Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 4183
автор: TandMfan
бета: Alves

Родная кровь

саммари: После наказания Лань Ванцзи долгое время остается без сознания.
Лань Сичэнь ухаживает за ним.
примечания: Пейринг Лань Сичэнь/Лань Ванцзи - односторонний; Лань Ванцзи/Вэй Усянь - фоновый.
предупреждения: UST; Кошмары; телесные наказания; невзаимные чувства; инцестуальные фантазии; рейтинг за кровь
В ту ночь ему снилось, что Ванцзи умер. Тело брата казалось невесомым, легким, как перышко. Белые одежды, белые полотнища — все вокруг невыносимо, ослепляюще белое. Лань Сичэнь видел кланяющихся ему адептов, но никого из них не узнавал. Он не узнавал и зал, по которому шел. Он осматривался, но вокруг не было ничего знакомого, кроме мертвого Ванцзи на его руках.

Лань Сичэнь уложил тело в белоснежный гроб.

Бескровное лицо Ванцзи словно высечено из лучшего нефрита. И луч солнца, пробивавшийся через резные створки окон, ложился мягко на сомкнутые веки и губы, не даря красок, а лишь подчеркивая матовую белизну холодной кожи.

До слуха доносились привычные звуки: шелест листьев, пение птиц в ветвях сливы, легкий перезвон колокольчиков, шепот адептов. И весь этот знакомый, обыденный шум казался неуместно живым. Ванцзи мертв, а вокруг не смолкает жизнь.

С белых цветов, которыми был богато украшен зал, ветром сорвало несколько лепестков, и они закружились в воздухе, будто танцуя, а потом медленно опустились в гроб. Сердце наполнилось невыносимой болью, словно в него воткнули раскаленный прут, выжигая все внутри.

Лань Сичэнь проснулся, задыхаясь, зарождающийся крик так и застыл на губах. Грудь все еще болела, будто сдавленная железным обручем. Ослепительно белый цвет из сна постепенно исчезал, уступая место темной ночи, разлившейся за окном. Лань Сичэнь узнал над собой потолок в покоях Башни Кои, расшитые золотом занавесы, обрамляющие кровать, широкое окно, за которым ярким пятном в черном небе висел сияющий диск луны. Очертания ветвей в его свете были похожи на обнаженные кости.

До самого рассвета он не мог больше уснуть. В тишине ночи иногда вдалеке у западных ворот звучал колокольчик.

***


Обитель встретила его тишиной и покоем, но если раньше он считал эту тишину благодатной и умиротворяющей, то сейчас она показалась ему мрачной и скорбной.
Лань Сичэнь умылся с дороги и принял доклад дежурного адепта. Тот долго и обстоятельно говорил о случившемся в Гусу за время его отсутствия, подробно рассказал о состоянии здоровья каждого раненого старейшины клана, но ни словом не обмолвился о Ванцзи.

И о свершившемся ранее наказании тоже. Будто это не имело никакого значения. Лань Сичэнь ощутил, как в душе зарождается странное, похожее на злость, чувство.

Он принял из рук адепта полотенце и, чуть помедлив, сам спросил о брате.

Адепт побледнел.

— Второй молодой господин у себя. Без сознания.

Лань Сичэнь сжал полотенце в руке так крепко, что захрустели костяшки.

— Он приходил в себя после... — голос дрогнул.

— Нет.

Раскаленный прут снова провернулся в сердце.

Лань Сичэнь несколько раз вдохнул глубоко, усмиряя взметнувшуюся волну гнева.

— Где я могу найти учителя Ланя?

— Учитель Лань с утра в храме предков. Он просил, чтобы вы посетили его, как сочтете возможным.

Дорога к храму петляла меж сосен. Путь, исхоженный годами, сейчас выглядел чужим, незнакомым. Он не был таким после возвращения из бегства, и, когда Лань Сичэнь с тяжелым сердцем осматривал сожженные дома и библиотеку, оплакивал павших при защите обители адептов, Облачные Глубины все равно оставались домом. Тем родным местом, в котором таилась сила и надежда на возрождение, местом, с которым он связан кровью и жизнью.

Величественные горы, покрытые густым лесом, все так же останавливали собой облака, ручей переливался и журчал, золотые карпы в запруде, лишь завидев тень Лань Сичэня, устремились следом за ним, ожидая угощения. Но он прошел мимо, не останавливаясь, не оглядываясь.

На площадке перед храмом он застыл и прикрыл глаза. Почему-то он решил, что на досках и камнях могла остаться кровь, и боялся ее увидеть.

Но ничего вокруг не напоминало о случившемся тут наказании.

Двери в храм были приоткрыты. Лань Сичэнь вошел, возжег палочки и в молчании опустился на колени рядом с дядей перед табличкой с именем отца.

Учитель Лань даже не повернул к нему головы.

Мысленно попросив прощения у предков за то, что говорить с ними он сейчас не готов, Лань Сичэнь несколько раз поклонился, поставил палочки, поднялся и вышел прочь.

Дядя оставался в храме еще какое-то время, Лань Сичэнь наблюдал за ним снаружи и заметил, как дрогнули и опустились безвольно его плечи после очередного поклона, как задрожали руки, когда он ставил палочки на подставку. Но из храма он вышел прежним — идеальным во всем, отрешенным от мирских сует, — и ничего в нем не выдавало ни волнения, ни скорби.

Они поприветствовали друг друга. Все слова, которые хотел сказать Лань Сичэнь, застыли, стоило ему лишь взглянуть на жесткое и непроницаемое лицо дяди.

— Я рад, что ты вернулся, — дядя заговорил первым. — Тогда назначим похороны на завтра.

— Похороны? — Лань Сичэнь похолодел, вспомнив белоснежный гроб и мертвое тело брата в своих руках.

— В той бойне мы потеряли людей, Сичэнь. Они нуждаются в упокоении, но провести ритуал без главы — это неуважение к их памяти. Мы ждали тебя… — Лань Цижэнь тяжело вздохнул, покачав головой, словно укоряя старшего племянника за задержку на совете. — Что вы решили в Ланьлине, будет ли осада?

Лань Сичэнь заметил, что они пошли по дорожке, ведущей к дому Ванцзи.

— Да, Цзинь Гуаншань настаивает на скорейшем объединении кланов против Вэй Усяня. Но дату похода пока не назначили, и это его очень тревожит. Он считает, что Вэй Усянь с каждым днем становится все сильнее и промедление приведет нас к еще большим жертвам.
— И он прав: этот человек должен быть уничтожен как можно скорее.

— Дядя, ты видел его. В том состоянии, в котором он был тогда... — Лань Сичэнь запнулся на мгновение. — Я сомневаюсь, что он еще жив. Пока Ванцзи передавал ему силы…

— Умолкни! — Лань Цижэнь резко остановился, его лицо мгновенно покраснело от гнева. — Никогда не смей вспоминать об этом.

Лань Сичэнь склонил голову, чувствуя себя учеником, осмелившимся перечить учителю.

— Я позволил тебе не присутствовать, но я очень надеюсь, что ты не решил, будто наказание не было справедливым.

Глаза дяди метали молнии, от звука его зычного голоса даже ветер, казалось, застыл в ветвях и воды ручья остановились. Лань Сичэнь закусил губу — правда рвалась наружу.

Но он сдержался и со всей покорностью спросил:

— Дядя позволит мне навестить брата?

Лицо Лань Цижэня скривилось, он свел руки за спиной — весь его вид выражал недовольство.

— Глава не должен спрашивать разрешения у скромного учителя.

Лань Сичэнь поклонился с улыбкой.

— Глава не смеет больше отнимать время учителя. — Он попрощался и направился к домику Ванцзи, поспешнее, чем было дозволено правилами.

***


В обычно светлом цзинши сейчас стоял полумрак: все окна были закрыты занавесями и ставнями. Воздух был сладковато-приторным, затхлым, комната Ванцзи напоминала тихий и мрачный склеп.

Лань Сичэнь чувствовал, как с каждым шагом ноги его наливаются тяжестью.

Ванцзи — обнаженный и ничем не прикрытый — ничком лежал на кровати. Спина его была сплошь кровавое месиво, края рваных ран почернели. Бледная рука безвольно свисала вниз, спутанные и грязные волосы почти полностью закрывали лицо, несколько длинных прядей прилипли к ранам.

Лань Сичэнь опустился на пол подле него, дрожащей рукой бережно отодвинул прядь волос с лица и обмер.

В его недавнем сне мертвое лицо Ванцзи сияло чистой, незамутненной белизной и оставалось таким же прекрасным, как и живое, а сейчас его вид вызывал ужас — он выглядел хуже покойника: серо-желтые, как воск, лоб, скулы и щеки, синеватые веки, запекшаяся на бледных губах кровь, слабое поверхностное дыхание.

Лань Сичэнь осторожно провел пальцем по его лбу, пламенеющему от жара, стер мелкие капли пота — у Ванцзи даже ресницы не дрогнули. Его сознание находилось где-то очень далеко, и Лань Сичэнь благодарил всех богов за эту милость.

Гнев в душе, чуть задавленный ранее, распустился с новой силой, к горлу подкатила тошнота. Лань Сичэнь коснулся бледной руки брата — пульс был едва ощутимым, а ци текла так медленно, что казалось, ее не было вовсе.

Ванцзи оставили тут умирать.

Глаза защипало от подступающих слез. Пошатываясь, Лань Сичэнь покинул цзинши и помчался к лекарям. Те, увидев его, затряслись от страха: настолько не похож был их глава на себя обычного, спокойного и улыбчивого. Получив необходимые лекарства, мази и травы, он распорядился наполнить бочку в цзинши теплой и свежей водой.

Раздвинул в цзинши все створки, открыл окна, впуская свет и свежий воздух, зажег несколько палочек благовоний.

Сначала он вымыл волосы Ванцзи, расчесал и заплел в тугую косу. Стер с его лица запекшуюся кровь, а потом до глубокой ночи промывал раны.

От прикосновения мокрой ткани они открылись, и смешанная с водой кровь тонкими струйками стекала с тела на кровать и пол. Лань Сичэнь сбился со счета, сколько раз он менял воду в тазу. Наконец раны очистились, и кровь перестала течь. Положив на бугрившуюся спину Ванцзи мазь, он передал ему своих сил — совсем немного, чтобы тот не проснулся раньше времени.

Дыхание Ванцзи стало глубже, жар отступил, но краски так и не вернулись на его восковое лицо. Лань Сичэнь потушил огни, прислонился затылком к кровати и так и заснул, сидя в мокрых грязных одеждах.

В этот раз ему приснилось, что он сам ранен и умирает на руках у Ванцзи. Тот, бледный и испуганный, баюкал его в своих объятиях, передавал силы и шептал на ухо, что любит и никогда не бросит, не оставит его. Сичэнь всмотрелся в его светлые глаза, но не нашел в них своего отражения. В глазах Ванцзи он увидел что-то черное и красное, в них тлело пламя Цишаня и рассыпались пеплом мертвецы с Погребальных холмов.

От каждого сорвавшегося с губ Ванцзи «люблю» сердце Лань Сичэня разрывалось на части. Он чувствовал, как дрожит Ванцзи, и его самого сотрясало от боли и рыданий. Он хотел, чтобы брат замолчал, и так же отчаянно хотел слышать его снова и снова.

Он проснулся в слезах. За окнами занимался рассвет, а Ванцзи так и не пришел в сознание. Осторожно приподняв его с кровати, Лань Сичэнь поменял грязные простыни на свежие и смазал раны, которые за ночь успели покрыться коркой.

***


В скорбных заботах нового дня Лань Сичэнь лишь пару раз выбрался в цзинши. Он поручил адептам убрать там, приставил лекаря, чтобы тот наблюдал за состоянием брата.

Лань Цижэнь ничего не сказал на это — его лицо так и застыло в маске печали и не выражало ни неприятия, ни одобрения.

Когда колокол возвестил отбой, Лань Сичэнь вновь был у постели Ванцзи. Он решил ночевать в цзинши, пока брат не придет в себя. Обработав раны и отдав немного сил, он прилег рядом. Поправил прядь его волос, заведя ее за ухо, провел кончиками пальцев по ровной брови, тонкой переносице, плотно сжатым губам. Брат не любил прикосновений — всегда отворачивался от ласки, а войдя в возраст, стал еще более замкнут. Лань Сичэнь помнил, что в детстве Ванцзи нравилось, когда мать гладила его по волосам, но больше никому и никогда он не позволял прикоснуться к себе. И сам не касался других.

Тем удивительнее было то, что Лань Сичэнь увидел тогда в пещере.

От прикосновения пальцев губы Ванцзи вдруг дрогнули и приоткрылись. Лань Сичэнь замер, но больше ничего не произошло, и он позволил себе снова погладить их, очертить ровный и еще чуть синеватый контур. Из-под сомкнутых век Ванцзи скатилась одна слеза — Лань Сичэнь проследил за ней: как она стекает по бледной щеке, поймал кончиком пальца маленькую каплю, и, не сдержавшись, попробовал ее на вкус. И вдруг понял, что впервые видит слезы Ванцзи.

Кошмары не оставили его и в эту ночь: он видел себя в цзинши, Ванцзи все так же ничком лежал на кровати, уткнувшись лбом в сомкнутые руки, а его спина была белой, ровной и чистой. Лань Сичэнь невольно залюбовался красотой его обнаженного тела. Он сглотнул, оглядываясь в поисках простыни — наготу брата нужно было прикрыть, — но рядом не оказалось ничего, кроме лежащего на низком столике дисциплинарного кнута.

Удивившись, как кнут мог оказаться тут, Лань Сичэнь взял его в руки. Он никогда раньше не касался его: это ужасное орудие было ему противно. За все время, пока он возглавлял клан, никто из адептов не подвергался этому позорному наказанию. Никто, кроме Ванцзи.

Кнутовище тяжело лежало в ладони; она вспотела, и рукоять стала скользкой и влажной. Он уже хотел положить его обратно, но почему-то не смог. Рука его вдруг словно обрела собственную волю, начала подниматься все выше, замахиваясь для удара.

Лань Сичэнь с ужасом смотрел на это, напрягаясь всем телом в попытке остановить движение, но рука не слушалась его, и длинный ремень хлестко опустился на белоснежную кожу. Лань Сичэнь вскрикнул, Ванцзи же не издал ни звука и даже не вздрогнул.

Поперек его спины легла широкая полоса, которая сначала распухла и порозовела, а потом кожа лопнула, как спелый плод, и ярко-алая кровь заструилась из открывшейся раны. Лань Сичэнь снова занес руку, и следующий удар пришелся под углом к первому. Ванцзи опять снес его молча, лишь слегка повернул голову и посмотрел в глаза, и, поймав его мутный, нечитаемый взгляд из-под ресниц, Лань Сичэнь взмахнул кнутом в третий раз.

Больше всего на свете он хотел, чтобы это прекратилось, но тело не подчинялось его разуму и мольбам. Он закричал, но кнут снова взлетел вверх и опустился, начертив на белой коже неровную красную линию.

На пятом взмахе ему стало трудно дышать. На шестом внизу живота потеплело, жар разгорался, пустился по венам сладкими волнами. И с каждым ударом возбуждение только нарастало и вынуждало бить еще сильнее… После десятого взмаха он перестал считать.

Он бил и бил до тех пор, пока спина и плечи Ванцзи не превратились в месиво. Кровать и пол вокруг были в крови и ошметках кожи.

На последнем ударе ноги Лань Сичэня задрожали и подкосились, он отбросил кнут в сторону и на коленях подполз к Ванцзи. Тот посмотрел на него совершенно сухими глазами. Ни слезинки на ресницах, ни звука из плотно сомкнутых окровавленных губ.

Лань Сичэнь провел пальцами по его спине, собирая кровь из ран, и сам не понимая почему, поднес их ко рту и лизнул. Живая, теплая, соленая кровь… Кровь брата, которого он бесчеловечно избил. Родная кровь, точно такая же текла и по его венам тоже.

Ужас охватил его. Осознавая, что натворил, он пытался соединить рваные края, но раны расползались, становились еще глубже и ужаснее. Ему казалось, что он видит, как сквозь алое проступают белые кости ребер.

Он подхватил Ванцзи на руки, обнял и прижал к себе, целовал изуродованную спину, слезы катились по его щекам и смешивались с кровью. Все выглядело и ощущалось таким реальным — и тяжесть тела брата в его руках, и тянущая боль в запястье от многочисленных ударов, и вкус крови на губах, и болезненное, но сладостное напряжение и жар внизу живота.

Ванцзи вздрогнул всем телом и обмяк. Лань Сичэнь взял в ладони его лицо и столкнулся с остановившимся мертвым взглядом светлых глаз, а потом кроваво-красное марево заволокло все вокруг.

Лань Сичэнь проснулся от ощущения тепла на своем лице. Он лежал, боясь пошевелиться. Смятение царило в его душе, сердце билось гулко и быстро, словно он бежал в гору. Почему ему снятся такие ужасные сны? Он даже и помыслить не мог причинить вред брату, он никогда не поднял ни на кого руки, он так долго спорил с дядей и с самим Ванцзи, смиренно принимавшим все условия, по поводу приговора, стремился уберечь, спасти, защитить его. Отказался присутствовать на наказании.

И вдруг увидел самого себя, творящего бесчеловечное насилие. Что поселилось в нем, что за темная сила двигала его рукой? Лань Сичэнь помнил, что во сне его тело жаждало крови и упивалось чужим страданием. Неужели он на самом деле настолько жесток? Неужели в узде его держит только разум и правила, но стоит лишь отпустить себя, как он превратится в чудовище? Откуда в нем поселилась эта жажда убийства, неужели пробудилась кровь матери? Почему, нанося удары, его тело пылало от вожделения, которое даже сейчас еще отзывалось слабой пульсацией в паху?

Наконец он осмелился открыть глаза и едва не вскрикнул — Ванцзи глядел на него в упор безжизненно. Его теплая ладонь лежала на щеке Лань Сичэня.

— Ванцзи? — он позвал его шепотом, не веря, что тот его слышит, и повторил: — А-Чжань?

Ресницы Ванцзи чуть дрогнули и опустились, а пальцы едва заметно сжались. В предрассветных сумерках его лицо было бледным, но уже не мертвенно-желтым. Но пробуждение его было недолгим: ладонь обессилено сползла по лицу Лань Сичэня вниз, а веки смежились, но даже этот короткий миг вселил надежду.

Только ночной ужас не хотел выпускать Лань Сичэня из своих цепких лап. Дрожащими пальцами он наносил мазь на подсохшие раны, стараясь прикасаться легко и бережно, только кончиками.

Воспоминания о недавнем кошмаре захлестывали его, сжимали сердце в холодных тисках. Он помнил тяжесть кнута во влажной ладони и тот омерзительный звук, с которым он опускался на живую обнаженную плоть, разрывая ее.

Лань Сичэнь зажмурился, отчаянно замотал головой из стороны в сторону, стараясь отогнать видение, и лишь слабый стон Ванцзи вернул его в реальность.

***


Только погрузившись в воды холодного источника, Лань Сичэнь понял, как на самом деле утомили его события последних дней. Лицо, отразившееся в зеркальной глади, стало бледнее прежнего, а под глазами залегли черные тени, как будто он не спал много ночей. Ледяные воды охладили уставшее тело, успокоили мечущийся в сомнениях разум. И только после нескольких часов медитации его мысли стали немного стройнее, но не очистились до конца.

Он нашел дядю в чайном павильоне рядом с ученической. С того самого разговора по возвращении они ни разу не встречались наедине, поэтому предложение выпить чаю вместе он принял с радостью. Совместное чаепитие в уютной беседке, в окружении сосен, так напоминало прежние времена, когда они могли подолгу общаться, делиться новостями и планами; времена без невысказанных упреков, без тени скорби и сожаления.

Сейчас же Лань Сичэнь кожей ощущал повисшее в воздухе напряжение. Дядя молча подал ему пиалу.

— Ванцзи пришел в себя, — тихо сказал ему Лань Сичэнь. — Ненадолго, но...

Лань Цижэнь глубоко вздохнул, провел рукой по бородке, но продолжил разглядывать горы вдалеке. Палочка благовоний сгорела наполовину, когда он наконец произнес:

— Что ж, значит такова воля Небес.

— Небес, дядя?

Лань Сичэню вдруг захотелось закричать. Напомнить, что если бы он не успел, если бы решил задержаться еще на день, то воля Небес отняла бы у него брата. Что нигде, ни в каких правилах клана и в человеческих законах не было сказано, что бросить умирающего без помощи, каким бы страшным не было деяние его, правильно и справедливо.

— Сичэнь… — в голосе Лань Цижэня слышалась усталость. — Я хотел бы спросить у тебя, не как у главы, а как у племянника, любимого воспитанника: сколько раз за эти дни ты навестил старейшин нашего клана? С кем из них ты говорил? Чьи раны омыл? Знаешь ли ты, кто из них может не пережить этой ночи?

Их взгляды встретились. Лань Сичэнь чувствовал, как онемели мышцы на лице.

— Ты винишь меня, что я оставил Ванцзи без помощи. А я напомню тебе, что твой клан серьезно пострадал, и не на войне, не в битве, а от руки твоего брата. И лекари не спали ночей, пытаясь спасти раненых. Кем из наших старейшин я должен был пожертвовать?

Он наполнил пиалу и продолжил говорить, но Лань Сичэнь слушал его урывками.

Перед глазами возникли не старейшины, падающие от ударов Бичэня, а брат. Совсем маленький Ванцзи, упрямо стоящий на коленях у дома матери; юный Ванцзи с суровым лицом, готовый защищать свой клан от Вэней ценой собственной жизни; печальный Ванцзи, перебирающий струны гуциня в цзинши, зовущий кого-то и не получающий ответа; отчаявшийся Ванцзи — прекрасный и бледный, безжалостно разящий мечом всех, кто посмел встать на его пути. То реальный, настоящий, живой, то мертвый из кошмарных снов.

Картинки мелькали перед мысленным взором, разбивались на фрагменты. Он вдруг снова видел, как кнут с силой опускается на спину брата, но в этот раз ведомый не его собственной рукой — он узнал крепкую сухощавую кисть Лань Цижэня.

По виску скатилась холодная капля пота.

— Лань Сичэнь! Ты слышишь меня?

Он моргнул и увидел, что дядя смотрит на него со странным выражением, в котором было что-то похожее на беспокойство. Лань Сичэнь улыбнулся и кивнул.

— Сичэнь, тебе нужно сменить одежды.

Не понимая, что произошло, он опустил взгляд вниз, на свои руки. Тончайший фарфор пиалы не выдержал давления и раскрошился. Крупный осколок глубоко вонзился в ладонь рядом с большим пальцем — на белую ткань капала кровь, а он даже не заметил, как это случилось, и не почувствовал боли.

***


В Гусу пришли весенние холодные ветра.

После того ужасного сна Лань Сичэнь провел в медитации несколько ночей подряд. Кошмары отступили, и следующие его ночи стали благословенно пусты и темны. Просыпаясь с рассветом, он не помнил ничего, что ему снилось.

Жизнь понемногу возвращалась к Ванцзи, раны его затягивались, превращаясь в уродливые шрамы. И тихую радость Лань Сичэня, что брат выжил и сил у него с каждым днем становится больше, омрачало то, что они никогда не исчезнут. Два раза в день он смазывал неровные бугристые рубцы, невольно выучив их расположение. Он мог бы повторить этот жуткий рисунок по памяти — следы от ран переплетались друг с другом, как ветви деревьев. И каждый шрам на спине Ванцзи отпечатался на сердце Лань Сичэня.

Он пытался говорить с братом, но тот слушал его без малейшего интереса в глазах и отвечал редко, скупо и односложно, безжизненно глядя перед собой.

Дядя больше не упрекал Лань Сичэня за то, что он забросил дела клана и полностью посвятил себя заботам о брате, видимо, рассудив, что и в этом его решении есть проявление воли Небес.

К тому времени, когда Лань Цижэнь собрал адептов для карательного похода, Ванцзи уже мог сам подняться с постели.

Конечно, они ничего не сказали Ванцзи.

Лань Сичэню уже не нужно было ночевать в его покоях, но за эти пару месяцев он привык быть рядом с братом почти все время, заботясь обо всех его нуждах. Он все так же укладывался рядом с Ванцзи, как в детстве, подолгу лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к его дыханию. И сам засыпал, когда оно становилось глубоким и ровным.

***


Место, где Лань Сичэнь оказался, было ему незнакомо. Ноги утопали в высокой траве, он шел, пробираясь через густые заросли бамбука, и вскоре оказался на берегу небольшого озера, залитого лунным светом.

Вокруг царила тихая, безветренная темная ночь. Берег ярким ковром покрывали незнакомые ему цветы, источающие тонкий сладковатый аромат. Ярко-красные лепестки светились под светом луны, как драгоценные камни. Лань Сичэнь легонько коснулся бутона, и капля росы осталась на его пальцах.

Он был один в этом волшебном и благостном мире.

В его руках вдруг оказалась Лебин. Лань Сичэнь с улыбкой поднес ее к губам и заиграл. Мелодия, что пришла ему в голову, была старой: он играл песнь возвратившихся из дальних странствий, и на душе его были мир и покой. Песня устремлялась в ясное небо, и казалось, что сами звезды тихо подпевают ей.

Когда мелодия закончилась, он опустил флейту и заметил, что больше не один. Рядом с ним стоял Ванцзи. Он выглядел совсем здоровым и таким юным, каким Лань Сичэнь помнил его еще до войны. В его прямой и ровной осанке не было ни намека на раны.

Ванцзи подошел к нему ближе, почти вплотную, и взгляд его светился такой теплотой и любовью, что Лань Сичэнь слегка смутился. Раньше брат никогда так на него не смотрел.

Он взял Лань Сичэня за руку, и, все так же влюблено глядя в глаза, медленно поднес его кисть к своим губам. Лань Сичэнь замер в изумлении — Ванцзи принялся целовать ему руки, мягко и нежно касаясь сухой мозолистой кожи на внутренней части ладони, губы скользили по дрожащим длинным пальцам.

— Ванцзи?

Брат смотрел в его глаза и молчал. Все так же удерживая его пальцы у своих губ, другой рукой он коснулся его лица, погладил по скуле, спустился на шею, притянул к себе за затылок.

— Ванцзи! — Лань Сичэнь снова позвал его.

— Прости меня, — услышал он в ответ.

— Нет, Ванцзи, ты не должен просить прощения, только не ты…

На глаза мгновенно навернулись слезы, Лань Сичэнь несколько раз моргнул, и они покатились по щекам. Ванцзи приблизился и поймал их губами.

Лань Сичэнь хотел было остановить его, но слова замерли. Он обнял Ванцзи и прижал к себе, и тоже принялся покрывать поцелуями его лицо, ни на секунду не задумываясь, что делает что-то не то. И вдруг их губы встретились.

До этого момента он никогда и никого не целовал, но сейчас, держа Ванцзи в объятиях, он принимал и дарил ласку, и сердце его ликовало. Теплые мягкие губы, свежее дыхание, окутавший их аромат трав и цветов — разум Лань Сичэня был опьянен. Поцелуй был медленным и тягучим, сладким как мед. Лань Сичэнь целовал Ванцзи, бесстыдно прижимаясь к нему всем телом, чувствуя разгорающийся жар даже сквозь слои одежд, и понимал, что именно этого он хотел всю жизнь, именно этого жаждал.

— Люблю тебя...

Мгновенно стало холодно. В этом еле слышном шепоте, слегка коснувшимся его губ, он вдруг различил что-то смутно знакомое: он уже слышал эти слова в том сне, когда умирал на руках у Ванцзи.

Он чуть отстранился, внимательно вглядываясь в лицо брата, в его светлые искрящиеся невиданной любовью глаза.

И его чистый ровный лоб мгновенно приковал внимание.

— Ванцзи, где твоя лента?

Брат прижался к его щеке.

— Она твоя, я отдал ее тебе.

Лань Сичэнь разомкнул объятия и отступил на шаг, тяжело дыша. Вокруг полыхнуло зарево, нежные и яркие цветы обратились в пламя, а заросли бамбука сменились каменными уступами темной пещеры. Свет луны померк, а блестящее озеро стало красным.

Сичэнь медленно поднял руку — его одежды стали черны как ночь, а на запястье единственным светлым пятном белела лента Ванцзи. И вместо Лебин он сжимал черную бамбуковую флейту.

***


Ванцзи не проснулся от его крика.

Лань Сичэнь выскочил из цзинши как был в нижних одеждах, даже не накинув верхнее платье. Ночь только перевалила за середину. По черному небу быстро проносились редкие серые тучи. Ветер трепал верхушки деревьев, вдалеке несколько раз глухо ухнула сова.

Его сердце заполошно колотилось о ребра. Губы еще помнили вкус поцелуя из сна.

Он шел, не обращая внимания на пронизывающий до костей ветер. Остановился перед стеной правил и опустился перед ней на колени. В его клане было три тысячи семьсот тридцать пять правил, но вместо них Лань Сичэнь видел только линии, беспорядочно покрывающие холодный камень.

Все равно среди всех этих правил не было одного. Он горько усмехнулся: должно быть, никому из предков клана Лань не пришло в голову его написать.

Кромка черного неба с южной стороны у самого горизонта вдруг полыхнула зеленым. Лань Сичэнь понял, что где-то там, далеко-далеко, в горах Илина, только что завершилась осада.

Msha2020.09.28 21:43
Очень сильная работа. Прямо до мурашек. И такое странное послевкусие после последнего сновидения Сиченя. Есть, о чем подумать... Автор, спасибо!
enniky benniky2020.09.28 22:12
Очень драматичный и цепляющий текст. Вся эта история с Лань Чжанем и с его наказанием, которую в каноне Вэй Ину рассказывает Лань Сичэнь, сама по себе драматична, но не достаточно раскрыта, что оставляет воображению возможность дорисовать, домыслить. И в этом рассказе через чувства Лань Сичэня, через его сны, переживания, через его взаимоотношения с дядей, через его вину, через его любовь снова проходишь через эту трагедию.
TandMfan2020.09.29 16:26
Msha, большое спасибо за отзыв! :love:

enniky benniky, о! я очень рад, что тебе понравилось, спасибо! :love:
Mar_mar_mar1352020.10.06 23:10
Как прекрасно описаны терзания Лань Сичэня...
TandMfan2020.10.07 11:05
Mar_mar_mar135, спасибо за отзыв! :heart:
цитировать