Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 10291

Подобно текущей воде

саммари: У наследного принца есть все основания ненавидеть некоторых врунов
Цзинъянь не сразу решается посетить Архив.

Ему ненавистен Линь Чэнь — человек, сотворивший яд и протянувший его сяо Шу недрогнувшей рукой. Поддержавший сяо Шу в самоубийственном вранье. Да, не словом, а молчанием, но дай он только намек — и Цзинъянь набросился бы на сяо Шу как коршун, запретил бы, запер, уберег!.. Наверное.

Цзинъянь сжимает кулак, здесь, у поминальной таблички сяо Шу, свободный от оружия. В прощальном письме сяо Шу посвятил Линь Чэню отдельный параграф. «Я знаю тебя, Буйвол, — писал он, — ты будешь искать виноватых. Не вздумай — это во-первых. Все виновные наказаны, других нет. И во-вторых, дважды не вздумай обвинять молодого хозяина Архива! За это не прощу и страшно тебя отругаю при встрече за чертой. Чэнь страдает, как и ты, и я виноват перед ним не меньше, чем перед тобой. Если тебе хоть немного важна моя воля — при том, как вольно я обошелся с твоей, — не ссорься с ним!».

«Не ссорься с ним». Цзинъянь нежно ведет пальцами по черному лаку с траурными иероглифами. Не ссорься с человеком, которому хочется свернуть голову и голыми руками вырвать сердце. Легко сказать, сяо Шу.

Однако через месяц он все же едет к горе Ланъя.

Его пускают за ворота, ничего не спросив и не поставив условий. Молчаливый служитель ведет его в гостевой домик, крошечный, но безупречный по фэншуй, и говорит с почтительным поклоном: «Располагайтесь». Через четверть стражи две красивые девушки со строгими лицами приносят ему обед.

— Я бы хотел поговорить с молодым хозяином, — пытается объяснить Цзинъянь, но девушки только молча кивают и кланяются.

Никто не спрашивает его имя.

Цзинъянь не понимает, как себя вести, и решает, что лучше всего будет попросту ждать. Его узнали, приняли, разместили. Вряд ли для Линь Чэня секрет, где он сейчас и зачем. Когда сочтет нужным, снизойдет до встречи. Ненависть снова накатывает черной волной, но Цзинъянь останавливает ее правильным дыханием и правильными мыслями. В юности он натворил немало дел, о которых сожалел после, и все из-за приступов воистину драконьей ярости. Разумеется, к зрелому возрасту он овладел своим огнем.

Несколько раз повторив про себя последнюю волю сяо Шу, Цзинъянь немного успокаивается. У домика есть терраса, скрытая выдвижной полупрозрачной ширмой. Цзинъянь какое-то время рассматривает лучи, пробивающиеся сквозь ткань, а потом отодвигает ширму и шагает в солнечный свет. И сразу обнаруживает себя стоящим над обрывом. Под его ногами плывут облака, он парит над ними, подобно небожителю. Он смотрит вверх — небо над ним безоблачно и кажется близким, как никогда. Белая точка, приближаясь, оказывается голубем. Видимо, летит в Архив с очередным письмом.
Хороший знак.

Цзинъянь садится на выложенный светлым деревом пол и замирает, глядя на горные пики — без мыслей и почти без чувств. Воистину, горы — места большой дэ. Даже самое беспокойное сердце обретает в них утешение.

— Прекрасный вид, — слышит Цзинъянь за спиной. Но не вздрагивает, не хватается за оружие — так уверен в безопасности этого места.

Он не сомневается, кто к нему пришел, но оборачиваться не спешит. Слушает голос — низкий и неплоский, богатый оттенками подобно звучанию хорошего циня. Хозяева Архива — живые легенды, какие им еще иметь голоса? Линь Чэнь больше ничего не произносит, но Цзинъянь продолжает слушать. Вот зашуршала ткань, вот нога встала на террасу, еще пара шагов - и снова шуршит ткань: молодой хозяин садится.

— Чансу говорил, что будет просить вас не совершать это путешествие. Но также он говорил, что вы его, скорее всего, не послушаете. Он, разумеется, был огорчен этим обстоятельством. Вам не следует сейчас покидать столицу.

Правильное дыхание и правильные мысли, напоминает себе Цзинъянь. Или хотя бы только дыхание, если из мыслей в голове — одни площадные ругательства. Он дышит, усмиряя ненависть, не торопясь с ответом. Линь Чэнь ждет.

— Я думал, скорее небо упадет на землю, чем Архив начнет давать бесплатные советы, — замечает Цзинъянь наконец, выбрав самое мягкое из всего, что мог бы сказать.

Линь Чэнь смеется:

— Небо на своем месте держится крепче, чем мой язык в рту. Не стоит опасаться конца света только из-за того, что я позволил себе пару-другую советов.

— Пока вы дали только один. И я бы предпочел, чтобы вы этим ограничились.

— Слушаю наследного принца Великой Лян, — легко отзывается Линь Чэнь. — Однако слова — что пчелы, не каждую загонишь в улей.

— Я довольно много своих уже загнал за то недолгое время, что мы беседуем, — замечает Цзинъянь.

— Наследный принц Великой Лян проявляет великое терпение, — соглашается Линь Чэнь. К счастью, без смеха.

Цзинъянь наконец оборачивается и смотрит на него упор. Внешность молодого хозяина Архива под стать голосу и положению — впечатляет. Его черты не лишены приятности, но варварски грубы, как и одеяния, и прическа. Сложно представить себе кого-то более противоположного сяо Шу, сохранившему сбалансированность черт и аристократическую соразмерность даже при смене облика. В Линь Чэне все — слишком, все — пощечина вкусу. Широкий нос. Крупные губы (верхняя изогнута подобно тому, как вычерчивают кармином певички). Отнюдь не изысканно слепленный подбородок. И лицо, и тело дышат той животной чувственностью, которую в столице принято прятать за благопристойностью ученого, либо за мужественной сдержанностью военного. Рукава белого халата широки даже для последней моды, верхнее платье сплошь покрыто серебряной вышивкой — одежды Цзинъяня куда проще. Волосы свободно текут по плечам, прически нет и в помине. И в довершение всего — серьга в ухе. Взбреди кому-нибудь в голову рисовать аллегорию дурного вкуса — модель подошла бы идеально.

Цзинъянь, с юности не терпевший излишеств, только утверждается в своей неприязни.

— Вижу, разговаривать со мной о горах и перемене погоды вам будет скучно, — произносит Линь Чэнь, и по его голосу, как и по выразительному на первый взгляд лицу, невозможно понять его настроение. — Вы ведь проделали долгий путь в гору, чтобы увидеть могилу Ча... известного нам обоим лица?

— Да, — кивает Цзинъянь.

— Место, которое вы ищете, выше на четверть дня. Хотите отдохнуть пару часов?

Цзинъянь трясет головой:

— Через пару часов солнце перевалит через зенит, а там и до вечера недалеко. Я слышал, в горах темнеет быстрее.

— Не быстрее, — усмехается Линь Чэнь, — но и не медленнее. Сможете отправиться прямо сейчас?

— Да!

Цзинъянь вскакивает на ноги, как военный, не как наследный принц, которому пристало думать о благородстве поз.

Линь Чэнь встает следом, и по плавности слитного движения Цзинъянь понимает, что тот хороший воин. Возможно, лучший, чем сам Цзинъянь. Обычно чужое мастерство располагает Цзинъяня к обладателю, но в случае молодого хозяина Архива только раздражает еще больше.

Линь Чэнь ловит его взгляд, несомненно, полный глубокой неприязни, и добавляет:

— Если хотите, я выделю вам другого провожатого. Я обременяю вас личным участием только потому, что... — он обрывает себя, видимо, глотая привычное имя, — наш общий знакомый настоятельно просил позаботиться о вас, если… когда вы явитесь. Я делаю это, несмотря на весь гнев, который испытываю к упомянутому лицу и особенно к его издевательским просьбам.

В последних словах действительно звенит раздражение, за которым Цзинъянь чувствует боль. Под издевательскими просьбами молодой хозяин Архива, похоже, имеет в виду не только сомнительное удовольствие лицезреть Цзинъяня.

— Вы могли бы исполнять не все его издевательские просьбы, — говорит он безжалостно, чувствуя, как ярость слепо ворочается в груди.

— Мог бы, — соглашается Линь Чэнь.

— Я бы не стал потворствовать... — начинает Цзинъянь.

— Поэтому вам он врал с бесстыдством девятихвостого лиса, а со мной хотя бы был честен, — перебивает его Линь Чэнь.

Он говорит правду, что ни на каплю не уменьшает желание его убить.

***

Они идут молча и долго, виляющими, едва заметными тропами, а часто и вовсе без тропы. Полторы стражи спустя они пересекают водопад. Линь Чэнь знает брод, где вода не поднимается выше пояса, но они все равно изрядно мочат одежды.

— Это было необходимо — делать захоронение в таком недоступном месте? — цедит Цзинъянь, когда они устраиваются на каменистом уступе, чтобы отжать полы и рукава.

— Место выбирал не я, — отвечает Линь Чэнь, не глядя на него. — А у того, кто выбирал, не спросишь.

— Сяо Шу? — вырывается у Цзинъяня, и он тут же спохватывается. И беспомощное «сяо» здесь неуместно, и боль, которая так и льется из горла, дай только волю.

— Я не знаю человека по имени Линь Шу, — внезапно огрызается Линь Чэнь. — Четырнадцать лет я провел бок о бок с Мэй Чансу. Он был моим другом, хоть и засранцем. К его могиле я вас веду.

Как он назвал сяо Шу?

Цзинъянь прикрывает глаза и правильно дышит. Ему нужна пара ударов сердца, чтобы разжать кулаки.

«И это самообладание наследного принца, — успевает он осудить себя. — Как я буду править?».

— Вы могли бы взять на себя труд избегать в моем присутствии бранных слов в адрес... покойного? — говорит он вслух.

Он намеревался произнести это спокойно и едко, но в голосе звенит чистое, неразбавленное бешенство.

Линь Чэнь опускает ресницы так быстро, что Цзинъянь не успевает увидеть, какое чувство тот прячет.

— Некоторые эпитеты, — говорит Линь Чэнь медленно, — будучи уместными по сути, неуместны по обстоятельствам. Моя вина. Я постараюсь исполнить вашу просьбу, но прошу учесть, что моя брань подобна вашим сжатым кулакам. Не всякую молнию загонишь в облако.

Его голос звучит ровно, его горло свободно, а лицо и тело — полностью расслаблены. Но взгляд Линь Чэнь не поднимает. Наверное, собрал там все свои молнии, думает Цзинъянь с неожиданным для себя злым, мстительным удовлетворением. Он хочет, чтобы Линь Чэнь тоже был в бешенстве. И, кажется, почти достиг цели.

— Вы готовы продолжить путь?

Линь Чэнь наконец поднимает ресницы. Его взгляд мрачен, но не более того.

Цзинъянь кивает, и они встают — одновременно, одинаковым слитным движением, будто ярость настроила их в один тон, как два циня.

Еще через полстражи они выходят к новому водопаду. Он меньше и спокойнее, вода падает каскадами и почти не шумит.

«Редкая гармония движущейся стихии и неизменных камней», — думает Цзинъянь и просит:

— Мы можем остановиться?

Линь Чэнь, за все время ни разу не обернувшийся и не сбавивший шаг, останавливается и тоже смотрит на живую, меняющуюся, играющую на солнце воду.

— Вам нравится? — спрашивает Линь Чэнь.

— Да, — отвечает Цзинъянь коротко и нехотя.

«Ничто не сближает людей сильнее, чем разговоры о прекрасном», — сказал ему когда-то Линь Шу. Цзинъянь подозревал, что, став Мэй Чансу, тот пересмотрел свои взгляды. Во всяком случае, тяги к разговорам о красоте Цзинъянь за ним больше не замечал, хотя сближаться с людьми советник Су умел как никто.

Однако сам Цзинъянь, несмотря на зрелый возраст и жизнь, полную разочарований и лишений, на гармонию природы реагирует по-прежнему остро. Возможно, потому что не находит и следов гармонии в собственной душе.

Разделять интимный момент любования с Линь Чэнем хочется меньше, чем с кем-либо другим во всей Поднебесной. Но не прогонять же единственного своего проводника?

— Мы прошли много красивых мест, — замечает Линь Чэнь задумчиво, — некоторые даже удачнее по фэншуй. Но вы выделили это. Чансу был бы тронут.

Цзинъянь вздрагивает, разворачивается стремительно, как для атаки:

— Его могила здесь?

Линь Чэнь молча кивает. Возможно, он сейчас не в силах вымолвить ни слова, но скорее всего просто тоже не рад собеседнику. Он смотрит на воду не отрываясь, и его лицо совершенно мертвое — лицо человека, объятого горем.

Цзинъяня это не смягчает. Напротив, хочется взять за грудки, потрясти, крикнуть: «Где были твои чувства, когда ты давал ему яд?». Сжав зубы так, что они разве только не скрипят, Цзинъянь отворачивается.

— Где? — спрашивает он резко.

— Мы почти пришли. — Голос у Линь Чэня тоже мертвый, глухой.

— Ну так ведите! — нетерпеливо требует Цзинъянь.

Линь Чэнь смотрит на него — пристально, нечитаемо, дольше, чем позволяют приличия.

— Мы никуда не торопимся, — говорит он наконец с интонацией, которую Цзинъянь тоже не может понять. — Раз уж вы сами остановились именно здесь... Он любил стоять там же, где и вы. Просил привести сюда, когда о подобном путешествии уже не могло быть и речи. Болезнь лишила его любимого зрелища, как лишила многого другого. Уверен, он высоко оценил бы вашу чувствительность.

Слушать это просто невыносимо!

— Ведите меня к могиле! — рявкает Цзинъянь, как рявкнул бы на плацу.

Линь Чэнь морщится, будто от резкой боли или от яркого света, внезапно попавшего в глаза. Но не огрызается на оскорбительный тон — молча поворачивается и продолжает путь. Цзинъянь, почти дрожа от ярости, нетерпения и горя, спазмами сжимающего горло и внутренности, идет следом.

Склон горы становится все круче, а тропа, справа заканчивающаяся пропастью, все уже. Один неверный шаг, и они полетят вниз, прямо в растекающиеся под ними облака. Цзинъянь, конечно, тренирован и в способности сохранять равновесие, и уж тем более— в умении подавлять страх. Однако даже ему не по себе.

— Сяо Шу ходил этой дорогой? — удивляется и возмущается он. — Вы позволяли?

— Только до водопада, — откликается Линь Чэнь не оборачиваясь. — Этой же тропой Чансу проследовал всего один раз и был достаточно мертв, чтобы не переживать за сохранение баланса.

Уж понятно, что никакого почтения телу при таких обстоятельствах оказано быть не могло!

— И... как же вы несли его? — не удерживается Цзинъянь, снова закипая от гнева.

— На руках, — невозмутимо отвечает Линь Чэнь. — Когда-то мы с этого начали, этим и закончили. Но вам не стоит завидовать. Поверьте, вы бы не хотели видеть ни его превращение, ни его смерть.

«Хотел бы!» — хочет крикнуть Цзинъянь, но только стискивает зубы.

***

Однако идти действительно оказывается недолго. От места, где они останавливаются, видно водопад. Они на соседнем склоне, от бегущей воды их отделяет пропасть, но кажется, что она совсем близко — рукой подать.

Могила проще некуда — белый надгробный камень с каллиграфией в бегущем стиле, выбитой, впрочем, с большим искусством.

«Высшая добродетель подобна воде.»

Цзинъянь вспоминает свиток с тем же изречением, висевший в резиденции советника Су. Где-то он видел его еще… ах да, на веере лгуна-лекаря, в единственную их встречу втроем.

Цзинъянь переводит хмурый взгляд на Линь Чэня, и тот, будто изгнанный призрак, делает шаг назад.

— Когда завершите, следуйте по тропе. Она ведет к заброшенному храму, там удобно будет заночевать, — говорит он и показывает рукой вправо, где действительно бежит вниз тропа.

А потом разворачивается и уходит. Цзинъянь чувствует облегчение: все-таки необходимость удерживать гнев измотала его.

— Ну здравствуй, сяо Шу.

Белый камень холоден, хоть на него и падают солнечные лучи. Цзинъянь ведет по нему пальцами— ласково, как вряд ли рискнул бы прикоснуться к живому Линь Шу. Потом прижимается лбом. И наконец — губами.

Слова, которые он хотел сказать, мучавшие его, переполнявшие весь этот страшный месяц, куда-то уходят. Как вода, попавшая в песок: была — и нет ее. Цзинъянь стоит на коленях, оглушенный тишиной изнутри и снаружи, потерявший счет времени. Он не знает, как долго — стражу, две, сутки.

Впрочем, меньше, чем стражу: когда он спохватывается, солнце еще только начинает садиться. Цзинъянь поспешно достает подношения. Зажигает благовония. С трепетом раскладывает угощение — пирожки и печенье.

— Это тебе от матушки, сяо Шу. Все — твои любимые.

Рядом со своими дарами Цзинъянь видит другую чашу, из белого нефрита, с успевшими увянуть мандаринами. Рядом стоит небольшой зеленый графин для вина. Цзинъянь не помнит, чтобы сяо Шу за два года хоть раз пригубил вино.

Впрочем, что он может помнить? Ко многому ли он был допущен!

— Ты, возможно, хочешь знать, как идут дела в Цзиньлине, — говорит он, глотая неуместный упрек. И рассказывает, обстоятельно и подробно, все, что могло бы заинтересовать сяо Шу. А потом срывается и говорит, как скучает — быстро, сбивчиво и многословно, пользуясь тем, что сяо Шу уже не может остановить его ни жестом, ни взглядом.



***

Цзинъянь находит силы подняться, только когда солнце уже явно клонится к закату. Благовония догорели, и перед тем, как уйти, он зажигает новые.

— Я вернусь завтра, сяо Шу, — обещает он белому камню.

Тропинка, на которую указал Линь Чэнь, приводит Цзинъяня к плато, заросшему травой и редким кустарником.

В центре действительно стоит заброшенный буддийский храм. Ворота почти полностью разрушены, о целостности же самой постройки издалека сложно судить. Но если Линь Чэнь сказал, что стены и кровля целы, значит, скорее всего так и есть. При множестве бросающихся в глаза неприятных черт мастер Линь производит впечатление человека практичного.

Цзинъянь спрыгивает со склона на ровную землю и идет к храму.

Линь Чэнь жжет костер в нескольких шагах от ворот. Огонь слишком высок, чтобы служить каким-либо хозяйственным целям. Видимо, мастер Линь просто любит смотреть на пламя, или у него много лишнего хвороста.

— Я заварил чай, — говорит Линь Чэнь, не отрывая взгляда от костра. В руках у него палка, которой он время от времени шевелит горящие поленья. — Добавил туда кое-какие травы. Мне не нравится ваше дыхание, укрепляющий отвар будет вам полезен.

— Не припомню, чтобы платил вам за лекарские труды.

— А вот с памятью у вас все хорошо, — невозмутимо кивает Линь Чэнь. — Как лекаря меня это только радует.

Цзинъянь не видит смысла продолжать перепалку, поэтому просто садится к костру. Из походного котелка Линь Чэнь щедро плещет дымящийся напиток в глиняную чашку и ставит ее на землю перед Цзинъянем.

— Пейте.

«А ведь я не подумал ни о еде, ни о ночлеге»,— понимает Цзинъянь и удивляется сам себе. Конечно, пара дней впроголодь и ночь на камнях — вещи для солдата обыденные. И все-таки он теперь наследный принц, забота о себе — его долг.

— Ешьте.

Линь Чэнь кладет рядом с ним холщовый мешок с булочками бао. Цзинъянь вскидывает брови в немом вопросе. Линь Чэнь пожимает плечами:

— Трапеза моя проста, но это лучше, чем глотать пустой воздух. Если вы не принесли каких-нибудь идиотских обетов и если не считаете меня кровным врагом, из рук которого и лепешки не возьмете, подкрепите силы.

Принимать пищу из рук человека, столь неприятного сердцу, Цзинъяню не хочется. Но и отказываться от искренней заботы невежливо, даже для человека с его репутацией. К тому же при виде булочек живот громко и требовательно урчит, тоже высказывая свое мнение. Цзинъянь вздыхает:

— Спасибо.

И берет булочку из мешка.

Линь Чэнь кивает с видом, будто проследил за непослушным и докучливым ребенком, и снова обращает свой взор к огню.

— Ну вот, — говорит Цзинъянь задумчиво, — теперь, приняв от вас подношение, я должен держать свою неприязнь в узде.

Линь Чэнь поворачивает к нему голову и поднимает брови в столь образцовом недоумении, что ему позавидовал бы и самый опытный придворный интриган.

— Это почему же?

— Потому что, — развивает мысль Цзинъянь (булочка оказывается вкусной!), — не пристало отвечать неблагодарностью на заботу, даже и от неприятного человека.

— По-моему, — возражает ему Линь Чэнь невыносимо наставительным тоном, — вы проявляете черную неблагодарность с самого утра. Учитывая то, что я принял вас, отложив дела, тащился с вами по горам и позаботился о вашем удобстве. Так что булочкой больше, булочкой меньше — человеком приличнее вы не станете. Можете ни в чем себе не отказывать.

Цзинъянь всматривается в надменно-глумливое лицо, неспешно доедает и сообщает проникновенным и обезоруживающе искренним тоном:

— Вы даже не представляете, мастер Линь, с каким удовольствием я бы намял вам бока.

Слова не наследного принца — простого солдата, но как же приятно иногда выразиться без затей!

Линь Чэнь оживляется, картинно разводит руками и вопрошает не менее проникновенно:

— Так за чем дело встало, высочество?

Это разрешение. «Сяо Шу, ты не можешь винить меня за то, чего жаждет и вторая сторона, — на всякий случай мысленно взывает к правому склону Цзинъянь. — И уж во всяком случае не можешь винить меня одного!».

Он встает, снимает меч, кладет на землю.

— Оружие мы отложим, — говорит он твердо. Не хватало еще кого-нибудь ненароком убить.

Линь Чэнь не спорит, только ухмыляется чему-то одному ему известному, и физиономия у него становится совершенно разбойничьей. Ни дать ни взять головорез из цзянху. А ведь он и есть.

«Вот и истинное лицо нашего доброго лекаря»,— думает Цзинъянь с удовольствием, которого так давно не испытывал. Он не знает, чего в этом удовольствии больше — предвкушения драки или удовлетворения от того, что в этот раз чутье его не подвело.

Линь Чэнь тоже встает, нарочито неспешно. Оправляет подол и рукава. Тоже кладет меч в траву. Выпрямляется во весь свой впечатляющий рост и смотрит на Цзинъяня.

— Я боялся, что ты никогда не предложишь, — говорит он ласково, будто заигрывает с девицей.

И манит Цзинъяня к себе жестом, который был бы куда уместнее в ивовом доме.

Подобного стоило ожидать — от такого-то человека, как Линь Чэнь. Но Цзинъяня все равно окатывает жаром с ног до головы, и на этот раз он не противится гневу. Однако держит его в узде, не позволяя застилать глаза, превращая в ровное, спокойное горение. Цзинъянь не первый боец в Поднебесной и даже не второй, но уж точно и не последний.

Каков в драке Линь Чэнь, он не знает, но слишком хорошо помнит, как уверенно тот ступал по краю обрыва, и легкой победы не ждет.

Первые же атаки показывают, что и нелегкой победы ждать не приходится. Линь Чэнь двигается быстрее и, кажется, понимает, куда придется удар, раньше, чем сам Цзинъянь принимает решение. Цзинъянь проводит еще несколько приемов — из Син-И, на пробу. Именно этот стиль дается ему лучше всего. Гуев лекарь уклоняется с легкостью, с которой обошел бы неподвижное дерево.

Что ж. Цзинъянь должен расстроиться, но нет — разочарования он не чувствует. Если не он унизит и побьет противника, так противник унизит и побьет его! Вопреки здравому смыслу, предвкушение разгрома и позора тоже приносит облегчение. Во всяком случае у Цзинъяня будет возможность честно выплеснуть ярость. И даже хорошо, что светлый дух Линь Шу обратит свое осуждение не на него!

С этими мыслями Цзинъянь отпускает себя. Позволяет ненависти выплеснуться в движения рук и ног, закрутить себя в вихрь, не рассуждающий и разящий, и это не менее упоительно, чем сочетание тел на ложе. Да! Если нет нужды думать о победе, самое время подумать об удовольствии! Цзинъянь и не помнит себя настолько свободным... уж точно не после смерти брата Ци! И когда приходит боль — его защита не совершенна, а удары Линь Чэня точны и безжалостны, — она не мешает, только подстегивает бешенство.

Линь Чэнь, похоже, не ожидал такого напора. Во всяком случае, он отступает, и хотя его атаки достигают цели — все тело Цзинъяня уже одна сплошная боль, — ни одна из них не становится решающей.

Когда Цзинъянь впервые проникает сквозь его защиту и наносит удар — ладонью в ребра, один из своих любимых, — бесстрастное и сосредоточенное лицо Линь Чэня на мгновение вспыхивает живым чувством. Вероятнее всего, это боль или злость, но Цзинъяню в угаре собственного безумия кажется, что Линь Чэнь рад. Затем Линь Чэнь открывается совсем уж непозволительным образом и пропускает еще несколько ударов подряд.

В дружеском поединке Цзинъянь здесь остановился бы и дал противнику возможность передохнуть. Но с господином Линем они не вели разговоров о дружбе. «Жги во время пожара, нападай, когда враг терпит бедствие», — говорит себе Цзинъянь, проходя сквозь защиту Линь Чэня, как хороший ныряльщик сквозь воду. И снова бьет — прямо в лицо, даже сейчас сохранившее надменное выражение.

Боги, как же это упоительно!

Цзинъянь бьет еще раз, от души, но в этот раз Линь Чэнь перехватывает его руку. Неожиданно твердо, будто и не терял контроль так постыдно мгновение назад. А затем Цзинъянь летит, отброшенный с такой легкостью, будто ничего не весит. «Он мог бы сломать мне руку, — думает Цзинъянь, разворачиваясь в воздухе, и приземляется, более или менее сносно сохранив равновесие. — И почему же не использовал такой удобный случай? Не хочет вредить всерьез? Тоже боится разгневать дух сяо Шу?».

«А я бы стал его калечить?» — спрашивает себя Цзинъянь, тяжело дыша. Линь Чэнь молча оправляет рукава.

Ребра мучительно ноют. От места под ключицей, куда пришелся короткий, но внезапно обжигающий удар, до сих пор при каждом вздохе расходятся волны боли. И еще Цзинъяня подташнивает — а значит, повреждений больше, чем он может сейчас почувствовать.

Может быть, стоит остановиться?

Линь Чэнь стоит прямо и дышит ровно, хоть и тоже, зараза, получил свое. Не все можно скрыть за ровным дыханием — по скуле лекаря расползается стремительно темнеющий отек. Завтра вид у господина модника с серьгой будет еще тот.

— Я не покалечил вас, мастер Линь? — спрашивает Цзинъянь с вежливой улыбкой и тщательно выверенной заботой в голосе.

— Кто бы вам позволил, — отвечает тот, надменно фыркнув.

— У меня создалось впечатление, — вкрадчиво замечает Цзинъянь и тоже оправляет рукава, — что вы не в каждый момент имели возможность мне что-либо не позволить.

— У вас создалось ложное впечатление, — отрезает Линь Чэнь. — Судя по тому, что вам приспичило поговорить, желание намять мне бока вы удовлетворили?

— Отчасти. Но переживаю: вдруг вам мало и вы хотите еще немного моего внимания? Было бы невежливо отказывать столь заботливому проводнику.

— Я вполне удовлетворен вашим вниманием, благодарю, — Линь Чэнь коротко, но церемонно кланяется. — Пожалуй, отмерил бы вам своего к уже оказанному, да не хочу нести вас завтра на руках.

Вот ведь гуев сын!

— Не стоит судить о глубине брода, не попытавшись его перейти. И уж тем более не стоит судить о моей выносливости, не попытавшись ее испытать.

Цзинъянь снова принимает боевую позицию. Как назло, именно в этот момент спазм выкручивает легкие, и Цзинъянь заходится мучительным кашлем.

— Так, — говорит Линь Чэнь другим, деловитым тоном. — Порезвились и хватит. Встаньте на колени и опустите голову!

— А больше вы ничего не хотите? — уточняет Цзинъянь сквозь кашель.

Но его уже подхватывают со спины, наклоняют, массируют ту самую точку под ключицей. Спазм постепенно отпускает, кашель проходит.

— Лучше всего вам опуститься на колени и упереться руками в землю, — говорит Линь Чэнь. — Или, если у вас предвзятое отношение к тому, чтобы вставать на колени передо мной, можно лечь. Пойдемте, я покажу вам вашу... хм... постель.

— Идите к гуям, — с чувством отвечает Цзинъянь, выпрямляясь с большой осторожностью.

Солнце стремительно садится. Костер почти успел догореть, сумрак густеет вокруг них, обтекает тела, как вода в омуте, скрадывает черты и оставляет только общие контуры.

— И все-таки здесь темнеет быстро, — замечает Цзинъянь. — И ветер поднимается...

— Решили поговорить о погоде? Отличный признак.

Линь Чэнь отступает от него, и что-то невидимое рвется. Цзинъянь замирает, пытаясь осознать потерю. Что-то возникло, когда они дрались, а может быть, раньше — что-то отличное от отупелой, холодной и одинокой боли, к которой Цзинъянь привык. Ему по-прежнему больно, и в груди ворочается знакомое отчаяние, но хочется шагнуть вслед за Линь Чэнем. Продолжить говорить. Может быть, ударить его еще раз. Может быть, позволить ударить себя.

Цзинъянь вздыхает. Никто не хочет быть одиноким, и он не исключение. С кем угодно готов разделить боль, хоть с убийцей Линь Шу.

Злость вспыхивает с новой силой, хоть сейчас она и совсем неуместна.

— Вы ведь мне поддались, — говорит Цзинъянь, складывая руки на груди. — Даже не думайте отпираться.

— Да я вам и вовсе отвечать не собираюсь. Зачем убивать интригу?

Линь Чэнь успел плеснуть в глиняную чашку остывший чай с травами и сосредоточенно что-то капает туда из неизвестно откуда взявшегося пузырька.

Затем делает несколько глотков и с невозмутимым видом протягивает чашку Цзинъяню:

— Выпейте. Облегчит боль.

Цзинъянь чашку не принимает.

— Вы хотели получить повреждения. Зачем?

— Как лекарь я рекомендую вам... — начинает Линь Чэнь

— Хотите я отвечу, зачем?

Даже в темноте видно, как Линь Чэнь закатывает глаза. Но руку с чашкой не убирает.

— Боль, — говорит он, — бывает полезна и для тела, и для души.

— И смягчает вину, — добавляет Цзинъянь, вкладывая в слова ненависть, как прежде вкладывал ее в удары.

Линь Чэнь медленно ставит чашку на землю рядом с Цзинъянем и так же медленно выпрямляется. Вздергивает подбородок и убирает руки в рукава — Цзинъянь успел заметить этот его характерный жест.

— И с какой стати я должен чувствовать себя виноватым? — резко и гневно вопрошает Линь Чэнь. — Уж не потому ли, что четырнадцать лет носился с известно кем, как и птица не носится со своим птенцом? Или потому, что исполнил его волю? Что остался с ним до конца, проглотив обиду и давясь от невыплаканных слез?

— За то, что вы его убили. А могли бы спасти, — отвечает Цзинъянь коротко и четко. И от сказанного становится легко. Будто яд выплюнул.

Линь Чэнь молча делает шаг назад. И молчит еще три удара сердца. А потом бросает равнодушным, безжизненным голосом:

— Обязательно выпейте обезболивающий отвар, а потом идите в храм. Здесь спать нельзя — как вы и сами заметили, ночью гуляют страшные ветра.

Он разворачивается и уходит. Цзинъянь смотрит в удаляющуюся прямую спину и думает, что вот сейчас, пожалуй, совершенно неожиданно для себя нанес удар, действительно достигший цели.

***

Здание храма на удивление целое — за такими-то воротами.

Внутри пусто, но прибрано и даже в некотором роде обжито. И светло — благодаря четырем светильникам, которые Линь Чэнь успел зажечь, откуда-то взяв масло. На простом алтаре — свечи и благовония. Там же чернеет поминальная табличка. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чья она.

Какие-то мешки в углу. На полу — толстая циновка, подушки, пара свернутых одеял. Рядом с циновкой — зажженная жаровня. Жаровня! Здесь явно бывают часто и удобством не пренебрегают.

Сам Линь Чэнь жжет благовония у алтаря.

— Я выпил вашу отраву, — сообщает Цзинъянь. Наверное, стоит извиниться более очевидным образом. Но получается выдавить из себя только это.

Линь Чэнь, не оборачиваясь, отчетливо вздыхает. Вероятно, ему стоит труда если не убить Цзинъяня, то хотя бы не послать к гуям.

— Я могу взять одеяло? — вежливо спрашивает Цзинъянь. Может, извиняться он и не готов, но и нападать больше желания не имеет.

Линь Чэнь медленно разворачивается.

— Можно, — говорит он тоже медленно. Будто каждое слово перед тем, как прозвучать, проходит тщательный досмотр. — Циновка тоже для вас. Но перед сном...

Цзинъянь открывает рот, чтобы уточнить, где тогда будет спать сам лекарь, и при необходимости начать спорить. Но Линь Чэнь сбивает его с мысли.

— Раздевайтесь, — коротко бросает он и быстрым шагом идет к Цзинъяню.

В руке у него пузатый флакон, такого Цзинъянь еще не видел. Сколько их, интересно, в его походном мешке?

Цзинъянь смотрит на флакон, затем в непроницаемое лицо господина Линя, хмурится, трет лоб и только потом переспрашивает:

— Что?

Линь Чэнь вздыхает еще раз, совершенно не скрывая этого, и Цзинъянь чувствует себя тупицей. Вот прямо как большую часть времени с господином Су.

— Я нанес вам удары сюда, сюда и сюда, — поясняет Линь Чэнь, бесцеремонно тыча пальцем ровно в те места, откуда по телу расходится боль. — Подобные повреждения искажают движение ци, его нужно восстановить, иначе завтра вас так перекорежит, что вы будете двигаться не проворнее столетнего старца.

— Созерцание моей немощи совсем не доставит вам радости? — улыбается Цзинъянь.

— Если и доставит, то ровно до тех пор, пока мне не придется нести вас на руках, — отрезает Линь Чэнь. — Раздевайтесь.

Цзинъянь медлит, и Линь Чэнь нетерпеливо трясет флаконом:

— Мышцы нужно намазать бальзамом и размять. Не за все удовольствия нужно платить, к счастью, но радость отлупить друг друга в нашем случае требует жертв. Не испытывайте мое терпение слишком сильно, будьте так добры!

Теперь уже вздыхает Цзинъянь — глотая все те едкие замечания, которые сами ложатся на язык. Он уже сказал достаточно, да и Линь Чэнь отвечает заботой на упреки. Даже демоны в ответ на подобное не станут злословить.

— А я могу сам себя намазать? — пробует Цзинъянь щадящий достоинство способ.

— Раздевайтесь и ложитесь!

Голос Линь Чэня, внезапно зычный, разносится эхом под крышей храма. Цзинъянь от неожиданности вздрагивает: на его памяти никто еще не смел кричать на наследного принца. Какое-то время он смотрит на Линь Чэня, колеблясь, а потом тянется развязывать пояс.

Снадобье, которое льет на него Линь Чэнь, похоже на масло и пахнет чем-то острым. От уверенных и безжалостных прикосновений сначала больно, Цзинъяню стоит труда не закусывать губы и сохранять равнодушное выражение лица. Пару раз он, к своему стыду, даже морщится.

В какой момент боль переходит в удовольствие, он не запоминает. Но когда Линь Чэнь наконец убирает от него руки и встает, по телу гуляют теплые волны неги.

— Вы творите чудеса, — говорит он искренне.

Линь Чэнь молча разворачивается и выходит на улицу.

— А вы где будете спать? — запоздало кричит Цзинъянь ему в спину, но его не удостаивают ответом.

Внезапно хочется спать — впервые за этот страшный месяц. Но снаружи завывает ветер, и Цзинъянь подозревает, что Линь Чэнь торчит там только потому, что находит непогоду меньшим злом.

Цзинъянь всегда славился умением заводить себе врагов и в дружбе хозяина Архива уж точно не нуждается. Но что, если ночь на пронизывающем ветру, да еще после драки, причинит здоровью Линь Чэня вред? Что скажет тогда о Цзинъяне дух сяо Шу? Да сяо Шу наверняка и так зол, как цзями!

Цзинъянь тяжело вздыхает, одевается, берет оба одеяла и выходит прямо в ветер.

***

Линь Чэнь умудрился снова разжечь костер, и огонь мечется, как сумасшедшая вдова над могилой мужа, то дергаясь из стороны в сторону, то приникая к земле. Волосы и одежду Линь Чэня тоже дерет безжалостная стихия, но тот будто и не замечает неудобств — сидит прямо и спокойно, точно гуев будда.

Цзинъянь накрывает его плечи одеялом и вежливо спрашивает:

— Могу я поинтересоваться, мастер Линь, обработали ли и вы свои повреждения? Если есть необходимость, я могу помочь вам, как вы помогли мне.

— Необходимости нет.

Линь Чэнь не удостаивает его взглядом или поворотом головы, но одеяло не скидывает. Наоборот — поправляет, укутываясь плотнее.

Цзинъянь накидывает второе одеяло на себя. Становится теплее, но мелкая дрожь все равно пробирает.

—Несправедливо, что я занял всю постель, — говорит Цзинъянь прямо. — Циновка не слишком широкая, но я уверен, мы могли бы на ней поместиться вдвоем. Кроме того, мне не в новинку спать на полу, и...

— Я никогда не сплю здесь, — обрывает его Линь Чэнь. — Дело не в вас.

— Кошмары? — мгновенно догадывается Цзинъянь.

Линь Чэнь не отвечает, но ответ Цзинъяню понятен и так.

— Я тоже почти не могу спать, — признается он в том, что так тщательно все это время скрывал от домашних. — Мне снится сяо Шу и... все то зло, которое я ему причинил.

Линь Чэнь пренебрежительно морщится:

— Не несите ерунды. Вы были перед Чансу, как ребенок перед мастером интриги. Какое зло вы могли ему причинить, глупое создание?

— О, я приложил усердие! — горько усмехается Цзинъянь. — Я был глуп, говорите вы? Сто раз да!

Линь Чэнь наконец оборачивается и смотрит внимательно и слегка удивленно. Или его удивление мерещится Цзинъяню в неверном свете костра.

— Я мучил его, — поясняет Цзинъянь прямо в это, возможно, несуществующее удивление. — Я немилосердно обвинял вас, но сам виновен не меньше, а возможно, больше...

— Я же сказал, никто не виновен! — гремит Линь Чэнь и звонко бьет ладонями по коленям.

Его голос разрезает шум ветра, как, должно быть, его лекарский нож разрезает плоть.

Цзинъянь не вздрагивает, только выпрямляется сильнее, и дрожь, давно охватившая тело, внезапно проходит.

— Я расскажу вам одну вещь. — Линь Чэнь запахивает одеяло горделивым жестом, будто на нем не одеяло, а расшитый шелком и жемчугом меховой плащ. — Я лекарь, как вы знаете. Не нужно думать, что лекари всесильны. Пациенты умирают чаще, чем нам бы хотелось.

Цзинъянь хмурится, пытаясь понять причину внезапной смены темы.

— Когда пациент умирает, — продолжает Линь Чэнь, и Цзинъянь больше не хочет его убить за поучающие интонации, — лекарь всегда размышляет о причинах смерти и ошибках, которые были допущены в лечении. Это неприятные мысли, но они необходимы. Потому что, если не понять ошибки, другие пациенты тоже умрут.

Цзинъянь слушает молча и, когда возникает пауза, продолжает молчать.

— Как это происходит? — продолжает Линь Чэнь. — Уверен, вам это знакомо. Ты лежишь без сна в ночи, и в твоей голове рождаются, один за другим, варианты действий. То, что ты мог сделать, но поступил иначе. Этих вариантов десятки, сотни, иногда тысячи. И хотя бы один из них значительно лучше того, что ты выбрал на самом деле.

— В моем случае лучше вся тысяча!

Цзинъянь мотает головой, отгоняя слезы отчаяния. Но они все равно текут.

— У меня пара десятков, — усмехается Линь Чэнь. — И из них есть такие, которые полностью изменили бы положение дел.

— Это что же, например? — не может не ввернуть Цзинъянь, — Уж не возможность ли объединить усилия с неким наследным принцем — вместо того, чтобы водить его за нос?

Линь Чэнь коротко и сухо смеется:

— Какой же вы неугомонный, ваше высочество! Я бы посоветовал вам настой из красного пиона для успокоения нервов и улучшения нрава.

— Это яд? — хмуро уточняет Цзинъянь.

— Если бы красным пионом можно было отравить, у дворцовых интриганов поубавилось бы забот, — резонно возражает ему Линь Чэнь. — А вам, ваше высочество, нужно что-то делать с вашей подозрительностью.

— Поверьте, в дворцовой жизни подозрительность — последнее качество, от которого стоит избавляться. Однако же вы ушли от ответа.

Линь Чэнь качает головой — без гнева, только с насмешкой.

— Вы как гончая собака, взявшая след. Ничто вас не остановит, пока не перегрызете горло. Я думал о варианте, который так не дает вам покоя. Но он, если хотите мое мнение, как раз дал бы нам немного. Чансу таких умников, как мы, ел на завтрак и крутил нами обоими подобно тому, как уличный фокусник жонглирует факелами.

— Мной он не крутил!

— Да ну?

— Не всегда... То есть, конечно, да, но... Уж лучше бы крутил! Я... вы себе не представляете как я его мучил, пока не знал, кто он!

— Вы уже это говорили.

— А вы только посмеялись! Но если бы вы слышали все те ужасные, жестокие слова, которые я ему говорил! О том, как презираю его! О том, как низко он пал, плетя интриги! Как потерял всякую человечность и искренность!

— Ему было полезно слышать подобное хотя бы время от времени, — невозмутимо пожимает плечами Линь Чэнь. — Учитывая, что его план по отношению к вам лично был и лживым, и бесчеловечным, не вижу в ваших словах ничего ужасного.

— Но ему было больно! Я видел! А потом... Вы знаете, что однажды я заставил его простоять две стражи во дворе? На холоде! Без жаровен! В одном только тонком плаще!

— Что?

Линь Чень вскидывается, его глаза расширяются, становятся почти круглыми от ужаса.

— Чансу на холоде в тонком плаще? Две стражи? С ума сошли?! Скажите, что клевещете на себя!

— Нет! Не клевещу.

Держать голову прямо больше нет сил, и Цзинъянь прячет лицо в рукаве. Теперь слезы душат его — злые и мучительные, не приносящие облегчения. Он давно знает, что поступил тогда чудовищно. Но только увидев потрясение Линь Чэня, понимает истинный размер ущерба.

— Как... много лет я отнял у него? — спрашивает он сквозь рыдания, не поднимая лица.

— Да кто ж теперь знает... — бормочет Линь Чэнь. И тут же поспешно добавляет: — Не думаю, что слишком много. И уж точно не лет.

«Он утешает меня, — понимает Цзинъянь. — Он меня еще и утешает!».

От этого только хуже. Так рыбья кость, долго стоявшая в горле, может прорвать наконец гортань и заставить захлебнуться кровью.

Цзинъянь захлебывается слезами. Содрогается в неудержимых спазмах, позабыв не только о достоинстве драконьего отпрыска, но и о простейших приличиях. Это ли не бездна? Но что ему до бездны, если он уже упал в нее однажды, вместе с Линь Шу в горах Мейлин? Если он падал все это время и продолжает падать?

Линь Чэнь выдерживает паузу, а затем начинает говорить — мерным, убедительным, назидательным тоном, будто диктует нерадивому ученику.

— Вы бы не поступили так, знай тогда хотя бы половину того, что знаете сейчас. Но вы знали ровно столько, сколько изволил вам сообщить ваш друг-советник: ни-че-го. Уверяю вас, знай Чансу о том, как вы поступите, его планы относительно вас ничуть не поменялись бы. Он принимал решение с открытыми глазами, вы же были слепы, и не по своей вине.

— Я почти признал его! — кричит Цзинъянь. — Дважды!

— Это было не в его интересах! Или вы решили тягаться в уме и коварстве с гением, подобным цилиню, первым в списке Ланъя? Не в обиду будет вам сказано, но если оценивать ум и коварство, вас я и в первую сотню на включу!

Цзинъянь поднимает голову и даже рыдать перестает от тяжести нанесенного оскорбления.

— Вы только что назвали меня дураком? — уточняет он.

— Да, — с достоинством кивает Линь Чэнь. — Лекарям иногда приходится говорить неприятные, но правдивые вещи.

— Вы как ячмень в глазу, — качает головой Цзинъянь, отчего-то успокаиваясь.

— Напротив, — возражает Линь Чэнь все тем же невыносимо наставительным тоном, — я — ваше ясное видение.

Это так нелепо, что Цзинъянь смеется так же безудержно, как мгновение назад плакал.

Линь Чэнь одобрительно кивает:

— Вот видите. Под моим благотворным влиянием вы набираетесь ума.

— По-моему, я его окончательно теряю.

Цзинъянь трясет головой, вытирает рукавом лицо, но в себя так и не приходит. Странное возбуждение овладевает им: вроде бы и весело, и больно, и мир с ног на голову — но не окончательно, а слегка.

И все же это лучше того, что было.

— Знаете, — говорит Цзинъянь, вдруг понимая, чем именно лучше, — там, в столице, все скорбят по Линь Шу. Нихуан. Мэн Чжи. Моя матушка. Но я не могу разделить с ними печаль. Потому что они невиновны, а я виновен.

— Рад, что вы нашли себе наконец подходящую компанию, — усмехается Линь Чэнь. — Но для этого совсем не обязательно было становиться мне костью в горле.

— Любопытно, — усмехается Цзинъянь почти зеркально, — совсем недавно я сравнивал с костью в горле вас.

— Люди так часто бывают неблагодарны, — с деланным осуждением качает головой Линь Чэнь.

— Я думаю... — начинает Цзинъянь.

Но Линь Чэнь перебивает его, бесцеремонно взмахнув рукавом прямо перед носом:

— Как лекарь говорю: вам не показано думать!

— Вас не поймешь! — возмущается Цзинъянь. — То я дурак, то мне думать не показано.

— Поверьте, — мягко и убедительно говорит Линь Чэнь, — в этом нет противоречий.

И складывает руки в рукава с видом изрекшего истину ученого мужа.

«Какой сказочный наглец», — восхищается Цзинъянь.

— И что же мне показано?

— Вы все делаете правильно, — опять тот же лишенный сомнений лекарский тон. — Вам показаны слезы, ваше высочество. Много слез. Берите пример с водопада.

Водопада сейчас не видно, но Цзинъянь помнит: он напротив. Иногда ему даже кажется, что сквозь завывание ветра до них доносится шум воды.

— Сами-то следуете своему совету? — Цзинъянь старается убрать из голоса издевку, но у него, конечно же, не получается.

Линь Чэнь окидывает его долгим, полным достоинства взглядом:

— Нет.

— Почему же, позвольте спросить?

Линь Чэнь вздыхает. Смотрит на звездное небо, будто там, на Серебряной реке, начертана подсказка к ответу. Затем снова поворачивается к Цзинъяню:

— Потому что лекари — самые отвратительные пациенты. Не берите с меня в этом пример.

Последнюю фразу он усиливает, ткнув пальцем в грудь Цзинъяня. Когда их поистине печальная беседа успела приобрести комический тон?

— А теперь уходите, — Линь Чэнь снова прячет руки в рукава. — Я предпочитаю не слушаться собственных советов в одиночестве.

Цзинъянь вздрагивает от узнавания. Точно так же себя вел сяо Шу, когда был не на шутку обижен или расстроен. Давно, до проклятой Мейлин.

«А сейчас, Буйвол, я хотел бы остаться с несовершенством моего характера наедине», — говорил он и поворачивался спиной, несчастный, гордый и одинокий. Стоит ли говорить, что Цзинъянь никогда не уходил?

— У водопада, — говорит Цзинъянь, — вы сказали, что я напомнил вам сяо Шу. А сейчас его напоминаете мне вы.

Линь Чэнь оборачивается:

— Вы еще здесь?

— Я — кость в вашем горле, не забыли? — улыбается Цзинъянь. Тонкая ниточка нежности тянется из прошлого, ее так легко порвать, поэтому Цзинъянь почти не дышит, боится спугнуть воспоминание. — Кстати, он тоже так делал. Поворачивался и вопрошал: «Ты еще здесь?».

— Бедный Чансу! Вы уже тогда действовали ему на нервы.

— Еще как, — улыбается Цзинъянь шире. — Знаете, что я делал в ответ?

«Это безумная идея»,— говорит себя Цзинъянь.

«Сейчас совсем иные обстоятельства».

«Он не сяо Шу. Буйвол, прекрати безумствовать».

«Он меня ударит, и на этот раз без всяких поддавков».

Но Линь Чэнь не отвечает, а просто снова поворачивается спиной, распрямляет плечи и вздергивает подбородок — вылитый юный сяо Шу.

«Еще стражу назад он был твоим врагом. Ты в своем уме?» — делает последнюю попытку здравый смысл, но поздно — он уже отброшен.

Цзинъянь двигается так, чтобы оказаться сзади — как всегда садился к сяо Шу — и молча, крепко обнимает Линь Чэня со спины.

Сяо Шу начинал вырываться — но Линь Чэнь не двигается. Цзинъяню даже кажется, что он перестает дышать. Затем Линь Чэнь делает глубокий вздох и говорит:

— Вы непоследовательны. Это плохо. Но великодушны. Это хорошо.

— Один мой знакомый лекарь, — начинает Цзинъянь, — говорят, хороший, рекомендовал бы вам меньше болтать и брать пример с водопада.

Линь Чэнь действительно замолкает. Повисает тишина, и с каждым новым ударом сердца Цзинъяня все больше и больше охватывает неловкость. Он уже готов отодвинуться, когда Линь Чэнь снова начинает говорить:

— Было много способов не давать ему яд. Одни лучше, другие хуже, но все бы сработали. Я мог бы сказать, что в манускрипте ошибка, и яд не получился. Соврать про внезапное осложнение. Да мало ли у лекаря возможности водить за нос пациента!

Цзинъянь и сам так думает. Он зажмуривается от боли, но рук не расцепляет.

— Но этого было бы мало! — продолжает Линь Чэнь. — Ему нужна была жизнь, которую он захотел бы жить! Я слишком желал сохранить Чансу для себя, а он жаждал снова стать Линь Шу и воевать во славу этой вашей Великой Лян!

Цзинъянь кивает. Все верно.

— Мне нужно было способствовать вашей связи, а не пытаться забрать его в цзянху! Но и это не все. Была еще война.

— Да, — эхом отзывается Цзинъянь, — была еще война.

— Ее могло не быть, — сообщает Линь Чэнь и наконец пытается вырваться, но Цзинъянь не собирается его отпускать.

Они борются несколько ударов сердца, и Цзинъянь побеждает. Во всяком случае, Линь Чэнь успокаивается и даже подается назад, откидывая голову Цзинъяню на плечо. Что это, если не капитуляция?

— Войны могло не быть, — повторяет Линь Чэнь. — За полгода до нападения Архив я получил одно письмо. В нем содержались сведения — долго объяснять, какие, но они указывали на сговор против Великой Лян. Архив не принимает ни одной из сторон. Но я знал, что это важно для Чансу, и из дружеского долга провел расследование. Сейчас я понимаю, что оно было поверхностным. Что я действовал, только чтобы успокоить совесть. Я не стал рассказывать о письме Чансу... Просто забыл, сочтя несущественным. Недавно я его перечитал. Если бы оно попало в руки Чансу своевременно, он мог бы что-то придумать. И у нас — у него! — было бы время!

— Проклятье! — говорит Цзинъянь, но рук по-прежнему не разжимает. — Как вы могли быть так небрежны!

Однако что-то в рассуждениях Линь Чэня его смущает...

— Постойте! — обрывает сам себя Цзинъянь. — Мэй Чансу был главой могущественного военного союза с шпионской сетью, которой позавидовал бы и Архив! Вы считаете, в вашем письме было что-то, чего господин Су не слышал от своих людей?

— Я не знаю!

— Спросите людей из Цзянцзо! У вас же остались связи!

Линь Чэнь молчит, и Цзинъянь догадывается.

— Вам страшно, — не спрашивает, утверждает он.

— Уберите руки и перестаньте докучать почтенному лекарю! Вы вообще спать собираетесь сегодня?

Линь Чэнь говорит все это подчеркнуто возмущенным тоном, но вырваться не пытается и даже голову с плеча не убирает.

— Я уверен, что он знал, — гнет свое Цзинъянь.

— Он не был всеведущим! — почти кричит Линь Чэнь. — И он рассчитывал на Архив! На меня!

Цзинъянь затыкает ему рот ладонью и держит, пока не чувствует слезы на своей руке. Тогда снова обнимает Линь Чэня обеими руками. Забытое чувство — утешать кого-то столь явно.

— Вы были правы, — говорит он тихо, но веско. — Вода мудрее нас, глупых людей.

Про себя же делает заметку:

«Надо будет поговорить с людьми из Цзянцзо. Если господин Линь ошибочно себя винит, он должен это знать».

— Однако, справедливости ради, есть и другие доводы, — снова вступает Линь Чэнь. — Как бы правильно ни поступили мы все, был еще яд огня-стужи. Даже без пожара на границах. Даже если бы Чансу захотел жить. Я не знал, как продлить его жизнь на срок хотя бы больше года... И сейчас не знаю...

Линь Чэнь внезапно разворачивается, смотрит на Цзинъяня:

— Если я найду это лекарство, я с ума сойду!

В его взгляде такая неистовая, яростная боль, что Цзинъяня окатывает волной сострадания. Еще одно не слишком часто посещающее его чувство.

— Не ищите, — говорит он твердо.

— Как я могу? Я врач!

«И в этом он похож на сяо Шу, — отмечает Цзинъянь. — Будет переть до последнего, если вбил себе в голову, что это его долг».

Ну как такого ненавидеть?

Цзинъянь смотрит сурово и непреклонно, как умел когда-то взглянуть на сяо Шу, и произносит с той же непреклонностью:

— Советы лекаря. Водопад.

Линь Чэнь вскидывает брови и расширяет глаза в удивлении — Цзинъянь не понимает, искреннем или напускном.

— Вы мне даете лекарские советы? Вы — мне?

Цзинъянь мягко улыбается (во всяком случае, он хочет сделать это мягко, а как получается — боги знают):

— Я всего лишь повторяю то, что сказал лекарь, несомненно, заслуживающий первого места в списке.

— Второго, — говорит Линь Чень и отворачивается. — Мой отец, к счастью, еще жив.

Они снова молчат, но Цзинъянь больше не чувствует ни капли неловкости.

— Помогите мне внести ясность в один важный вопрос, ваше высочество, — прерывает тишину Линь Чэнь. — Вы ведь не уйдете отсюда без меня?

— Мой долг помочь вам внести ясность, мастер Линь, — охотно откликается Цзинъянь. — Нет, не уйду, даже не надейтесь.

Линь Чэнь убирает руки Цзинъяня со своего пояса и встает, тихо ругаясь под нос:

— Что за человек... Хуже разбойника на ночной дороге... гвоздя в башмаке... песка в чашке с рисом... Если бы чума, проказа и кишечная хворь были людьми — они были бы вами...

— Всего три удара сердца, и столько лести, — замечает Цзинъянь и тоже поднимается на ноги. — Подумайте о придворной карьере на досуге.

— А вы подумайте о лекарской, — в тон отвечает Линь Чэнь. — На случай, если с императорством не выйдет. Задатки у вас есть.

— Я сын обоих своих родителей, — шутливо кланяется Цзиьнянь. На сердце у него спокойная ясность, будто животворящая волна омыла его. Не иначе как сказалось незримое присутствие сяо Шу.

Линь Чень вытирает рукавом лицо, бормочет: «Дождем осыпаются цветы груши. Красавица в слезах — тоже красавица».

И Цзинъянь смеется. Хохочет, как в юности, упершись кулаками в бока, под осуждающим взглядом Линь Чэня.

Потом они молча тушат костер и так же молча, рукав к рукаву, идут в заброшенный храм.

***

Светильники внутри все еще горят, даже жаровня — и та тлеет. После пронизывающего ветра убогое помещение храма кажется небесным дворцом — прекрасным, несущим тепло и благодать.

И кстати, некоторые вещи должны быть озвучены.

— Разу уж мы начали вносить ясность...

Цзинъянь садится на циновку и тянет руки к жаровне:

— ...Мы или оба спим на этой скромной постели, или оба — на полу.

— Ты режешь меня без ножа, потомок дракона и лекарки! — тут же возмущается Линь Чэнь. — Я, может быть, не хочу делить с тобой ложе!

Цзинъянь отмечает переход на «ты». Колеблется пару мгновений и принимает его:

— Я тоже не намерен делить с тобой ничего, кроме циновки, неприятный человек из цзянху.

— Откуда мне знать, что ты не покусишься на мое совершенное тело?

Цзинъянь окидывает тело, громко названное совершенным, оценивающим взглядом. Отек со скулы спал, вместо того, чтобы залить все лицо — мази у Линь Чэня хороши. Однако синева все равно растеклась по левой стороне, подобно туши под опрокинутой чернильницей.

— Боюсь, твоя красота понесла серьезные потери, — безжалостно подытоживает Цзинъянь. — С такой поредевшей армией тебе не завоевать меня.

— В некоторых сражениях сохранить и пол-армии — заслуга, — с достоинством отвечает Линь Чэнь и принимает гордую позу.

Они препираются еще какое-то время, но Цзинъянь, как и положено хорошему полководцу, знает, что уже одержал победу.

Перед тем как лечь, Линь Чэнь пристально смотрит на светильники — и они гаснут, один за другим. Цзинъянь слышал разное о мастерстве владения ци, но подобную демонстрацию видит впервые.

— Две трети, — говорит он.

— Что?

— Пожалуй, только треть армии пала, — поясняет Цзинъянь. — От твоего обаяния явно уцелело больше половины.

— А в темноте, глядишь, и остальные воскреснут, — вкрадчиво обещает Линь Чэнь. — Уверен, что сможешь уснуть с таким соблазном под боком?

Циновку никак нельзя назвать широкой, и они лежат не то что соприкасаясь рукавами — притершись друг к другу плотно, как крышка к чайнику.

— Я уже много дней почти не сплю, — признается Цзинъянь, — Твои прелести ничего не изменят.

— Какой же ты все-таки неучтивый человек, — вздыхает Линь Чэнь и поворачивается на бок.

А потом его пальцы пробегают по лбу Цзинъяня, массируют точки между бровями и под глазами, как когда-то давно это делала матушка. Цзинъянь вздыхает от удовольствия и закрывает глаза. Он даже думает поблагодарить за заботу. Но забывает и проваливается в сон.

***

Ему снится сяо Шу.

Но не так, как обычно. Не обгоревший, падающий в пропасть Мейлин. Не бледный, скорчившийся от боли, выкашливающий кровью «помоги мне». Не стоящий одинокой статуей под снегом перед резиденцией Цзинъяня — и рассыпающийся в прах, стоит протянуть к нему руку.

Нет. Теплый. Живой. Улыбающийся сяо Шу.

Цзинъянь обнимает его так крепко, как только может.

— Сяо Шу, — говорит он, — я так скучаю! Пожалуйста, не исчезай!

Сяо Шу и не думает исчезать, льнет к Цзинъяню всем телом. Это наводит на весенние мысли, но вовсе не смущает. Если сяо Шу так хочет, значит, тому и быть.

— Мой бедный Буйвол, — говорит сяо Шу нежно, — прости меня.

Что за глупости! Цзинъянь встряхивает головой, хочет возразить, но сяо Шу целует его в губы — как любовник, не как друг. Цзинъянь отвечает с готовностью, которую никогда бы в себе не заподозрил. Между ними не было весеннего томления ни в юности, ни потом, но сейчас оно есть, очевидное и непреложное, и Цзинъянь не собирается ему сопротивляться. Ничему, что исходит от сяо Шу.

— Вообще-то нам нельзя, — говорит сяо Шу, прерывая поцелуй, и кладет голову Цзинъяню на плечо.

— Нельзя так нельзя, — легко соглашается Цзинъянь. — Что угодно, только останься!

— Глупый Буйвол, — смеется сяо Шу. И повторяет: — Глупый Буйвол.

И держит, держит в объятиях, долго, пока последняя боль не уходит у Цзинъяня из сердца.

Когда Цзинъянь просыпается, он прижимает к себе Линь Чэня. Крепко — удивительно, что лекарь не проснулся. Еще и ногу на бедро ему закинул.

Сон рассеивается, а весеннее томление никуда не уходит. Цзинъянь уже несколько месяцев не чувствовал его. Были дела поважнее, а потом умер Линь Шу... Наверное, стоит заняться собственными внутренними покоями, чтобы не бросаться на случайных соседей.

Цзинъянь пытается отодвинуться, но Линь Чэнь, не просыпаясь, бормочет что-то и притягивает Цзинъяня обратно. Да еще и так крепко сжимает руки, что выбраться из его хватки без борьбы не представляется возможным.

Это и неловко, и внезапно сладко. В голове Цзинъяня тут же проносятся все те короткие встречи на ложе, что дарили ему товарищи в походах, вдали от женской ласки. Чем, собственно, Линь Чэнь для этого плох? Разве сам он вчера не делал намеки, которые вполне можно было счесть и за согласие?

«О чем я думаю? Я пришел на могилу сяо Шу!».

Цзинъянь даже не осуждает себя, настолько удивлен. Еще вчера, в это же время, он и дышать толком не мог, так переполняли его гнев и скорбь. А сегодня — поди ж ты. Неужели лекарь прав, и бегущая вода уносит печали?

Воспоминания о сяо Шу остужают весенний порыв, и он все-таки выпутывается из цепких объятий.

— Зачем будишь меня, безжалостный? — бормочет Линь Чэнь и пытается поймать ускользнувшего Цзинъяня, не открывая глаз.

Цзинъянь ловко уворачивается, закалывает волосы, поднимается и поправляет одежду. Она все равно мятая, а прическа наверняка выглядит ужасно, но хотя бы обошлось без синяков на лице.

Цзинъянь бросает взгляд на Линь Чэня. Солнце уже вовсю пробивается в малые оконца под кровлей, и лицо лекаря как на ладони. Чернота под глазом посветлела и сменилась более мягкими оттенками зеленого и желтого, однако выглядит все равно довольно печально. Но дело даже не в ней. Цзинъянь видит то, на что не обратил внимание вчера — вид у Линь Чэня совершенно изможденный.

Цзинъянь прекрасно помнит его сытое, гладкое лицо в их первую встречу, когда эти два лжеца — Линь и Линь — пели ему соловьями, что сяо Шу практически здоров и с войны обязательно вернется невредимым. Ладно, Линь Шу пел. Этот просто молчал и кивал.

Теперь же круглые когда-то щеки впали, черты заострились, а тени под правым глазом, конечно, смотрятся лучше того, что под левым. Но без столь лестного контраста выглядели бы пугающе.

Цзинъянь вспоминает ночной разговор, и безумный взгляд, и признания Линь Чэня. Он, должно быть, ест и спит примерно так же, как и сам Цзинъянь — через раз, в лучшем случае.

«И я выгляжу так же ужасно, причиняя боль матушке и Тиншэну».

С этим нужно заканчивать. Как бы ни была велика боль, нужно следить за собой. И не забыть сказать это Линь Чэню. Лекари, похоже, действительно самые отвратительные пациенты.

— Нагрей воды и завари чай, — говорит Линь Чэнь отчетливо. — Я тебе, высочество!

И накрывается одеялом с головой, заодно занимая всю циновку.

— Прекрасно! Теперь всякий сброд из цзянху будет командовать наследником престола! — замечает Цзинъянь и идет разводить огонь.

Когда вода согрета, Линь Чэнь еще спит, спрятавшись под одеяло от солнечного света. «Как голодный вылизывает тарелку, так он добирает последние крохи сна»,— думает Цзинъянь и, справившись с собственной вредностью, не тревожит его сон.

Он снова идет к ручью, который нашел ниже по склону и в котором набирал воду, и плещется там, беспечно, как в юности, полностью сняв одежду.

Ему надо собираться в обратный путь. Его люди ждут в Архиве, а в Цзиньлине ждет матушка, которая наверняка уже устала успокаивать отца-императора. Цзинъянь обещал вернуться в двадцатый день луны, и ему стоит поторопиться.

Вместо этого он упражняется с мечом у ручья, в одном только нижнем халате. Хорошо, что места пустынные, и некому засвидетельствовать непристойный вид наследного принца Великой Лян.

Затем он идет к сяо Шу.

На могиле обнаруживается Линь Чэнь — на коленях, лицом к белому камню. Проснулся, гуев сын, и даже не окликнул. «Может быть, даже наблюдал за моим неподобающим купанием»,— думает Цзинъянь, но тут же одергивает себя. Кто о чем, а девица о замужестве.

Вместо увядших мандаринов в нефритовой чаше лежат свежие. И зеленый кувшин наверняка заново наполнен.

— Разве сяо Шу любил сливовое вино? — спрашивает Цзинъянь, не здороваясь, указывая на кувшин.

— Я люблю, — поясняет Линь Чэнь, не удивившись ни появлению Цзинъяня, ни вопросу. — А он его у меня воровал. Пытался. Я запрещал. Он торговался и выпрашивал. Вот теперь я разрешаю.

Вроде бы ничего такого Линь Чэнь и не сказал, но Цзинъянь чувствует, как в уголках глаз скапливаются слезы. Он не отворачивается — чего стесняться после того, что они ночью друг другу наговорили? — становится на колени рядом, готовый разделить скорбь. Но Линь Чэнь поднимается.

— Ты можешь остаться, если хочешь, — быстро говорит Цзинъянь.

Линь Чэнь касается его плеча в знак благодарности. И уходит.

— Оцени мое послушание, сяо Шу, — улыбается сквозь слезы Цзинъянь, лаская пальцами белый камень. — Я помирился с твоим обманщиком-лекарем. А то, что лицо ему разбил, так это был честный поединок. Ты ведь не сердишься на меня за это, сяо Шу?

Когда Цзинъянь спускается, чай заварен, и завтрак — кусочки вяленого мяса и все те же баоцзы — ждет его.

— Ты хороший лекарь, но служанка из тебя тоже вышла бы неплохая, — хвалит он Линь Чэня.

— Смейся, смейся, неблагодарный, — откликается тот без всякой обиды. — Но помни, что хорошо смеется тот, кто не упал в пропасть на обратном пути.

***

В обратный путь они двигаются молча.

Линь Чэнь идет первым. Цзинъянь смотрит в его спину, любуется узкой талией и воинским разворотом плеч и думает об интересе, внезапно разгоревшимся утром. Лекарь не делал ему авансов, шутки не в счет. Но Цзинъянь знает, что тот согласится. Знает наверняка, животным чутьем, которым всегда знал, нападет ли враг и стоит ли доверять другу.

Они, не сговариваясь, останавливаются у водопада, смотрят на падающую воду, охваченные общей очарованностью. И Цзинъянь решается.

Шагает Линь Чэню за спину, обнимает за пояс, как обнимал ночью. Линь Чэнь не вздрагивает и никак не показывает ни удовольствие, ни досаду.

— Еще вчера, — говорит Цзинъянь ему в ухо, — я ненавидел тебя. А сегодня желаю. Ты, верно, колдун.

Линь Чэнь разворачивается в его объятиях, не разрывая их. Смотрит весело и открыто.

— Ну разумеется. Винить в своих слабостях чужой злой умысел — как удобно! И чего еще ждать от драконьего сына?

Но его рот говорит одно, а руки делают другое — обхватывают спину Цзинъяня плотным кольцом, и теперь пойманы двое.

Цзинъянь чувствует чужое дыхание, более размеренное, чем его собственное. Смотрит на губы Линь Чэня, форму которых еще вчера счел отвратительно грубой. Сейчас он думает иначе. По этим губам хочется провести языком. Цзинъянь обязательно так и сделает, позже. А сейчас...

Он наклоняет голову, приноравливаясь. Линь Чэнь слегка поворачивает свою. Они не медлят, но Цзинъяню кажется, что проходит вечность. А потом их языки находят друг друга, и дыхание смешивается.

***

Они ничего не обсуждают. Да и начни Линь Чэнь разговор, Цзинъянь не знал бы, что ему ответить.

Но Линь Чэнь не начинает.

Дорога больше не кажется Цзинъяню такой трудной, как днем раньше. Может, он приноровился. Или причина в том, что тело поет, получив свою долю радости. Кто же знал, что оно так падко на ласку! Цзинъянь никогда об этом не задумывался. Но он никогда прежде и не кричал на ложе... Впрочем, что значит — на ложе? Ложем им была мокрая трава у водопада, и одежды они выпачкали изрядно.

Цзинъянь вздыхает полной грудью и пружинисто сбегает вниз, вслед за Линь Чэнем. Он помнит эти места. Еще один спуск и подъем, и они увидят стены Архива.

Перед воротами Линь Чэнь останавливается.

— Как долго вы собираетесь задержаться в Архиве? — спрашивает он, возвращаясь и к церемонному обращению, и к вежливому тону.

— Ни мгновения, — честно отвечает Цзинъянь. Но тут же пугается, что может быть понят неправильно, и добавляет: — Я бы хотел. Но и так потратил больше времени, чем у меня было.

Линь Чэнь кивает.

— Хотите, чтобы я сам проводил вас к вашим людям? — спрашивает он с усмешкой, и Цзинъянь отлично понимает и почему он спрашивает, и над чем потешается.

— Нет, — улыбается он в ответ. — Уверен, моего плачевного вида моим людям будет более чем достаточно.

Линь Чэнь кивает снова:

— Значит, прямо за воротами мы расстанемся.

Очевидный факт. Но отчего-то услышать его озвученным совершенно непереносимо.

Цзинъянь мрачнеет. Поджимает губы и убирает руки за спину — как обычно, когда имеет дело с чем-то неприятным. Это несправедливо, понимает он. Линь Чэнь заслуживает иного прощания.

Он почти справляется с собственным лицом, когда Линь Чэнь откидывает за спину упавшие на плечи волосы и вынимает из уха серьгу. Цзинъянь смотрит на движения его пальцев, а потом на жемчужину в серебре, которую Линь Чэнь протягивает ему на ладони.

— Это ваш пропуск в Архив, — просто говорит Линь Чэнь. — Покажите эту вещь, и вас проведут ко мне в любое время дня и ночи.

— Спасибо.

Цзинъянь сжимает серьгу в кулаке, а кулак прижимает к груди, показывая, что дар ценен.

— Я не смогу в ближайшее время снова посетить Архив, — говорит он с сожалением. — Да и о неближайшем пока речи не идет. Но, может быть, вы, мастер Линь, посетите Цзиньлин?

—Что мне там делать? — спрашивает Линь Чэнь и с надменным видом вкладывает руки в рукава. Увы, состояние его лица и одежды портят эффект вернее, чем гусеница — чайный лист.

— Я объясню, — говорит Цзинъянь, припоминая интонации, с которыми ему самому втолковывал очевидное советник Су.

Линь Чэнь поднимает брови, и Цзинъянь продолжает:

— Дело в том, что наследник престола, как говорят, ужасно глуп и при этом имеет привычку много думать. Это вгоняет его в тоску, что, как вы понимаете, не идет на пользу ни ему, ни Великой Лян.

Линь Чэнь энергично качает головой:

— Я лично знаю наследного принца и первый пункт из озвученных вами отвергаю. Однако второй меня действительно беспокоит и может быть показанием к вмешательству лекаря.

— Так лекарь приедет? — улыбается Цзинъянь.

Линь Чэнь смотрит в сторону, прикидывая что-то. Потом вверх, будто в небе начертана подсказка. Затем вздыхает и снова поворачивается к Цзинъяню:

— В эту луну не смогу. В следующую.

Цзинъянь улыбается шире. Но победу нужно закреплять, иначе какой же из него полководец?

— В каких числах, мастер Линь?

— С ума сошли? — восклицает Линь Чэнь, демонстрируя возмущение не только каждой чертой лица, но и, кажется, каждым кусочком своего грязного халата. — Мы в цзянху — дети ветра. С такой точность сказать не могу!

Цзинъянь ничего не отвечает, только смотрит пристально и твердо, как когда-то научил его сяо Шу, а нынче он и сам неплохо умеет.

К его удивлению Линь Чэнь сдается. Закатывает глаза, снова подчеркнуто вздыхает и изрекает нехотя:

— В десятых числах.

— Значит, в десятых числах следующей луны, — повторяет Цзинъянь. — Я буду ждать. Вам достаточно назвать свое имя, и вас проведут ко мне... в любое время дня и ночи.

Цзинъянь выделяет последние слова и с удовольствием отмечает, как Линь Чэнь едва заметно усмехается.

— К сожалению, у меня нет с собой ничего достойного вашего дара, — продолжает Цзинъянь. — Но обещаю вам: в Восточном дворце я одарю вас так полно, как только смогу.

Эту фразу он тоже произносит со значением.

Линь Чэнь предсказуемо оживляется:

— Вы наобещали мне почти небеса, ваше высочество — он непочтительно тычет веером Цзинъяню в грудь. И еще и подмигивает непристойно: — Не оплошайте.

***

«Вот кто чума, проказа и... как там он сказал? Кишечная хворь?» — думает Цзинъянь позже, глядя, как слуги седлают лошадей, и все еще сжимая в кулаке драгоценную серьгу.

Теперь у него две жемчужины. Одна, с голубиное яйцо — непринятый дар и память о том, как навсегда разбилось его сердце. И вторая, малая — знак того, что он продолжает жить.

«Можно ли уместить в одной груди печаль и радость?» — спрашивает себя Цзинъянь и сжимает малую жемчужину крепче.

У него нет ответа, но, может быть, он получит его в десятых числах следующей луны.
Sherazade2020.10.05 10:32
Спасибо вам!
При очень смутном представлении о каноне, читается легко и с удовольствием. Оно само по себе получилось очень красивой и трогательной историей, люблю такие. И персонажи обаятельные вышли )

Дочитываю, ловлю себя на мысли "как, уже все?!" - и тут-то история закончена, сказано достаточно... Но хочется еще чего-то такого. Хорошо, что вы принесли не один текст )
Ласточка А2020.10.05 12:54
Спасибо! Рада, что Вам понравилась история и персонажи. Если Вам хочется продолжения истории, у этого фика есть два сиквела: Холодные воды https://archiveofourown.org/works/20550563 и ещё один маленький мини https://archiveofourown.org/works/22389064
Sherazade2020.10.05 13:34
Если Вам хочется продолжения истории, у этого фика есть два сиквела: Холодные воды https://archiveofourown.org/works/20550563 и ещё один маленький мини https://archiveofourown.org/works/22389064
Вах! Спасибо за наводку )
Подмастерье из Архива2020.10.05 22:27
Большое спасибо за этот фик, он один из моих любимых. В нем все, что может объединить этих двоих: и забота, и честность, и горе, и надежда, и откровенность, и острота языка на грани черного юмора. И все это совершенно достоверно.
Ласточка А2020.10.05 23:45
Спасибо!
Элайджа Бейли2020.10.06 11:34
Ого, как же приятно перечитать этот текст, спасибо, что принесли его на конкурс! Всё ещё лучшее взаимодействие Линь Чэня с Цзинъянем из всех, что я когда-либо встречала в фандоме, разбередили старые раны )))
Ласточка А2020.10.06 14:57
Элайджа Бейли, спасибо! Очень приятно прочитать такой тёплый отзыв!
Bacca2020.10.07 23:44
Вот просто тысяча сердец тебе! ...
Ласточка А2020.10.08 00:27
Васса, спасибо!
natkarter2020.11.03 21:43
Только сегодня досмотрела дораму и сразу прочитала ваш фик. Верю каждому слову, эти двое могли бы... да, да) Спасибо!
Ласточка А2020.11.04 01:10
natkarter спасибо!
цитировать