док. — Речь о нормальном здравомыслии. Какой смысл рисковать двоим? Роды принять вы все равно не можете.
— Вы знаете ответ, — сказал Гарри, поворачиваясь к нему.
Они смотрели друг другу в глаза и молчали, и неизвестно, чем бы это закончилось, потому что Гарри уже чувствовал, как по спине бегут мурашки, как внутри зреет отчаянная решимость. Но в медблок стали возвращаться врачи и медсестры — и вскоре он был избавлен от младенца, кто-то побежал за мужем Марты, ей самой стали устанавливать капельницу, а Док стянул халат, запачканный кровью, и сказал:
— Мне нужно все это смыть с себя. — И ушел.
В окно Гарри увидел, что Док направляется в пуфф. И правильно: там была хорошая душевая, почти всегда свободная. Так хотелось думать. А на самом деле понимал: Док ушел подальше, не желая продолжать этот обмен взглядами и многозначительными словами.
Он вздохнул — и пошел следом. Сила, тянущая его к этому человеку, была непреодолима. Да он и не пытался преодолеть.
В медкабинете оказалось пусто. Гарри двинулся дальше по коридору и остановился у душевой. Оттуда доносился плеск воды. Он отворил незапертую дверь, и его обволок влажный теплый воздух с запахом мыла. На деревянную лавку было кинуто простое полотенце, тут же лежала и полосатая одежда. Гарри шагнул к двери, ведущей в помывочную, и приоткрыл ее. Шум воды стал громче, напор, кажется, был сильный. Док наверняка стоял под горячими струями и никуда не торопился. Гарри его понимал: сам любил подольше постоять под душем, вода здорово расслабляла и успокаивала. Док явно в этом нуждался.
А сам Гарри нуждался в том, чтобы взглянуть хотя бы одним глазом на раздетого Северуса Снапе. Тогда, в бараке, было темно, и Док слишком быстро лег и укрылся.
Мысль, что он поступает некрасиво, мелькнула в голове и пропала. Все равно удержаться невозможно, так не стоит и пытаться отговорить себя. Гарри зажмурился на миг — и решительно шагнул внутрь. И застыл, как пораженный сразу и громом, и молнией. Док, голый, белый, худой, стоял под струями, запрокинув лицо, и, зажав в кулаке член, быстро двигал рукой. Он мастурбировал! От открывшейся картины у Гарри потемнело в глазах, кровь бросилась в голову, а оттуда ринулась к паху. Едва не застонав, он вцепился в косяк дверного проема и подался вперед. Док опустил запрокинутую голову и уставился на него широко открытыми черными глазами. Его лицо было бледным, нечетким под бегущими потоками, волосы облепили скулы. Глядя на приоткрытый рот, Гарри со сладостным ужасом понял, что Док тихо стонет. В этот же самый миг рука Дока дернулась, как в конвульсиях содрогнулось тело, и Гарри с шипением втянул воздух сквозь зубы, не в силах перенести все это. А Док, пытаясь отдышаться, стоял под бегущими струями и все смотрел прямо на него.
Как загипнотизированный, Гарри сделал два нетвердых шага, прямо в одежде зашел под воду и положил трясущиеся руки на голые горячие плечи Дока. Он чуть не умер от нахлынувших эмоций, пробормотал: «Северус», замолчал, судорожно сглатывая ком в горле. И еще целый миг был уверен, что все, о чем он мечтает, случится прямо сейчас.
Но Док молча снял руки, закрутил краны и, обогнув его, застывшего, вышел в раздевалку.
— Ну почему? — отчаянно крикнул Гарри, поворачиваясь вслед.
— Потому, — не сразу донеслось из раздевалки. — Мы это уже обсудили и закрыли тему. Так, герр Поттер?
Гарри, роняя капли с мокрой одежды, с ползущими по лицу струйками с волос, шагнул к нему. Док невозмутимо одевался, и его вытертые полотенцем волосы смешно торчали в разные стороны.
— Но я же только что видел, как вы… вы кончили, глядя на меня! Я не прав?
— Прав, — усмехнулся Док и подошел к нему чуть ли не вплотную. Он уже застегивал пуговицы на робе. — Вы же будущий врач и, уверен, имеете представление об особенностях мужской физиологии. Да я в тот момент кончил бы, даже вкатись туда лесной ежик вместо вас. Всего хорошего.
Док ушел, а Гарри долго сидел на сырой скамейке, закрыв лицо ладонями. Так плохо и тоскливо ему еще не бывало.
До самого вечера он старался не думать о том, что случилось. Хватался за любую работу: вместо Дудли собрал яблоки в саду, помог Доре снять с веревок высохшее белье, постриг траву, чем очень удивил тетку. Попытался помочь вымыть машину, но шофер вежливо и настойчиво отправил его подальше.
Когда Гарри сгружал за сараем яблоки, к нему подошел Дудли. Покрутился рядом, сунул руки в карманы и спросил:
— Дашь пять марок в долг? Я верну, обещаю.
— Для чего?
— Неважно, ну дай четыре, у тебя есть, я знаю.
— Для Хелены? — глядя на пунцовые щеки брата, ошибиться было трудно. — А где твои? Ты же на мотоцикл копил.
— Да что ты цепляешься хуже матери! Есть — дай, нету — не лезь!
— Да я дам, — примирительно ответил Гарри и понизил голос: — Но ты поосторожнее, я в пуффе Реддле видел, он там с ней…
— Да иди ты в жопу! Придурок!
Дудли злобно пнул яблоко и ушел.
Вечером в кровати воспоминания нахлынули с новой силой.
Нужно было уходить сразу, не смотреть. Или извиниться и выйти. Но не лезть в душ. А теперь так стыдно, что непонятно, как идти послезавтра на работу. Гарри закрывал глаза, снова видел худое тело, зажатый в кулаке член, лицо, искаженное судорогой, и понимал, что не извинился бы и не ушел, повторись все снова. Так же смотрел бы и так же встал под воду. Потому что стоит увидеть Дока, и пропадает все: самообладание, здравый смысл, даже гордость.
А если бы Док не прогнал? Если бы разрешил дотронуться? Он такой же человек, с таким же членом, как у Гарри, и чувствовать должен так же. И Гарри бы мог сделать все сам. Сжать, подвигать рукой так, как делает это себе. И если бы Док залез к нему в штаны, он бы точно не отказался. Да что там, он бы, наверное, кончил сразу, от первого же касания. Возникшая в воображении картина, где они оба одновременно трогали друг друга, возбуждала сильнее всех порнокартинок на свете. Была всего желаннее и недостижимее.
Гарри замотался в одеяло и закусил костяшки. Как теперь встретиться, о чем говорить, как смотреть в глаза? Может, уехать к тетке в Мюнхен?
Он сбросил одеяло и сел. Деньги есть, он же не Дудли, который растратил все, что было, на заколки. Тетя Маргаретт, правда, не любит его, и ее бульдоги тоже, но можно потерпеть, устроиться в госпиталь санитаром. Гарри откинулся на подушку. Глупый порыв. Как уехать от Дока? Оставить его рядом с Реддле или в операционной во время воздушной тревоги? Нет, нельзя.

***


Больничный душ в «Хогвартсе» был точь-в-точь как в медблоке Охау — светлый кафель, гудящие краны, деревянная скамья, на которую Гарри кинул полотенце. Сверху швырнул только что выданный отглаженный пижамный комплект и остервенело задергал узел пояса на халате. Такого позора с ним не случалось уже лет пять, с тех пор как однажды рано утром тетка, не дождавшись, пока он сам спустится к завтраку, зашла в комнату и сдернула с него одеяло. Больше она так не делала, но и Гарри перестал просыпаться в мокрых и липких трусах. До сегодняшнего дня. Эксперименты Нейра, его вечные порнофильмы, которые заставляли возбуждаться, но не давали кончить, сделали свое дело — сегодня ночью ему впервые приснились нежные объятия, ласковые руки и губы. Проснулся он от оргазма и, не успев отдышаться, со страхом подумал: что же ему говорить Нейру? Или, не дай Бог, в палату первой зайдет медсестра с градусником и спросит, в чем дело. Кое-как обтеревшись полотенцем и испачкав еще и его, он дождался утреннего обхода. К его облегчению в палату заглянул болтливый помощник Нейра — Вейгель.
— Баба хоть снилась? — ухмыльнулся он, выслушав просьбу. — Какая?
— Рыжая! — выпалил Гарри, вспомнив отчего-то Джерлинд. Наверное, Вейгелю нравились такие, потому что он поднял вверх большой палец и крикнул куда-то вглубь коридора, чтобы Поттеру выдали свежее белье и проводили в душ.
Чуть позже Гарри сидел в комнате для свиданий и нервно приглаживал все еще влажные волосы. К нему наконец-то приехали дядя и тетя. Он не видел и не слышал их целый месяц, успел выдумать и новые болезни тетки, и сильную загруженность дяди. Иначе что же им мешало? Сейчас он все объяснит, успокоит и попросит забрать отсюда поскорее…
За дверью раздались шаги, окрик охранника: «Хайль!», и, стуча каблуками сапог и поправляя ремень, в комнату вошел дядя. За ним показались заплаканная тетка и Дудли в форме Военной академии.
— Дядя Вернер, — волнуясь, Гарри вскочил, — послушай!..
— Молчи! — с тихой угрозой перебил дядя. — Ты здесь уже месяц. За твое лечение я заплатил столько, сколько стоит полгода обучения моего сына. Моего нормального сына, а не педераста вроде тебя.
— Вернер, что ты говоришь такое, — залилась слезами тетка.
— Говорю что есть. От паршивой суки родятся такие же паршивые щенки, и рано или поздно это обязательно вылезет. Если еще через месяц мне доложат, что лечение бесполезно, я перестану оплачивать этот курорт с горячим питанием и прогулками, а ты получишь розовый треугольник и отправишься в Заксенхаузен. Если же возьмешься за ум и из тебя выбьют дурь, поедешь добровольцем на восточный фронт, повоюешь за страну и наконец перестанешь думать о всяком дерьме. Я все сказал.
Не успел Гарри ответить, как дядя развернулся и вышел, а следом, не поднимая глаз, юркнула тетка. Гарри перевел взгляд на Дудли. Тот стоял в углу и мялся, словно хотел высказаться, но что-то мешало. А потом быстро подошел и, оглянувшись на дверь, заговорил:
— Не раскисай, братец. Ну хоть сделай вид, что с тобой все нормально, и поедешь на фронт, это же лучше, чем в лагерь. Правда?
— Правда, — усмехнулся Гарри неожиданной поддержке. — А что, очень видно, что на самом деле со мной ненормально?
Дудли смущенно почесал стриженый затылок.
— Да не особенно. А кто тебя с толку сбил, я догадываюсь. Но, значит, кто-то еще заметил и донес. Кто к тебе так неравнодушен, ты лучше знаешь. — Дудли усмехнулся и вдруг протянул руку: — Ну, давай, выздоравливай.
Гарри не заметил, как ответил на рукопожатие, как брат вышел. Он вспомнил, кто был неравнодушен: делал намеки, смотрел, приглашал, улыбался. И теперь знал, кто доносчик.

***


Утром желание сбежать из Охау в Мюнхен померкло, но видеть домашних и делать вид, что все порядке, было выше его сил, поэтому, едва часы в холле прозвонили семь раз, Гарри уже закрывал за собой калитку. Спустившись в овраг за Остенштрассе, решил дойти до замка и наконец рассмотреть его как следует. Походить по комнатам, узнать, куда ведут лестницы, отвлечься. Он уже прошел добрую половину пути, когда вспомнил про нелепых горе-подпольщиков. Скорее всего, в такую рань они еще в свои кроватях, но та странная Луна запросто могла бы там заночевать.
Передумав идти в замок, Гарри свернул в лес, но быстро замерз в тени густых крон. Поэтому, сойдя со знакомой тропинки, направился к речке. На берегу пришлось разуться, вытряхнуть из ботинок песок и дальше идти босиком. Гарри брел по берегу, вяз в песке и, когда очнулся от горьких дум, понял, что зашел далеко, туда, где еще не бывал. На пятачке желтого песка, со всех сторон окруженного кустами, лежало чье-то полотенце и стопка одежды.
— Гарри? Вот так встреча, не ожидал.
По грудь в воде стоял Драко. Он вытер ладонями лицо и откинул со лба мокрые волосы.
— Да я тут гуляю… — растерялся Гарри. Он не был готов к встрече с кем бы то ни было, а тем более с Драко. После их последнего разговора поведение того смущало, хотя чем именно, он сказать не мог.
— Ну и отлично. Ныряй сюда. Давай кто быстрее до того берега и обратно! Вольным стилем, как Ференц Чик на Олимпиаде.
Гарри изобразил улыбку и сожаление:
— Не могу. Не захватил полотенце и купальные трусы.
— Ну и что. Полотенце я дам, а трусы зачем? Девчонок тут нет, а я не испугаюсь.
И снова Гарри почувствовал то, невысказанное, что уже было в ресторане, когда Драко смотрел так же пристально. Только там был полумрак, а здесь яркий свет, но взгляд был тот же самый.
— Ладно, не хочешь — не надо. Тогда считай время. Обычно я проплываю туда и обратно за минуту тридцать семь. У меня второй разряд по плаванию, — пояснил он, отворачиваясь, а в следующую секунду уже плыл, широко разводя руки и поднимая тучу брызг. Становилось все светлее и жарче, вода вспыхивала и блестела так, что болели глаза, и казалось, что Драко ныряет прямо в солнце. А потом Гарри вспомнил про пепел в реке, и солнце словно потускнело. Он шагнул назад и вышел из воды.
Драко уплывал все дальше, и Гарри, послушно отсчитывая про себя секунды, все-таки снял рубашку и сел на теплый песок.
— Минута сорок пять, — сообщил он вернувшемуся Драко.
— Просто я уже плавал два раза. И баттерфляй не мой любимый стиль, — объяснял тот, выходя из воды. А Гарри постарался сохранить невозмутимость. Драко был без трусов. Вода стекала с волос, бежала по груди и животу и капала с члена на песок. Ничего себе зрелище! Второй раз за два дня.
Совершенно не стесняясь наготы, Драко не спеша подошел к полотенцу, наклонился и стряхнул с него песок. И только потом лег на живот. Гарри отвернулся к воде. Что же такое, почему этот Шлимм умудряется смущать его буквально всем? Ну казалось бы, парень без трусов, подумаешь, но у него получалось сверкать задницей как-то слишком демонстративно. Или Гарри уже придумывает? После вчерашнего он перестал понимать людей. С Доком ошибся, теперь вот ошибается с Драко.
Тот завозился и подложил под голову руки. На пальце блеснуло кольцо.
— Ого! — не удержался Гарри. — Откуда такое?
— Обручился с Асторией.
— Поздравляю. Неожиданно, правда.
Драко поднял голову и с веселым изумлением уставился на Гарри:
— Неожиданно? Сразу видно, что ты недавно здесь. Мы знали об этом со школы, да и все знали. Война портит планы — нужно решать, когда свадьба.
— Ты любишь ее со школы? — спросил Гарри и сам поморщился. Ну кто такое спрашивает? Очевидно же, что да, раз столько лет ждут друг друга…
— Нет.
— Прости?
Драко лениво перевернулся с живота на спину. Гарри старательно глядел ему в лицо. Насмотрелся на чужие члены, хватит. Что-то их стало слишком много. Наконец Драко поднялся и начал не спеша натягивать шорты на голое тело. Сговорились все, что ли, — не носить трусов?
— Что тут удивительного? Ты видел Асторию? Она похожа на мою мать. Это тебе не деревенщина Уизерль и не зубрила Гранхер, она идеальная немка. У нас будут прекрасные дети, которыми мы будем гордиться. Я уважаю свою невесту и буду уважать мать моих детей. А любить… — Он наклонился и, едва не коснувшись уха Гарри губами, тихо продолжил: — А любить можно кого-то другого. — И подал руку.
Гарри поднялся сам. Никогда ему не научиться делать намеки так, что и не придраться, и не ответить толком. Драко бы не полез обниматься или, тем более, за кем-то в душ. Поучиться бы у него.
Расстались они у перекрестка. Драко, пообещав пригласить на мальчишник, пошел своей дорогой, а Гарри своей.
Следующего утра он и ждал, и боялся. И так ушел в себя и в свои переживания, что, заметив виселицу на аппельплаце, шарахнулся в сторону. Уже и забыл про нее, а она вот — стоит готовая. И даже три петли болтаются, пустые и страшные. Колонна заключенных двигалась к воротам. Гарри остановился, пропуская женщин. Он еще ни разу не видел их вот так, строем, в серых халатах и косынках, хотя встречал по отдельности среди бараков, в прачечной и, конечно, на операциях. Гарри смотрел на них до тех пор, пока невысокая полная надзирательница не ткнула в спину одну из женщин. Та споткнулась, строй сбился, но тут же выправился.
— Бегом, тупые коровы!
Строй двинулся живее, а надзирательница оглянулась, и Гарри передернулся от зрелища ее мерзко улыбающегося рта, обведенного розовой помадой, и туго завитых кудряшек, видных из-под фуражки.
— Красавица Долорес очарует любого.
Идущий крайним в колонне мужчин Сириус Шварц весело и безумно улыбнулся, подмигнул и вдруг метнулся из строя к виселице. Вскочил на обрубок деревяшки и накинул висящую слишком низко веревку на шею. «Повесится!» — ахнул про себя Гарри, покрываясь холодным потом.
— Фройляйн Умбриге, умоляю, взгляните! Ради вас готов хоть в петлю!
Сириус дергался и кривлялся, вывалив язык и закатывая глаза. Сейчас Гарри ясно видел, как этот бешеный Шварц похож на сестру, Беллу Лестранг. Те же странная веселость и возбуждение, такой же сумасшедший взгляд.
Удивительно, но его не застрелили. Двое охранников, которые кинулись следом, даже не выбили из-под него подножку. Сириус получил прикладом в живот и по загривку, затем — поток отборных ругательств и был втолкнут обратно в строй. Сгибаясь от боли и придерживая оторванный рукав робы, он поспешил дальше, а Гарри подумал, что к этой лояльности наверняка приложила руку Белла. Томас Реддле не отказал своей подруге, и Сириус до сих пор оставался жив и, кажется, вполне здоров.
Улица вновь стала свободна, и Гарри зашагал дальше. Чем ближе он подходил к медблоку, тем медленнее становились шаги, тем тяжелее делалось на сердце.
«Вести себя естественно и доброжелательно, словно ничего не было», — выработал он стратегию и толкнул дверь кабинета.
— Здравствуйте, — и изобразил вежливую улыбку.
Кажется, Док решил вести себя точно так же. Поднялся из-за стола и, старательно поправляя воротничок на черной рубашке, заговорил нейтральным тоном:
— Хорошо, что вы пришли пораньше. Я сейчас уйду в город, меня ждут ваша тетя и Марта, та, что рожала у нас позавчера.
Ну а чего еще можно было ожидать? Конечно, он теперь постарается не оставаться с Гарри наедине.
— Куда мне? К Биккелю? — Гарри снова повесил на плечо сумку, которую уже сбросил на стол.
— Погодите, не надо никуда идти, — Док как будто смутился, помассировал переносицу, нахмурился. — Я постараюсь вернуться часа через три, и тогда вместе пойдем в стационар. А пока вот… откройте тот шкаф. В нем истории болезни наших раненых бойцов в полном беспорядке, расставьте по алфавиту, что ли.
— Хорошо, — Гарри снова спустил лямку сумки с плеча. Неужели? Док его не гнал, просил остаться и дождаться! Это придало небывалой смелости, и он решился: — Я буду ждать.
— Н-да… — Док снова потрогал воротничок, провел ладонью по волосам. Гарри смотрел на него во все глаза. Наконец тот поднял взгляд: — Мне кажется, нам надо еще раз поговорить. Обсудить, что допустимо на рабочем месте, а что нет. И не выходить за оговоренные рамки.
Вся робкая радость сдулась, как воздушный шарик.
Гарри молча кивнул. Док так же молча вышел из кабинета и аккуратно закрыл дверь. Даже не взглянув на шкаф, Гарри подошел к окну и выглянул поверх закрашенной полосы. Док неловко спустился с крыльца и похромал в сторону ворот, туда, где в конце улицы еще виднелись замыкающие ряды зэков. Как же хотелось догнать его и пойти рядом, вместе зайти в лес, дотронуться до ладони, остановить. Уткнуться в плечо и сказать то, что давно кричало сердце. Что-то вроде: «Не могу без вас», — или совсем дурацкого: «Я вас люблю». Это, конечно, ужасные, сопливые, девчоночьи признания, но что поделать, если они — правда?
Док уходил и вскоре скрылся из виду. Гарри оборвал с пожухлого фикуса сухие листки, взял стакан и отправился в уборную за водой. Однажды он увидел, как Док вылил в цветок остатки чая, и с тех пор поливал цветок сам, а эпизод бережно хранил в сердце. Не так много было у него воспоминаний об этом человеке.
Но едва он донес стакан до подоконника, как на улице взвыла сирена. Расплескав воду, Гарри метнулся в двери, потом снова к окну. Док уже, наверное, вышел за ворота, вдруг он не сможет вернуться в убежище? И только выбежав на улицу, понял, что сирена не та, что звучала при воздушной тревоге: не короткие, отрывистые гудки, а длинные завывания. А еще где-то за бараками раздавались автоматные очереди.


Глава 16


Гарри бросился туда, где стреляли, но шагов через двадцать сообразил, что это опасно и нужен обходной путь. Пока думал, как пробраться к воротам, мимо, громко топая, пробежали пятеро охранников с собаками, завернули на угол барака, и оттуда раздались лай и крики. У ворот снова послышались выстрелы, и Гарри чуть не выскочил из-за стены и не бросился туда. Там же Док! А если это в него стреляют? В ужасе он заметался и, наплевав на все, побежал к воротам, стараясь держаться ближе к барачным стенам.
— Уйди с дороги! Ты здесь откуда, мать твою? — грубо окрикнули сзади.
Гарри обернулся:
— Я из ревира. — И решил, что сейчас самое время упомянуть родственные связи: — Я племянник коменданта. Мне нужно к воротам. Что там случилось? Где герр Дурслер?
На охранника речь не произвела впечатления.
— Оставайся тут и не высовывайся, а то пристрелят. — И уже отбежав на приличное расстояние, крикнул, оборачиваясь и придерживая фуражку: — А лучше вернись в ревир, не то повесят вместе с беглыми по недосмотру.
Повесят?! С беглыми?! Так там что, побег? И Док, который просто шел в город, запросто мог оказался в толпе. Не обращая внимания на автоматные очереди, Гарри побежал к воротам. Сирена стихла, и в наступившей тишине стал слышен хруст камешков под ботинками и собственное сорванное дыхание.
В сутолоке у ворот было сложно что-то разглядеть. Казалось, сюда сбежалась вся охрана. Лаяли собаки, раздавались ругань и звуки ударов. Куда-то небольшими группами уводили зэков под прицелом. Зеки лежали и на земле со сцепленными на затылке руками. Между лежащими ходили охранники, время от времени выпуская в землю автоматную очередь. Но как Гарри ни крутил головой и ни щурился, Дока не видел.
— Тебе же сказали не болтаться здесь, ну!
Кто-то грубо схватил за плечо, и он узнал охранника, который только что отправлял в медблок.
— Что здесь случилось?
— Попытка к бегству. Все, уходи.
Гарри пытался загнать панику внутрь. Нужно было действовать. Еще раз всмотревшись в пленных и не заметив никого в черной рубашке, он помчался к зданию администрации. Протиснувшись мимо спешащей навстречу уже знакомой Долорес Умбриге, без стука дернул ручку двери дядиного кабинета. Заперта. Гарри заколотил в нее и остановился только тогда, когда с размаху треснул по замочной скважине и отбил ладонь. Дяди в лагере не было, но, судя по обрывкам разговора в соседнем кабинете, до него смогли дозвониться.
— Да! Так точно! Слушаюсь, герр Дурслер. Ждем вас.
Ну хотя бы он скоро появится, и, может быть, что-то прояснится. А пока нужно сделать еще кое-что. За те полчаса, что прошли от начала стрельбы, Док, при условии, что он вышел из лагеря, едва бы добрался до опушки леса. Но его могла подбросить попутка. Гарри никогда не видел, чтобы его кто-то подвозил. Но именно сегодня, в этот чертов день, может и такое случиться!
До медблока он мчался так, что пришлось постоять на крыльце, чтобы отдышаться. А потом бегал по коридорам и стучался в закрытые двери. В кабинете Дока телефона не было, Биккеля не оказалось на месте, Ригель тоже куда-то ушла. В конце концов, Гарри вбежал в стационар и кинулся к стойке старшей медсестры. Телефон оказался свободен, и через секунду он, от волнения путаясь в цифрах, уже крутил диск. Гудков не было. Нажав на рычаг, Гарри снова набрал номер и, наконец, через помехи и потрескивание услышал гудки и потом голос тетки:
— Алло! Вернер? Где ты сейчас? Тебе отовсюду звонят. Срочное дело.
— Это я, тетя! Я, Гарри!
— Гарри?
— Ты скажи, к тебе Док приходил? Ну, герр Снапе.
— Снапе — нет, не приходил. Алло! Алло! Гарри, я тебя не слышу!
Он бросил трубку на рычаг и выскочил наружу.
На улице столкнулся с охранником, который часто патрулировал часть лагеря с борделем, и они при встречах приветственно кивали друг другу.
— Что тут случилось, Йохан?
— Сбежать пытались, — протянул охранник, лениво жуя жвачку. — Шли на стройку на тот пустырь, а перед ними бабам открыли ворота, повели на комбинат. И вот та сука, — охранник кивнул в сторону, — кинулась вперед баб к воротам. А за ним и остальные. Он орет, бабы орут, все бегут. Пиздец! Но хрен им, никто не ушел. Кого-то положили на месте, остальные в бараке. Ждем коменданта, и вешать всех нахуй. Эй, ты слышишь меня?
Гарри слышал только звон в ушах. «Кого-то положили». Это может быть кто угодно: и беглецы, и те, кто остался, и Док…
Гарри посмотрел на «ту суку», того, кто первый бросился бежать. Сириус Шварц стоял в шаге от «колючки», перекатываясь с носков на пятки.
— Пристрелить бы его, — с наслаждением заметил Йохан, — но пусть постоит до ночи, сам свалится.
Гарри уже не слушал, он кинулся к бараку, в который заперли несостоявшихся беглецов, но через мутные окна в темноте ничего было не разглядеть. У него давно пересохло в горле, но забежать в медблок за водой он не мог — все казалось, что будет упущена та минута, когда что-нибудь случится и ничего нельзя будет поправить.
А когда увидел, как на виселице затягивают и проверяют петли, опустился на корточки возле стены и решил, что никуда отсюда больше не уйдет.
Время шло, солнце пекло, Сириус Шварц все так же стоял у «колючки». Он больше не качался, но зато завел разговор с охранником на ближней вышке:
— Стою и не могу решить. Может, посоветуешь, что выбрать? Поджариться на ограде, получить пулю или, может, попроситься в петлю? Вот ты бы как хотел убраться из лагеря? Ты пока тут сидишь вместе со мной, твою жену небось кто-то ебет. Она красотка у тебя, наверное, да?
— Молчать! Молчать, или стреляю.
— Да хрен ты выстрелишь! Если бы ты мог стрелять, был бы сейчас на фронте, сражался бы. А ты тут штаны протираешь, такой же бесполезный, как я. Что, трус, нашел свое место, за зэками присматривать?
Может быть, слова задевали за живое, а может, просто было жарко, но охранник вдруг снял фуражку и вытер ладонью лоб.
— Да ты рыжий! — заорал вдруг Сириус. — Рыжая кудряшка! Да ты не немец, ты, поди, жид. Теперь понятно, почему ты здесь — отсиживаешься среди своих же.
И загоготал.
— Ублюдок! — донеслось до Гарри, но, прежде чем охранник нажал на спусковой крючок, Сириус вдруг раскинул руки и качнулся вперед. Гарри увидел, как он упал на заграждение, дернулся и застыл, повиснув на проволоке. Он вскочил. Только что на его глазах таким страшным образом погиб человек! И совершенно ничего не изменилось, кроме того, что на «колючке» теперь висел мертвец: никто не побежал к нему, а охранник на вышке через секунду уже смотрел в другую сторону. Гарри сделал шаг к забору, но тут в конце улицы показались люди, и он, забыв обо всем на свете, поспешил им навстречу.
Вернер Дурслер был не один: Томас Реддле и начальник охраны лагеря шли рядом с ним, охранники салютовали им с выкриками «Хайль!», так что Гарри не стал сходу требовать выпустить Дока из барака и увести подальше от страшной виселицы. Дядя с Реддле прошли дальше, к зданию администрации, а он вернулся к бараку. Когда-нибудь Док узнает, какая он тряпка.
Снова потянулось ожидание. Солнце светило в глаза. Гарри скорчился у стены, положил голову на руки и часто сглатывал. Подумаешь, пить хочется. Доку там тоже хочется.
Когда солнце стояло в зените, началось движение. Снова засуетились вокруг виселицы, появились дядя Вернер с Реддле. Наконец открыли дверь барака, и заключенные потянулись на улицу. Раздалась команда строиться.
Начальник охраны вышел к строю, и пока он говорил о том, что виновные должны понести наказание, Гарри, вытянув шею, шарил взглядом по лицам. И не находил того, кого искал. Он снова и снова пробегал глазами по всем стоящим цепью людям. Дока среди них не было.
Началась казнь, и первым троим уже накинули петли на шеи, когда Гарри случайно глянул в сторону и вдруг застыл, как громом пораженный. Док медленно шел между бараков, сильно припадая на ногу и не сводя с виселицы глаз. Вот он почти остановился, словно в раздумьях, а спустя несколько секунд отвернулся и заторопился прочь. Гарри очнулся и кинулся следом.
Он догнал его быстро. Хотел схватить за руку, ощупать, убедиться, что с ним все в порядке, и не решился. Док шагал, глядя под ноги, и Гарри молча пошел рядом.
Закончилась Лагерштрассе, закончился переулок между первым и вторым корпусами медблока. Закончился темный после полуденного солнца коридор. Только молчание не кончалось. Гарри схватил стакан с водой, которую не успел вылить в цветок, и с жадностью выпил. Потом отвернулся от окна, словно случайно боялся увидеть, что сейчас происходило на аппельплаце. Док молча смотрел на него, вытирая вспотевшее лицо, потом отошел к шкафу и стал рыться на полке. Гарри так ясно вдруг представил: случилось непоправимое, и ему никогда больше не увидеть, не дотронуться, не услышать голос. И, ужаснувшись тому, что мог его потерять, шагнул к Доку, вцепился в плечи и уткнулся лбом в спину. Док замер.
— Я так боялся. Боялся, что ты там, что уже все… а я не смогу... ничего не смогу сделать. Бегал там и ничего не мог, совсем ничего, — шептал Гарри, все сильнее вжимаясь в мокрую от пота рубашку. И чувствовал, как Док поглаживает его скрюченные пальцы, которые он не смог бы разжать, даже если б захотел.
— Успокойся, Гарри. Ничего же со мной не случилось. Испугался?
В коротком вопросе слышалось столько участия, что захотелось выговориться, и Гарри зачастил, торопясь, пока Док не остановил.
Он говорил, как не смог сразу попросить за Дока, отступил и лишь надеялся, что его не схватили. Как шарил взглядом по лицам приговоренных. Вспомнил Сириуса, признался, что висящее на «колючке» тело — это страшно, и висельники, которых не вытащат из петель в назидание, — тоже.
— Я трус.
— Не смей называть себя трусом! — Док повернулся к нему, и Гарри теперь стоял, уткнувшись в его грудь. Незаметно он прижался губами туда, где слышал стук сердца, и почувствовал, как Док слабо, но совершенно точно обнимает и гладит по спине.
— Ты смелый, храбрый. Ты первый, кто что-то хотел сделать для меня, защитить.
И Гарри поверил Доку, твердящему про смелость и отвагу. Иначе чем еще объяснить то, что он оторвался от рубашки, взглянул ему в глаза и, замирая от счастья и ужаса, прошептал все то, что хотел сказать еще утром:
— Просто я не могу без тебя. Ты мне очень нужен. Больше всего на свете.
Вместе со смелостью закончились слова в пересохшем горле. Гарри отпустил Дока, который тоже молчал, и, не глядя на него, схватил со стола сумку и выбежал за дверь.
До ворот он несся самыми дальними дорогами, чтобы не видеть повешенных. Все-таки трус — боится мертвецов, боится ответа Дока, боится проклятого Реддле. Проскочив через ворота, Гарри помчался к лесу. Ему казалось, он убегает от своего признания. Если бы можно было повернуть время вспять, крутануть песочные часы и вернуться в кабинет, ни за что не выдал бы свою тайну.
Не останавливаясь, Гарри бежал до самого ручья. Там, спрыгнув в овражек, он долго жадно пил холодную воду, плескал в лицо и старался унять сбитое дыхание. А потом поднял голову и увидел над деревьями шпиль замка, где вместо привидений обитали заговорщики. Поднялся, отряхнул с колен налипшие еловые иголки и решительно двинулся в ту сторону.
Солнце поджаривало плечи и голову, несмотря на ветки деревьев, а Гарри все шел и шел дальше и выше, продираясь сквозь кусты, путаясь ногами в густой траве. Он не обращал внимания на духоту, на льющийся по лицу пот, на то, что уже едва переводит дух.
Раз он Доку не нужен — а это ясно совершенно, — то, по крайней мере, сделает все, чтобы попытаться спасти его из лагерного пекла. Шансы невелики, но ведь есть же, есть! Только одному не справиться. Очень нужно перетащить на свою сторону Германику Гранхер. И козырь у него в кармане серьезный — неудачный побег, жертвы.
А еще нельзя сбрасывать со счетов психованного Реддле. Док не хочет с ним сотрудничать, и лучше всего — убрать Дока из поля зрения Реддле. Сам ведь не отвяжется.
И впервые Гарри подумал, что, пожалуй, был бы не против, если б кто-нибудь взял да и прикончил этого лысого черта. Придурок Шварц погиб ни за что. Мог бы напоследок запустить Реддле в голову обломок кирпича, мало их там валяется, что ли? Или вот с вышки выстрелить бы, как Краббе. Он вздохнул: в голову лезли совсем не те мысли.
Гарри карабкался все выше и вопреки всему представлял, что Док с ним, рядом. Они идут в гости к друзьям. Нет вокруг ни войны, ни лагеря, ни эсэсовцев, ни Реддле. Док в летнем костюме и шляпе, не хромает, шагает широко и ровно. И держит Гарри за руку, нисколько не стесняясь, не боясь, что кто-то увидит. Наверное, где-то в идеальном мире так бы все и случилось, а здесь ничему такому не бывать.
В замке было пусто и гулко. Гарри сразу же отправился к лестнице вниз. Сначала показалось, в подвале никого нет. Он прошел длинным подземным переходом, миновал десятки запертых дверей. Наконец увидел свет в одной из комнат. Подкравшись, заглянул. Трое — Германика, Луна и брюнет, по виду их сверстник, — молча стояли вокруг стола. Комнату освещала тусклая лампа, похоже, керосиновая или масляная. По углам, почти пропадая в густой тени, громоздились стопки одежды, рядами стояли ботинки.
— Это и есть ваш шеф? — громко спросил Гарри, входя.
— Ты кто? — резко спросил брюнет.
— А, племянник Дурслера, — безразлично сказала Германика.
— Высматриваешь, чтобы донести на нас, тварь? — зашипел он, кидаясь к Гарри.
— Эй, потише, — отступил тот. Германика поймала парня за рукав:
— Виктор, он на нашей стороне. — И обернулась к Гарри: — Если ты по поводу сегодняшнего — это не наша инициатива. Мы ни за что бы не начали такую операцию без…
— Без шефа, — подсказал Гарри. Германика повесила голову. — Быстро до вас доходят новости.
— Я смотрел в бинокль с башни. Ни черта не слыхать, а видно превосходно. Бинокль цейссовский, — охотно разъяснил Виктор.
— Это Шварц психанул и устроил свару у ворот, я видел,— попытался успокоить их всех Гарри. — Не знаю, что ему в голову стукнуло. Так глупо. Сам не убежал и других подставил. Я к вам как раз по этому делу. Сами видите, с побегом ничего не выйдет. Во-первых, кто-то предупредил, что он готовится, и дядя теперь начеку. Во-вторых, Док говорит, бежать глупо.
— Почему это? — вскинулась Германика. — Глупо сидеть и ждать смерти!
— А куда им деваться потом? Ну дадите вы одежду, обувь, может, какие-то деньги, а потом что? Из страны выбираться далеко, долго и опасно. И каждый встречный будет норовить отвести за ручку в гестапо, чтобы получить вознаграждение. Зека же видно по лицу, хоть ты в форму СС его наряди.
— Мы уже поняли, что все не продумано, — тихо сказала Германика. — После нашего разговора я послала уйму голубей в лагерь, чтобы не смели ничего предпринимать. Но Шварцу плевать на благоразумие. Нельзя было с ним связываться.
— Почтовых голубей? — изумился Гарри. — Это работает?
— Еще как! Правда, самого умного, беленького, поймала лагерная кошка. Но остальные носят письма исправно. Главное, так привязать, чтобы в глаза не бросалось.
— Что теперь будете делать?
— Не знаю, — сказала Германика. — У нас нет пока планов. Шеф занят в Мюнхене, у них там большая организация, ему не до нас.
— У меня есть план, — сказал Гарри. — Только он касается лишь одного человека.
И, волнуясь, рассказал про Дока и про то, как тот упоминал апелляции.
— И зачем нам один твой Док? — перебил Виктор. — Ладно б кучу народа вытащить, а то какого-то одного хромого врача.
— Не какого-то, — разозлился Гарри, — а одного из лучших в Баварии, который сейчас занимается за «колючкой» всякой ерундой. А ведь он, пока работал в клинике, столько жизней спас. И еще спасет, если дать ему возможность!
— Я помогу, — сказала Германика. — Все равно нечем заняться. Родители не отпускают меня в Берлин, там бомбежки, они за меня боятся. Остаюсь здесь неизвестно насколько. Так хоть делом займусь. Гарри, расскажи поподробнее, что ты знаешь о процессе подачи апелляций?
— Надо составить обращение на имя Гиммлера и подавать в рейхсканцелярию через штаб-квартиру СС в Мюнхене. И подписи собрать. У Дока в Мюнхене была серьезная практика: он лечил жен офицеров и начальников, принимал роды.
— Лучше не подписи, — возразила Германика,— лучше пусть каждый этот начальник или чин напишет личную рекомендацию с благодарностью и просьбой удовлетворить апелляцию. А мы их соберем и приложим к прошению. Это будет весомее.
— Германика, ты это всерьез? — удивился Виктор. — Полный бред. Спасать одного какого-то доктора. Да их тысячи по лагерям!
— Значит, будет на одного меньше, — отрезал Гарри.
Целый вечер они с Германикой составляли черновик прошения.
— Надо написать так, чтобы стало понятно, почему он может приносить пользу только на воле, а не в лагере, — сказал Гарри. — Что-нибудь о его научных открытиях.
— А он их делал?
— А как же, — Гарри вспомнил о новом методе стерилизации. — Полно! Целый учебник написал.
Свои выходные он потратил на бесконечные звонки — сначала Эгельшенке, потом в клинику, где работал Док, там достал номера телефонов некоторых бывших пациенток, звонил им, и многие охотно согласились написать все, что требуется. Кое-кто жаловался, что с исчезновением Северуса Снапе хорошего гинеколога с огнем не сыскать, и Гарри понял, что не просчитался.
На работу он пришел с суровой решимостью в душе и с дрожащими коленями. Дока на месте не оказалось, и он испытал привычную тоску. Что ж, тот, наверное, имеет дела поважнее, чем сидеть и ждать, пока явится некий Поттер.
Весь этот день он провел в стационаре, помогая разносить лекарства, убирать использованные бинты и марлю и даже один раз сделал внутримышечную инъекцию, предварительно убедившись, что это всего лишь препарат против жара.
Док появился после обеда: заглянул в палату и молча поманил замершего с колотящимся сердцем Гарри за собой. Путь вел мимо аппельплаца. На помосте толпились зэки, и Гарри с ужасом понял, что они там делают, — снимают висельников. Рядом несколько охранников: контролируют процесс и зубоскалят. Он замедлил шаги и отстал. Док тут же вернулся и грубо схватил его за плечи, разворачивая спиной к зрелищу.
— Какого черта вы пялитесь на это? — прошипел он. — Нечего там смотреть! Идемте вон туда!
Гарри послушно двинулся в другую сторону, направляемый ладонью в спину: можно было обойти за бараками. Вскоре площадь скрылась из виду, стихли и громкие насмешки охраны.
Ни слова не говоря, они пришли в бордель. Боясь взглянуть на Дока, Гарри вымыл руки, тщательно мусоля скользкое мыло. И вдруг вздрогнул: Док неслышно подошел к нему сзади.
— Гарри, — начал он очень мягко.
Тот выронил мыло, торопливо закрутил кран и повернулся.
— Нет, — быстро сказал он. — Не надо ничего говорить, пожалуйста!
Док молча смотрел ему прямо в глаза. Взгляд был абсолютно нечитаемый.
— Уверены? — тихо проговорил он наконец.
— Да! — Гарри отвернулся и стал вытирать руки полотенцем.
Док помедлил и отошел к своему столу. Гарри достал из сумки сверток и положил перед ним.
— Не смейте отказываться, — предупредил он как можно более спокойно. — Иначе я просто отдам их первым встречным зэкам вон там, — и кивнул на окно, за которым вели очередную колонну.
— В таком случае, может быть, выпьете со мной чаю? — спросил Док, глядя на сверток.
— Нет, благодарю, — сказал Гарри. — Я уже пил. Не стану вас объедать. Лучше я поработаю, если вы не возражаете.
Откуда, почему проскакивал этот тон — пренебрежительный, слегка насмешливый, он не знал. Хотелось говорить Доку колкости, подначивать и скептически кривиться на каждое слово. Черт знает что вытворяло его сердце!
— Идите надзирать, — вздохнул Док. — Напомнить как?
— Спасибо, не нужно. Я не забыл с прошлого раза.
На это Док ничего не ответил, лишь проводил Гарри непонятным взглядом.
С регистрационной тетрадью тот двинулся вдоль дверей с глазками. Заглядывать и не подумал: обойдутся. Ставил плюсы против номера каждой комнаты, вписывая фамилии посетителей. Дойдя до дверей в комнату Хелены, неуверенно замедлил шаги. Заглянуть, не с ней ли Реддле? А зачем ему это, и что, если он там? Любоваться сексуальными экспериментами этого монстра совсем не тянуло, но, быть может, увидев его без штанов, станет меньше бояться. Поколебавшись с минуту, все-таки пересилил себя и заглянул. С Хеленой был Дудли! Черт, какая безрассудность! Мало того что дядя строго-настрого запретил ему появляться в лагере, так еще и Реддле может наскочить на него, придя сюда, и что тогда будет, страшно представить. Он снова глянул. Дудли устроился на полу у кровати, опираясь на край и положив подбородок на колено Хелене. Та, одетая в белое платье, сидела и грызла яблоко. Дудли что-то оживленно рассказывал, а она слушала и кивала. Его брат, некрасивый, грубый, с трафаретной челочкой надо лбом, был влюблен — и это кидало благородный отсвет на все его неказистые черты. Гарри от души позавидовал: вон как хорошо и вольно расположился у ног своей Хелены, и та не гонит его, не говорит никаких обидных слов. Все у них просто и ясно.
Дудли взял Хелену за руку и поднес ладонь к своим губам. Гарри выпрямился и отошел. Вернулся в кабинет.
Конечно же, Док ни черта не съел: сидел верхом на стуле, покачиваясь вместе с ним, и смотрел в окно, как будто там хоть что-то видно сквозь слой краски. На шаги обернулся и облокотился на стол, уставившись темным взглядом исподлобья.
— Успешно? — спросил он.
— Конечно, все в порядке, — ответил Гарри. Положил тетрадь на стол, развернул сэндвичи, всунул один в ладонь Дока и, загнув ему пальцы, вынудил взять. — Всего хорошего, профессор,— сказал Гарри, больше не глядя на него и скидывая халат. — Мне пора, правда. Вы ешьте.
И ушел, торопясь скрыться, чтобы только Док не вздумал догнать, остановить и увидеть, как налились глаза горячими слезами. Сохранять невозмутимость получалось с колоссальным трудом, и он ясно понимал, что проигрывает эту битву с собой. Безнадежно!

***


О том, что кроме Хелены Дудли занимает еще что-то, Гарри вспомнил во время вечернего чаепития. От горьких дум отвлек громкий голос дяди:
— А я говорю — никакого Гамбурга. Один ты туда не поедешь.
— И с кем я поеду? Это не сложно. Сяду на поезд, там сойду, найду гостиницу. Пап, я уже взрослый!
— Я вижу, какой ты взрослый. Почему ты вымогаешь у меня деньги на карманные расходы? Где все те, что я давал тебе регулярно? Почему Герхард не просит, а ты просишь?
— Не в лагерной же лавке ему их тратить. А я все-таки в городе живу.
Мысленно пообещав себе больше не давать Дудли денег в долг, Гарри продолжил слушать перепалку и наконец понял, в чем дело.
Речь шла о соревнованиях по боксу, на которые брат получил билет в свой день рождения. Помнится, он несколько раз тряс им перед носом Гарри и заключал сам с собой пари, что великолепный Вилли Кайзер станет чемпионом, отправив соперника в нокаут. Потом случилась великая влюбленность, и про ненаглядного Кайзера Дудли на время забыл. Но, кажется, тогда речь шла не про Гамбург?
— Разве ты едешь не в Берлин?
— Берлин бомбят, тупица. Соревнования перенесли в Гамбург. В тихий, спокойный Гамбург. — Дудли нарочно повысил голос и обернулся к дяде. Дядя хмыкнул и отхлебнул чай. — Но отец не отпускает меня одного.
Дядя с громким стуком поставил чашку на блюдце и поднялся.
— Значит, так. Я поеду с тобой. На три дня могу позволить себе уехать. Собирай вещи, что там тебе надо? Послезавтра в девять утра есть поезд. Петра, вы как, справитесь без меня?
— Конечно. Ты заслужил несколько дней отдыха, поезжайте. Покажи Дудли музей и Архангельскую церковь. Когда-то мы с Лили там были. Очень красиво.
Тетка редко и неохотно упоминала имя сестры, и Гарри весь обратился в слух, надеясь, что она расскажет еще что-нибудь. Но та замолчала, а Дудли, убедившись, что родители не смотрят, скорчил страшную рожу и прошептал:
— Кошмар! Три дня с отцом, я сдохну. Лучше бы я дома остался.
Это было удивительно, но за два месяца ничем не примечательная лагерная проститутка Хелена почти полностью вытеснила из сердца Дудли его кумира Вилли Кайзера, на которого тот равнялся и молился пять лет.
Через два дня в девять утра Гарри стоял на перроне и чувствовал, как голые ноги обдает горячим воздухом из-под брюха набирающего ход поезда. Тетка так подробно напутствовала сына и мужа, что они поскорее скрылись в купе, а потом долго махала им вслед.
На обратном пути она решила заглянуть к Карофски, которые жили недалеко от вокзала. Гарри подумал, что сбегать из-под носа тетки невежливо, а от получасовой прогулки с него не убудет, пройтись даже полезно. Тем более помнил упомянутое вскользь во вчерашнем разговоре имя матери. Может быть, тетка наконец разговорится и расскажет про родителей побольше, потому что, как ни подлизывался Гарри в детстве, про них она говорила мало и часто путалась. Так, что даже малышом он понимал: тетка лжет.
Не прошли они и двадцати метров, как, взвизгнув тормозами, перед ними развернулся и умчался черный «мерседес». На заднем сиденье Гарри заметил Реддле. Рядом сидела Нагини и дышала шоферу прямо в затылок. Должно быть, у того железные нервы: каково вести машину, когда за спиной волчья пасть.
— Каждый раз смотрю на этого Реддле и думаю, где же я его могла его видеть? — отмахиваясь от поднятой пыли, сказала тетка.
— В Мюнхене, наверное, — равнодушно подсказал Гарри, — он же там работает, а здесь проводит лето.
— Нет-нет. Еще раньше, до Мюнхена. Он тогда не был лысым и вообще казался привлекательным мужчиной. Не знаю, что с ним потом случилось, но он очень изменился.
Слушать про него было неприятно, но Гарри терпел.
— Мне кажется, вы с Дудли тогда были еще крохами… Не знаю.
Уцепившись за это воспоминание, Гарри спросил, о чем давно хотел:
— Тетя, расскажи мне о родителях.
— Да я уже сто раз рассказывала, — смутилась тетка. Она всегда смущалась и старалась перевести разговор с этой темы на любую другую. Вот и сейчас даже пошла быстрее, но на прямой дороге от Гарри ей было не убежать.
— Ты разное рассказывала. Сейчас говоришь, что они разбились на машине, а когда я был маленький — что заболели и умерли.
— Ты это помнишь?
— Помню. Так что случилось на самом деле?
Тетка покусывала губы, съедая помаду, и шла молча. Гарри ее не торопил.
— Я точно не знаю, — начала она медленно. — Мы обе были беременны, наши мужья не очень ладили, и мы почти перестали общаться. У каждой свои заботы, тревоги. Лили, неугомонная, все искала клинику и врача получше, чтобы не как у всех. Нашла. Иглоукалывание, таблетки, какие-то лекции. Странно все это было. Но я уже родила Дудли и, честно скажу, перестала за ней присматривать. Она взрослая женщина, у нее муж…
— А дальше? — поторопил Гарри замолчавшую тетку.
— Дальше она пошла рожать тебя в ту клинику, к тому врачу. Не знаю точно, что там случилось. Якоб говорил потом, без подробностей, что доктор что-то сделал несогласованное, провел эксперимент, я уж не знаю, какой… Лили умерла, ты выжил. Якоб, ты уж извини, что я так про твоего отца, будто умом тронулся с горя: подбросил тебя мне и пошел мстить. Доигрался до того, что его нашли убитым, когда тебе был год. А был бы он осторожнее, ты не остался бы сиротой.
Услышанное не укладывалось в голове. И теперь, похоже, тетка говорила правду.
— Значит, точно не известно, что случилось с обоими?
— А ты представь меня с двумя детьми! Вернер на работе, я с вами. Что я могла разузнать, кроме того, что мне считали нужным рассказать? Как? Якоб этим занимался, мне почти ничего не говорил.
Тетка разволновалась, раскраснелась. Казалось, она сейчас заплачет, и Гарри решил пока больше ей вопросов не задавать. Будет еще время.
У дома Карофски их уже встречала Эле с лейкой в руках. Поздоровавшись, Гарри пошел дальше один и увидел, как Олливандер поднимает жалюзи на окнах своего магазинчика. Он толкнул дверь и вошел в темную прохладу.
— А-а-а, здравствуйте, молодой человек. Что желаете — крючки, поплавки?
Сквозь солнечные пятна перед глазами Гарри всмотрелся в витрину.
— А где ваш «Грейфельт» двенадцатого калибра? Который стреляет кучно, помните?
— Конечно помню. Его купили два дня назад, насколько я понял, в дар одному достойному юноше. Вы тоже хотели его приобрести? Придется подождать. Давайте оформим заказ.
Олливандер вытащил из-под прилавка тетрадь.
— Нет, спасибо, не надо заказа, — смутился Гарри. — Я пока только присматриваюсь.
На этом он попрощался, вышел на крыльцо, решил, что Германика, наверное, уже проснулась, и зашагал к ней.

Глава 17


Вечером следующего дня тетка выдала карточки и послала в универсальный магазин за мылом и стиральным порошком. В магазине было почти пусто, у кассы судачили две незнакомые дамы. Расплатившись, Гарри хотел поскорее уйти из душного помещения, но прозвучало имя Беллы, и он обратился в слух, задержавшись у бакалейного прилавка. Одна из дам говорила:
— Фрау Лестранг полдня скандалила в своем доме так, что вопли разносились над площадью, и фройляйн Пруц видела, как она выгнала этого своего…
— Штандартенфюрера Реддле? — уточнила вторая.
— Да, пожалуй, его.
Ясно, подумал Гарри, ее кузен погиб по собственной дурости, но она наверняка чисто по-женски обвинила в этом Реддле. Теперь, когда любовница дала ему отставку, жди беды. Любые его неприятности отразятся на тех, до кого он может дотянуться. И Гарри вместе с Доком — в группе риска.
Он проехал уже половину лесной дороги, ежась от прохлады и зевая, когда увидел впереди двоих.
— Здорово, Поттер. Куда мчишь? — поздоровался Грегор Гойле.
— В лагерь, — хмуро ответил Гарри и притормозил, засмотревшись на Винцента. На плече у того болтался пустой чехол, а в руках он держал тот самый заветный «Грейфельт». Так вот кому продал Олливандер предмет его грез, самое лучшее на свете ружье. — А вы куда?
— На охоту, не видишь, что ли? — Винцент усмехнулся и погладил приклад. — Хочешь с нами?
И тут же получил тычок в спину от Гойле. Тот, кажется, был против компании Гарри.
— Не могу, — без сожаления ответил он, — сами понимаете, работа.
— Конечно понимаем, — оба понятливо закивали, расступились, и Гарри покрутил педали дальше, продолжая мучиться завистью к новой игрушке Винцента.
Вчерашние предчувствия не обманули. Едва он добрался до ворот, сразу же наткнулся на черный автомобиль Реддле. Значит, он уже здесь — и, пользуясь отсутствием коменданта, наводит свои порядки. С тяжелым сердцем Гарри дошел до медблока, толкнулся в кабинет.
Док, не надев халата, сидел за столом и смотрел перед собой. Гарри поздоровался, стараясь унять разбушевавшееся сердце, и спросил, не случилось ли чего?
— Пока нет, — ответил Док и вдруг добавил: — Я к вам вчера приходил, но фрау Дурслер сказала, что вы спозаранку уехали в Мюнхен. Ездили развлекаться?
— З-зачем приходили? — оторопел Гарри, не веря ушам. Док захотел его увидеть?
— Мы все-таки стараемся заниматься вашей подготовкой к университету, разве нет? А у меня выдался свободный день.
— А, — разочарованно сказал Гарри, — простите. Ездил… по делам. С Германикой Гранхер.
— Ясно, — ответил Док, не глядя на него. — Хорошая девушка. Умная.
Гарри показалось: обиделся. Но не мог же он выложить их план. Во-первых, не стоит давать надежду — вдруг все зря. Хотя они с Германикой все ноги сбили, обошли чертову прорву народа и собрали огромное количество подписей от тех, кто хотел бы вновь увидеть Северуса Снапе в клинике, уверенности в том, что апелляция возымеет эффект, не было никакой. Во-вторых, Гарри чувствовал, что Док не одобрит такого вмешательства в свою судьбу. Да и вообще. Гарри это делает не для того, чтобы Док проникся благодарностью, а ради него самого. И точка.
— Идемте в операционную, — сказал тот, поднимаясь. — Я ждал только вас. Сегодня плановая стерилизация. Ну, не бледнейте. Эти дамы и сами не против.
Звучало все это дико.
В операционной уже суетились две медсестры. Док надел халат, шапочку, повязку, перчатки, и Гарри сделал то же самое. Он слушал, смотрел и привыкал к тому, что операция — это не смертельно, даже если льются реки крови.
А реки лились. Звякали инструменты, чертыхался Док, негромко переговаривались медсестры, санитар-зэк елозил тряпкой по полу, вытирая красные брызги. И так два или три часа подряд.
Когда последнюю пациентку увезли в палату, Док стянул одним движением шапку и маску и вытер ими лицо. Гарри тоже избавился от «намордника» и, поскольку смотреть на Дока было грустно и больно, подошел к окну. За окном полыхал жаркий полдень, но для рабочего дня на улице было слишком много народа.
— Почему столько людей сегодня? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да вроде бы помывочный день, — ответил Док из-за спины, — или парикмахер приехал, или что-нибудь подобное.
Гарри оглянулся, собираясь спросить, не пойдет ли он к тому парикмахеру, и осекся. Док присел на стул и закатывал левый рукав. Потом потянулся к столу и взял шприц. Поймав взгляд, с вызовом уставился в ответ и сказал:
— Помогите перетянуть, самому неудобно. И не смотрите вы так, я с пяти утра на ногах.
В конце концов, это же только раствор трех безобидных препаратов, так он объяснял? Гарри, стараясь вести себя профессионально, стянул резиновым жгутом плечо. Док вкатил себе полный шприц, распустил жгут и устало откинулся на спинку стула, баюкая руку перед собой. На цыпочках, не стукнув дверью, Гарри вышел. Но выбежать на улицу не успел: по коридору в его сторону спешил Реддле. В руках крутил собачий — то есть, конечно, волчий — поводок. Гарри покрепче закрыл дверь и встал спиной к ней. На этот раз он не струсит.
Реддле, зло улыбаясь, подошел. Он был без шляпы, и лысая голова блестела в свете тусклых коридорных ламп.
— Герр Поттер! Вы, как всегда, кстати. Снапе там?
— Снапе там, — процедил Гарри, наливаясь невероятной ненавистью к этому человеку. Какой дьявол его вечно приносит именно тогда, когда у Дока выдается свободная минутка, чтобы передохнуть и прийти в себя? — Только у него сложная стерилизация. Я даже вышел, чтобы не мешать. И никого не пускаю.
— И меня не пустите? — Реддле издевательски похлопал Гарри по плечу. Тот отпрянул.
— Нет. Приходите после обеда.
— Ах, вот как? Вы мне условия ставите? Откуда вы оба на мою голову такие принципиальные? Два сапога пара, — Реддле уже не шутил, говорил отрывисто и зло. Но Гарри не боялся. «Пусть хоть стреляет — не сойду с места», — думал он.
Реддле сделал опасное движение, как будто хотел отшвырнуть его, но сдержался. Видимо, открытый конфликт с племянником коменданта пока не входил в планы. Все так же зло усмехаясь, он двинулся прочь. Но напоследок прошипел:
— Все мне ставят условия — и чертовы бабы, и чертовы зэки. Доиграетесь со своим Снапе, герр Поттер.
Дверь приоткрылась, и выглянул Док. Гарри поскорее, пока Реддле не оглянулся и не увидел, спиной втолкнул его обратно и сам зашел следом.
— Что это с вами, Поттер? — удивленно спросил Док. Он заметно взбодрился, глаза блестели. — А Реддле что — мимо прошагал? Не верю!
— Еще вернется, — хмуро сказал Гарри. — Вы бы скрылись куда-нибудь сегодня, герр профессор. Я от него еле отделался.
— Не впустили? — еще сильнее удивился Док, весело разглядывая его. — Ну спасибо. Что вы ему наплели?
— Что надо. Только он сейчас очень злой. Его Белла бросила. За Шварца. Еще и вы к черту шлете. Какие вы поставили ему условия?
Док все разглядывал его — так пристально, словно никак не мог налюбоваться. Гарри, чувствуя, как разгораются щеки, неловко отвернулся.
— Я предложил обмен: перехожу к нему работать, если он распускает лагерь.
— Серьезно?! — Гарри, не понимая, верить или нет, вновь повернулся к нему. — А он?
— Ну что он, — Док усмехнулся. — Постучал пальцем по голове и ушел. Наверное, думать.
Гарри несмело улыбнулся.
— Вы бы не нарывались, когда встречаетесь с ним, — сказал Док, все так же глядя прямо в глаза, и у Гарри от этого взгляда ощутимо поднималась температура. — Не стоит вам его злить.
— А вам? — спросил он, скрывая смущение. — Мне-то что сделает?
— Вы даже не представляете, насколько он опасен, — вздохнул Док. — И самое прискорбное, что он не просто жесток, но и умен.
В это время в коридоре послышался шум, женские голоса, в дверь постучали и тут же распахнули, не дожидаясь ответа. Оба молча уставились на вбежавших запыхавшихся девушек. Гарри прекрасно знал их — пациентки из пуфа. Белокурая Клара только позавчера жаловалась на тянущие боли. Самое поразительное заключалось в том, что они были одеты черт знает как, словно обычные заключенные из барака — в полосатые халаты и косынки. Такими Гарри их еще не видел. Они заговорили, перебивая друг друга и захлебываясь словами:
— Это точно из леса…
— Хелена…
— Док, помогите, она там лежит…
— Два выстрела было, точно говорю — два!
— А крови-то…
— Господи-и-и, — вдруг взвыла не своим голосом кудрявая Берта, заламывая руки и сползая по косяку. Все мгновенно замолчали. Док уже вскочил со стула, выхватил из ящика стола упаковку бинтов:
— Ведите! Поттер, бегом!
Гарри спотыкаясь, бросился на улицу, вылетел из-за угла на Лагерштрассе и рванул в ту сторону, куда показывали девушки. Дорогу перегородил строй женщин с лопатами. Сопровождала их все та же жабоподобная Умбриге, только вот крикнуть ей комплимент было уже некому. Бежать сквозь строй Гарри не решился: нарушит его, и надзирательница отыграется на невиновных заключенных. Док настиг его, поймав за плечо. Он со стоном согнулся, схватился за колено и, с трудом переводя дыхание, начал растирать больную ногу. Как он вообще смог бежать?! Строй прошел, Гарри рванулся вперед, Док тоже сделал шаг, чуть не упал и, поджав ногу, прислонился к стене барака.
— Не могу. Как не вовремя, черт.
Гарри метнулся к Доку, но тот сунул ему бинты, махнул рукой, и, поняв этот жест без слов, он снова побежал за девушками.
На земле, пачкая полосатый халат, корчилась Хелена, прижимая ладони к животу. Вокруг валялись эмалированные тазы с мокрыми тряпками, и Гарри подумал, что Док угадал — сегодня прачечный день, поэтому все в непривычных убогих халатах, а в тазах — их выстиранные платья и белье. Он склонился над Хеленой и понял, что лучше не трогать. В крови было все: халат, голые ноги, натекло и на землю. Одна из девушек что-то сбивчиво говорила двоим охранникам, то и дело показывая на лес. Туда, где Гарри встретил сегодня утром Краббе и Гойле с ружьем. И тут до Хелены дошел Док и неловко упал на одно колено рядом. Неизвестно, что он понял, но спустя пару секунд с трудом встал и сказал:
— Отнесите ее в медблок, я попробую вынуть пулю. Идемте, Поттер, поможете мне.
Потом было очень тяжело: в полном облачении, потея ладонями в перчатках, а лицом — под маской, Гарри, стараясь подавить головокружение, протягивал скальпель, ножницы, зажим, сдавливал края раны. Хелена была ранена в правый бок, и Док сказал, что это очень плохо:
— Порвана печеночная артерия. Ей нужен сосудистый хирург, а я мало что могу в здешних условиях.
Рана выглядела ужасно. Гарри всегда считал, что пуля оставляет в теле маленькое круглое отверстие, а у Хелены, казалось, было разворочено полживота: дыра с рваными краями, из которой беспрерывно текла кровь. Док извлек пулю и швырнул на пол. Он затампонировал рану, но Хелена на глазах теряла силы, лицо ее приобрело восковой оттенок, а дыхание сошло на нет, и пульс едва прощупывался. И тут вошел Реддле.
Он приблизился к столу, на котором лежала Хелена, и склонился над ней.
— Спасешь? — негромко спросил он у Дока, и Гарри с ужасом увидел, как тот, сжав губы, качает головой:
— Пуля раздробила кость, и осколки ушли в печень. Я бессилен.
Хелена застыла, глядя над собой, и Док молча отошел к окну. Реддле помедлил, потом взял ее за руку, как будто проверяя пульс. И закрыл ей глаза одним движением ладони.
— Пас-с-скуды, — тихо, по-змеиному, прошипел он, — узнаю, кто это сделал, — сгною.
— Я знаю кто, — громко сказал Гарри и посмотрел в прищуренные холодные глаза, — видел сегодня в лесу младших Краббе и Гойле с ружьем. — Пусть это сделает не дядя, пусть Реддле, кто угодно должен наказать этих нелюдей, пусть ни один из них больше не сможет и думать о том, чтобы подойти к лагерю. Если для этого нужно объясняться с Реддле, ради Бога: Гарри и в лес пойдет с ним и его волчицей, если нужно.
— Пуля не автоматная, подтверждаю, — послышался голос Дока. — Но мне казалось, вы сами не против подобных развлечений.
Под маской Гарри с силой закусил губу. Даже сейчас Док не смолчал, да что же такое!
— Только я могу решать, кому здесь жить, а кому нет. Запомни это, Снапе.
Пачкая пальцы, Реддле поднял пулю, поднес к глазам и хмыкнул. Прежде чем уйти, повернулся к операционному столу.
— Эту в печь, — обронил он негромко и вышел, не оглядываясь больше.
Его слова стали последней каплей. Слезы неудержимо полились по лицу. Гарри старался прекратить реветь, но не мог — сердце разрывалось от жалости к несчастной Хелене, к брату, которому еще предстояло узнать, что погибла его любовь, к Доку, который в любой день и час рискует упасть, подстреленный каким-нибудь подонком, и будет лежать вот так, истекая кровью, и никто не поможет.
Док отошел от окна и остановился напротив. Гарри стащил маску и отчаянно сдирал окровавленные перчатки, чтобы вытереть мокрое лицо, но пальцы скользили, и никак не получалось подцепить за край.
— Вы можете помочь? — спросил он, изо всех сил давя всхлипы и пытаясь утереться рукавом.
— Могу, — тихо ответил Док и шагнул к нему.
Но вместо перчаток почему-то снял с него очки и положил в карман своего халата. Гарри, стыдясь слез и не имея возможности привести себя в порядок, торопливо и неловко попытался отвернуться, но Док поймал его лицо в ладони.
И время остановилось.
Док, наклонившись близко-близко, смотрел в глаза и медленно, одними большими пальцами стирал с его щек потеки. Гарри замер, чувства обострились и свелись к этому невероятному ощущению — теплым вздрагивающим ладоням на лице. Он прерывисто выдохнул, и сердце чуть не остановилось, потому что в этот момент его губ коснулись чужие.
Поцелуй был совсем невинный: горячий влажный рот мягко приник, слегка надавил и тут же отстранился. Гарри едва не застонал, невольно потянувшись следом, и Док вновь поцеловал его — в уголок рта, но дольше, чувственней. Гарри за его спиной наконец содрал проклятые перчатки, уронил на пол и крепко обнял, прижался. Сердце вновь застучало и готово было выскочить из груди, когда Док стал целовать его скулы, мокрые щеки и снова губы. Потом он замер, вглядываясь в глаза, только дрожащие пальцы все гладили и гладили по лицу.
— Это ведь не из жалости? — прошептал Гарри, с трудом приходя в себя. Док словно забыл немецкий язык — молчал, и, судя по выражению, то ли не понял, то ли не услышал. Но вдруг встрепенулся:
— Из жалости? О чем ты говоришь... У меня был год, целый год проклятого лагеря, где уже не считаешь себя полноценным человеком, и тут появляешься ты и меняешь абсолютно все, — тихо заговорил он. — Я с тобой становлюсь живым, нормальным.
Было очень странно слушать его, обычно сдержанного: казалось, открылся какой-то внутренний кран, и слова полились безудержным потоком. Уж не следствие ли это инъекции? Мысли вихрем пронеслись в голове, затем Гарри качнулся вперед и уже сам коснулся губами губ Дока. Не решаясь вторгаться в чужой рот языком и, по правде говоря, не умея толком этого делать, он надавливал на губы, вбирал то нижнюю, то верхнюю. И вдруг Док, сжимая его до боли крепко, сам провел языком по губам так горячо и сладко, что Гарри едва подавил стон и уперся лбом в его плечо. Док обнимал и гладил по спине. Он молчал, и слава Богу: такой, он был привычнее, понятнее.
Гарри поднял голову и встретил напряженный взгляд темных глаз.
— Что теперь будет? — прошептал он, заранее пугаясь ответа.
Док медлил, но не выпускал его из объятий.
— Безумие, — наконец пробормотал он. — Чистое безумие. Я не знаю, что с этим делать.
Док не знал, а Гарри и подавно. Все, что он понимал сейчас: Док его, его! И он, Гарри Поттер, несет личную ответственность за судьбу Северуса Снапе.
Все же им пришлось расцепить руки и разойтись: из коридора донеслись голоса, медблок не стоял пустынным посреди безлюдной степи, как этого хотелось бы им обоим. Док взялся убирать инструменты, а Гарри присел на стул и, не отрываясь, следил за ним. Явился Биккель, позвал Дока на обход палат, прибыли санитары-зэки и унесли тело Хелены. Гарри же остался сидеть и заново проживать все, что было. Он запомнил до мельчайших подробностей вкус губ и их мягкую шероховатость, теплые ладони, выражение глаз. И если у Дока это — порыв, который пройдет вместе с лекарственным дурманом, то Гарри сохранит его в памяти навсегда.
Прежде чем уйти домой, он отыскал Дока в одной из палат, где тот выслушивал Биккеля, стоя над койкой с пациентом. После молчаливого обмена взглядами Гарри вышел и медленно, на негнущихся ногах, двинулся по коридору. Док догнал через полминуты.
— Завтра у меня выходной, — сказал ему Гарри и отчаянно понадеялся, что ответ будет не в духе «увидимся через два дня, герр Поттер».
— Чем займетесь, снова поедете в Мюнхен?
Гарри и правда поначалу собирался туда с Германикой — нужно было попасть в приемную штаб-квартиры СС. Но оказалось, ее родители хорошо знают секретаря — Парцифаля Уизерля, старшего брата Рональда и Джерлинд.
— У него просто ужасные зубы. Ты бы знал, сколько времени он у нас проводит, когда приезжает домой. Думаю, он поможет, не зря же отец постоянно делает ему скидку, — делилась Германика.
Это была колоссальная удача, гарантия, что документы не затеряются в общем потоке, а попадут в кратчайший срок на стол того, кто решает все.
— Нет, буду торчать в Охау, — ответил Гарри, всматриваясь в Дока. — Вообще-то мне нечего делать дома, я могу приехать сюда и…
— Не надо, — быстро ответил Док, и он сник, стараясь не подать виду. — Нечего лишний раз болтаться в этом гадюшнике. Если хотите, можем увидеться в городе.
Это меняло дело! Гарри ждал, затаив дыхание. Неужели Док назначит ему свидание?
— У меня два визита с утра, — продолжил тот. — Потом я собирался зайти в библиотеку, но это терпит… и, собственно, если в лагере не возникнет ничего срочного, я могу дойти с вами до Визена.
— Что это такое?
— Комплекс пастбищ на западной окраине, в предгорье. Там настоящий ботанический сад лекарственных трав. В лагере убогое снабжение, вечно нет кровоостанавливающих, приходится выкручиваться. Да и седативное нужно постоянно, с нашими-то пациентами.
— Вы разбираетесь в растениях? — с изумлением и восторгом спросил Гарри. — Вот уж не думал, что образованный доктор…
— Глупости, — оборвал Док. — Травы — отличное подспорье медикаментам. Пучок крапивы, настоянный в кипятке, останавливает маточное кровотечение. Чем еще я могу им помочь в данном случае? Спишут и… — он замолчал.
— Тогда я тоже хочу знать травы.
— Правильно, хорошему врачу это не помешает, даже если в будущем вам предстоит работать в самой лучшей клинике, а не… Словом, будьте в полдень возле универсального магазина. Придете?
— Да! — выдохнул Гарри. — Конечно!
По пути домой он слегка обругал себя за несдержанность, но, по правде говоря, рядом с Доком притворяться не хотелось. Чувства так теснили сердце, что казалось, оно лопнет, если Гарри станет затыкать себе рот.
Сегодня на него обрушилось сильное горе и большое счастье, и думать об этих событиях одновременно не получалось. Душа и сердце не вмещали столько переживаний. Едва он вспоминал, как его целовал Док, — и тут же в памяти всплывала мертвая Хелена и кровавые простыни. И снова подходил Док, обнимал и гладил по щекам. А потом Гарри понимал, что скоро вернется Дудли, и кто-то должен будет ему рассказать. И снова Док прижимал его голову к своей груди…
— Что с тобой такое? На тебе лица нет. И зачем ты порвал бумажную салфетку со стола? Ее Дора вырезала, между прочим.
Тетка пристально посмотрела на Гарри и снова принялась листать страницы журнала. Обложившись бумагой, карандашами и лекалами, она чертила выкройку, постоянно сверяясь с «Моденшау», за которым Гарри бегал для нее на почту. В доме было тихо: Дора уже ушла, не было Вернера и Дудли, и некому было включить радио, выкрутив ручку громкости посильнее. Гарри не смог остаться один в своей комнате и спустился в гостиную к тетке, хотя понимал, что она обязательно к чему-нибудь прицепится. Так и вышло.
— Подержи-ка бумагу вот так. Что у тебя случилось? Ничего не болит?
— Все в порядке.
— А выглядишь так, словно кто-то умер.
После спокойного и откровенного разговора на шоссе показалось, что тетке можно довериться:
— Да, девушка в лагере. Хорошая.
— На мой взгляд, хорошие все же остаются снаружи того жуткого забора. В чем-то же она провинилась? Почему ты решил, что она хорошая?
— Ну, она была милая. Умная. Спокойная. С клиентами вежливая…
— С клиентами? Так она из того жуткого борделя, где вся грязь и разврат? Весь этот ужас?! И ты называешь ее хорошей?!
Тетка отбросила ножницы и бумагу, вскочила и потрясенно смотрела на Гарри. А он прикусил язык и обругал себя: надо же, так привык, что эта сторона лагеря — норма, что разболтал тетке. Конечно, она не поймет его.
— Если я узнаю, что ты к ней шлялся, твоя работа в лагере немедленно прекратится.
— Я не шлялся.
— А если и не к ней, но к любым другим потаскухам, я тебя на порог не пущу!
— Я ни к кому не шляюсь, честное слово, — ответил Гарри уже от лестницы и, перешагивая через ступеньку, начал подниматься.
В комнате он рухнул головой в подушку. Если бы тетка только знала, кого из них нужно не пускать на порог, кричала бы она так громко? Но ответа на вопрос не было, и Гарри снова вспоминал теплые губы и руки Дока, его дыхание и стук сердца. И ничья смерть не могла больше отвлечь его от этого.

***


Чужая смерть бьет по нервам сильнее, если ты знал покойного. Гарри знал Хелену, она ему нравилась, а главное — он принял тогда на себя и часть горя Дудли. И все-таки гибель пациента клиники «Хогвартс» Михаэля Беме, которого он ни разу не видел, ударила не меньше.
Это случилось однажды утром. Гарри открыл глаза в голубой мгле рассвета, потому что ему показалось, что где-то за стенами прозвучал страшный крик. Он сел и напряг слух, однако больше не кричали. Но вот по коридору простучали торопливые шаги. Донеслись голоса — и все стихло. Значит, все-таки что-то случилось.
Что именно, ему рассказала раздатчица, принесшая завтрак. Выставляя на стол тарелку с сосисками и вареным яйцом, а следом блюдце с пирогом и кружку с чаем, она мрачно сообщила:
— Парень из второй палаты удавился на простыне.
Гарри обомлел:
— Как? Почему?!
Она лишь рукой махнула и ушла, увозя тележку с тарелками.
Подробности сообщил в своей манере Нейр.
— Вот так заканчиваются подобные связи, — полным неприязни голосом произнес он, ведя куда-то Гарри по коридору. — Беме уже шел на поправку, тесты давали отличные результаты. А вчера получил письмо от матери, где она пишет, что «кое-кто», имя, как вы понимаете, не названо, женился.
Гарри молчал.
— Мы не хотели передавать письмо, но профессор Бруммер рассудил, что лучше окончательно избавиться от иллюзий на пути к выздоровлению. А он, получается, водил нас за нос. Делайте выводы, Поттер. Разве не видите, что этот путь заводит в тупик? Неестественная связь обречена.
— Нет у меня никаких связей, — в сотый раз повторил Гарри.
Его привели в кабинет, усадили на низкую кушетку. Напротив за столом расположился очередной незнакомец — на этот раз в форме роттенфюрера СС. Нейр сел сбоку от стола и положил ногу на ногу.
— Итак, Поттер, — заговорил он иным, деловитым, тоном. — Вы утверждаете, что полового партнера у вас нет и не было, что акт мужеложства вы не совершали.
— Утверждаю.
— В таком случае в отсутствие реального партнера попробуем создать идеального.
Гарри непонимающе смотрел на него.
— Не ясно? Опишите нам мужчину, который кажется вам привлекательным
— Зачем?
— Это часть терапии.
«Нашли дурака», — подумал Гарри и стал перечислять: плотный, круглолицый, жизнерадостный голубоглазый блондин, лучше с бородой и усами, можно с небольшой плешью. Он описывал Вернера Дурслера и готов был объяснить им это тем, что дядя заменил ему отца и ассоциируется с семейным теплом. Однако нельзя было недооценивать врага.
Хмурый роттенфюрер быстро набрасывал карандашом на листе бумаги портрет, а Нейр усмехался неизвестно чему.
Гарри замолк, и художник показал ему готовый рисунок. С листа печально смотрел мужчина, не имеющий ничего общего с Дурслером. Он был худ лицом, скуласт, гладко выбрит, темные пряди свешивались на лоб. У Гарри сжалось сердце и перехватило дыхание.
— За идиотов нас держите? — довольно спросил Нейр. — Все всегда описывают прямо противоположное. Наслаждайтесь!
Он забрал лист и укрепил его перед Гарри на пюпитре. Роттенфюрер вышел. Нейр пододвинул к ничего не понимающему Гарри большое ведро.
— Пригодится. И советую раздеться до пояса.
С минуту Гарри был уверен, что его сейчас заставят мастурбировать на портрет, но Нейр подошел со шприцем в руке.
— Что это? — дернулся он.
— Инъекция гидрохлорида апоморфина, — охотно объяснил Нейр.
— Но ведь профессор Бруммер отменил мне его!
— Решили все-таки попробовать. У вас странные тесты: эрекция возникает и на гомосексуальных киносеансах, и на традиционных. Скоро попробуем практическую терапию, а пока надо снижать влечение к мужскому полу, — и с этими словами вогнал шприц Гарри в плечо.
— А вот теперь, — жестко продолжил Нейр, — не сметь отводить взгляд от портрета! Смотреть ему прямо в глаза.
И Гарри смотрел — смотрел, потому что хотел получше разглядеть это лицо, запомнить, чтобы потом, в палате, представлять его ярко, как наяву. За неимением лучшего.
В желудке собирался ком, тяжело давил, вызывал тошнотворное ощущение и поднимался к горлу. Нейр покрутил ручку магнитофона, стоящего на столе, кабинет наполнили громкие звуки мужских стонов, и в этот самый момент Гарри рванул к себе ведро и начал блевать. Его выкручивало страшными спазмами, он отдал ведру завтрак, потом тошнило желудочным соком. Когда стало немного легче, Нейр заставил выпить стакан подсоленной воды, и все началось сначала. Это был нескончаемый адский процесс. Нейр кричал: «Глаза на портрет!» — Гарри смотрел на худое лицо, стоны из магнитофона накатывали очередной волной — и к горлу поднималась отвратительная рвота. Голова болела и кружилась, желудок жгло, глотку саднило, кишечник терзало. И снова вода, портрет, рвота.
В какой-то момент все кончилось. Нейр помог ему лечь на кушетку. Гарри мутило до такой степени, что он бы выпрыгнул в окно или удавился, как несчастный Беме, лишь бы это прекратить. Спустя полчаса на слабых подгибающихся ногах вернулся в палату и там без сил рухнул на постель.
— Таз под кроватью, — напоследок сообщил Нейр.
Гарри попытался уснуть, но смог лишь провалиться в тяжелую полудрему. А когда пришел в себя и вспомнил лицо с портрета, пришлось срочно вытаскивать из-под кровати таз: рвота вернулась.
Это была катастрофа. Сколько длится действие апоморфина, Гарри не знал. Да и подозревал, что это не последний сеанс. Он с трудом встал, мельком глянул на оставленный ему обед и прошел мимо стола к окну, за которым кружился снег. Потрогал металлическую цепь, замкнутую висячим засовом. Он чувствовал, что задыхается, но открыть окно было невозможно.
Гарри дергал холодные звенья, а слезы текли по лицу и капали на подоконник. Он плакал так же горько, как тогда по Хелене, вот только больше некому было стереть слезы с его щек.

Глава 18


На следующий день после гибели Хелены стало легче. Дудли еще не приехал, а несчастье отодвинулось в прошлое, и его почти полностью заслонили воспоминания о Доке — таком внезапном, сдавшемся, нежном. Да мог ли он вообще надеяться!
И вот сегодня, совсем скоро, они снова увидятся.
Наступил полдень. Гарри в нетерпении переминался у фонтана, жарясь под солнечными лучами, и время от времени наклонялся к чаше, откуда тянуло сырой прохладой, и плескал холодной водой в лицо и за шиворот. Наконец заметил выходящую из бокового переулка знакомую фигуру, всю в черном. Лица не разглядеть, но худоба, темные волосы и неровная походка были точно его. Как хорошо, что Док не в робе, а в обычных брюках и рубашке, можно хоть на несколько часов забыть о проклятом лагере.
Гарри метнулся через крошечную площадь и нырнул в полутьму магазина. Спустя две минуты выскочил обратно и со всех ног кинулся к Доку, присевшему на край фонтана.
— Держите! Скорее, а то растает! — Немного обалдев, тот принял завернутый в фольгу холодный цилиндрик. — Фрухт-айс! Ешьте!
— Благодарю. Сто лет не пробовал мороженого. Ну, идемте? Нам вон туда, в тень. А где же ваши очки?
— Надоели, жарко в них. Я не слепой, могу и так, если не на работе.
Они побрели тенистыми переулками, грызя ледяной фрухт-айс, и молчание совсем не тяготило. Но вот очередная улица с коттеджами в пышных садах сузилась, завернула за рощу и закончилась асфальтированным пятачком с деревянными прилавками пустующего рынка. Дальше уже тянулись просторные луга, а за ними вздымались близкие горы.
— Я слышал, где-то там озеро, — сказал Гарри. — Вот бы найти и поплавать.
— А что же речка? — спросил Док. — Не годится?
— Да ну. Ил, течение. И мелко. Я не люблю плескаться в болоте.
— Да уж! — Док явно вспомнил свое неудачное купание.
Они вошли на луг. Некошеная трава с колосками, метелками, мелкими цветочками поднималась почти до пояса и щекотала голые локти. Идти стало труднее, а жаркий воздух наполнился густым запахом сена. Жужжали пчелы, на плечи то и дело садились синие и зеленые стрекозы, и Гарри, вздрагивая, сгонял их. Если появились стрекозы, значит вода близко.
Док все время останавливался и срывал то одно, то другое растение, сообщая, что это такое и для чего. В основном действительно собирал кровоостанавливающие: бадьян, пастушью сумку, горец. Гарри старался запоминать названия и отличать стебли друг от друга, но чаще просто слушал голос. Наконец оба выбились из сил, а сумка Дока доверху заполнилась пучками растений. Земля вдруг резко пошла под уклон, трава поредела, а там и вовсе сменилась белым песком. Перед ними лежало небольшое круглое озеро, совершенно голубое, как будто в него опрокинулось небо. Вдоль пологого берега высились стожки: луг с той стороны оказался тщательно скошен. Не останавливаясь, скидывая на ходу сандалии, по сухому горячему песку Гарри добежал до воды, миновал узкую сырую полосу и взбурлил ногами волну.
— Ого! — Вода была холоднее, чем в речке.
— Это альпийское озеро, — подойдя, сказал Док. — Вода ледниковая, видите этот голубоватый молочный оттенок? Неужели полезете?
— Давайте вместе, — в отчаянном порыве предложил Гарри. — Жарко, и нет никого.
В самом деле, вокруг, сколько глаз хватало, не видно было ни души. Где-то на грани слышимости гудел самолет, а здесь стояла звенящая летняя тишь. Лишь легкий плеск воды в заросших зеленоватым мхом камнях, среди которых купались утки.
— Вы идите, а я подумаю, — усмехнулся Док. И тут только до Гарри дошло, что придется прямо сейчас полностью раздеться. Черт!
Он оглядел озеро. Невдалеке в окружении плоских листьев из воды торчали красивые крупные цветы, похожие на темно-розовые звезды.
— А эти как называются? — спросил он. — Лилии?
— Лотосы.
— Хотите, принесу один?
— Лотос слишком сложен в приготовлении препаратов, да и действие широкое, а я предпочитаю растения с четкими свойствами.
— Да я не в этом смысле, — тихо сказал Гарри и уставился на них. Док за плечи развернул его к себе.
— Ты хочешь притащить мне букет? — спросил он, слегка улыбаясь.
— Я хочу притащить тебе все, — проговорил Гарри, глядя в гипнотизирующие темные глаза.
— Не надо, — Док покачал головой. — Мне вполне достаточно того, что ты рядом.
Отпустил, и Гарри шагнул на сухой песок, стал стаскивать через голову поло. Потом скинул шорты и после заминки избавился от трусов. Док стоял лицом к воде, не глядя на него. Гарри молча прошагал мимо и, стараясь не паниковать, вошел в воду. Мимоходом поежился от контраста, но тут же заставил себя нырнуть. Вынырнул довольный: вода оказалась мягкой, приятно прохладной.
— Здорово! — крикнул он Доку, который теперь неотрывно смотрел на него. — Идите сюда!
И, чтобы не смущать пристальным вниманием, снова нырнул, проплыл пару метров, высунул голову из воды и погреб к цветам. Рвать не стал, показалось жалко, да и что, в самом деле, Док станет делать с цветком? Хорошенько рассмотрев розовые звезды, вблизи оказавшиеся еще прекраснее, он, подняв тучу брызг, поплыл обратно и увидел, что Док разделся, зашел в воду и бредет навстречу, осторожно ступая больной ногой. Вода добралась до его груди, когда Гарри доплыл и встал рядом, упираясь ногами в твердое песчаное дно. Док смотрел очень внимательно, солнце падало на его лицо, превращая непроницаемо-черные глаза в карие, с золотистыми точками, и снова стали заметны несколько светлых веснушек на переносице. Гарри поскорее, чтобы не дать окончательно себя смутить, шагнул еще ближе и, как тогда, под душем, положил ему руки на плечи. И точно так же руки дрожали. Он медленно, настороженно, каждый миг ожидая отпора, прильнул, проведя ладонями дальше и чувствуя острые лопатки. Касаться голой кожи было странно, прохладная вода делала ощущения острее.
— Ты холодный, как рыба, — пробормотал Док, не отстраняясь, а наоборот, притягивая еще ближе.
— А ты нагретый, как из печки, — сказал Гарри и мысленно выругал себя: нашел уместное сравнение. Но Док не обратил на это никакого внимания, потому что, желая поскорее замять оплошность, Гарри решился поцеловать выпирающую ключицу, скользнул поцелуем выше, по теплому пульсирующему горлу, и замер. Док мокрой ладонью отвел с его лица прилипшие пряди, погладил по щеке. И приник губами к его губам.
Он целовал не как вчера — нежно и бережно, а по-настоящему: жадно, очень чувственно, словно решил больше не осторожничать, перестал бояться за потревоженную невинность. Гарри отвечал до тех пор, пока не закончилось дыхание. Вода спрятала их, раскрепостила, и он изо всех сил вдавливался в Дока, чувствуя чужое податливое тело, чужой твердый член, терся о него пахом, пытаясь острее ощутить каждое прикосновение. Поцелуй прервался, и Гарри открытым ртом ткнулся в шею, тяжело дыша и не замечая, что впивается в нее, как изголодавшийся вампир. Док схватился за его ягодицы, стиснул их, вжимая его в себя, несколько раз сильно вздрогнул — и Гарри, почувствовав кожей бедер его горячее семя, вскрикнул и тоже дернулся, теряя дно под ногами и трепыхаясь, пока сладкая судорога бесконечно долго выкручивала тело.
Но вот Док выпустил его, они одновременно погрузились в воду, вынырнули, и, отплевываясь, молча двинулись к берегу, бурно разгоняя воду коленями. Молча вылезли на раскаленный песок, молча оделись. Лишь тогда Гарри взял Дока за руку, как давно мечтал, а тот в ответ притянул к себе и обнял. Легкий ветерок холодил голову, высушивая волосы.
— Давай перекусим, — сказал Гарри. — Я взял с собой кое-что. Ты же не откажешься?
— Не откажусь. Я страшно голоден.
— Пойдем к стогу, там тень, — предложил он, стараясь не показать, как растроган согласием.
Они устроились под боком крайнего стожка. Сено пахло сильно и пряно, но вот Гарри достал из сумки большой сверток, и возникли новые запахи, такие, что слюнки текли.
— Здесь домашняя колбаса, Дора достала на рынке, — перечислял Гарри, разворачивая еду. — Хлеб, жареная курица, помидоры. Ешь!
Он впервые видел, как ест Док: жует так, что за ушами трещит, причмокивает, широко кусает и неприкрыто наслаждается. У Гарри стоял ком в горле, и он все подсовывал Доку свою долю.
Они разговаривали — сначала неловко, словно испытывая и нащупывая границы, но уже скоро свободно и легко. В основном, конечно, болтал Гарри, счастливый оттого, что Док его слушает. Обсудили лекарственные травы, фантастические романы, потом Гарри заговорил об Эгельшенке, и Док, конечно же, его вспомнил. Беззаботный летний день, безлюдное место, а главное, то, что случилось на озере, словно сняли оковы с истинной натуры Северуса Снапе. Он говорил не так много, но все больше раскрывался, и Гарри поражался: как он мог считать, что Док угрюмый, нелюдимый тип? Когда-то давно он боялся, что всегда будет чувствовать себя перед Северусом Снапе малолетним необразованным идиотом, но сейчас начисто забыл об этом: с ним было удивительно просто. Это вовсе не отменяло изощренного ума, трудного характера, принципиальности, но Гарри разом понял и принял все это.
Полностью забыться им, конечно, не дали. Когда, насытившись, оба откинулись на стог позади себя, знакомо завыло в небе. Приближались самолеты.
Гарри вскочил, вглядываясь в небо, но без очков увидел лишь темные силуэты над горизонтом.
— Это наши, посмотри, как низко идут. Иди-ка сюда, не торчи там, — позвал Док, глубже ввинчиваясь в сено. Гарри нырнул к нему, вместе они разворошили стог, заползли в него и тесно прижались друг к другу. Самолеты проходили над лугами, по траве проносились их тени. Они надвигались, словно стая драконов, несли с собой страх и тревогу. Гарри обнял Дока, уперся подбородком в плечо.
— Почему мы прячемся? — спросил он, перекрикивая грохот. — Разве они опасны?
— Чем черт не шутит, — неприязненно ответил Док. — Какой-нибудь пилот, напичканный метамфетамином, захочет поразвлечься. А мы для них очень удобная цель — как на ладони.
— Своих?! — поразился Гарри, не веря ушам.
— У Рейха этих «своих» целые лагеря, если ты забыл.
Самолеты прошли, а они все сидели. Док, наверное, рад был отдохнуть, а Гарри глубоко задумался, во что превратилась его родная страна и чем все может закончиться. Док тронул губами ухо:
— Я надеюсь, тебя никогда не обуревали патриотические порывы вроде желания отправиться на фронт?
— Не волнуйся, — улыбнулся он. — Я даже в Союз молодежи не стал вступать.
— Ты умница, Гарри, — серьезно проговорил Док. — Ты не можешь не понимать, что происходит.
— Я просто не думал, что зайдет так далеко, — пробормотал он. — И еще дядя… Вроде нормальный человек, а что творится в лагере…
Он замолчал. Док гладил большим пальцем его скулу там, где когда-то цвел кровоподтек от пощечины, и смотрел сочувственно. Тогда Гарри и рассказал о Дудли и его несчастной Хелене.
Док был потрясен:
— Бедняга. Что же он не попросил отца?
— Что ты! Дядя бы его из дома выгнал. Влюбиться в лагерную шлюху — это же позор.
— Мда. В этом выборе никто не волен. Ну, а ты? Влюблялся в девушек?
— О, ну… по-настоящему ни разу…
— Германика?
— Да ну, нет. Просто друзья. Я вообще с девушками… не очень.
— А с юношами?
— Да тоже, в общем, — и он мельком вспомнил о Драко Шлимме. — А ты?
— А я, мой дорогой Гарри, как говорится, играю за обе команды.
— Значит, ты в девушек влюбляешься? — нервно спросил он. — В каких-нибудь красавиц вроде Беллы Лестранг?
— Далась тебе эта Белла, — удивился Док. — Ты, оказывается, ревнивец?
— Я ужасно мнительный, знаешь… Всегда подозреваю самое плохое. Когда случился побег, чуть с ума не сошел, представлял, что тебя схватили. Я тебе житья не дам, лучше избавься от меня здесь и сейчас, пока никто не видит.
— Обязательно так и сделаю. Закопаю в этом стоге, — прошептал Док, притягивая его ближе. В тесноте среди разворошенного сена Гарри практически упал на него, целуя разгоряченное лицо, горло, ямку между ключицами, пока Док не перевернул его, придавливая сверху, и не перехватил инициативу.
— Ты совсем юный, Гарри, — шептал между поцелуями, — ты неопытен, правда?
— Да, — простонал он в его рот и захлебнулся чужим жарким дыханием.
— А сам? Что-нибудь сам?
— Пытался… ох… но я не…
— Не надо смущаться, — шепот Дока опалял кожу и звучал жутко соблазнительно. — Онанизм это нормально, даже полезно… Расскажи мне.
— Я… Ну, я делал это в душе тысячу раз. Как все. — Гарри начал рассказывать и понял, что ему ничуть не стыдно, что это самое обычное дело — признаваться Доку в том, чем обычно делиться не принято. — В постели перед сном тоже. Стащил у Дудли непристойную открытку и представлял, что… — тут он замолчал.
— Что ты представлял, Гарри? — шептал Док и покусывал мочку уха. — Говори все.
— Что на ней я и ты, — выпалил он тоже шепотом и закрыл глаза. — Только я тебя еще не знал, просто слышал имя.
— Вот как! Что же именно… ты… представлял?
Но Гарри замолчал, сосредоточившись на прикосновениях Дока. А тот уже не ждал ответа — целовал все жестче, быстрее, вдруг оторвался от шеи Гарри, резко задрал на нем рубашку и прижался горячим лицом к груди. Он спускался поцелуями все ниже, вот ребра, живот, а вот пояс — Док рванул застежку, и не успел Гарри опомниться, как он приподнял его, сдернул шорты вместе с бельем и обхватил член. Гарри с трудом дышал, не сводя глаз с его ладони, и чувствовал — еще секунда, и он просто взорвется. Но, оказывается, бывает еще более непереносимо: Док склонился и дотронулся до головки губами. Гарри вскрикнул, задохнулся и, как только ощутил горячее влажное касание языка, рывком выгнулся назад и не сдержал всхлип. Губы разжались, член выскользнул и тотчас стал толчками выбрасывать семя, забрызгивая и живот, и шорты, и руку Дока. Какой позор, хорошо, хоть в рот не попал.
— Прости! — Гарри сел и в ужасном смятении не знал, за что хвататься.
Док навис над ним и заставил снова откинуться назад.
— За что ты извиняешься, глупый? — очень мягко спросил он, проводя губами по его раскрытым губам. Гарри в ответ смущенно обнял за шею. — Мне нравится в тебе все, даже твоя… несдержанность.
— А сам гнал меня, с первого же дня.
— Я пытался сопротивляться, — прошептал Док, касаясь губами переносицы. — Но не смог.
Он подобрал скомканную «Дер Штурмер», в которую была завернута еда, и помог вытереть семя с голой кожи и со штанов. Смял газету в ком и усмехнулся:
— Теперь на ней невиданное смешение ароматов.
Они вылезли из стога, поправили его, как могли, и двинулись через луг обратно. Пока было можно, Гарри все дотрагивался до ладони Дока, и тот сжимал пальцы в ответ. Войдя в городок, они зашагали рядом, время от времени задевая друг друга локтями, и это тоже было здорово.
На одной из улиц пришлось распрощаться, и нельзя было даже обняться напоследок, потому что из любого окна их могли увидеть. Док посмотрел долгим взглядом, чуть улыбнулся и пошел направо. Гарри проследил за исчезающей вдали темной фигурой, потом побрел домой, в деталях вспоминая все, что случилось сегодня. Вряд ли впереди их ждет безоблачное счастье, но этот день он сохранит в душе навсегда, чтобы возвращаться в него снова и снова.

***


Дудли нашел его в сарае, куда он зашел за велосипедным насосом.
— Хей! Ну, что я тебе говорил?! — От неожиданности Гарри едва не треснулся головой о нависающую полку. — Нокаут в финале на пятнадцатой секунде! Кайзер — бог!
— Давно вернулись?
— Только что. Вот, еще даже не переоделся. С тебя три марки.
— Да с чего бы это?
— Ты проиграл пари. Я говорил про нокаут — я выиграл. Гони деньги.
— Эй, — выглянув из сарая, крикнул Гарри в спину Дудли. — Я с тобой не спорил!
— Ничего не знаю, — донеслось от дома, — плати. Ох, как жрать хочется, когда там ужин?
Гарри вздохнул. Ну вот и настала та минута, когда нужно все сказать. И лучше раньше, чем позже, потому что через полчаса Дудли уже переоденется, улизнет в лагерь и все узнает сам. Этого Гарри допустить не мог, брата было жалко.
В штанах, с голым торсом, тот стоял перед зеркалом и придирчиво водил пальцами по щекам.
— Небритый. Да и черт с ним. Пойду, а то опоздаю, поужинаю потом.
Дудли широко и мечтательно улыбнулся отражению брата и взялся за рубашку.
— Постой. У меня плохие новости.
Дудли замер, всматриваясь в его лицо. Гарри набрал в легкие побольше воздуха. Нужно решиться, Док же говорил, что он ни в коем случае не трус.
— Хелена умерла.
— Что?!
— Погибла. Прости. Мы пытались спасти. Не вышло. — Все-таки говорить об этом было слишком трудно, слова не шли.
— Идиот, что ты несешь?! Иди в жопу! Я тебе не верю, ты псих! — Дудли метнулся к двери, дернул за ручку, вернулся, схватил с кровати рубашку. Хлопнула дверь, Гарри остался один. На столе рядом с подписанной знаменитым боксером перчаткой стояла подарочная коробочка, и Гарри открыл ее. Кольцо. Похоже на обручальное.
Дудли вернулся через полтора часа. Влетел в комнату Гарри и схватил его за майку.
— Повтори еще раз, что ты сказал?!
— Погибла... Прости, это правда.
— Нет, другое. Про то, что не смогли спасти!
— Мы старались. Док сделал все, что мог, но осколки кости в печени и…
— Заткнись! — заорал вдруг Дудли. — Не смогли?! Значит, она погибла из-за вас! Ты — тупица и урод твой хромой, лекаришки безрукие, вот вы кто! — Дудли с силой толкнул Гарри на кровать — так, что тот стукнулся затылком об изголовье. — Не спасли!
— Мы пытались!
— Не спасли… — неверяще повторил Дудли и, закрыв лицо руками, опустился рядом. Глухо забормотал: — Как же так? Почему так? Девки сказали, ее застрелили. Почему ее? Гарри, почему? За что?
Он спрашивал, не дожидался ответа, спрашивал снова и всхлипывал, не отрывая ладоней от лица. Гарри неловко потрепал по плечу, понял, что брат больше не лезет драться, и обнял. Так они и сидели, не отвечая на теткин стук в дверь и на зов дяди, до самой темноты.
Следующий рабочий день выдался смутный: Док постоянно был занят с пациентами, и Биккель наседал на него с бесконечными вопросами, а после обеда и вовсе вызвали в здание администрации — кому-то стало плохо, и велели позвать именно Снапе. Гарри, казалось, сто часов подряд слонялся по мебдлоку, хватаясь то за одно, то за другое дело, лишь изредка встречаясь с Доком, который взглядывал на него с печальной нежностью. В пять часов Гарри, улучив момент, молча сунул ему сверток с бутербродами, незаметно погладил большим пальцем запястье под тканью рукава халата и ушел, чтобы побыть где-нибудь в одиночестве. У него болела голова после почти бессонной ночи — Дудли был настолько убит горем, что будто перестал узнавать домашних, отмахнулся от отца, рявкнул на мать, а потом все сидел на койке и раскачивался, глядя в одну точку, и Гарри был рядом. Но добился лишь того, что брат пообещал убить Краббе и Гойле, после чего лег и натянул одеяло до макушки.
Как назло, сегодня медблок кишел народом — врачами, медицинскими сестрами, бесконечно приходящими с улицы зэками. Уединиться не получалось. Гарри физически ощущал, как в воздухе веет тревожностью и нервозностью. Стараясь понять, где сейчас его Северус, он брел по длинному коридору, заглядывая во все двери и не находя. Наконец дошел до последнего помещения, кладовой. Там нос к носу столкнулся с медсестрой, чьего имени не помнил. Но она его знала:
— Герр Поттер! Вот удача, что вы подошли! Если не заняты, отнесите это в шестой блок в первую палату. А то мне еще шприцы кипятить, а время поджимает.
Гарри машинально принял стопку простыней.
— Кому там? — спросил он, вздыхая: тащиться в далекий шестой блок не хотелось, хотелось поискать Дока в борделе — уж наверное он пошел именно туда.
— Да кто будет. Там парень лежит, ходит под себя, никакого белья не напасешься.
Мельком удивившись, что в лагере возятся с таким проблемным пациентом, он поволок простыни по коридору обратно, потом через двор и несколько переулков. Шестой блок стоял в отдалении от общего комплекса, и бывать там еще не приходилось.
В первой палате была занята одна койка. Гарри положил стопку простыней на табурет и хотел было уйти, как вдруг, бросив напоследок взгляд на лежащего в чистой рубашке зэка, узнал Вульфа — постаревшего, с неопрятной седой щетиной.
Не веря глазам, подошел. Вульф лежал на спине, закинув голову так, что шея с торчащим кадыком неестественно выгнулась. Голова его была забинтована, причем бинт охватывал и правый глаз. Травму он, что ли, получил? Гарри подкрался еще ближе, стараясь встать так, чтобы Вульф его не заметил. И вдруг понял, что в этом нет нужды. Открытым глазом тот смотрел перед собой, и, похоже, ничего не видел. Рот был неприятно приоткрыт, и среди высохших добела губ беспрестанно шевелился кончик языка, словно Вульф каждую секунду проверял на прочность передние зубы. На лице застыло ненормальное выражение доброй озабоченности. А еще от койки ощутимо несло мочой.
Чувствуя тяжелое беспокойство, Гарри передумал таиться, переступил так, чтобы оказаться перед ним, и позвал:
— Герр Вульф? Что с вами?
Как ни странно, тот услышал и даже отреагировал — вытянул руку. Гарри неуверенно пожал кончики ледяных пальцев и вздрогнул, когда тот с неожиданной силой вцепился в него.
— Забери! — приказал он свистящим шепотом и, что самое страшное, смотрел единственным глазом вовсе не на Гарри, а куда-то вверх. — Забери! Забери!!!
Гарри вырвался, попятился и натолкнулся на кого-то спиной. Его обошел зэк-санитар с эмалированной «уткой».
— Вам бы лучше уйти, — буркнул он и обратился к Вульфу, который, уронив руку, безучастно таращился вверх и жутковато улыбался. — Эй! Слышишь? Давай, поворачивайся, а то опять сейчас все обоссышь!
— Что с ним случилось? — спросил Гарри дрожащим голосом и тут же поправился: — Немедленно отвечай!
— Мозги ему вырезали, вот он и пускает слюни.
— Мозги?! Кто?!
«Реддле начал свой кошмарный эксперимент, — подумал он в ужасе. — Не может быть!»
— Известно кто, ваши, доктора. Вылечили от содомии. Был швуль — стал овощ.
Гарри выскочил из палаты и рванул прочь из страшного шестого блока.
Через две минуты он, запыхавшись, влетел в пуфф и бросился в медкабинет. Слава Богу, Док был там — стоял у шкафа с инструментами и сверялся с длинным списком. Гарри захлопнул дверь, подскочил к нему, повернувшемуся на шум, обхватил и прижался, уткнувшись носом в шею.
Док, шурша бумагой, обнял за плечи и увлек за ширму, закрывающую их от дверей. Прошептал на ухо:
— Где ты бегаешь?
— Это ты где бегаешь? Я тебя везде искал.
— Много работы, ты же знаешь.
— Ты женский доктор. Почему везде нужен именно ты? — несколько истерично выдал Гарри.
— Потому что я лучший! Посмотри, кто здесь работает. Одни надутые болваны, неспособные отличить правую долю печени от левой. Столько званий, регалий, патентов, а что они могут? Вот и бегут, чуть какая нештатная ситуация, ко мне.
Док, похоже, был не прочь поговорить о себе, и в другой день Гарри бы охотно послушал, но сейчас мог только цепляться за него и прижиматься все сильнее. Док почувствовал это:
— Да что с тобой, Гарри?
— Там Вульф! Я его видел, — путаясь в словах и продолжая цепко держать его, наконец ответил тот.
— Где?
— Шестой блок, первая палата. Он ничего не соображает, заговаривается. С ним что-то сделали!
— Я знаю, знаю, успокойся. — Док отложил бумаги и обнял крепче.
— Знаешь?
— Да. Удалили лобную долю. Уже давно, дней десять назад. К сожалению, прогноз не слишком благоприятен.
— Что ты говоришь такое?! «Неблагоприятен»! Он же овощ, труп ходячий. Точнее, даже не ходячий.
— Так, подожди тут. — Док отошел к шкафу, позвенел склянками и вернулся, держа наполненную мензурку. — Выпей, тебе надо успокоиться, ты слишком возбужден.
— Это что?
— Напиток богов, это тебе любой здесь подтвердит. Разведенный спирт, не бойся, — добавил он, видя, как Гарри подозрительно нюхает мензурку. — Пей, и спокойно поговорим. А закуси вот этим. — Док развернул его же бутерброды.
И, пока Гарри откашливался, снова обнял.
— Ну вот, сейчас станет легче. Стресс иногда нужно снимать, а без стрессов в нашей работе не обходится, увы. Испугался Вульфа?
Док ласково гладил спину и так осторожно прижимался чуть колючей щекой к щеке Гарри, что тот не обиделся на детский вопрос.
— Просто неожиданно. Почему с ним так поступили? Он же даже к девушкам ходил. Кто его так? И за что?
— Ни за что. Он сам пришел и сказал, что готов. От добровольца никто не откажется.
— Зачем? Неужели не знал, чем это закончится?
— Догадывался, я думаю. Но после случая с побегом без Шварца он совсем сник, помаялся и пошел соглашаться.
Гарри отстранился от Дока и заглянул в глаза:
— Но Шварц говорил, что Вульф к тебе неравнодушен, а получается… что же получается, он в него втрескался?
— Что за выражения — «втрескался»? И почему ты все меряешь любовью? Мне кажется, он считал Шварца приятелем. Не другом, конечно, но не посторонним. Хотя, узнай об этом сам Шварц, он бы плевался дальше, чем видел.
— Что за выражения такие — «плевался дальше, чем видел», герр доктор? — хихикнул Гарри. Он чувствовал, как разлившееся в желудке тепло разбегается по венам, делая ноги ватными, а мысли туманными и приятными.
— Захмелел? — догадался Док. — Ну, не беда, у меня есть отличная антипохмельная микстура. Но это потом, а пока постой со мной еще вот так.
— Просто я никогда не пил такое крепкое. Шампанское обычно, а еще Дудли как-то раз спер у дяди коньяк, и мы с ним напились, как два придурка. Нам тогда влетело-о-о…
Док крепче прижал к себе Гарри, и он нежился в объятиях, чувствуя, как тот трогает губами шею и как собственный член утыкается в чужое бедро. Но это было совсем не стыдно. А вовсе наоборот: пусть чувствует, как возбуждает.
— Ничего-то ты не пробовал, — бормотал Док между поцелуями. — Это хорошо. Мне это нравится. Как бы я хотел, чтобы твой первый раз был со мной. Не знаю, как и когда, но если бы только так случилось… Тебе бы понравилось, я бы постарался.
Док оторвался от шеи и, гладя по лицу, смотрел жадно и безумно. «Его заводит, что я девственник», — мелькнула мысль. Оказывается, то, что Гарри считал недостатком, способно возбуждать настолько, чтобы смотреть голодным взглядом, хватать за задницу и притираться членом к члену.
И тут сквозь желание, возбуждение и пьяную легкость пробилась тревожная и очень назойливая мысль. Гарри не знал точно, нужно ли и можно ли говорить об этом, но очень хотелось.
Он отодвинулся, продолжая крепко держать Дока за рукава.
— Северус, мне бы, наверное, не понравилось. Я забыл сказать — я же пробовал.
— С кем?!
— Ни с кем, сам.
Стараясь держаться спокойно, но все-таки теряя слова и краснея, Гарри рассказал про давний эксперимент с презервативом и пальцами.
— В общем, это было неприятно, и мне не понравилось и вряд ли когда-нибудь понравится, — выпалил он напоследок, закрыв глаза, потому что Док смотрел очень уж пристально и как-то слишком профессионально.
— Ты просто все делал неправильно, — хриплым шепотом начал тот, запуская пальцы в волосы Гарри и поглаживая виски. — Если бы ты знал, как надо, то все бы получилось. Это приятно. Только нужно медленно, осторожно и очень не-е-ежно. — Последние слова Док простонал, уткнувшись в макушку, и Гарри, чуть не кончив от одних только звуков голоса, решился:
— Покажи, как надо. Покажи сейчас, здесь. Пожалуйста! Мы будем тихо, сюда не зайдут. Клянусь, я буду молчать. Хочу, чтобы ты это сделал.
Представив, как он спускает перед Доком штаны и подставляет задницу, а тот просовывает туда пальцы, Гарри чуть не всхлипнул, но вспомнил, что обещал абсолютную тишину. Он опустил руку между телами и сжал через штаны твердый член Дока. Тот вздрогнул:
— Нет, это очень опасно.
— Пожалуйста. Уже вечер, сюда не придут. Мы услышим шаги. — Гарри говорил, а сам гладил и сжимал член Дока, слышал его частое дыхание и понимал — если не прекратить, тот кончит, не успев снять штаны. И мысль, что такое с ним мог сделать он, Гарри, пьянила и кружила голову не хуже спирта. — Это же быстро. У меня всегда все очень быстро. Зачем я это сказал? Хочешь, еще в чем-нибудь признаюсь?
Док усмехнулся, убрал его руку и оглянулся. Гарри проследил за взглядом и остолбенел: Док смотрел на гинекологическое кресло, и мысль о том, что нужно будет туда взобраться и раскинуть ноги, как девушка, страшно смутила.
— А можно как-нибудь по-другому? Давай, я просто наклонюсь.— Какое счастье, что алкоголь и адреналин еще не выветрились, и Гарри мог так просто обсуждать, в какой позе сейчас случится секс. В обычной обстановке он и представить себе такого не мог.
— Да, милый мой, оставим кресло для другого раза, — бормотал Док, обшаривая взглядом кабинет, — а то ты свалишься с него и наделаешь шума.
И Гарри с восторгом понял, что Док уже согласился.
— Марш на кушетку! И ты обещал вести себя очень тихо.
Гарри шагнул к кушетке и уставился на проштампованную простыню. Док передвинул ширму и загородил их от двери.
— Ложись, — одними губами прошептал он. Гарри лег на спину, а Док отошел к шкафу и вернулся, растирая что-то между пальцев надетой на правую руку перчатки.
— Так, молодец. Теперь расстегни ремень и спусти брюки до колен. Трусы тоже.
От этих едва слышных команд, от напряженной тишины, от предвкушения чего-то странного, небывалого, в ушах Гарри шумело так, что он бы едва услышал приближающиеся шаги, как обещал. Но Док был сосредоточен, и Гарри, скользнув взглядом, заметил, что эрекция у него спала. Это было немного обидно, но долго раздумывать Док не дал:
— Согни ноги в коленях.
Гарри сделал, как было сказано: нащупал стопами края кушетки и замер. На секунду ему показалось, что Док сейчас кинется на него, так дико и голодно он смотрел. Гарри и сам представил эту картину. Раздвинув ноги, он сейчас показывал все. Задницу, промежность, яйца, возбужденный, лежащий на животе член. И стыдно не было ни капли — пусть смотрит, ему можно. А тот наклонился и погладил член.
— Красиво. Ты очень красивый и очень нежный мальчик. Я не сделаю тебе больно, не бойся.
Гарри и забыл, что может быть больно. Конечно нет, с Доком не может.
— А теперь повернись на бок, к стене, и подтяни ноги. Я накрою тебя. — На голые ноги и поясницу прохладно опустилась простыня. — Если кто-то войдет, скажу, что тебе нехорошо, и ты отлеживаешься после укола.
Эти слова прозвучали так буднично и строго, что Гарри нервно хихикнул, но тут же тихо охнул и замер. Он почувствовал, как внутри него оказался палец.
— Не напрягайся, расслабься. Еще. — Док гладил спину свободной рукой и не шевелил пальцем до тех пор, пока Гарри не выполнил команду. Как только он это сделал, то почувствовал, что палец скользит и движется внутри него, гладит, надавливает. Это было странно: и похоже на то, что он делал себе сам, и по-другому. Ласково и не больно. Гарри подтянул колени выше, крепче прижав член к животу. Док все гладил внутри и снаружи, проводил ладонью по сжатым бедрам, по бокам. Между животом и ногами стало влажно. Это был не обычный оргазм, какое-то другое долгое приятное ощущение. Гарри тихо застонал, и тут же его рот закрыла ладонь Дока.
— Ты обещал молча, — с укором прошептал он на ухо, и дальше в тишине слышалось только тяжелое дыхание обоих и шорох ткани.
Палец проникал глубже, трогал и надавливал сильнее, и на Гарри уже накатывало предчувствие оргазма. Чтобы точно не вскрикнуть, он крепче прижал ладонь Дока ко рту и вот так, целуя и кусая ее, кончил. Этот непохожий на все предыдущие оргазм длился так долго, что Гарри успел почувствовать, как палец выскользнул, как Док бережно одернул ему задранную на спине рубашку. А он все не мог выпрямить ноги и подтянуть штаны. Так и лежал, вздрагивая и жмурясь, пока Док сам не развернул его на спину. На простыне появилось мокрое пятно.
— А говорил — не понравится, — улыбнулся Док, сдернул простыню и начал бережно вытирать его.
— С ума сойти, я чуть не умер, — признался Гарри и потянулся, чтобы одеться. Руки дрожали. Док сам аккуратно натянул белье и брюки, застегнул ремень.
— Ну все, вставай. Мы только что выяснили, что ты в полном порядке. Молодой здоровый организм совершенно правильно реагирует на…
— Подожди, а как же ты? — Гарри поднялся, не обращая внимания на легкое головокружение, и дотронулся до члена Дока. Тот не стал сопротивляться: уперся рукой в стену перед собой, закрыл глаза, часто дышал и двигал бедрами в такт движениям руки. Потом Гарри, так же, как раньше Док, стирал простыней его сперму, брызнувшую на руку и на кушетку, и возвращал любезность, подтягивая резинку полосатых штанов.
После они долго молча стояли за ширмой, обнимая и целуя друг друга. И только когда крашеное окно потемнело, и за ним послышались шаги идущих на ужин, Гарри выскользнул за дверь и, стараясь выбирать безлюдные боковые дорожки, направился к воротам.


Глава 19


Одиноко сидя в палате, Гарри и хотел бы вызывать в памяти исключительно те чудесные события, но не мог. Во-первых, было слишком больно, потому что вместе со счастливыми воспоминаниями накатывало острое чувство потери. Во-вторых, обстановка располагала совсем к другим мыслям, и куда чаще вспоминался, например, несчастный Вульф. Тем более у Гарри, как вскоре выяснилось, были все шансы повторить его ужасную участь.
Спустя две недели апоморфиновой терапии его начало тошнить при виде любых черноволосых худых мужчин. Хорошо хоть, их не так много попадалось среди персонала и других пациентов. Последних он видел во время киносеансов и на прогулках — правда, прогуливаться разрешалось только по выделенным дорожкам, и наблюдать Гарри мог лишь издали. В поле зрения попадали пятеро. То были молодые парни вроде него самого. Несчастливчики, угодившие в силки правосудия…
В один из дней прогулку перенесли с утра на вечер из-за сильной метели — декабрь выдался нетипично снежный для Баварии. Снегопад улегся, и в синеющих сумерках Гарри бродил вдоль ряда запорошенных елок, еще раз убеждаясь, что укрыться среди веток было бы просто, а вот калиток в ограде не наблюдалось — разве что с другой стороны здания. Да как туда попадешь… Он зашел в темную беседку, обвитую сухими плетьми винограда, и сел на мерзлую лавку. Прислушался: приближались голоса, потом захрустел снег под шагами.
— А где комендантский племянник? — спросили вдруг прямо за виноградными плетьми, и Гарри сильно вздрогнул и прижал обе руки к груди: голос, этот голос…
— Только что гулял здесь, наверное, пошел в корпус. Холодно. — Это был Марк Нейр.
— Как его успехи? Трудный пациент? — спрашивал собеседник. Гарри зажал себе рот.
— Да, сказать по правде. Пока лечение оплачивается, делаем что можем. Шлюх вот еще не пробовали. Но после Нового года будет отправка безнадежных в лагерь, недавно вышел приказ Гиммлера об ограничении курса лечения. И если он провалит тесты, поедет тоже.
Гарри замер. Он не особенно поверил словам дяди о Заксенхаузе, а тот, получается, говорил серьезно.
— Повторный курс у вас теперь, значит, не предусмотрен?
— С безнадежными никто возиться не станет, у государства хватает других забот. Пусть решает Бруммер.
— Кстати, он собирался в Инсбрук на чей-то юбилей?
— Уже отбыл. Так что в субботу все по расписанию.
— Не волнуйся, буду вовремя.
Голоса стихли, а Гарри так и сидел, сжавшись, — и вовсе не от холода. Похоже, слуховые галлюцинации все-таки его навещают, немудрено — с такими препаратами. Теперь он знает свои перспективы. Выбор один другого хуже: лагерь, фронт, лоботомия. Неужели это он был так счастлив всего три месяца назад?

***


Счастье переливалось теплом, грело и будоражило. Док был везде: в воспоминаниях, снах, вечерних фантазиях. Гарри бежал в магазин и слышал знакомые шаги рядом, открывал учебники и тетради — и Док возникал на соседнем стуле. В тот день, когда ему с теткой пришлось снова торопиться в школьное убежище, Гарри только и думал о том, успел ли Док спуститься в подвал или снова помчался спасать кого-то.
Он витал в облаках целых два дня и был спущен на землю однажды вечером, когда увидел у калитки Джерлинд. Стыдно сказать, но Гарри совсем забыл и ее саму, и объятия, и признания посреди улицы. А увидел — и вспомнил, и это было не очень-то приятно.
— Привет, Гарри! Рада тебя видеть, — Джерлинд заправила рыжую прядь за ухо, покусала губы и бойко затараторила: — У меня недавно был день рождения, мы как раз ехали в поезде, и команда меня поздравила. Собираюсь отметить его со всеми в воскресенье. Приглашаю тебя и Дудли к нам домой к шести вечера. Буду очень-очень рада видеть! Придете? — требовательно добавила она.
— Придем, — неожиданно для себя в тон ей ответил Гарри. — Да, конечно. Я передам Дудли.
Он протиснулся в калитку и постарался искренне улыбнуться. Джерлинд отчего-то смутилась, снова заправила волосы за ухо.
— Ну, я пойду. Буду ждать, не опаздывай. В смысле — не опаздывайте.
Гарри поднимался на второй этаж и очень надеялся, что Дудли не откажется. Но не угадал.
— Я сказал — никаких ваших тупых вечеринок!
Гарри смотрел, как он в мокрой майке и шортах бешено скачет вокруг «груши», как пот течет в глаза, и совершенно не узнавал брата. Он только сейчас заметил, что тот коротко постригся и избавился от дурацкой челки. Майка и шорты свободно болтались на нем, и казалось, что Дудли заметно похудел. Гарри даже не мог сказать, спускался ли тот в столовую в последние дни, так сильно был занят своей любовью.
— Но Джерлинд ждет. — Он хотел добавить, что там наверняка будут Милли и Пэнси, возможно, Миртл и Астория, но посмотрел в прищуренные злые глаза и понял, что об этом лучше молчать.
— Мне плевать на твою Джерлинд, — Дудли остановился и вытер рукой лоб. — Мне срать на всех, понимаешь?
— Понимаю. Ладно, продолжай, извини, что отвлек, — Гарри уже толкнул дверь позади себя, когда заметил на кровати раскрытую книгу, заложенную голубой атласной лентой.
Поймав предостерегающий взгляд, он проглотил вопрос и вышел, а за дверью снова послышались удары.
Как долго он будет ее забывать? И забудет ли когда-нибудь вообще? Вот он, Гарри, никогда не забудет Дока. И тут же радость сменилась тоскливым страхом, как случалось с ним теперь всегда, стоило подумать о будущем.
Оставшись без поддержки, он заколебался, идти ли ему вообще на эту ненужную вечеринку. Потом вспомнил, что там, наверное, будет Германика, и с ней можно перекинуться словечком об общем деле, будет Рональд, который, если что, приструнит сестру, и отправился за подарком.
Он долго стоял у прилавка, совершенно запутавшись в заколках, духах и украшениях, и в итоге вышел из магазина с бумажным свертком, в котором лежали коричневый строгий ежедневник с металлическими уголками и закладкой и коробка конфет.
Подарок Джерлинд не понравился. Гарри понял это сразу, как только она его развернула, — покрутила ежедневник, натянуто улыбнулась, но тут же спохватилась и коснулась щеки мягкими губами:
— Проходи. Ты без Дудли? Почти все уже собрались. Сейчас родители уедут, повеселимся.
— Куда-то это они на ночь глядя?
— В Мюнхен, к Перси. Я их убедила, что мы не разнесем дом. Поможешь мне присмотреть за этим?
Гарри неопределенно пожал плечами — ни за чем присматривать он не хотел.
— Ну, теперь именинница счастлива, пришли все, кого она так ждала, — раздался сверху насмешливый голос. На площадке второго этажа стоял Драко в обнимку с Пэнси, а чуть в глубине Гарри разглядел Мульцибера и Гойле.
Джерлинд вспыхнула, схватила ежедневник и убежала в кухню.
— Давай, Гарри, поднимайся к нам. Только осторожнее на лестнице, она шатается.
Пэнси засмеялась, прижалась к Драко и что-то зашептала ему на ухо. Тот ловко выкрутился из объятий, сделал шаг навстречу Гарри и протянул руку:
— Рад видеть. Забавный дом у этих Уизерлей, сплошная нелепость. Здесь есть третий этаж, и там знаешь что? Кладовая с резиновыми сапогами! Наверное, это всем нам, когда решим спуститься в огород.
Драко смеялся и то ли пожимал руку, то ли тянул к себе. Когда Гарри поднялся, то попал в объятия Миллисент, а Гойле похлопал по плечу. В две маленькие комнатушки набились почти все знакомые. Хмурый Краббе выбирал пластинку, Герман Лангботтом что-то рассказывал Миртл, которая слушала его с плаксивым выражением. На столе одной из комнат стоял огромный букет и пах сильно и сладко.
— Полсотни роз. Я подумал, должна же милашка Уизерль хотя бы на свое совершеннолетие получить приличный букет, — Драко снова возник рядом и хотел что-то добавить, но тут же был утянут кем-то из девушек в другую комнату.
— Милли, Пэнси, Миртл! Может, вы спуститесь и поможете нам на кухне? — раздался снизу требовательный голос Германики.
— Не-а! — хором ответили те и одновременно прыснули.
— О, предки сейчас свалят, — подал голос Нотт, выглядывая в окно. Гарри глянул тоже. Герр и фрау Уизерль стояли возле автомобиля и что-то говорили Джерлинд. Она послушно кивала, а потом махала вслед, пока автомобиль не скрылся за поворотом.
— Ну все, теперь можно нормально расслабиться, — высказал кто-то общую мысль, и все расслабились: вытащили на задний двор под навес столы, заставили их закусками и бутылками, включили радио.
Как только заиграла музыка, во дворе кто-то громко и тоскливо завыл так, что Гарри на секунду подумал, это Нагини, как тогда у Шлиммов.
— Это наш Упырь, не бойтесь! — объясняла Джерлинд, перекрикивая шум, — Рон, уведи его!
Большую серую дворнягу заперли в сарае, и вечеринка пошла своим чередом. Вино и шампанское выпили быстро. На вопрос Джерлинд, не принести ли тыквенный сок, Драко поморщился, уточнил, где тут у них телефон, и вошел в дом.
— Никакого сока, сейчас все будет, — пообещал он, вернувшись.
Пока ждали обещанное, девчонки смахнули крошки со стола, а Рональд вытащил «настолки», но дело не пошло, и оживились все только тогда, когда у ворот просигналил гудок.
Под столом появился ящик «Купферберга», разговоры и смех стали громче, а музыка веселее. Компания разбилась на парочки, и Гарри натыкался на них в доме и во дворе. Герман увел Миртл в огород под предлогом показа прекрасного редкого вида горошка, и даже громкое ржание вслед его не остановило. Пэнси упорхнула от Драко к Нотту, и он остался за столом, развалившись на стуле. Милли кружила в танце с Мульцибером. Рональд не отходил от Германики. Гарри увидел, как Полина Дорфшульц забежала в дом вместе с Гойле, и больше они не показывались. Неприкаянный Краббе подпирал фонарный столб без фонаря, зачем-то вкопанный посреди сада.
— Что это с ним такое? — Гарри кивнул в его сторону. — Как в воду опущенный.
— Ты не знаешь? — Драко закинул ногу на ногу и сел удобнее. — Награда нашла героя. Обергруппенфюрера Краббе перебрасывают в Польшу по приказу Реддле. Поляки, дрянная еда и партизаны в лесах. Уже не сходишь на охоту, как здесь. — Он тихо засмеялся. — Гойле тоже уезжают, но Грегор держится.
— Ты сегодня без Астории? — Гарри решил не показывать, как рад новости про Польшу, и сменил тему. От шампанского не становилось весело, как он надеялся, только все больше хотелось к Доку или, на крайний случай, домой, а оттуда все равно в лагерь, к нему.
— Конечно без. Она не участвует в таких… ммм… мероприятиях.
— Тогда почему ты здесь?
— Здесь много тех, кого я рад видеть. А Уизерль приятно, что сам Шлимм посетил их уютное жилище. Как они его называют — Нора? Ну-ну, — Драко окинул взглядом странный, узкий и высокий дом. — Ты уже гулял по огороду? Если нет, я тебя приглашаю.
Гарри огляделся. Он не заметил, как наступили сумерки. Здесь, под навесом, горели лампы, отчего сад и огород тонули в темноте. В деревьях шумел ветер, все разбрелись — в доме слышались шум и голоса. В сарае подвывал и скребся Упырь.
Драко смотрел пристально и очень серьезно, и Гарри вдруг безотчетно захотелось отказаться от прогулки и очутиться подальше от него, исчезнуть с праздника. Но краем глаза заметил пробирающуюся к нему между стульев именинницу и выбрал из двух зол меньшее:
— Согласен. Надо пройтись.
Он быстро вскочил и шагнул из-под навеса, но все-таки успел заметить полные обиды глаза Джерлинд.
Они молча брели между деревьев и кустов, Гарри слышал стрекот сверчков и дыхание Драко рядом. Он то и дело касался руки, или Гарри сам задевал его руку — было не разобрать.
— Я буду рад увидеть тебя в Мюнхене осенью, — неожиданно сказал Драко.
Гарри запнулся на ровном месте. Отчего-то, возможно, от шампанского, соображать было трудно. Искренне ответить «я тоже» он не смог, а достойный, но нейтральный ответ никак не приходил в голову. Драко тем временем продолжал:
— Ты рано или поздно уедешь туда учиться, я буду бывать у родителей, почему бы нам иногда не встречаться, как считаешь?
И снова, как и раньше, казалось, Драко не говорил ничего особенного, но чувствовалось, что это не просто дружеская болтовня, что все сложнее. Он не боялся предлагать то же самое, что сейчас происходило у Гарри с Доком, и с этим нужно было что-то делать. Сейчас даже не нужно отказывать, просто дать понять, что Драко все неправильно понял.
— В каком смысле встречаться? — Гарри наконец взглянул на профиль справа. И тут Драко остановился и прижал его, не успевшего отреагировать, к стволу.
— Перестань делать вид, что не понимаешь. Я же все вижу. Как ты бегаешь от рыжей. Как смотришь на всех парней и на меня в том числе. Ты что думаешь, я слепой? Может, ты просто боишься, а я нет. И сам тебе предлагаю… попробовать… встречаться.
Драко замолчал и наклонился так близко, что Гарри показалось — сейчас поцелует. Поэтому он выкрутился из захвата, отступил на грядку и резко — даже слишком — ответил:
— Все не так, Драко. Ты ошибаешься, я не бегаю ни от кого, а Уизерль мне просто не нравится. Ты придумал чушь. Ничего такого я никогда… Не надо нам встречаться в Мюнхене.
И замолчал, не зная, что еще добавить для убедительности. Но этого и не потребовалось.
— Ну, раз так… извини, я ошибся.
Драко сунул руки в карманы и зашагал к дому, и, судя по хрусту, шел он не разбирая дороги. Гарри постоял, переживая то, что сейчас случилось, и медленно пошел следом. Силуэт Драко растаял в темноте, а от дома послышались шум и крики. Что-то происходило — судя по выкрикам, совсем не праздничное, и Гарри сначала прибавил шаг, а потом, когда увидел свалку под садовым фонарем, побежал.
Торопился он не зря: на земле лежал, закрывшись руками, Винцент Краббе, а неизвестно как оказавшийся в саду Уизерлей Дудли остервенело пинал его и, судя по окровавленным кулакам, сначала разбил ему лицо.
— Прекрати, Дурслер! Чокнутый придурок, отойди от него! Кто-нибудь, ну что вы стоите, пусть он перестанет! — перекрикивая друг друга, все толпились под фонарем, но подойти к озверевшему Дудли не решались.
Один Гарри знал, в чем дело, и не сомневался: Дудли убьет Винцента, запинает до смерти, и взывать к его сочувствию и здравому смыслу бесполезно.
Из дома выбежала растрепанная Джерлинд, за ней следом выскочил Нотт.
— Гарри, сделай что-нибудь. Он же твой брат! — подскочила она к нему. Германика, закрыв ладонями рот, с ужасом смотрела на избиение. И это подтолкнуло действовать. Начал Гарри с того же, что и все. Крикнул:
— Дудли, хватит.
Тот лишь коротко взглянул на Гарри, наклонился, приподнял Краббе и снова врезал по лицу. Стало страшно.
— Придурок, остановись. Ты его убьешь. Тебя посадят. Даже далеко ходить не надо, лагерь рядом. — Еще один удар.
Дудли ничего не видел и не слышал. Он ударил снова, но тут Гарри вспомнил книгу и ленту между страниц, подскочил к брату и вцепился в рукав рубашки. От Дудли крепко пахло дядиным коньяком.
— Ты забыл, что она говорила про мордобой? Что не приемлет такого, презирает драчунов. Ей бы не понравилось, Дудли. Очнись! Если плевать на маму с отцом, про нее-то помни. Остановись, Большой Дэ, пойдем домой!
Гарри угадал. Дудли замер с занесенным над Краббе кулаком, потом оттолкнул его и с силой провел окровавленной рукой по своему лицу, оставляя красные полосы. В таком диком, страшном виде он медленно огляделся, словно только что понял, где он и кто вокруг.
— Домой, да. Надо домой, — медленно сказал он фонарю, развернулся и, словно сомнамбула, побрел к калитке.
— Кто такая «она», Гарри? — услышал он голос Джерлинд, ничего не ответил и догнал Дудли уже за воротами.
— Пойдем вместе, — тронул он его, но тут же убрал руку. Дудли размазывал по лицу то ли кровь Краббе, то ли свои слезы.
— Да пошли вы все на хуй! — крикнул он, оттолкнул Гарри и бросился бежать по дороге ведущей не к дому, а к лесу.
— Гарри, стой! Да что происходит? — его догнала Германика. Следом топал Рональд. — Что с твоим братом? Он побежал в лес?
— Кажется, в лес, — проигнорировав все вопросы кроме последнего, ответил Гарри, — попробую поискать его.
— Мы пойдем с тобой, — заявила Германика. — Уже ночь, одного мы тебя не отпустим. Да, Рональд?
— Конечно! — поддакнул тот, оглядываясь на дом. — Если нужно, то само собой.
— Естественно, нужно!
— Тихо. Тогда идем молча и слушаем, — остановил их Гарри, и они пошли к лесу, вслушиваясь и вглядываясь в темноту.
Гарри боялся, что приятели вновь спросят о странном поведении брата, но разговор пошел о другом.
— Послушай, — начал Рональд. — Тебе совсем не нравится Джерлинд? Она-то, похоже, от тебя без ума.
— Совсем.
— А кто нравится?
— Да никто! — ответил Гарри. — Мне сейчас вообще не до девчонок.
Размытый образ Дока проплыл перед глазами — светлое, белое лицо с ехидно прищуренными черными глазами… Некрасивое, но такое родное. Можно ли скучать сильнее...
— Дьявол! — приглушенно вскрикнул вдруг Рон и с треском то ли повалился, то ли бросился в кусты.
Остановились.
— Что с тобой? — спросила Германика. — Споткнулся?
— Я мордой в паутину влип, — страдальчески отозвался тот откуда-то снизу. — Черт, сейчас встану. Ну и пакость! Он еще и пробежал по мне. Бр-р-р! Гарри, стряхни с меня его, вдруг он где-нибудь на голове. Паук, я имею в виду.
Рон кое-как встал, Гарри нашарил рукой его голову и несколько раз провел рукой по волосам и плечам.
— Да нет никого, успокойся.
— Бояться надо людей, а не пауков.
— Германика, мы знаем, что ты очень смелая, но в этом лесу полно не только пауков, но и змей и прочей хреновины. Так что давайте осторожнее. Надо было хоть фонарик прихватить.
— Рон, а ты, между прочим, можешь вернуться домой.
— Нет уж!
Гарри, почти не слушая перепалку, забирался все глубже в чащу. Черт, лес и впрямь был неуютный — под ногами неровный косогор со скользкой каменной крошкой, кругом колючие кусты, а кроны деревьев так тесно смыкаются над головой, что закрывают лунный свет. И паутина между стволами.
— Не знаю, как насчет змей, — бормотала Германика. — Тьфу ты, все время липнет на лицо. Гарри, подожди, а то потеряемся… Но я здесь тоже живу всю жизнь и знаю, что в этом лесу водятся медведи, волки, кабаны…
— … упыри, вурдалаки, — подхватил Рональд, оправившись от ужаса после встречи с пауком. — Сколопендры, скорпионы, анаконды…
— Какие упыри — такие, как твоя собака?
Дудли и след простыл. Гарри наконец решил покричать и открыл было рот, но тут же поперхнулся: Германика толкнула его под локоть.
— Молчи!
— Почему? — шепотом удивился он.
— Здесь могут ходить патрули, — ответил Рональд. — Мне отец говорил. Решат, что мы беглые заключенные, и пристрелят.
— Бред какой-то, — пожал Гарри плечами. А черт их знает. Док тоже говорил, что в этой войне порой не разбирают, свои или чужие.
Они медленно пробирались по узкой тропинке, то и дело натыкаясь на ветки и уже не очень понимая, в какой стороне остался город. Наверное, нужно вниз, но косогор шел наискосок, и было непонятно, где спускаться. Во мраке лишь по хрусту сучков под ногами и дыханию Гарри знал, что Рон и Германика рядом. Лес полнился ночными звуками — что-то щелкало, словно в отдалении бродил человек или зверь, далеко ухала сова, шуршал ветер в листве.
Спустя полчаса стало ясно, что они все же заблудились. Город, так или иначе, внизу, но где тот низ?
— Вон там огни, — тихонько рассуждала Германика. — Значит, город…
— Слишком мало света, — перебил ее Гарри. — Думаю, это дом Шлиммов на горе. Смотри, и огни как будто выше нас.
— Стойте! — задушенным голосом просипел Рон. Они встали как вкопанные. — Вон там… что? — В слабо струящемся сквозь ветви лунном свете было видно, что он показывает вправо.
Гарри вгляделся — как будто что-то застыло среди пустоты между стволами причудливым силуэтом. Сгорбленный человек? По телу пробежали мурашки, даже волоски на руках и ногах, кажется, поднялись дыбом.
— Это коряга, — неуверенно проговорил он. — Хотя…
— Может, привидение? — сказал Рон вроде бы шутя, но голос выдал его страх.
— Привидения светлые и просвечивают, — ответил Гарри, — а это…
И оборвал себя на полуслове, потому что уловил краем уха голоса и хруст сучков. Метрах в ста от них кто-то шел. Он схватил Германику и Рона за руки, заехав кому-то из них локтем по ребрам, и шикнул.
Они замерли.
Далеко блеснул и метнулся по стволам луч фонарика. Все громче слышались голоса, и уже понятно было, что идут двое. Гарри осторожно потянул Германику и Рона в заросли. Незнакомцы приближались, теперь было слышно каждое слово.
— Не люблю гладкоствольные ружья, — говорил кто-то сипло. — «Зауэр» еще куда ни шло, остальные барахло. Эх, давно я сам не охотился. Этой осенью оленей много будет…
— За оленем обязательно сходим. И мне пора ружье менять, — отозвался его собеседник, и Гарри помертвел. Пойти ночью в лес и напороться там на самого Реддле — вот что самое страшное, куда там вурдалакам и призракам! Если с ним волчица, она обязательно учует их. И тогда…
— Загляните к Олливандеру, — советовал его спутник.
— У него ассортимент неважный. У меня в Мюнхене свой оружейник, Грегорович. Обещал мне чудо-ружье, уникального механизма и персональной сборки.
— Сейчас мелкие фирмы процветают, — говорил сиплый. — «Хюбнер», например. У меня штуцер такой, что бьет зайцу в глаз.
— Вот им и воспользуйся, Шрамме. В глаз необязательно, прострели голову. Поохотишься наконец.
Гарри понял, кто второй, — то был здешний егерь, устраивающий в сезон охотничьи выезды для чинов СС: дядя однажды показал им с Дудли его в городе. Неприятный тип с бегающим взглядом и непомерно длинными ногтями.
Собеседники проходили мимо в каких-то пяти шагах. Гарри благословил про себя темноту и непролазность чащи. Рядом друзья дышали так бесшумно, словно исчезли.
— Почему бы просто не прикончить его в печи, как остальных? — спросил Шрамме.
— Не получается, он совершенно незаменим, без него все лягут и помрут, — ответил Реддле.
— Кому нужен специалист по блядским пиздам? — хмыкнул Шрамме, и Гарри словно по голове врезали. Они говорили о Доке! Рядом еле слышно пискнула Германика и сразу же, видимо, зажала себе рот.
— Бляди блядьми, но он лечит и печень штабного курьера Цайгенгана, и простатит Дурслера, и Кауфлер со своим геморроем на него молится.
— Так и вы на него ставили, герр штандартенфюрер?
— Он хирург от Бога, но дурак и теперь уже скорее опасен для моих планов, чем полезен, — жестко ответил Реддле, — а я не привык рисковать даже в мелочах. Несчастный случай во время охоты, и никто не будет устраивать дознание ради заключенного.
— Охота сейчас не разрешена. Мы ж поэтому ночью силки на корм вашей Нагини ставим…
— Я знаю, болван! Я хотел сказать, во время профилактического отстрела барсуков. Их и в самом деле много развелось, в лагере постоянные набеги на кухню. Обрати внимание!
Голоса уже удалялись, и что на это ответил егерь, Гарри не разобрал. Его трясло, и он сжал зубы, чтобы не стучали.
Еще минут пять они не двигались, чтобы не выдать себя. Наконец Рон первым выбрался из кустов на тропинку, бормоча ругательства.
— Гарри, — шептала Германика. — Ты понял...?
— Я побегу в лагерь, предупрежу, — сказал тот дрожащим голосом и откашлялся. — Он вечно таскается по лесу, и если что — даже убежать не сможет со своим коленом. Его даже придурки из компании Шлимма однажды чуть не утопили.
— Беги, конечно!
Гарри чувствовал отчаяние. Если за дело взялся сам Реддле, Доку несдобровать. Что толку предупреждать? Бесправный заключенный все равно не может обеспечить себе безопасность. И он, Гарри, ничем не поможет — Реддле достанет Дока, достанет их обоих. Что делать? Что?!
Побег? Док ведь не захочет… Значит, надо убедить его. Упасть перед ним на колени, умолять, угрожать, шантажировать! Что угодно!
— Я пошел, — сказал Гарри, загнав панику глубоко внутрь, и попытался сообразить, в какой стороне лагерь. Кажется, надо двигаться в обратную сторону. — Пока доберусь, рассветет, скажу, что пришел ассистировать при утренней операции; охране все равно, пропустит.
— Дома тебя не ждут? — спросил Рон.
— Нет, подумают, я остался у вас. Я всегда на всякий случай говорю, что ухожу с ночевкой.
— Ладно, дуй в лагерь. Я провожу Германику.
— Что ты будешь делать, Гарри? — спросила та. — Тебе… вам понадобится помощь.
Он знал, о чем она.
— Пока не представляю, честно. Я посоветуюсь с Се… со Снапе. Но спасибо! Все, пока.
Гарри сначала пытался бежать, но во мраке это было невозможно, ветки грозили выколоть глаза. Тогда он сбавил ход, пошел пешком. Все равно ворота отпирают не раньше полпятого. Путаясь в густой траве и хватаясь за деревья, он обдумывал, что скажет Доку, какими словами будет убеждать, что побег — единственный способ спасти жизнь. Свою и его, Гарри… Потому что без Дока ему ничего не нужно.
Он шел по наитию, почти не ориентируясь, но судьба хранила его — вскоре лес закончился, и Гарри выскочил на дорогу. На бледном рассветном небе догорали последние звезды. Он бежал, глядя под ноги, и, когда случайно поднял голову, увидел едва заметный росчерк в небе. От неожиданности Гарри споткнулся — это не сигнальная ракета, а самая настоящая падающая звезда, и он мог бы загадать для Дока свободу и безопасность, но не успел! Просмотрел все на свете, считая шаги до лагеря. Гарри с силой зло пнул подвернувшийся камешек и побежал дальше.
Когда он примчался к лагерным воротам, оттуда выводили колонну зэков, работающих в первую смену на красильной фабрике. Гарри пропустил людей и зашел на территорию. Знакомый охранник махнул в знак приветствия и стал закрывать тяжелые створки. Гарри, не оглядываясь, побежал вдоль бараков. Он так спешил, боясь не застать Дока, что несколько раз поскользнулся на грязной дорожке и едва не пропахал ее носом.
С размаху отворив дверь барака, в котором жил Док, Гарри заскочил внутрь и наконец притормозил. В сереньком рассветном освещении картина открылась самая мирная: колышущиеся от сквозняка самодельные занавески на окне, застеленные койки и сопящий на нижней Док. Он лежал на боку, натянув до волос одеяло и сложив руки под щекой, как учила спать маленького Гарри тетка Петра. Несколько мгновений он с нежностью смотрел на спящего, потом очнулся, подскочил и рухнул на колени рядом с койкой. Вцепился в плечо Дока и осторожно потряс.
— Пожар? — невнятно отозвался тот и, не открывая глаз, скорчил недовольную мину.
— Северус! Проснись, пожалуйста!

Глава 20


Док моментально сел, лохматый, сонный и, щурясь, уставился на него. Одеяло сползло, открыв костлявые плечи и тонкую шею с острым кадыком.
— Гарри? Что случилось?!
Он попытался сказать, но не смог вымолвить ни слова и молча уткнулся Доку в голую тощую грудь. Конечно, то была нервная реакция на пережитый стресс и ужас перед Реддле, он понимал — и ничего не мог поделать, цеплялся и вдыхал знакомый запах мыла, лекарств и затхлой постели.
Док с усилием оторвал его от себя и заглянул в лицо. Затем вынудил встать с колен и усадил на койку рядом с собой.
— Доведешь меня однажды до инфаркта, — сообщил он.
Гарри несколько раз глубоко вздохнул и справился-таки с собой.
— Прости. У меня важное сообщение.
— Такое важное, что ты прибежал среди ночи? Ну говори, — Док обнял за плечи, серьезно глядя на него. Не отрывая взгляда, Гарри, как мог, четко и коротко рассказал о подслушанном разговоре. Он говорил, а глаза Дока все сильнее мрачнели, в них вспыхивал опасный огонь.
— Подавится, — буркнул он, как только Гарри замолчал.
— Ты что, не понимаешь? — с отчаянием простонал тот. Так и знал, что с Доком не договориться.
— Тише, не волнуйся. Хорошо, я не пойду через лес. Я вообще в ближайшие дни не собирался…
— Если б только лес! Реддле может все. Вообще все! Войдет сюда и сам застрелит тебя.
— Что ты предлагаешь? — рассердился Док. — Спрятаться под нары?
— Может, мне подсыпать чего-нибудь тете или Дудли, чтобы дядя тебя прикомандировал к нашему дому? Дай мне какое-нибудь безвредное средство.
— Ты и на такое способен? Вот не знал.
— Безвредное! — разъярился он. — Не передергивай.
— Успокойся…
— Я спокоен! — крикнул Гарри и тут же закусил губу. Справился с собой и продолжил: — Тебе вообще все равно, да? Может, ты уже все в жизни повидал и испытал, я не знаю. Я только знаю, что ты не имеешь права решать за себя одного… если с тобой случится… это… то мне… я тогда как буду? — через силу закончил он.
Док больно стиснул его плечи и встряхнул так, что у Гарри стукнули зубы.
— Я не могу ручаться за собственную жизнь, — процедил он прямо в лицо, — а ты хочешь навязать мне ответственность еще и за твою?!
Гарри молчал, безуспешно сглатывая ком. Проглотил и сказал упрямо и твердо:
— Я не отдам тебя Реддле. Вообще никому. Понял? Ты мой! Отпусти, я пойду и сам все решу.
— Что ты собрался делать?
— Спасать твою шкуру.
— И как именно?
— Придумаю! Отпусти! — он дернул плечами, но Док сжал еще крепче и вдруг притянул к себе. Гарри прижался разгоряченным лицом к его лицу, чувствуя щекой колкость утренней щетины, перевел дыхание и вновь заговорил:
— Послушай, есть же выход. Надо просто исчезнуть. Я помогу тебе… мы поможем, ты знаешь, есть люди… Тебе не придется одному прятаться по лесам.
Он говорил, понимая, что все это — опять не те слова, что доводы не работают, Док не слушает, не воспринимает их, и заводился все сильнее от его молчания, начал злиться, сбиваться и наконец запнулся и умолк. Док смотрел на него нечитаемым взглядом.
— Ну что ты молчишь? — не выдержал Гарри. — Гипнотизируешь? Мысли узнать пытаешься? Я и так тебе все рассказываю. Боже, что ты за человек! Будь я проклят, что связался с тобой. Ну что нам делать?
Не зная, не понимая, как поступить, он снова дернулся, чтобы освободиться, но Док вдруг качнулся вперед и прижался губами к его крепко сжатым губам. Миг — и те раскрылись под мягким нажимом, и Гарри ощутил его горький со сна вкус. Док целовал горло, лицо, глаза, сперва нежно, осторожно, потом настойчиво, жадно, до тех пор, пока Гарри, все сильнее наваливаясь, не прижал его к матрасу. На ощупь стащил сползшее одеяло, неуклюже, чуть не свалившись с койки, залез на Дока, голого, теплого, и лег сверху. Док не сопротивлялся, откинулся на тощую подушку и прижимал к себе с такой силой, точно хотел впечатать навеки. Глаза его были полузакрыты, брови сошлись на переносице, над верхней губой дрожали капельки пота. Разведя в стороны колени, Гарри прильнул к нему, распластавшись, чувствуя низом живота и бедрами твердые кости и твердый член. Каждое движение стало жаркой вспышкой удовольствия, и он терся все яростнее, прогибаясь в пояснице, чтобы соприкасаться как можно теснее. Док отвечал сильными резкими толчками — и вдруг быстро расстегнул на нем штаны, сдернул вместе с трусами и сжал его член.
— Убери, — задыхаясь, пробормотал Гарри в приоткрытые губы, елозя коленями. — Убери руку…
— Хочешь ртом? — прошептал Док.
— Нет, — Гарри откинул его ладонь и прижался так крепко, что оба члена оказались сдавлены между их голых животов. Разгоряченная кожа к коже — податливые мышцы, щекочущие волоски и жесткие кромки ногтей на впивающихся в ягодицы пальцах.
Док сжимал и с силой, ритмично вдавливал его в себя, и впервые Гарри захотелось узнать, каково было бы почувствовать этот распаленный твердый член с раскрытой головкой глубоко в себе. Одна только мысль об этом заставила задрожать и сильнее выгнуться — и тотчас Док резко дернул его на себя, одновременно проникая пальцами между ягодиц, Гарри вскрикнул — и обоих с минуту корежило в судороге оргазма. Они кончили почти одновременно, задыхаясь, мыча, и в изнеможении свалились на койку, обняв друг друга. Все было в вязких теплых потеках — постель, их животы и бедра. Запах спермы смешивался с острым запахом пота.
Гарри приподнялся, вглядываясь в обессиленное лицо с зажмуренными глазами.
— Северус…
— Что же ты творишь со мной, а? — спросил тот, не открывая глаз.
Гарри не нашелся с ответом и молча уткнулся в голую, влажную от пота грудь. В ней неистово билось сердце: казалось, тонкие ребра и кожа не преграда ему — выпрыгнет. Гарри прижался губами, успокаивая, потому что знал, что умеет и имеет на это право. И в этот миг, несмотря ни на что, был абсолютно счастлив.
Наконец он слез, вытер живот и член краем простыни и принялся натягивать трусы и брюки. Док следил за ним непонятным взглядом.
— Скажи хоть что-нибудь, — вновь потребовал Гарри. — Ты против побега, я знаю. Тогда я… Я просто убью этого гада.
— Мой маленький героический спаситель, — улыбнулся Док. Встал, вытерся, скомкал простыню и швырнул ее на пол. Принялся надевать робу и штаны.
— Ты смеешься надо мной? Ведь все серьезно.
Док, застегивая пуговицы, пристально смотрел в его глаза.
— Ты забываешь, Гарри, где мы находимся — в каком месте, в каком государстве. Ты меряешь все обычными человеческими понятиями о справедливости, но здесь они не работают. Если ты пристрелишь Реддле, твоего дядю посадят, а тебя убьют без суда и следствия. Думаешь, мне нужно спасение такой ценой?
Гарри был сражен его логикой и не нашел ответа.
— Раз ты такой, — наконец гневно выдал он, — я буду постоянно рядом. Днем и ночью. При мне тебя не посмеют тронуть.
— Еще как посмеют, — вздохнул Док. — Твоя власть, распространяется, увы, только на меня. Хорошо, давай так. Я обещаю тебе до завтра все обдумать и принять решение. Я не могу вот так, сходу. Потерпи один день, ладно?
Гарри молчал, хмуро глядя перед собой. Док провел большим пальцем по его сжатым губам, отчего те расслабленно разомкнулись.
— Я никого в своей жизни не любил, — сказал он очень тихо. — И ты прав, это стоит… всего.
— Если вдруг тебя вызовут в город к какой-нибудь пациентке, — заговорил Гарри, стараясь унять разбушевавшееся сердце, — то ты…
— Ни шагу в лес, клянусь, — серьезно сказал Док.
С полминуты он смотрел в глаза, потом взял с табуретки полотенце и ушел в уборную, закрыв за собой дверь.

***


За что бы ни хватался Гарри в этот день — все валилось из рук. Он ронял вату, таблетки, один раз чуть не врезался в закрытую дверь. Ужасно хотелось спать, и даже казалось, что он отключается на короткие мгновения, стоило только остановиться и перестать думать об угрозах Реддле. Док бросал внимательные, быстрые взгляды, но молчал. Лишь после того как Гарри уронил шприцы с металлического подноса, неодобрительно покачал головой и позвал в кабинет. Порылся в столе и достал плитку шоколада.
— Вот, держи. Съешь здесь, иначе уснешь на ходу. — Подумал, оглянулся на дверь и быстро провел рукой по волосам Гарри: — Жуй и приходи в себя. Сейчас закончишь перевязку и сможешь отдохнуть. Скажу, что забираю тебя пересчитывать инструменты. Ну что ты смотришь? Ешь.
— Откуда это у тебя? — Гарри смотрел то на блестящую фольгу, то на Дока и, несмотря на все, что случилось с ним за последние бессонные сутки, улыбался. — Я не хочу отдыхать, я не устал.
Он подошел и неуверенно прижался щекой к халату. Но выпросить ласку не удалось, Док отстранился.
— Я вижу, как не устал, все роняешь. Да я и сам не в лучшей форме. Лег в два, а в пять ко мне ворвался какой-то мальчишка, что-то требовал, приставал. Не знаешь такого? А шоколад мне сунула фрау Розенштокк. Хотел отказаться, потом вспомнил тебя, и как в воду глядел — пригодилась.
Док говорил, а сам копался в шкафчике. Гарри смотрел на него, улыбался и жевал. Но когда тот наконец достал шприц и ампулу, поперхнулся и просипел сквозь кашель:
— Ты опять? Не надо! Может, тебе кофе найти? Я сбегаю к дяде, у него есть. Ну, или съешь сам этот шоколад.
Док глянул насмешливо и сочувственно:
— Шоколад и кофе не помогут. Помогли бы режим дня и в два раза меньшее количество работы. Поэтому лучше найди вату... и не смотри так. Твой дядя хочет меня видеть через полчаса, мне нужно быть адекватным.
Гарри понимал. И про работу, и про хроническое недосыпание: он сам не поспал одну ночь, и теперь голова пустая и гулкая, а Док живет и работает в таких условиях постоянно. Тот закатал рукав, и Гарри отщипнул вату.
— Вот так, хорошо.
Шприц полетел в пустой поддон, Док зажал поданную вату и опустился на стул. Гарри сел напротив и смотрел, как он с силой растирает лицо ладонями. Дотронулся до его волос, но не успел отдернуть руку, как Док отнял ладони от покрасневшего лица и схватил за запястье.
И так они замерли оба — сидя друг против друга за столом, на котором в поддоне валялись шприц и обрывок фольги. Гарри видел воспаленные глаза, спутанные волосы, порез от бритвы на подбородке, край робы, торчащий из-под халата, и знал, что этот человек — его счастье, его судьба, его настоящая и единственная любовь. Если нужно, он проведет жизнь с ним за «колючкой», здесь, в медблоке. Пусть так, только бы рядом, вместе. Его нужно защитить, уберечь от Реддле, от охраны, от Шлимма с Краббе, от злых собак и злых людей.
Сейчас, сию минуту, нужно сказать об этом, потому что потом снова будет работа, операции, переклички, забор и лес между ними…
— Я люблю тебя.
Получилось хрипло и тихо. Наверное, зря сказал — ну что за глупость такая пришла в голову? Гарри дернул руку из захвата, но Док только крепче сжал ее, поднес к лицу и вдруг прижался губами к раскрытой ладони. Гарри чувствовал горячие губы и язык, и внутри все переворачивалось от нежности и тоски. От невозможности. От несбыточности.
Док оторвался от ладони, поцеловал запястье и прижал к щеке. Глаза у него странно блестели.
— Ты не представляешь, Гарри… ты мой мальчик, родной мой… ты мне такое сказал… знаешь, я ведь тоже… понял, что тоже...
Док вдруг зажмурился и замолчал.
«Заговаривается», — подумал Гарри и вспомнил, что в прошлый раз после инъекции тот был так же болтлив.
Док вдруг поднялся:
— Мне нужно умыться. Я сейчас буду в порядке, подожди меня. Вернусь, и поговорим. Мне тоже нужно тебе что-то сказать.
Коротко сжал руку Гарри и вышел. Зашумела вода за стенкой. Шум стих, послышались шаги в коридоре, а потом, неожиданно, — голоса. С Доком разговаривал дядя. Гарри вскочил, подкрался к двери и прислушался.
— …Это срочно, Снапе.
— Я понимаю.
— Главное, побудьте с ней после столько, сколько нужно. Это же опасно, наверное?
— Думаю, я справлюсь.
— И все-таки побудьте до вечера. Или как лучше? Давайте, вы останетесь до тех пор, пока не убедитесь, что никаких последствий нет. Сутки, двое.
— Я думаю, столько не потребуется, герр комендант. До вечера достаточно.
— И все же я выпишу вам пропуск.
— Я все понял, не волнуйтесь.
— Да кто вам сказал, что я волнуюсь! — вдруг рявкнул дядя так, что Гарри тотчас понял — волнуется, еще как. И тише добавил: — Собирайтесь, я пока скажу, чтобы выписали пропуск. И не берите с собой… ассистентов.
Гарри отскочил к своему столу, и тут же в кабинет вошел Док. Он уже выглядел совсем обычно, бодро и подтянуто.
— Ну что, все подслушал? — Он усмехнулся, достал из-под стола старый коричневый саквояж. — Мне нужно в операционную, за инструментами.
— Ты куда, к тете Петре?
— Нет. К вашей Доре Тонкс.
— К Доре? Она заболела? — Гарри в последнее время не очень обращал внимание на то, что творится в доме, но, кажется, Дора была на месте. — А почему просит дядя? Можно мне с тобой?
Док захлопнул саквояж и начал снимать халат.
— Тебе со мной нельзя, справлюсь сам. А почему просит дядя? Возможно, потому, что это его тоже касается. — И добавил, видя растерянность Гарри: — Ты взрослый парень, догадайся сам.
И он догадался. Вспомнил, как дядя осторожно выходил из бельевой, слезы Доры, их ссору и требование денег. Все это было в начале лета, а сейчас конец августа, и дядя волнуется, а Доку нужны инструменты из операционной, и Гарри с ним нельзя...
— Ого! — сказал он и через секунду добавил: — Ничего себе!
Док переоделся, провел пятерней по волосам и, быстро наклонившись, дотронулся губами до его щеки:
— Ты все слышал. Работай спокойно, потом иди домой.
— Можно, я загляну туда, к вам? Ну, к тебе.
— Ни в коем случае. Иди домой, а я сам постараюсь заглянуть вечером или утром.
Гарри успел напоследок погладить его рукав, а потом Док дохромал до двери, толкнул ее, и он остался один.
Постоял, все еще чувствуя последнее прикосновение, но понял, что сейчас так и уснет стоя, встрепенулся, выгреб из поддона вату и шприц. Вату бросил в мусор, шприц кинул в стерилизатор и побрел к Биккелю.
Но Биккель куда-то подевался, старшая медсестра тоже отмахнулась от Гарри, поэтому он вернулся в кабинет, завел будильник Дока и свалился на кушетку. Проснулся, когда лучи солнца скользили уже по другой стене — настала пора собираться домой. От короткого глубокого сна слегка качало. Он вышел наружу, с удовольствием вдохнул свежий воздух и отправился в город, предвкушая, как сейчас снова рухнет на кровать, а потом к нему заглянет Док. На минутку, но и этого будет достаточно. И не забыть напомнить ему, чтобы не смел ходить через лес.
После сна страшно хотелось пить, и за улицу от дома Гарри, пересчитав в кармане мелочь, решил, что ему нужна бутылка холодного лимонада. Он толкнул дверь магазина и замер. Внутри, у полок с хлебом, стояла Дора и разговаривала с кухаркой Шлиммов. Заметили они друг друга одновременно:
— Дора!
— Гарри!
Дора извинилась, заторопилась к выходу и, задев прилавок с конфетами, выбежала на улицу следом.
— Гарри, ты не знаешь, где Док? Я ждала его днем, но он не пришел. Он что, еще в лагере?
— Как не пришел?!
— Вот так. Ждала до шести. Поспрашивала тут — сегодня никто его не видел.
Оказывается, тогда, в лесу с Реддле, было не страшно, страшно стало сейчас.
Паника и ужас захлестнули так, что Гарри больше не слышал Дору, не видел ничего вокруг. Он кинулся в одну сторону, в другую и помчался к дому, в единственное место, где, как ему казалось, можно что-то решить, придумать. А может, Док сейчас там?!
Дока не было. На кухне Гарри наткнулся на Дудли, тот жевал бутерброд и листал газету. Посмотрел с опаской, но, увидев брата, расслабился.
— Я думал, снова мать будет пилить за коньяк и за морду, — и потрогал кровоподтек на левой щеке.
— Док приходил? — не слушая, выпалил Гарри.
— Док? — удивился Дудли. — Что ему тут делать? А ты чего такой вздрюченный?
— Я… я его потерял! — выпалил Гарри, прежде чем подумал, но не успел пожалеть о том, что сказал лишнее, как Дудли отодвинул газету и встал.
— Что значит потерял? Он не в лагере?
В этих вопросах было столько сочувствия, удивления, настороженности и совсем не было насмешки, что Гарри не выдержал и рассказал. Про подслушанный разговор в ночном лесу, про то, что Док ушел в город еще днем, но так и не появился тут. Что Гарри понятия не имеет, что делать, но делать что-то нужно срочно, возможно, обратиться к дяде, пусть ищет, он ведь должен разыскивать своих заключенных. А сейчас он, Гарри, пойдет к Шрамме и не уйдет, пока тот не расскажет, было ли что-то в лесу: стрельба, или, может, поймали кого-то.
Опомнился Гарри, когда шел с Дудли по улице. Тот широко шагал, сосредоточенно нахмурившись и сунув руки в карманы штанов.
— Я знаю, где дом егеря, доведу тебя, — объяснил он, заметив удивленный взгляд. И ответил на незаданный вопрос: — Я хорошо отношусь к Доку, чтоб ты знал. Он много помогал… Хелене. И я помогу искать его.
Гарри только смог кивнуть, и, не сговариваясь, они бросились бегом вниз по улице. На громкий, долгий стук из-за двери выглянула девушка и сказала, что герр Шрамме уехал рано утром по делам и будет завтра.
Дверь захлопнулась. Гарри секунду пялился на нее, потом сбежал со ступенек.
— Я в лагерь. Может, он вернулся. А ты, если встретишь его, дай знать. Ну хоть позвони в медблок, ну хоть как-нибудь!
Но Дудли его удержал:
— Сдурел? Стемнеет скоро, куда тебе в лес одному? Бежим вместе. Дома все равно только мать ругается.
И они побежали сквозь лес вместе, потом пошли, потом снова помчались. Гарри казалось, что прошло часа два, но у ворот лагеря Дудли посмотрел на часы:
— Сорок минут. Мы быстро!
Гарри метался по лагерю, и его не оставляло чувство, что все это уже было: точно так же он бегал совсем недавно, когда на аппельплаце стояла виселица и у ворот стреляли. Сейчас виселица пустовала, не было слышно выстрелов. Чирикали воробьи, в стороне столовой слышались голоса. Но Док исчез. Гарри проверил медблок, пробежал по всем корпусам — никто не видел его с обеда. Сбегал в столовую, в барак, в бордель. У порога борделя Дудли становился.
— Иди сам, я подожду.
Дока не было и там.
— Я не знаю, где его еще искать. Где он может быть?
— Может, у отца?
Надежды на это почти не было, Гарри понимал, но стоять и ничего не делать было невозможно. Он кивнул, и они рванули в сторону администрации. На ступенях курили двое охранников.
— Второй отряд на уборку трупов, слышал, Франц?
— Угу, — буркнул второй и затянулся сигаретой. — Вы чего тут? — заметил он Гарри и Дудли.
— К коменданту, — ответил Дудли.
— Срочно, — добавил Гарри.
Первый узнал его и, наверное, догадался, кто рядом, поэтому ответил вполне мирно:
— Так он уже уехал, ребята. Дома ищите, — и снова повернулся к собеседнику: — Без респиратора, смотри, не сунься, вдруг не откачают.
— Да брось, три часа прошло. Уже можно.
Братья спустились со ступеней и даже прошли метров десять в молчании, когда до Гарри вдруг дошло:
— Какая уборка трупов?!
— И с респираторами, — добавил Дудли, и они одновременно повернули головы в ту сторону, где среди стен виделся угол здания без окон, с лестницей на крышу.
— О, нет! Нет, нет, нет! — говорить нормально не получалось, дышать тоже, от ужаса чуть не подкосились ноги, но Дудли, схватив Гарри за руку, не дал удариться в панику.
— Спокойно, сейчас проверим. Бежим!
Тяжелая металлическая дверь была приоткрыта, рядом маячил охранник. Он с интересом посмотрел на них, но промолчал. Гарри бросился к двери, но Дудли отдернул его:
— Сдурел? Там же газ. Или гранулы валяются
— Три часа прошло, уже все выветрилось, — забормотал Гарри. — Там должны быть вещи. Я пойду поищу. Ты не ходи, я сам. Проверю…
Это в самом деле оказалась раздевалка. Тусклые лампы освещали наваленные вдоль стен одинаковые робы. Гарри осторожно вошел. В стене напротив увидел еще одну приоткрытую дверь и беспомощно оглянулся на выход. Вдруг Док не там? Вдруг сейчас случится что-то, и станет понятно, что его внутри точно нет...
Пожалуйста, пожалуйста!
Сзади тихо подошел Дудли. Они стояли рядом, и сердце грохотало в голове так, что казалось, сейчас из ушей хлынет кровь. Дудли наклонился, рассматривая что-то на полу, а Гарри еще раз обвел взглядом кучи полосатых тряпок. Там были не только тряпки: он заметил металлическую миску, обрывок газеты, почему-то черенок от лопаты и аккуратно стоящий на скамье потрепанный коричневый саквояж.


Глава 21


Войти во вторую дверь ему не дал Дудли.
— Ты в своем уме? — повторил он. — Отравиться хочешь?
«Да какая разница?!» — чуть не закричал Гарри, но заставил себя ответить нормально:
— Что же делать? Если он там, если не забрать, они со…сожгут его, и я… нельзя так, понимаешь?
Он не надеялся ни на каплю понимания, но Дудли неожиданно угрюмо сказал:
— Да, я понимаю, — и решительно направился на выход, к охраннику.
Это был знакомый им Хуго Гец, похожий на хитру