Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 7146
автор: Chaton du Soleil

Воля людей

саммари: Они больше не враги. Им не стать друзьями. Но что-то продолжает притягивать их друг к другу.
примечания: мы исходили из предположения, что на каждый крупный город пришлось по одному кубу, и туда попала только часть старшеклассников. Поэтому обычная жизнь общества восстановилась относительно быстро, чего нельзя сказать о выживших «божьих детях». Версия манги не учитывается, хотя какие-то её элементы могли проникнуть в текст.
предупреждения: ООС, постканон, несколько малозначительных оригинальных персонажей
***

На часах пять минут двенадцатого. Ровно столько же, сколько было в последний раз, когда он смотрел. Неужели с тех пор не прошло и минуты? Он был уверен, что прошло. Сюн украдкой активирует экран мобильного и недоверчиво вглядывается в упрямую, какую-то торжествующую пятёрку.

Господин Ито у доски с жаром вещает что-то о русском императоре. Класс без особого интереса, но дисциплинированно внимает.

Сюн подавляет зевок. Время даже не тянется — застыло, как прибитое. Даже луч солнца на полу, падающий сквозь высокое, дочиста вымытое окно, не движется. Обсаженная кустами дорожка пуста, резные тёмно-зелёные листья матово блестят в густом июньском мареве.

Немного странно. И слегка нервирует. В голову сама собой лезет мысль о чём-то неведомом, что перехватило контроль над временем и теперь удерживает его на грани очередной секунды. В груди становится тесно, и не сразу доходит, что он всего лишь задержал дыхание.

Пятёрка нехотя, лениво изогнувшись, сменяется шестёркой. По дорожке за окном проходит группа ребят, и следом за ней по кромке кустов проходится слабый порыв ветра.

— Сюн, — голос господина Ито заставляет вынырнуть из размышлений. — Расскажешь нам об инциденте в Оцу?

Сюн начинает торопливо копаться в памяти в поисках последней фразы учителя, после которой он перестал слушать.

— В Оцу? — глупо переспрашивает он. — А там что-то произошло?

По классу пробегает шёпоток, но никто не смеётся.

Растерянность на лице господина Ито на миг сменяет раздражение, а потом обе эмоции отступают, стёртые широкой улыбкой.

— Повтори дома ещё раз задание к сегодняшнему дню, пожалуйста, — советует учитель и оставляет его в покое.

С похолодевшим сердцем Сюн помимо воли ждёт, что седеющая голова историка вот-вот взорвётся всплеском кроваво-алых бусин, но этого, конечно же, не происходит. И не произойдёт. Всё кончилось, говорит себе Сюн. Господин Ито не повторит судьбу своего предшественника. Больше не будет обезглавленных тел, раскиданных по полу, будто сломанные куклы, и не будет муторного ожидания, выкручивающего кишки и нервы в беспрерывном напряжении. Игра завершена.

Проблема в том, что в глубине души он не верит, что она завершилась насовсем.

Когда-то эта мысль вызывала панический, до ночных кошмаров страх. Теперь страха больше нет, осталось лишь эхо обречённости. Он готов. Почти.

Никто так и не понял, что произошло. Ни полиция, ни международные службы безопасности, ни органы разведки, ни даже собранная по всему миру толпа уфологов и экстрасенсов не смогли дать внятного ответа. Феномен кубов по сей день остаётся величайшей не то загадкой, не то мистификацией. Гарантированно известно лишь одно: людям неведомо, что за сила в тот мартовский день собрала школьников из самых разных стран и заставила играть в кровавую игру на выживание. Сейчас эта сила пропала без следа. А может, затаилась.

Господин Ито оглядывает класс, выбирая, кому бы переадресовать вопрос, с которым Сюн так блестяще не справился.

— Такэру? — неуверенно окликает он.

Амая поднимает кудрявую голову.

— В 1891 году полицейский города Оцу, Цуда Сандзо, совершил покушение на Николая Второго, путешествовавшего по Японии. Будущий император России получил два удара мечом, но раны оказались не смертельными.

В голосе отчётливо слышны нотки сожаления, однако учитель не замечает их. Или — не желает замечать.

— Очень хорошо, Такэру. Добавлю, что Цуда был поставлен охранять улицу, по которой двигался император с сопровождающими. Однако, вероятнее всего, его поступок был продиктован спонтанным решением. Существуют различные трактовки мотивов…

Амая переводит равнодушный взгляд обратно в окно. Всё, что не касается ран и нападений, его мало трогает. Ненормальный. Психушка по нему плачет.

Они оба теперь учатся в одном классе. Какая-то очередная комиссия дипломированных мозгоправов решила, что выживших из одного куба не стоит разлучать. Официально — для того чтобы не разбивать сложившиеся команды и не лишать их взаимной поддержки. Неофициально — из противоречивого страха как собрать всех божьих детей вместе, так и разделить по одному. За ними по-прежнему пристально наблюдают. С ужасом. С восхищением. С ожиданием, которое никто даже не пытается замаскировать. Поэтому вот уже месяц как Сюн с Амаей посещают одну из самых престижных школ Токио, выпускникам которой пророчат чуть ли не гарантированное поступление в Тодай. И потому одноклассники в отношениях с новенькими сдержаны и отстранены, а учителя, кажется, заинтересованы в их успеваемости больше, чем они сами. Над ними никто не подшучивает, не ругает, не задирает. Можно сказать, что дети куба предоставлены сами себе.

Сюн встаёт.

— Да, Сюн? — с надеждой спрашивает учитель.

— Мне… могу я выйти?

Робкая надежда гаснет. Господин Ито вздыхает.

— Да, конечно, иди.


В туалете он горстями плещет в лицо ледяную воду. Смывает напряжение, растерянность, пот и с радостью смыл бы себя самого, если бы такое было возможно. Время снова тормозит, словно повозка на пыльной каменистой дороге.

— Скучаешь? — негромко осведомляется за спиной знакомый голос.

Сюн вздрагивает и разворачивается всем телом. Он понятия не имеет, когда Амая вошёл и как долго наблюдал за ним, но острое чувство беззащитности бьёт наотмашь. Как можно двигаться настолько бесшумно? Да и сам он хорош. Ладно, за плеском воды не услышал шагов, но скрип двери? Тень на стене? Ведь знает же, что в одном здании с Амаей лучше держаться начеку.

— Умываюсь, — коротко отвечает Сюн, закрывая кран. — И возвращаюсь на урок.

Амая удерживает его, перехватив за локоть. Прикосновение лёгкое, едва ощутимое, как порыв ветра, но память подсказывает, что в любой момент оно способно обрести крепость железа.

— Не можешь привыкнуть к новому классу?

Да разве ж в этом дело? Классы формируют заново каждый год, но не в каждом году твой предыдущий класс оказывается жертвой всемирного теракта.

— А ты?

Амая неопределённо мотает головой. Завитки волос небрежно трепыхаются.

— Никто ни разу не назвал меня недомерком, — звучит почти жалобно.

А что, раньше самоубийцы находились? Амая ниже самого Сюна практически на голову, но ему бы в голову не пришло сказать ничего такого. Как и любому, кому дороги собственные зубы.

— В смысле никто не дал тебе повода избить его до полусмерти?

Амая выглядит искренне огорчённым.

— Тут одни сплошные трусы. С ними даже поговорить не о чем.

— Они видели, на что ты способен, и по доброй воле на пушечный выстрел к тебе не подойдут.

Восторг от дарованного мира, похоже, слегка поугас. Сюн испытывает внезапное сочувствие, граничащее с таким же беспричинным злорадством. Право силы обернулось гнётом бессилия. Учись дальше в школе, зубри уроки, сдавай тесты, а власть над миром отложим на завтра.

— Тебе это тоже не нравится, — Амая смотрит на него не отрываясь, будто читает. — Не нравится быть не в своей лиге.

— Что ты несёшь?

— Мало радости ломать слабых. Тех, кто и так готов забиться в нору, лишь бы его не заметили. А тигры не охотятся на мышей.

— Я этого и не хочу, — отвечает Сюн с раздражением. — Мне не нужно никого ломать, чтобы радоваться жизни. Я хочу жить мирно!

— Но ты не можешь, — верхняя губа медленно приподнимается, и ясная, неожиданно беззащитная улыбка освещает лицо Амаи. Неправильная улыбка, поскольку не имеет ничего общего с его жестокой натурой. Точно так же он улыбался, когда Сюн был вынужден сказать, что они друзья. — Разве не на твои молитвы ответил бог? На твои и на мои.

В груди закипает злость.

— Нет. Я хотел совсем не этого.

— Но ты молился богу.

— Мне ответил не бог.

Сюн шагает к выходу, но жёсткие пальцы клещами сжимаются на его локте.

— Я с тобой не закончил.

Злость взрывается фонтаном огня, разбрызгивающим слепящую ненависть.

Сюн едва замечает, как хватает Амаю за плечи, встряхивает и с размаху впечатывает в стену. Погибли люди, а эта сволочь неспособна даже сделать вид, что хоть немного…

— На самом деле ты такой же, как и я, Сюн, — шепчут неприятно яркие губы. — Я чувствую это по твоему запаху.

Ноздри Амаи трепещут, как если бы и впрямь улавливали в воздухе нечто эфемерное. Это смущает, хотя Сюн регулярно ходит в душ и уверен, что сейчас от него ничем особенным не пахнет.

— Прекрати! — он сильнее встряхивает Амаю.

Улыбка становится шире, безумнее, над пухлой верхней губой проступают капельки пота. Грудь противника часто вздымается, словно он только что вынырнул из-под воды и наслаждается каждым глотком кислорода. И всё же в глубине карих глаз что-то мелькает, какая-то растерянность, как будто… как будто Амая не вполне уверен, как реагировать. Хуже всего, что эта растерянность пробуждает внутри голодное нетерпение. Инстинкт охотника, стягивающий низ живота в тугой узел. Сюн чувствует жгучую потребность стиснуть, схватить в охапку, сжать до хруста костей.

— Тебя заводит опасность. Риск, — шепчет тот, кого куб оставил вместе с ним в живых.

Убивают и из ревности, не так ли?

Он же не имеет в виду… А даже если и так — Сюн не такой, ему нравятся девочки. Сёко, Итика… Внутренний голос насмешливо хмыкает. Тогда почему ты ни разу не позвал на свидание Итику? Почему не попытался разыскать Сёко? Почему продолжал плыть по течению, сторонясь любых отношений, — до того дня, пока не стало слишком поздно? Правда в том, что Сюн никогда толком не понимал, кто ему нравится.

И сейчас не понимает.

— Ты — псих, — бормочет он, выпуская Амаю и торопливо отступая от него. — Я иду на урок.

В любом случае, школьный туалет — не место ни для самоанализа, ни для выяснения отношений. Сюда в любой момент может кто-нибудь зайти, и будет... очень неловко.

— Урок закончился, мышонок.

Насмешка летит в спину подобно ножу.


***

Едва окинув взглядом, Аяко захлопывает меню.

— Минералку и персиковое пирожное, пожалуйста.

Официантка вопросительно смотрит на Сюна.

— Мне чай. Просто чай. С мятой и со льдом.

Посетители за соседними столиками украдкой, но неустанно косятся на них. На него. Он сомневается, что под этим перекрестьем взглядов сможет впихнуть в горло что-нибудь существеннее воды. С некоторых пор Сюн предпочитает питаться дома. К сожалению, это не всегда возможно.

— Я по тебе соскучилась, — кончиками пальцев Аяко касается тыльной стороны его ладони, лежащей на столе.

— Мы же виделись днём, в коридоре, — вяло протестует Сюн и тут же понимает, что отвечать надо было иначе. Может, сказать, что тоже скучал.

У Аяко длинные, чуть вьющиеся волосы, спадающие на плечи мягкими волнами. Совсем как у Сёко. Только не тёмные, а светлые, медового оттенка. Как у Итики.

Наверное, это неправильно, он не должен был начинать отношений, когда ещё так мало времени прошло с той двойной потери, но Сюн старается жить дальше. Он торопится жить, помня, что в любой момент у него могут отобрать всё то малое, что он имеет. Итика так и не узнала, что такое настоящая любовь. Он, скорее всего, тоже не узнает. И всё-таки… всё-таки сдаться сразу больнее, чем потерять.

Аяко любуется пирожным на тарелочке, похожим на цветок. Потом поднимает лицо с забавно сдвинутыми на кончик веснушчатого носа очками.

— Я тут подумала, давай сходим в воскресенье в зоопарк?

— В зоопарк?

— Говорят, у одной тигрицы появились тигрята, такие забавные. Мана, моя подруга, была там в прошлые выходные.

Тигры не охотятся на мышей.

Зато мыши иногда ходят полюбоваться на тигров.

— Мне не слишком хочется смотреть на кого-то, запертого в клетке.

— Но там нет никаких клеток. Ну, почти. У животных удобные вольеры с имитацией их родной стихии.

В кубе тоже было много имитаций. Он до сих пор не разобрался, что из этого было реально, а что нет. За исключением смертей.

— Я бы предпочёл заняться чем-нибудь ещё, — вежливо, но твёрдо говорит Сюн.
К счастью, девушка не обижается.

— Окей, тогда пошли в аквапарк.

Аяко учится в параллельном классе, а познакомились они в библиотеке. У неё оказалась книга, которая была ему нужна, они разговорились, потом он проводил её до метро, на следующий день пригласил в кино… Всё шло словно по написанному кем-то сценарию, одновременно скучному и успокаивающе предсказуемому.

— Хочешь? — Аяко протягивает ему кусочек засахаренного персика.

Всё хорошо, она очень милая, но порой Сюн не может отделаться от холодноватой мысли, что в действительности ей интересен не он сам, а всего лишь один из божьих детей. Впрочем, Сюн не уверен, что сам по себе способен кого-то заинтересовать.

Он смотрит на липкий сладкий ломтик.

— Хочешь? — с улыбкой повторяет Аяко. — Вкусно.

— Спасибо, нет, — он приподнимает свою чашечку с холодным мятным чаем.

После кафе они немного гуляют в парке. В тенистом полумраке аллеи не так чувствуется оглушающая жара, но стоит из него выйти, как солнце обрушивается с небес раскалённым молотом.

— Ты готовишься к экзаменам?

— А?

Аяко испытующе смотрит на него. Гладкая волна чёлки, острая волна ресниц. Обыденная, мирная жизнь, которую он так хотел вернуть.

— Экзамены скоро. Осталось всего полгода. Ты готовишься?

— Да, — говорит Сюн, потому что он и вправду готовится. Только не к экзаменам.

— Уже решил, куда будешь поступать?

— Ну, в университет, наверное.

Аяко смеётся.

— Понятно, что в университет, глупый, но куда именно? На какой факультет?

Сюн об этом ни разу не задумывался и теперь с досадой перебирает в уме варианты.

— Экономика, — бросает он наугад, но Аяко его ответ, похоже, устраивает. Ей не терпится поделиться своим.

— А я выбрала журналистику. Занимаюсь с четырьмя репетиторами. Мечтаю поступить в Кэйо.

— Думаю, у тебя получится, — он просто не знает, что ещё сказать. К тому же Аяко умная и наверняка пройдёт конкурсный отбор.

В траве монотонно стрекочут цикады. Одинокое облачко ползёт по светло-голубому от зноя небосклону. Всё так уютно, так спокойно, словно не было кубов, выпивающего душу отчаяния, обезумевшей толпы… Совершенно другой мир, в который Сюн безуспешно пытается втиснуться.

— Надеюсь. Я хочу заниматься всяческими актуальными социальными явлениями. Освещать их, изучать. Когда-нибудь обязательно напишу книгу «Феномен куба. Поколение выигравших». Дашь мне интервью?

— Аяко, ты прости, но мне нужно идти. Я только что вспомнил, что обещал маме вернуться сегодня пораньше, помочь по дому. Наша кладовка… в общем, там сейчас то ещё явление пыли и старого хлама. Я позвоню.


***

Это неправда. Он ничего не обещал. Просто в какой-то момент эта обыденная мирная жизнь становится ему поперёк горла. Нужен перерыв.

Выйдя на проспект, Сюн мгновенно обливается потом на солнцепёке. В затылке тяжелеет. Оживлённый поток людей и не менее оживлённый поток машин рябит перед глазами, превращая улицу в неустанно меняющееся месиво. Спуск в метро манит искусственной прохладой, но до него ещё надо добраться. В нагретом воздухе каждое движение будто замедляется, требует больше усилий. Умное тело уверено, самое лучшее сейчас — замереть и как можно меньше шевелиться в ожидании спасительного заката.

Он почти проходит мимо, прежде чем мозг запоздало реагирует на то, что отметили глаза. Какой-то парень, опустив голову, сидит на ступенях лестницы. Вроде ничего примечательного, но что-то в этой лохматой каштановой макушке кажется неуловимо знакомым. Сюн останавливается, больше инстинктивно, чем сознательно, и вопросительно окликает:

— Амая?

Парень поднимает восковое лицо, в самом деле оказавшись Амаей. Сигнал тревоги бежит по нервам, тело напрягается, машинально переходя в боевую стойку. Что-то случи…

Началось?

— Что случилось? — выдыхает он.

Амая резко мотает головой. По-видимому, это должно обозначать ответ.

— А, это ты. Сгинь.

Сюн бы и сам не против, но Амая непривычно бледен, а между бровей залегла напряжённая складка. И он остаётся стоять.

Кто-то толкает его плечом, раздаётся чей-то недовольный возглас и следом за ним — возмущённое ворчание насчёт потерявших остатки совести подростков. А потом сердитые голоса смолкают, Сюна узнают, и дальше людской поток обтекает уже их обоих. Даже отворачиваясь, мир следит за ними во все прикрытые уши и отведённые в сторону глаза. Это неусыпное, беспрестанное внимание давит.

Сюн присаживается перед Амаей на корточки.

— У тебя проблемы?

— Сейчас проблемы будут у тебя, — на удивление беззлобно огрызается Амая, и Сюн замечает, что он обеими руками стискивает левую лодыжку.

— Ты ранен?

Амая с усилием усмехается.

— Ногу подвернул, — нехотя признаётся он и с досадой добавляет: — На этой чёртовой лестнице. Сам не понимаю как!

Вот что бывает, когда чересчур расслабишься от мирной жизни.

Сюн осторожно заворачивает края брючины вверх и оглядывает заметно распухшую, уходящую в зловещую синеву щиколотку. Он хмурится.

— Слушай, по-моему, это не вывих. Ты её сломал.

— Ты куда-то шёл, Такахата? Вот и иди.

Именно это делают окружающие люди. Идут по своим делам. Поглядывают ненароком, перешёптываются, но никто не суётся ближе. То ли боятся, то ли уверены, что в случае необходимости бешеная божья детка сама позовёт на помощь. Ну а раз не зовёт… значит, всё под контролем.

Но никаким контролем тут не пахнет.

Человеческая жизнь должна строиться по воле людей. Даже в игре у них был выбор. И сейчас есть.

— Обопрись на меня, и пойдём, — решает Сюн. — Тебе надо в больницу.

— Отвяжись, а?

— И дальше что? — устало спрашивает Сюн. — Поселишься тут, на станции? Учти, до вечера тебя, может, никто и не тронет, а потом придут дежурные закрывать метро, и ты отправишься в больницу уже на скорой. Отличный вечерний репортаж получится.

В глазах Амаи — неподдельная злость, но перспективу он оценивает быстро. И правильно. Иногда — очень иногда — даже в нём просыпается благоразумие.

— Ладно.

Разумеется, встать бывший противник пытается сам. Сюн ожидал чего-то подобного, поэтому успевает его поддержать, после чего подныривает под руку и закидывает её себе на плечо. Техника с успехом отработана ещё в детстве, на Итике, с которой они облазали все окрестные заброшенные дома и стройки. На краткий миг Амая теряет равновесие и практически повисает на нём. Его тело мускулистое и горячее, словно под кожей вместо крови бежит пламя. Оно оказывается тяжелее, чем можно предположить по хрупкому сложению. В нос бьёт чужой запах — мягкий древесный одорант, прикрывающий что-то жаркое, пряное, солоноватое… будоражащее. Вьющиеся пряди щекочут нос, и рефлекторный чих позволяет взять себя в руки и отбросить неуместные сейчас ощущения.

— Идти сможешь? — Сюн выкидывает из головы мысли об автобусной остановке. Придётся вызвать такси. Денег хватит, но впритык.

— А если нет? — издевательским тоном уточняет Амая, едва не оступившись повторно. — Понесёшь меня, как принцессу?

Сюн, не сдержавшись, фыркает. «Принцесса» неуживчивая, двинутая на всю башку и безумно вредная. А теперь ещё и хромая. Сокровище…


В приёмном покое им приходится ждать совсем недолго. То ли срочных больных пока нет, то ли покалечившихся божьих детей принимают без очереди. Передав Амаю специалистам, Сюн облегчённо выдыхает. Он решает не дожидаться результатов рентгена и вообще не ждать. Вряд ли Амая будет счастлив, снова увидеть его сегодня. Они и так друг другу изрядно надоели. А после осмотра врачи наверняка позвонят кому-то из родителей пострадавшего, чтобы те забрали ребёнка домой. Амая несовершеннолетний, его не отпустят одного.

Шагая по узкому коридору, Сюн слышит, как за спиной две медсестрички хором уговаривают Амаю сесть в кресло-каталку. В утративших профессиональное умиротворение голосах слышится отчаяние. Потрясающее умение доводить людей до белого каления.

Согласно протоколу, составленному Фондом изучения феномена экстракубов, реабилитация божьих детей включает в себя посещение психолога. Теоретически рекомендательное, но эти визиты официально внесены в их индивидуальное расписание, так что приходится ходить. Сюн отделывается сжатыми рассказами о детстве и любимых игрушка, а вот Амая, насколько ему известно, поначалу хамил и отмалчивался, а потом сообщил госпоже Эванс, школьному психологу, нечто такое, отчего она теперь каждый раз при виде него бледнеет. Сюну даже любопытно, что это было. Так, самую капельку.


***

Ужин тянется невыносимо долго. Сюн никак не может вспомнить, было ли так раньше, до куба. Вроде не было. Но память порой играет с ним, заставляя видеть прошлое в преувеличенно идеальном свете.

— Как дела в школе? — спрашивает мама, ставя на стол десерт.

Пирог с яблоками пахнет одуряюще сладко. Пожалуй, излишне приторно, больше похоже на цветы или духи, чем на еду.

— Нормально. Готовлюсь к межсеместровым тестам. И к итоговым экзаменам.

— Я тут подумал, — нерешительно начинает отец, когда тарелки пустеют, — может, тебе нужен репетитор? Например, по математике. Или по английскому. Мы вполне можем себе это позволить, тем более теперь, когда твоё обучение оплачивает фонд.

Никаких упоминаний об уборке. Никаких упрёков в лени. Когда-то это было пределом мечтаний, но сейчас Сюн предпочитает головомойку за безделье и строгий наказ вместо сладкого сделать хоть что-то полезное по дому.

— Мне ничего не нужно, пап. Я справлюсь, — он поднимается из-за стола. — Спасибо за ужин, мам.

На пути к дверям кухни Сюн чувствует лопатками встревоженные взгляды родителей. Он знает, что они волнуются за него, но к волнению примешивается и другая эмоция. У неё нет точного названия, она мечется между целой гаммой оттенков, однако иногда удаётся уловить её основу — страх. Пусть совсем немного, но родители его боятся.

Как всегда в последнее время, Сюн торопится уйти в свою комнату.

Шторы плотно задёрнуты, и приходится с порога зажигать свет. Вокруг лампы, скрытой абажуром, тут же начинает порхать пара мотыльков. Они настойчиво кружат, огибая полупрозрачный край, тщетно пытаясь пробиться к свету. Только это их и спасает. В углу пылится игровая приставка. Он не прикасался к ней с того далёкого утра, когда это всё началось. Поначалу было не до игр, потом некогда, а потом он вдруг обнаружил, что виртуальная мясорубка его больше не привлекает. Даже жаль, сейчас бы пройти партию-другую в «Астральные войны», расслабиться, отключить мозги… Увы, его мозг больше не желает отключаться.

В видеоиграх всё просто. Кто-то плохой, кто-то хороший. Кто-то нападает, кто-то защищается. Плохие проигрывают, хорошие спасают мир.

В жизни всё гораздо сложнее.

Что, если в следующем раунде наступит уже очередь Амаи рассыпаться искрящейся серебряной пылью? Ему, должно быть, всё равно, но отчего-то не всё равно Сюну. Разумеется, не из-за той чуши, что сказал Амая, а потому что… просто потому. Они оба пережили эту игру.

Забравшись в постель, Сюн вытаскивает из-под подушки книгу и листает плотные тяжёлые страницы. Прорицания, перебранки, сотворение и конец миров… Он находит место, на котором остановился.

За прошедшие три месяца он прочитал множество трактатов, брошюрок и священных книг и теперь полностью уверен: твари, игравшие с ними в проклятом кубе, не имеют никакого отношения к божествам.

Но если мы не божьи дети, то кто?

***
На следующий день Амаи нет в классе. Учителя обходят его отсутствие деликатным молчанием, а ученики с трудом сдерживают непонятное торжество. Сюн не может отделаться от мысли, что наряду с облегчением одноклассники испытывают зависть, что в куб попали не они. Да, они видели, что пережил Сюн с остальными, но сейчас божьи дети — всемирная величина, потеснившая на вершинах таблоидов политиков, олигархов, телезвёзд. Они идолы, небесная каста.

А также — каста неприкасаемых, думает Сюн, вспоминая вчерашний день.

На перемене в класс просовывается головка Аяко. Девушка окидывает взглядом склонившиеся над книгами затылки и лёгкими шагами входит внутрь. Если честно, несмотря на сходные черты, она не похожа ни на Сёко, ни на Итику. Наверное, так даже лучше, но…

— Привет! — улыбается Аяко, остановившись у парты Сюна. — Почему не позвонил? Я ждала.

Все вокруг заняты своими делами, однако их мгновенно окружает плотное кольцо пристального внимания.

— Прости, — хмуро говорит Сюн. — Я вчера поздно освободился. Не успел позвонить.

Поднявшись с места, он берёт подругу за руку и выходит в коридор. Там тоже не безлюдно, но создаётся хоть какая-то иллюзия приватности.

— У меня билеты на NU’EST, — объявляет Аяко. — Ты упоминал, что любишь их музыку.

Он и правда такое сказал? Когда?

— …на следующей неделе. Пойдём?

— Здорово, Аяко. Спасибо.

Ему не особо хочется, но сидеть вечерами дома — ещё хуже.

Интересно, а чем Амая занимается по вечерам? Есть у него вообще увлечения, помимо убийств и избиений?

— Амая вчера повредил ногу, — зачем-то говорит Сюн. — Вероятно, его не будет в школе несколько дней.

Улыбка сползает с губ Аяко. Даже веснушки на носу слегка бледнеют.

— Жаль, что не шею, — мрачно отзывается девушка. — У этого типа не все дома.

С этим трудно спорить. Амая, во всяком случае, сделал всё, чтобы утвердить такую репутацию.

— Надо узнать, как он, — упрямо продолжает Сюн. — Вдруг перелом…

Аяко изумлённо распахивает глаза.

— Зачем? Хоть бы он совсем не вернулся! Из-за него я ни минуты не чувствую себя здесь спокойно. Никто не чувствует.

— Я не думаю, что он убьёт кого-то прямо здесь.

Всё-таки инстинкт самосохранения есть даже у Амаи.

— Ты вот не думаешь, а он способен на всё. На всё! — Аяко выглядит всерьёз встревоженной. — Не ходи к нему. Забудь о нём.

Их разговор прерывает начало очередного урока.

Господин Ито тоже не интересуется исчезновением Амаи. Либо и так всё знает, либо — предпочитает не узнавать. Повествование о ходе русско-японской войны кажется сегодня особенно нудным. По счастью, Сюна ни о чём не спрашивают, и он может целиком погрузиться в хаос своих мыслей.

Когда Аяко заговорила об Амае, в её голосе прорвались злость и скопившееся раздражение. Порой восхищение толпы переходит в ненависть, особенно когда восхищение изначально было замешано на страхе.

Как скоро мыши догадаются, что на тигра можно охотиться, пока он слаб, а они — собрались группой?

Собственное открытие неприятно удивляет.

Кстати, а Амая вообще понимает, что одноклассники могут объединиться против него, если он окончательно их достанет? И станут ли взрослые защищать паршивое божье дитя? Хороший вопрос. Если отбросить в сторону распухшее самомнение, придётся признать, что для большинства они — дети катастрофы — сплошная головная боль.

Едва дождавшись конца урока, Сюн лезет в телефон. Пальцы подрагивают от нетерпения, заставляя сенсорный экран выдавать всё, кроме того, что нужно. В списке контактов до сих пор остаются номера Итики, Сатаке, Киккавы — всех тех, кого забрал куб. У Сюна так и не поднялась рука их удалить. Должно быть, это мазохизм, но иногда ему отчаянно хочется набрать мёртвый номер. Телефон Итики, скорее всего, сломан. А может, попросту исчез, когда измерение, формировавшее пространство куба, схлопнулось. Однако в глубине души Сюн подозревает, что нечто на том конце может взять трубку. Он встряхивает головой, прогоняя жуткие мысли.

Номера Амаи в его мобильном, конечно же, нет. И никогда не было — можно было не искать. Выбравшись из-за парты, он направляется к здешнему старосте. Тот старательно вытирает классную доску.

— Привет, — начинает Сюн, следя, как ничего не говорящие ему даты и названия исчезают с зеленоватой поверхности. С той же лёгкостью куб стирал чьи-то имена, чьи-то жизни. — Можешь мне дать номер телефона Амаи Такэру? И адрес.

Староста поворачивается, стряхивая с кончиков пальцев мел.

— Зачем, Такахата-кун?

Только сейчас до Сюна доходит, что он не помнит имени этого парня. Если вообще когда-нибудь знал.

— Он болен. Хочу его навестить.

Староста поправляет на переносице солидные очки в массивной оправе.

— Ты уверен?

Сюн на мгновение теряется.

— Э-э-э? Да.

— Послушай, Такахата-кун, — внимательные глаза за толстыми линзами смотрят спокойно, даже доброжелательно, — ты хороший человек. Ты старался всех спасти, мы это видели. И мы рады, что нам выпала честь учиться вместе с тобой. Но твой… друг. Он другой. Он опасен. С ним лучше не связываться, никому, даже тебе.

Сердце на миг сковывает блаженство льда.

— Спасибо за… за мнение и за совет. Но я просил только номер телефона и адрес.

Не желаю быть игрушкой. Хочу решать за себя сам.

На звонок Амая не отвечает. Можно предположить, что староста, обидевшись, «случайно» перепутал последовательность цифр, но Сюн в этом сомневается. Мало кто осмелится шутить над божьими детьми.

Во всяком случае, пока…

А вдруг до Амаи уже кто-то добрался?

Ткнувший под ложечку страх отчётливо отдаёт паранойей, но Сюн решает съездить и убедиться сам, что Амая просто дрыхнет, наслаждаясь свободой от интегральных уравнений и японской экспансии на северо-западе. Прямо сейчас съездить, не дожидаясь окончания уроков.


Ехать приходится в Тиёда. Плутая среди широких, обсаженных идентичными до веточки деревьями улиц, Сюн ещё раз задумывается о достоверности выданных ему сведений. Согласно адресу, наспех переписанному на выдранный из тетради листок, семья Амаи обитает во внушительном трёхэтажном особняке в глубине Нагата-тё. Светлые каменные стены окружают заросли снежно-белых роз и сирени, слишком ухоженные, чтобы предположить, что их пышность является волей природы.

Возможно, староста всё же чего-то напутал…

Преодолевая досадную робость, Сюн минует высокие кованые ворота и решительно поднимается на сияющее чистотой крыльцо.

Распахнувший дверь Амая хмуро оглядывает незваного гостя.

— Что тебе надо?

Сюн на мгновение теряется. Он подозревал, что его визит не вызовет радости, но есть же минимальные рамки вежливости. Впрочем, Амая и рамки — понятия не совместимые, давно пора бы понять.

— Хотел узнать, как ты. Я тебе звонил, но ты не брал трубку.

— А. У меня не было желания разговаривать.

— Мог бы так и сказать. И мне не пришлось бы тащиться через полгорода.

Амая не удостаивает жалобу ответом. Несмотря на жаркий, даже душный день, на нём свитер с высоким воротом, а из-за спины у него веет блаженной свежестью. Путь обратно внезапно представляется переходом через пустыню.

— Заходи, — со вздохом то ли приглашает, то ли соглашается Амая.

Сюн переступает порог, окунаясь в стерильную прохладу кондиционированного воздуха. Именно такое впечатление дом и производит — стерильное. Здесь много места, света и стекла, формирующих безжизненно идеальное, как картинка в журнале, пространство. Никаких разбросанных то тут, то там вещей, милых занавесок не в тон и статуэток, купленных на распродаже. Луч солнца, просочившийся сквозь не до конца опущенные жалюзи, виновато танцует вокруг высокой напольной вазы с россыпью инисто-белых веточек, непонятно, искусственных или живых. Слева от высокого проёма арки широкие ступени лестницы уводят на второй этаж, но они туда не идут, направляясь прямо, в глубины дома. Воздух наполнен запахами свежести и прохлады — и это даже не сакраментальная «морская свежесть», которую так любит мама, это свежесть почти арктическая. Идеально гармонирует с белыми стенами, паркетом из серебристого дерева и белой мебели с жемчужным отливом.

Сюн чувствует себя неуютно. Он не привык бывать в подобных местах.

— Я ненадолго, — выдавливает он, мысленно ругая себя за смущение и за то, что зачем-то напросился в гости. А ведь хотел всего лишь убедиться, что этот псих в норме. — У меня ещё занятие в спортзале, — добавляет он, следуя за хозяином дома по светло-серому скользкому паркету.

Амая заметно хромает, хотя явно старается ступать ровно. Левая нога по щиколотку замотана эластичным бинтом. Ну, по крайней мере, не перелом.

— Спортзал? — спутник останавливается. Сюн чуть было не натыкается на него, когда Амая разворачивается. — Зачем тебе?

Сюн пожимает плечами.

— Просто так. Хочу быть в форме. Вдруг придётся снова драться.

— Хочешь подраться? — выдыхает Амая таким тоном, словно речь идёт вовсе не о занятиях спортом. Они стоят очень близко друг к другу. Слишком близко, так, что вновь ощущается и древесный одорант, и собственный запах чужого тела — сильного, мускулистого, тяжёлого. Сюн смущённо отступает от хрупкой фигуры, в любое мгновение готовой... выкинуть что-нибудь. Как-никак псих.

— Вряд ли из тебя сейчас получится спарринг-партнёр.

Амая ехидно фыркает, прежде чем отвернуться.

— Как раз тебе по силам.

Замечательное начало разговора.


— Твои родители дома? — с опаской спрашивает Сюн, когда они проходят в огромную, похожую на снежную пещеру, гостиную. А он, как назло, пыльный и пропотевший после получаса блужданий под полуденным солнцем.

Амая дёргает плечом.

— Нет. Отчим на очередной конференции, а мать в Париже. Поехала по магазинам.

Мать Сюна ходит за покупками в ближайший торговый центр. Но об этом говорить, наверное, не нужно. Впрочем, скорее всего, псих и без того догадывается, что не все люди отправляются на шопинг на другой континент.

— Хочешь чего-нибудь? Пиво? Виски? Джин? — так говорят в западных фильмах, заполонивших вечернее ТВ. Скорее всего, на них Амая и намекает, но Сюн зачем-то отвечает серьёзно:

— Мне вообще-то семнадцать. И тебе тоже.

Одноклассник закатывает глаза.

— Знаешь, что самое смешное? То, что ты не шутишь. Ладно, принесу что-нибудь соответствующее твоему возрасту.

Прихрамывая, он отходит в сторону высокой барной стойки из какого-то светлого дерева. Негромко звякает стекло — Сюн торопливо оборачивается, но это всего лишь стаканы задели столешницу. Наверное, у Амаи нет причин подливать однокласснику алкоголь.

Сюн по-прежнему не до конца понимает, зачем он здесь. Может, попросту оттягивает время, перед тем как снова остаться в одиночестве. Может, пытается хотя бы на время сбежать от растерянной жалости матери, от затаённых сомнений отца, от слепого преклонения Аяко и всех тех подобострастно-испуганных взглядов, что опутывают его, стоит выйти за порог собственной комнаты. Вот только, кажется, придя сюда, он загнал себя в угол.


Слыша за спиной шаги, Сюн заставляет себя не оглядываться, чтобы не выглядеть нервничающим мальчишкой. Хотя, подозревает, всё равно выглядит. Узкая ладонь касается затылка, спускается на вспыхнувшую беспричинным румянцем щёку и через три удара сердца ложится на шею. Жестковатые подушечки пальцев проскальзывают под подбородок, то ли гладя, то ли понуждая приподнять голову. Прохладные и неожиданно, пугающе осторожные. Сюн невольно сглатывает. Воображение рисует зажатый в другой руке Амаи нож, отведённый в сторону для смертельного мазка по плоти. Это займёт мгновение, а потом яркая, горячая жизнь хлынет наружу, пачкая безупречную белизну дивана. Смелеющие пальцы прослеживают выступ кадыка, вскользь задевают ключицы и мягко обхватывают горло. Амая касается его, словно слепой. Словно пытается изучить и запомнить. Сюн закрывает глаза, чувствуя, как бьётся под чужой рукой беззащитная жилка пульса. Исходящее от неё тепло растёт, скапливается в теле, переплавляясь в странное волнение. Желание обернуться становится нестерпимым.

Он почти решается, когда пальцы вдруг исчезают. Амая неловко огибает стол и ставит перед Сюном стакан сока, заставив кубики льда тихо звякнуть о запотевшее стекло.

Сюн хватает стакан и торопливо отпивает. Ему жарко, несмотря на старательную работу умело скрытой от глаз системы климат-контроля.

— Гранатовый, — сообщает Амая, присаживаясь на подлокотник соседнего кресла. На долю секунды на его лице отражается облегчение, затем прячется за привычной полуулыбкой. — Надеюсь, у тебя не будет неприятных ассоциаций.

Сюн давится слишком поспешным, слишком холодным глотком. Кровь Сёко была такой же густо-алой, она растекалась матовой волной и почему-то не плавила снег. Губы Амаи тоже алые, немного влажные, отчего буксующий на ровном месте мозг задаётся безумным вопросом, кровь это или сок.

Сюн возвращает стакан на столик. Надо что-нибудь сказать, но он не знает что. Они не друзья, никогда не были, и всё, что произошло в кубе, должно было ещё сильнее их разделить. Однако каким-то странным образом — связало.

Если Амаи не станет, он окажется вообще, совершенно один.

— Ты уже решил, куда будешь поступать?

Глаза Амаи изумлённо расширяются. Кажется, он не был так удивлён, даже когда Сюн в изъеденных ржавчиной доспехах перевалился через невысокую каменную ограду.

— Мы учимся в последнем классе, — напоминает Сюн. — Потом экзамены и поступление.

— Да плевать мне.

Убойный аргумент.

— Но твои родители… они ведь, наверное, хотят, чтобы ты учился дальше?

Амая смотрит куда-то вдаль.

— Хотят, — соглашается он, всем видом демонстрируя безразличие к чьим бы то ни было пожеланиям.

Отчасти Сюн может это понять. Недавно он сам ничего не хотел, считая, что жизнь не имеет смысла. Но Амая… с Амаей всё не так. Он поверил в обещанный ему новый мир и теперь ждёт его, надеясь… а на что, собственно? На диктат громадной мясорубки?

— Послушай, — медленно начинает Сюн. Ему трудно подобрать слова, он вообще в этом деле не мастер, но с него достаточно молчания. Молчания и бездействия. — Ничего не изменилось. Сейчас на нас глазеют, будто на диковинных зверей в клетке, но рано или поздно это пройдёт. Люди привыкнут.

— Они называют нас божьими детьми, — тронувшая губы улыбка выглядит мечтательной, но зрачки хищно сужаются. Псих, ну псих же!

Сюн собирается было предложить Амае помахать мечом перед носом премьер-министра, благо даже идти недалеко, но угрюмый внутренний голос советует оставить своё остроумие при себе. Потому что с Амаи и впрямь станется попробовать.

Он набирает в грудь воздуха и формулирует иначе:

— Это лишь слова. Ты по-прежнему не можешь творить всё, что взбредёт в голову.

— Не могу?

— Ты попытаешься, — Сюн уверенно кивает, в основном своим мыслям. — И обнаружишь, что не можешь.

— Я так не думаю. А вот ты — до сих пор боишься себя и собственных желаний.

Помимо воли Сюн вспоминает, как на миг втиснул Амаю в холодную кафельную стенку. Даже не он вспоминает, а его тело. Разум считает эту вспышку жара, злости и вожделения постыдной.

— Я не… не в этом дело. Понимаешь, то, что с нами случилось… это не тот мир, которого ты хотел. Мы были просто пешками.

Улыбка Амаи застывает, словно леденеет. Он вскидывает подбородок.

— Уж лучше быть пешкой в коробке, чем никем… слабаком, способным лишь наблюдать за настоящей жизнью.

И это тоже поддаётся пониманию. Нелегко отказаться от смысла существования, когда кроме него у тебя ничего нет. В конце концов, они оба умирали от скуки, пока чужая воля не перекроила их навсегда. Но как бы трудно ни было осознать уязвимость своей силы, в тысячу раз сложней принять факт, что ты никогда ею не обладал.

— Откуда ты знаешь, что в следующий раз нас снова выберут?

Сюн ждёт, что Амая разозлится ещё сильнее, однако раскрасневшееся лицо озаряет тень надежды.

— Ты тоже думаешь, что следующий раз будет? — спрашивает Амая почти жадно. Намёк на другие команды и других победителей он благополучно проигнорировал.

Сюн снова кивает.

— Я на это рассчитываю. И если это случится… Такэру, если он вернётся, пожалуйста, пообещай, что будешь со мной. Помоги мне его убить.

— Ты собираешься убить бога? — шепчет Амая.

Теперь он смотрит на Сюна с восторгом. Тёмно-карие глаза сияют.

— Никакой это не… — Сюн запинается, внезапно осознав, что происхождение существа, наделённой такой силой, не имеет значения. Они тут не о терминах спорят. Суть в том, что явившийся в их мир ублюдок должен убраться обратно. В ад, на равнину высокого неба, к поясу Койпера… неважно. Здесь ему не место.

В крови просыпается давняя спутница — ненависть. Уже не обжигающе горячая, а медленно тлеющая, ровная. Планомерно выгрызающая сердце изнутри.

— Он не имеет права так играть, — цедит сквозь зубы Сюн. — Я не хочу, чтобы он играл мной… нами. Я хочу его убить. Ну, во всяком случае, попытаюсь.

Амая кажется заворожённым его словами. Он снова улыбается, и эта улыбка — чистая, открытая, светлая, почти причиняет боль. В ней нет умысла, нет ни капли фальши, вот что невыносимо.

Порой пламя и лёд равно обжигают.

По спине знобкой волной прокатывается дрожь. Сюн вдруг замечает, что в комнате слишком холодно — наверное, это потому, что его самого то и дело бросает в жар. Он резко встаёт.

— Мне пора.

Он уже жалеет, что пришёл сюда, в этот кукольный дом, до абсурда аккуратный и безликий. И о безрассудном порыве откровенности тоже жалеет. Чего он, собственно, ждал? Что Амая внезапно поймёт то, что другие не понимают? Что без цели и повода перейдёт на его сторону?

Не оборачиваясь, Сюн шагает к двери. С каждым шагом свежесть из приятной становится противной, колючей. Только бы не заблудиться в ледяном лабиринте комнат, только бы не поскользнуться на зеркально гладком полу. Всё так запутано… всё так безнадёжно. От накатившего на миг отчаяния становится трудно дышать.

Быть может, он никогда не вернётся.

Быть может, всё теперь напрасно.

— Останься, — просит где-то за спиной Амая. — Ты прав. Я не хочу быть всего лишь пешкой. Я тоже хочу… Давай сделаем это.

Горло перехватывает, но дело не в сухом морозном воздухе. Просто обещание неуловимо становится мольбой, сорвавшейся с искусанных в кровь губ. И Сюн замирает на месте, понимая, что уже не сможет уйти.


Напряжение подкатывает к краю, выплёскиваясь горячей, жадной волной. Всё происходит тихо, торопливо и неловко в полумраке одной из гостевых спален наверху. Поначалу Сюну немного обидно, что Амая не отвёл его к себе, но потом он вспоминает, в каком состоянии бывает его собственная комната, и обида утихает. А ещё потом и вовсе становится не до обид. Прежде Сюн не подозревал, что секс это… так. Разумеется, он представлял себе последовательность действий, да и сами они были довольно банальными, если не сказать — скучными, но в реальности всё оказалось иначе, чем в воображении. Их тела дополняли друг друга, совмещали. Это действительно походило на драку. И немного на танец, спонтанный и импровизированный, но всё равно — синхронный. А может, это было потому, что он был с Амаей… Так пламя оплетает лёд, так лёд обрамляет пламя.

К щекам подбирается предательский румянец. Вот уж мысли, поистине достойные дурацких западных фильмов. Сейчас, когда всё закончилось, Сюн снова испытывает смущение — неуместное, учитывая момент. Ему хочется спросить, было ли для Амаи это впервые, как для него самого, но он не решается. Об этом вообще принято говорить? В конце концов, у Амаи нашлись упаковка резинок и тюбик скользкого полупрозрачного геля, крышесносно пошлого на заалевшей коже… Впрочем, Амая же не девчонка, наверное, с ним такие вопросы не имеют значения. Однако что-то внутри, мрачное и собственническое, настойчиво рычит, что имеют.

Как же всё сложно. И кто придумал, что постель чего-то там упрощает?

Сюн непроизвольно облизывает губы, переводя взгляд на разворошенную постель — язык всё ещё ощущает солоноватый привкус чужого пота, который он, Сюн, сцеловывал пару минут назад. Сейчас Амая лежит на животе, утыкаясь лбом в скрещенные руки. Бледная кожа спины спорит белизной с шёлковыми простынями. Её гладкость была бы безупречной, если бы не росчерк застарелого шрама на ладонь ниже лопатки.

— На гвоздь напоролся. В детстве, — лениво бросает Амая, должно быть, почувствовав его взгляд.

Сюн молчит. Он слабо представляет, что нужно делать, чтобы наткнуться на гвоздь спиной. Кроме того, это не похоже на рану от гвоздя. Похоже на след ремня, когда пряжка рассекает кожу. Но если сказать об этом… если предположить… Амая взбесится, а взбешённым он непредсказуем. Сюн боится сломать хрупкое перемирие между ними. Он сейчас почти счастлив и не хочет терять это робкое, незнакомое ощущение.

— Ладно, — без перехода заявляет Амая, будто продолжает прерванный разговор, что, впрочем, недалеко от истины. — И как мы справимся с богом?

— Лжебогом, — упрямо поправляет Сюн.

— Допустим. Как мы справимся с лжебогом?

— Я пока не знаю, — вынужденно признаётся Сюн. — Слишком мало информации.

Можно сказать, её нет вообще.

Они видели это существо только раз — на крыше ненавистного куба, сквозь мрак расступающейся ночи, над впавшей в исступление толпой. А потом первые лучи солнца осветили его и словно стёрли с лица земли.

Перевернувшись на спину, Амая закидывает руки за голову.

— Раньше я считал, что люди придумали своих богов, но после…

Сюн с усилием отводит взгляд от розоватых комочков сосков. Мыслить связно становится на порядок труднее. Саднят исцарапанные в порыве близости плечи, ноет искусанное горло, но боль воспринимается даже приятной, словно солнечный луч пульсирует под кожей.

— Знаешь, я многое прочёл из курсов мировой художественной культуры и религиоведения, но нигде нет… ничего подобного. Речь даже не о конкретных божествах… символах… манэки-нэко, даруме, кокеси, марионетках, которых натравили на нас. Сами принципы действия — другие. Существуют боги, любящие играть, но они и мыслят… человекоподобно. А те, кто лишён человеческих слабостей, заняты совсем другими вещами.

— Тогда что это, по-твоему, такое? Эксперименты правительства? Пришельцы?

Собеседник не смеётся.

— Не знаю, — повторяет Сюн. — Но очень хочу узнать. Понимаешь, даже если предположить, что где-то существует творец вселенной или непостижимый высший разум, вряд ли им придутся по вкусу кровавые состязания среди перепуганных человеческих детей. Не потому что могущество порождает милосердие и прочая чушь, а потому что… ну какой в этом прок? Слишком мелко для творца всего сущего. Слишком мелочно.

— Интересная мысль, — Амая садится, кутаясь в одеяло. — Мне нужно её обдумать.

Сюн хотел бы пригласить его к себе, поделиться нарытыми фактами, но ему становится иррационально неловко за их скромный дом и за свою захламлённую комнату. Хоть его семья и живёт вполне неплохо, по сравнению с обитателями этого дворца они выглядят бедняками.

Амая прикрывает ладонью рот, задавливая зевок.

— Ну, хорошо. Тогда действуем по обстоятельствам. Подберёмся к этому типу поближе и… И?

— Треснем мечом по башке, — брякает Сюн. — Прости. Это шутка.

Он зябко ёжится. Здесь было хорошо, пока они оба активно двигались, но без движения холод просачивается сквозь просторные, оклеенные светло-кремовыми обоями стены.

— А по мне, самый действенный план, — хищно усмехается Амая. — Меч для кендо подойдёт? У меня есть.

— Не уверен, но лучше уж меч для кендо, чем ничего… — Сюн тянется к своим часам. — Чёрт, вот теперь мне точно пора.

В спортзал он давно опоздал, а ещё немного — опоздает и домой, к ужину.

— Если хочешь, можешь остаться на ночь, — помедлив, предлагает Амая.

Это заманчиво. Целая ночь в одной постели, наполненная зубастыми поцелуями, беззвучными стонами и жаром тесного, сжимающегося вокруг его плоти тела…

— Я не могу, — с сожалением говорит Сюн и подбирает с пола футболку. — Родители будут волноваться. Они и так всё время…

— Как хочешь, — Амая, кажется, теряет к нему интерес.

Интересно, кому-нибудь ещё он предлагал такое? И если предлагал, согласился ли этот загадочный кто-то? Пожалуй, Сюн не прочь придушить этого типа.

Убивают и из ревности.

— Но я вернусь завтра. Принесу тебе домашнее задание и кое-что почитать.

Молчание.

Он одевается, лихорадочно соображая, что бы ещё добавить. Ничего умного в голову не приходит. Приходит вопрос.

— Такэру, скажи, зачем я тебе?

Сюн до сих пор гадает, пощадил бы его «демон», если бы он сдался в той последней, на диво бескровной игре. Возможно — и весьма вероятно — это была всего лишь жестокая уловка. Но до чего хочется верить…

— Я уже говорил, — рассеянно отзывается любовник. Ошеломляюще странно думать так об Амае, но ведь так оно и есть. — Мы с тобой похожи.

Собравшись привычно запротестовать, Сюн умолкает на полуслове.

— Что ты имеешь в виду?

Он слышал версию Итики, но понятия не имеет, что подразумевает под этими словами сам Амая. Как минимум их обоих не устраивал прошлый мир, и они оба не в восторге от нынешнего.

— Давай поговорим об этом завтра, — Амая всё-таки зевает. — После того как обсудим ложных богов.

Похоже на приглашение. И на протянутую ладонь. Значит, он сможет прийти сюда снова.

— Договорились.

Они выжили. Они будут жить. Лишь сейчас Сюн осознал это в полной мере.

Он улыбается и вдруг понимает, что впервые за много месяцев с нетерпением ждёт завтрашнего дня.
цитировать