автор: Keruna

Темная сторона

номинация: Ориджиналы 15К+
тип работы: текст
количество слов: 113284
предупреждения: Жестокость, убийства, кинк на кровь, психические расстройства, серая мораль, смерть второстепенных персонажей, упоминание самоубийства
саммари: У каждого есть своя темная сторона. Даже у тех, кого совершенно невозможно в этом заподозрить. И тем более невозможно догадаться, что таится в душе человека, которого ты рискнул полюбить…

Хантер и Венди
2014 год. Июнь.


1.

С того самого момента, как они сели за столик и заказали выпивку, он не мог оторвать взгляд от ее запястий, исчерченных тонкими шрамами, оставшимися от старых порезов бритвой. Поперечные, не слишком глубокие, неопасные, сделанные в разное время, их было много, и они поднимались по предплечью почти до самого локтя.

Она видела, куда направлен его взгляд и явно получала от этого удовольствие. Откинувшись на стуле, она курила и смотрела на него из-под опущенных ресниц. После двух порций виски, а может быть из-за духоты, ее щеки порозовели, в глазах появился блеск, и она уже не выглядела потенциальной клиенткой морга, какой была, когда он встречал ее возле аэропорта.

Они не виделись раньше и в сущности очень мало знали друг о друге, никогда не обсуждая ничего иного, кроме той темы, которая их объединила. Это было негласным условием игры: он никогда не просил ее фотографию, она никогда не просила его. Он никогда не интересовался, сколько ей лет, где она живет и кем работает. Она поступала так же.

Поэтому, увидев его на выходе из аэропорта с листом бумаги в руках, на котором был напечатан ее ник – Wendy, она откровенно смутилась и несколько секунд смотрела на него с недоверием. Она много думала о том, кем окажется человек, скрывающийся под ником Death Hunter. Готовилась увидеть кого-то вроде себя, — бледного, мрачного типа, возможно, унылого, слишком худого или безобразно толстого и очень некрасивого. Кто еще мог быть влюблен в смерть? Кто еще мог бы ночи напролет зависать с ней в сети, обсуждая способы самоубийства? Кто мог бы так внимательно читать ее длинные письма, не уставая от рефлексий, истерик и душевных метаний, и отвечать так же длинно, красиво и душевно? Поддерживать, утешать, соблазнять, помогать поверить, что избранный ею путь сладок и вовсе не страшен? Кто еще мог бы пригласить ее на свидание в экзотическую страну, даже не поинтересовавшись ее возрастом и внешностью? Явно кто-то неизбалованный женским вниманием. Ну, в крайнем случае, если уж отдаться фантазиям, можно было вообразить гота, похожего на графа Дракулу. Но уж никак не то, что предстало перед ней на самом деле. Ее Death Hunter оказался потрясающе красивым мужиком, и, главное, – он был каким-то уж слишком… живым. Высокого роста, загорелый, со спортивной фигурой. Уже не мальчишка, ему явно за тридцать. Короткие темные волосы. Серые глаза. Потертые джинсы, кроссовки, футболка с невнятным логотипом. Такой мог бы сниматься в рекламе какого-нибудь одеколона «Трахну тебя» или играть в кино искателя приключений. Такой никак не мог быть влюбленным в смерть. Это было так далеко за рамками шаблона, что походило на шутку, на дурацкий розыгрыш. Но, стоило ему заговорить, – и Венди поняла, что внешность обманчива, и что перед ней действительно он, ее Хантер… Человек, с которым она более полугода общалась в сети, сначала на «форуме самоубийц», в топике неудачников, не сумевших покончить с собой, потом в приватной переписке. Который стал ей другом и, в конечном итоге, самым близким человеком. В которого она заочно была почти влюблена. Который пригласил ее на свидание. На свидание со смертью.

Death Hunter

Она красивая. Очень.

Wendy

Каждый видит ее по-своему, разве нет?
Когда я умирала в последний раз, она была бархатной тьмой, высасывающей силу, обещающей отдых, покой… Меня отобрали у нее. Вернули в эту тоскливую, серую безнадежность. Вспоминаю об этом, и мне хочется плакать… Боже, когда же я смогу от всего отдохнуть?.. Ну вот, я уже плачу… Обними меня, мой Хантер, мне очень-очень плохо… Правда…


Death Hunter

Обнимаю тебя крепко-крепко. Не грусти. Хочешь увидеть ее такой, какой вижу я? Помнишь, я рассказывал тебе о девушке с длинными черными волосами и светящейся кожей, танцующей среди джунглей в платье из цветов?

Wendy

Помню. Это, правда, красиво… Но вряд ли я увижу то же, что и ты. Мне никогда не везет.

Death Hunter

Увидишь, я тебе обещаю. Мы вместе пойдем к озеру, над которым ночью кружатся светлячки, огромные, как фонарики. Будут цвести лотосы и орхидеи. Очень красиво. Хочу увидеть тебя, обнять по-настоящему. Приедешь ко мне, моя Венди?

Wendy

Ты серьезно?.. Я тоже очень-очень хочу увидеть тебя!!! Но не знаю, смогу ли собраться с силами, чтобы поехать куда-то. Мне так тяжело, мой Хантер, как будто камень на сердце, который мешает вздохнуть. Сегодня хорошая ночь для смерти. Я бы выбросилась из окна прямо сейчас…

Death Hunter

Твоя смерть не должна быть такой. Держись, моя Венди. Представь, что я рядом, и дай мне руку.

Wendy

Я точно знаю, что в моей жизни не будет ничего хорошего. Только не со мной. Спасибо, мой Хантер. Благодаря тебе сегодня я снова останусь жива. Хотя и не уверена, что это к лучшему. Если бы я ушла и покончила со всем прямо сейчас, все испытали бы облегчение. Только ты понимаешь меня… Я приеду к тебе, любимый мой, я должна тебя увидеть перед тем, как умру. Куда ты хочешь, чтобы я приехала?

Death Hunter

В Таиланд. В Паттайю.

Wendy

Ого, это неожиданно… так далеко.

Death Hunter

Приедешь?

Wendy

Я постараюсь. Так вот где джунгли, светлячки и девочка-смерть. Ты меня искушаешь, мой Хантер. Скажи, ты правда-правда хочешь меня увидеть?

Death Hunter

Правда-правда. Сообщи, когда купишь билеты. Я встречу тебя в аэропорту.

Для Хантера не имело значения, как они выглядят. Главным было их стремление к смерти, упорная тяга к саморазрушению, желание уйти из этого мира. Он разыскивал их в интернете, каждый раз на новых ресурсах, меняя серверы и IP-адреса. Он пробовал их на вкус, раскрывал, как устрицы, проникая в глубину их души. Жемчужины в бледной мякоти встречались редко, но тем ценнее становилась находка. И тем сильнее было желание забрать ее себе, не упустить, не разрешить умереть глупо и бессмысленно. Не позволить соскучиться и уйти от него, найдя что-то более интересное. Впрочем, те, у кого в душе действительно хранилась жемчужина, не уходили от него по своей воле. Они были настроены на одну волну и, спустя несколько месяцев общения, становились очень близкими людьми. Постепенно желание заполучить их становилось невыносимым. Хантер боялся форсировать события, испугать, он долго готовился, собирался с духом, подбирал нужные слова, и в тот момент, когда предлагал встречу, все внутри его дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения, пальцы едва попадали по клавишам, и сердце замирало от боли. Переживать отказы ему было очень трудно, они вызывали рокочущую ярость в груди, ненависть, от которой темнело в глазах и в голове вспыхивали молнии. Потушить этот огонь требовало больших усилий.

Венди оказалась примерно одного с ним возраста, впрочем, – он мог и ошибиться, потому что выглядела она плохо: бледной, нездоровой, с запавшими глазами и ранними морщинами у скорбно опущенных уголков губ. Она казалась изнуренной тяжелой болезнью и сутулилась так, будто, в самом деле, несла тяжелую ношу.

Ее первая реакция при виде его была точно такой же, как у всех, — изумление, смущение и неловкость. Это было нормально, Хантер привык. Проблема решалась, когда он начинал говорить, произнося вслух те же слова, которые использовал в переписке. Когда они видели его спокойный и нежный взгляд и чувствовали искреннюю симпатию.

Прежняя близость окончательно возвращалась, когда, забросив вещи в отель, они отправлялись на ужин в какой-нибудь маленький ресторанчик на городских задворках, вдали от шумной цивилизации, где было сумрачно и душно и медленно крутил лопастями под потолком допотопный вентилятор. Где никто не обращал на них внимания, и где они оставались один на один, отгороженные от всего мира тропическим ливнем, которые в середине июня налетали на восточное побережье Сиамского залива по несколько раз в сутки, превращая дороги в реки и лес в непроходимое болото.

— В ночь перед отъездом я едва удержалась от того, чтобы прыгнуть, — Венди выпустила в потолок струйку дыма. — Встала на подоконник, но вдруг навалилась такая слабость, что не было сил даже сделать шаг. Я просто упала на пол и прорыдала всю ночь.

— Я же говорил тебе, ты должна умереть иначе. Смерть должна быть красивой, достойной тебя и того пути, который ты прошла к ней.

Девушка так яростно мотнула головой, что уронила пепел с сигареты на пол.

— Я просто испугалась, Хантер! – выдохнула она горячим шепотом. — Все дело именно в этом, мне каждый раз страшно сделать решающий шаг! Я не способна даже на такую малость! Я жалкая, никчемная тварь!

— Тише-тише…

Он взял ее руку и провел подушечкой большого пальца по шрамам.

— Это твой первый порез? Угадал? Тот самый, который ты сделала, когда тебе было тринадцать?

Венди замерла, на мгновение забыв дышать, потом медленно кивнула.

— Я забралась в ванну и прямо под водой сделала надрез. Струйки крови так красиво перемешивались с водой, я смотрела на них, как завороженная. Потом каждый новый… я делала глубже… Но недостаточно.

— Вижу.

— Я знаю, нужно резать вдоль!

Хантер ласкал ее руку и чувствовал, как все сильнее бьется жилка под кожей.

— Чтобы умереть, – да. Но чтобы посмотреть, как красиво кровь перемешивается с водой, необязательно.

Венди подняла на него глаза. Хантер, чувствуя ее взгляд, тоже посмотрел на нее и криво улыбнулся.

— Хочешь?..

Он не договорил, знал, что она поймет.

В глазах Венди мелькнуло смятение, но потом он увидел, как в глубине их загорается темный огонек. Наверное, она видела в его глазах то же самое.

Через полчаса они уже были в гостинице. В ее номере. И, несмотря на весь выпитый виски, Венди ужасно смущалась, когда раздевалась, чтобы забраться в ванну. И старалась не смотреть на то, как раздевается он. Боковым зрением ей было видно достаточно, чтобы восхититься еще раз тому, как красив ее Хантер. Ее Хантер… Неужели, он и правда – ее?!

Они оба погружались в ванну, как в сон, горячий, сладкий и будоражащий, теперь уже один на двоих. И это было так здорово, что больше ничего не имело значения.

Вода почти обжигала.

Венди осторожно легла Хантеру на грудь, стараясь не думать о том, что касается нижней частью спины его промежности. Глупо смущаться, это ведь Хантер, почти брат… Ее самый-самый лучший друг, единственный… В этом нет ничего… А даже если и есть… Алкоголь кружит голову, горячая вода расслабляет, и, боже, как приятно лежать в его объятиях по-настоящему. Это точно сон. Потому что так не бывает на самом деле. Не с ней…

Венди невольно вздрогнула, когда увидела нож в его руке.

Не бритва! Нож! Настоящее оружие. Длинное затемненное лезвие с желобком для стока крови, даже на вид настолько острое, что захватывает дух и сладко тянет под ложечкой.

Сердце в горячей воде колотится как сумасшедшее, стучит в висках.

Венди протянула Хантеру руку, ладонью вверх, и он медленно провел кончиком лезвия от ее запястья к локтю, в опасной близости от вены, перечеркивая старые шрамы. Разрез получился тонкий и ровный, и, кажется, нож едва касался кожи, поэтому так странно и страшно, что она расступается сразу настолько широко, и вода быстро окрашивается красным. Крови так много, больше, чем Венди видела, когда делала это сама. Но ей почти не было больно, и девушка застонала скорее от избытка ощущений, от ужаса и восторга.

Хантеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не провести по ее коже лезвием еще раз и еще, и еще, сильнее, глубже, — желание смотреть на то, как она раскрывается кровавыми ранами, было невыносимо. Но он знал с самого начала, что сможет удержаться. Иначе не стал бы и начинать. Все еще будет, но не сегодня и не здесь. Это только прелюдия. Как первый поцелуй перед сексом.

Венди не сопротивлялась, не пыталась мешать, она отдавалась ощущениям, так же, как он, любовалась раной и кровью в воде, потом она откинулась затылком ему на плечо, и Хантер почувствовал, как ее тело наливается тяжестью.

Она уплывает. Жаль, но пора заканчивать.

Пальцами ноги Хантер открыл слив в ванной. Распечатал аптечку, заранее оставленную под рукой, быстро и ловко перевязал рану. Когда в сливе исчезли последние струйки окрашенной розовым воды, с помощью душа он смыл остатки крови с себя и с девушки, чтобы не пачкать белые отельные полотенца. Потом он поднял Венди на руки и отнес на кровать. Завернул в одеяло. Несмотря на жару, из-за нервного возбуждения и потери крови ей могло быть холодно.

Казалось, что Венди все еще была не совсем в этом мире, но она удержала его руку, когда он хотел уйти.

— Останься, мой Хантер, — прошептала она. — Полежи со мной. Обними меня. Пожалуйста.

Он ждал эту просьбу и удивился бы, если бы ее не последовало. Очень редко первую ночь после знакомства он проводил в своей постели, — чаще всего первая ночь в оффлайне продолжала последнюю ночь онлайн. Они что-нибудь пили и говорили до самого утра, о том же самом, что бесконечно обсуждали в переписке. Поначалу Хантера удивляло и раздражало то, что им не надоедает болтать об одном и том же по кругу: о своих чувствах, сомнениях, терзаниях и горестях, о том, какие черствые люди их окружают, об отсутствии друзей и понимания. К счастью, вскоре он выяснил, что их вполне удовлетворяет, что и отвечает он примерно однотипно. Важно было только говорить не то, что он думает на самом деле, а то, что они хотят услышать. Когда он понял эту схему, общаться стало просто. Смертельно скучно, – особенно, когда заканчивалась охота и они уже были у него в руках, но, по крайней мере, не требовало усилий.

Венди не сломил ни дальний перелет, ни все приключения сегодняшнего дня, то ли алкоголь, то ли адреналин в крови мешали ей уснуть, и она говорила-говорила-говорила. А Хантеру, после того, как утихло возбуждение, вызванное их игрой в ванной, смертельно хотелось спать. Он бы сейчас закрыл глаза и вспоминал о том, как ее рука лежала на его ладони, как нож резал кожу, и фантазировал бы о том, что будет позже. Но приходилось слушать, что она говорит и держать ее за руку, а потом гладить по мокрым волосам, пока она плакала у него на груди из-за того, как она рада, что приехала и от того, что он ее единственный друг. Хантера все еще удивляло, что они плачут и тогда, когда им плохо, и тогда, когда хорошо.

2.

В поездках по размытым дождем джунглям Хантер не доверял незнакомым автомобилям, и, хотя было велико искушение каждый раз брать что-то напрокат, он все же предпочитал пользоваться своим «Джипом». Несмотря на облезлый внешний вид, – в целях конспирации машина не должна была отличаться от своих собратьев, используемых повсеместно туристическими конторами для «джип-сафари», – и ходовая часть ее и двигатель были в прекрасном состоянии. Впрочем, за семь лет путешествий по Таиланду и Камбодже Хантер эту дорогу изучил так хорошо, что мог бы проехать по ней в любую погоду и с закрытыми глазами, и даже на машине похуже.

Семь лет он ездил по ней, отвозя своих девочек на встречу со смертью.

Как это впервые пришло ему в голову, Хантер не мог бы припомнить. Ему казалось, что эта мысль навязчиво крутилась у него всегда, с того самого момента, когда он впервые приехал в Юго-Восточную Азию, пытаясь спасти себя от себя самого. Когда он разыскивал самые гнусные притоны, пробуя все возможные извращения, которые можно было купить за деньги. Когда он месяцами бродил по джунглям, не выходя к человеческому жилью, направляя все свои усилия лишь на выживание, а мысли на поиски покоя в душе. Он погружался во тьму, отдавался ей, позволял ей делать с собой все, что ей хотелось. Он спрашивал ее. И она всегда ему отвечала: ты мой, мой, мой… Только он не сразу принял ее ответ, он сопротивлялся. И, конечно, в конце концов он сдался.

Однажды где-то в сердце лесов Ратанакири, на северо-востоке Камбоджи, когда он лежал в гамаке, глядя в ночное небо и слушая голоса и шорохи джунглей, Хантер понял, что убьет первую именно здесь. Он нашел это место? Или оно нашло его?.. Как бы там ни было, в тот же самый миг, когда он принял решение, на душе у него стало легко. Мир вокруг переменился, сделались ярче звезды и воздух стал слаще, и теплые капли только что прошедшего дождя, срываясь с листьев деревьев, уже не слезами катились по его щекам, они падали в приоткрытые губы солью и сахаром расплавленного железа. В жизни появились радость и смысл. Как и следовало ожидать, все оказалось до банального просто. Всего лишь нужно было сказать ей: я твой.

Конечно, во всем этом присутствовала некоторая условность. Хантер был реалистом и понимал, что вряд ли когда-нибудь отыщет свой идеал, девушку, для которой желание погрузиться во тьму будет настоящей страстью, а не игрой, — в конце концов, такая вряд ли стала бы его дожидаться, чтобы пройти этот квест до логичного завершения.

Совершенство в этом мире встречается редко, и то, что он нашел его когда-то один раз, было большим подарком судьбы. Он не рассчитывал получить его снова.

Венди как-то иначе представляла себе это путешествие. Она сделала над собой усилие, преодолела огромное расстояние в надежде на… что-то. Что-то особенное и важное, что, наконец-то, спустя столько лет, может произойти в ее жизни. Вместо этого она попала на какой-то активный экзотический тур. В открытой всем ветрам машине они неслись по разбитым дорогам в сторону границы с Камбоджей, потому что, по мнению Хантера, ей непременно нужно было увидеть храмы Ангкор. Венди не интересовала ни история, ни культура Камбоджи, как, впрочем, и какой-либо другой страны. Она собиралась умереть и думала только об этом. Ей хотелось говорить о себе, о своих страданиях, ей необходимо было найти свет во тьме, которая царила в ее душе, но в таких условиях это было совершенно невозможно. Ее растрясло, у нее все болело, ей хотелось плакать, и она сидела с крайне печальным видом, всячески демонстрируя свое недовольство. Может быть, все-таки Хантер изменит свои планы, — ведь раньше он всегда был так чуток и сразу же отзывался на любые перемены в ее настроении, — и они проведут вечер так же, как в день ее прилета: алкоголь, душевные разговоры и, в этот раз, может быть… секс?

Венди уже забыла, когда в последний раз занималась с кем-то любовью. Это было много лет назад, еще в университете, в тот короткий и мучительный период, когда она заставляла себя учиться, ездить на занятия, писать эссе и курсовые работы. Зачем, зачем?.. Она сразу поняла, что во всем этом нет никакого смысла, но целых полтора года совершала никому не нужные ритуалы. Где-то в это время у нее был короткий роман с однокурсником, скучным мальчиком, изучавшим, как и она, английскую литературу и увлеченным компьютерными играми. Она даже толком не помнила, почему они расстались. Кажется, просто перестали созваниваться. То ли он позвонил, а она не ответила, то ли наоборот. Да и какая разница? Говорить им было не о чем. Соития были унылыми и дискомфортными. При воспоминании об этом Венди каждый раз хотелось плакать от жалости к себе.

С Хантером все могло быть иначе, в этом она не сомневалась. Он очень привлекателен. И, совершенно точно, умеет обращаться с девушками. Должен уметь. Ведь на таких, как он, девушки горстями вешаются. И он не пытался овладеть ею в их первую совместную ночь лишь потому, что опасался травмировать ее такой поспешностью. А вовсе не потому, что его возбуждала лишь кровь из раны на ее руке, а не ее бледная и рыхлая плоть. Хотя Венди и пребывала в полуобморочном состоянии, она все-таки лежала у него на промежности и явственно чувствовала его эрекцию.

Пыль, грязь и толчея, крестьяне в широкополых панамах, с тяжело гружеными тележками, которые тащат вручную, мотобайки, велосипеды, грузовички, казалось, готовые развалиться на ходу, ужас и средневековье, – это граница с Камбоджей. Длиннющая очередь на таможню, в основном из туристов. Венди испугалась, что им с Хантером сейчас придется в эту очередь пристроиться и простоять несколько часов на жарище, но почему-то их машину пропустили быстро. Хантер проехал с толпой крестьян, перекинувшись несколькими словами с одетым в форму парнишкой и сунув ему вместо паспорта несколько свернутых долларовых купюр. И дальше – ужас продолжился. Потому что дорога стала еще хуже, грязи стало еще больше, а местные жители водили машины так, будто никогда не изучали правила дорожного движения.

К гостинице в Сиемреапе Венди добралась едва живой. Она не почувствовала вкуса еды, которую подали в местном ресторанчике, из последних сил приняла душ и легла в постель, прошептав, что не знает, что болит у нее сильнее, душа или тело. Хантер сказал ей на это, что она должна увидеть Байон — храм Тысячи Лиц, он точно не оставит ее равнодушной.

— Это место тепла и света. Когда мне было плохо, я приходил туда. Представь: Будда смотрит на тебя, он повсюду, его десятки, сотни. Он улыбается… как-то по особенному. И ты чувствуешь себя ничтожеством и дураком со всеми своими проблемами. Там понимаешь, что, на самом деле, все просто, если следуешь своим путем. И как бы плохо тебе ни было, все отступает и приходит покой. Одна ночь под звездами в Байоне и можно идти дальше.

Венди не хотела слушать ни про какие храмы, вся эта эзотерическая муть была ей неинтересна. Ей было обидно, что Хантер занят чем-то другим, а не ею, что его мысли витают где-то далеко. Венди чувствовала это, видела в его глазах, — ему было все равно, что происходило с ней в этот момент, о чем она думала.

Даже обнимая ее перед сном, он был не с ней.

— Оказываясь там, я думал, как народ, построивший этот храм, мог породить таких чудовищ, как красные кхмеры.

Венди ничего не отвечала ему, притворяясь спящей.

— А потом понял, что это не имеет значения. Ни для бога, ни для мироздания. Понимаешь?..

3.

На картинках Ангкор Ват выглядел гораздо презентабельнее, чем был на самом деле. Утро выдалось пасмурным, вокруг бродили толпы туристов, к тому же, Венди за ночь так и не отдохнула в полной мере. Ей было непривычно спать в объятиях мужчины, ее волновало это, несмотря на усталость, а к утру ей приснился кошмар, — множество огромных красных муравьев ползали по кровати, подбираясь к ней все ближе. И она кричала, стряхивала их, а Хантер просто сидел рядом и смотрел на нее с задумчивой улыбкой.

Удушливая жара лежала над развалинами мокрым одеялом.

Футболка пропиталась потом, и даже дышать было тяжело. Венди казалось, что она вся раздулась, как шар, эта влажность ее убивала.

Хантер же смотрел вокруг, сияя радостью, как ребенок в магазине игрушек.

— Ты чувствуешь? Понимаешь, о чем я говорил тебе вчера?

— Да…

На самом деле Венди чувствовала только усталость и раздражение, но все-таки решила немного подыграть. Они сидели рядом на камне, и девушка думала о том, что все-таки ее Хантер довольно странный, с удивлением и тревогой понимая, что не очень-то хорошо знает его.

Венди была мертва, Хантер убеждался в этом снова и снова, когда смотрел на нее, говорил с ней. С каждым часом остатки жизни утекали из нее, растворяясь в воздухе, как кровь в теплой воде, иногда ему даже казалось, что он видит, как над девушкой поднимается розовое марево. От предвкушения сердце билось сильнее. Они уже здесь, совсем близко, и осталось недолго. Совсем скоро девочка, которая мертва, обретет то, что ищет. Она почти уже дома.

Хантер смотрел на ее унылое лицо, на потухший взгляд и мучился от того, что у него недостает слов, чтобы объяснить ей… Венди говорила, что понимает, но он видел, что – нет. Нет-нет-нет, она ничего не понимает. Она поймет так же, как и другие, лишь в последний миг.

— Завтра, Венди, ты увидишь место, самое важное для меня, то, ради которого я привез тебя сюда. Оно станет таким же важным и для тебя.

— Мне тяжело здесь. Совсем не осталось сил. Мне очень плохо, мой Хантер… Я не хочу никуда ехать.

— Это недалеко. И тебе там понравится. Это место создано для тебя, моя Венди.

«Недалеко» оказалось в семи часах езды от Сиемреапа, сначала по узкому шоссе, обгоняя телеги и байки, потом вовсе по бездорожью, петляя между каких-то то ли гор, то ли холмов. Они выехали ранним утром, а пока доехали, — успел наступить вечер.

Машину пришлось оставить там, где кончалась дорога. Хантер заставил Венди надеть джинсы и кроссовки, и дальше они шли пешком по едва заметной тропе, так хорошо спрятанной в переплетении веток и лиан, что найти ее было непросто даже днем, не говоря уж о ночи. Было сыро, их одежда моментально промокла, но из-за духоты это не казалось неприятным. Хантер вел Венди за руку, прямо за собой, направляя в сгущающихся сумерках. Важно было добраться на место до наступления темноты, иначе девушка не смогла бы идти. Большинство людей не умеют чувствовать лес и, если не имеют возможности полагаться на зрение, становятся совершенно беспомощны. Даже сейчас, когда едва смеркалось, Венди беспрестанно оступалась и очень быстро сбила дыхание.

Когда они пришли, уже стемнело. И Венди стояла и озиралась, не понимая прелести этого места, и зачем они так долго добирались сюда. Тьма окружала ее, смотрела со всех сторон тысячью глаз, внимательно изучая. Лес оживал, шевелился, он ощупывал ее, вдыхал, пробовал на вкус. Он уже знал, что скоро она будет принадлежать ему. Она еще не знала.

Хантер опустился на колени и притянул Венди к себе, обнимая.

— Прислушайся.

Девушка честно замерла.

Хантер знал, что она ничего не услышит, но кто мог бы заставить его не надеяться?

— Здесь живут духи. Именно здесь, в этом месте. Ты что-нибудь знаешь о них? Они бывают светлыми и темными. Здесь живут темные.

Он прижимал ее к себе одной рукой. Ладонь его другой руки, горячая и нежная, ласкала ее, скользя по чуть влажной от пота шее, забиралась под футболку, касалась кожи живота, поднималась вверх, к груди. И Венди отдавалась ласке, откинув голову Хантеру на плечо, глядя в темное небо. Ее голова немного кружилась. Ей было все равно, что он говорил, ей нравилось слышать его голос, тихий и чуть хрипловатый, сердце начинало биться сильнее и внизу живота становилось горячо. Ради этого стоило тащиться черт знает куда, определенно стоило… Будет в ее пресной жизни хоть какое-то волнующее воспоминание… Когда пальцы Хантера чуть сжали ее сосок, Венди не удержалась от тихого вздоха.

— Я исходил эти леса вдоль и поперек, но это место особенное. Сейчас ты не понимаешь, но потом поймешь, – когда она придет, и ты ее увидишь.

Венди не хотелось, чтобы кто-то приходил, не хотелось никого видеть, ей хотелось, чтобы они были здесь вдвоем и ничто не отвлекало бы их друг от друга. Но она не стала об этом говорить. Если Хантер хочет играть, она готова принять его игру, какой бы она ни была.

— Хорошо, — выдохнула она.

На поляне у озера громоздились остатки каких-то примитивных сооружений: много лет назад покинутая деревня, несколько хижин на сваях с настилом из сухих листьев и с полусгнившими крышами. Хантер отнес Венди в одну из них, уложил на пол, склоняясь, придавливая сверху. В темноте девушка почти не видела его лица, но так было даже проще. Не видеть, только чувствовать. Тепло дыхания у своих губ, руки все более жадно скользящие по ее телу, твердость его члена, упирающегося ей в бедро.

Венди чуть приподняла голову, касаясь губами его губ, и Хантер ответил на поцелуй, раздвигая ее губы и проникая в рот языком. Венди почувствовала дрожь, пробежавшую по его телу, его откровенное возбуждение опьяняло ее. Она сама ласкала его не менее жадно, забираясь ладонями под футболку, под пояс джинсов, упиваясь ощущением горячей кожи под пальцами, железной твердостью его мышц, тем, что можно все. Так непривычно. Так незнакомо…

Непослушными пальцами Венди расстегнула пуговицу на джинсах Хантера и потянула их вниз, в ужасе и в восторге от того, что делает. Все это было совершенно ошеломительно, невозможно, волшебно, — секс в джунглях с потрясающе красивым, желанным мужчиной. Все это могло бы происходить с героиней какого-нибудь романа, но только не с ней. Словно волшебная пыльца фэйри осыпала Венди, заставила взлететь над предсказуемой и скучной обыденностью ее жизни и унесла в сказочный Неверленд. Где она, наконец, поняла, что значит быть настоящей и живой.

Хантер вдруг приподнялся с нее, и Венди скорее почувствовала, чем услышала тихий
шелест ножа, выскальзывающего из ножен. Она замерла в смятении. Она не ожидала…

Прохладное лезвие плашмя коснулось ее шеи, заскользило вниз, и Венди затаила дыхание от совершенно невероятных острых ощущений. Всего на мгновение натянулась ткань, – и ее футболка оказалась разрезана от горла до пояса.

Венди хотелось вскрикнуть: «Что ты делаешь?!» Но она только всхлипнула и закусила губу. Черт с ним… Сейчас все это не важно… Они подумают об этом позже…

Легкое давление лезвия на кожу живота и пуговица джинсов отскочила. Молния разъехалась сама. Это уж как-то слишком… Если она могла бы надеть его рубашку, то что она наденет вместо штанов? Все вещи остались в машине.

— Хантер!

— Тшшш…

Его движения стали резче, с ним что-то происходило, но Венди не могла понять, что именно. Она ничего не видела. Рывком Хантер стянул с нее джинсы вместе с трусиками, и Венди вздрогнула от прикосновения обнаженной кожей ягодиц к хрустким листьям настила, от ощущения прохладного воздуха на внутренней поверхности бедер.

Лезвие ножа, едва касаясь, скользило по ее груди и животу, она чувствовала жжение и понимала, что Хантер оставляет на ее коже тонкие-тонкие порезы. И припадает к ранам губами, слизывая кровь. Это было немного больно и это было невыносимо горячо, немного страшно, безумно и здорово, и девушка застонала, выгибаясь ему навстречу.

Она ахнула, когда рука Хантера коснулась ее промежности, чуть более грубо, чем ей хотелось бы, но это прикосновение было таким долгожданным, что дискомфорт немедленно утонул в сладости. Пальцы проникли внутрь, и Венди почувствовала спазм внутри живота, становясь еще более влажной.

Хантер трахал ее пальцами, и она вжималась затылком в пол, выгибаясь и уже не сдерживая стонов. Еще, еще, еще… Бедра почти непроизвольно вскинулись ему навстречу. И тут рука выскользнула из нее, чуть сильнее раздвинула ей ноги, и на ее место вторгся член, двигаясь сразу резко, сильно и жестко. Венди вскрикнула от удовольствия и вот теперь ей показалось вдруг, что она услышала, как колыхнулись и вздохнули джунгли на ее крик. На ее первый крик, вдыхая его в себя…

Потом она кричала отчаянно и громко, когда живот ее и бедра полосовал нож. Это было чудовищно больно, она и не думала никогда, что боль может быть настолько сильной. Венди сопротивлялась, как могла, но Хантер был настолько ее сильнее, что она была не в силах даже как следует дернуться, она только в ужасе цеплялась за его руки, скользя по ним мокрыми от крови пальцами, оставляя на них царапины от ногтей.

Джунгли кричали вместе с ней, испуганными голосами разбуженных обезьян, отчаянным стрекотом цикад, пронзительным скрежетом каких-то неведомых птиц.

А потом она увидела свет.

Мертвенно-бледное, чуть зеленоватое свечение, лепестками тумана вытекало из влажной почвы, закручиваясь причудливыми спиралями, расцветая орхидеями и лотосами. Впрочем, в тот момент Венди было настолько больно и страшно, что она уже плохо осознавала происходящее, она не могла оценить… красоту.

Девочка-тьма появилась так же, как всегда. Как только пролилась кровь.

Влажная земля расступилась, выпуская ослепительно-белые руки, тонкие и хрупкие, и потом, всего лишь через какой–то миг, она появилась вся. Смерть с тонким ослепительно красивым личиком и черной шелковой копной волос, с глазами, сияющими, как звезды. И, как всегда, Хантер смотрел на нее, немея от восторга.

Нож замер в его руке.

— Вот она, Венди, смотри!

Но Венди не слышала его и ничего не видела. Всеми силами она боролась за жизнь, которую никогда не ценила и которая ускользала от нее сейчас.

Когда Девочка-тьма появилась в первый раз, Хантер испугался. Испугался не ее саму, а того, что видит ее. Он не сомневался ни на миг, что она порождение его больного разума. Хантер и раньше знал, что с головой у него не очень, но чтобы настолько… Потом он привык к ней и уже не знал, во что он верит, а во что нет, — это стало неважным. Девочка-тьма существовала. Пусть только в его реальности. Она была настоящая, живая, гораздо более живая, чем все мертвые девушки, которых он приводил для нее.

Исполосованное ножом тело содрогалось в последних спазмах агонии. Хантер знал расположение всех вен и артерий на человеческом теле, и в темноте и с закрытыми глазами он умел вскрывать их аккуратно, с хирургической точностью, и он мог рассчитать до минуты, когда жизнь покинет тело. Умирающие девочки должны были увидеть то, что он обещал им, – смерть прекраснейшую из всех возможных.

Кровь густо текла из ран, и воздух наполнял ее сладчайший аромат. Девочка-тьма все более обретала плоть, и уже не столь ярким было свечение ее кожи, и глаза тонули во тьме. Она смеялась и кружилась по поляне, совсем как живая, даже трава приминалась под босыми ступнями. Обнаженная, в развевающемся вихре волос, она поднимала руки к небу, и с ее пальцев срывались сияющие лепестки орхидей. Она танцевала для него, для своего мужчины, счастливая тем, что он пришел к ней, что не забыл. Она приблизилась к нему с ласковой улыбкой и обняла. Она скучала, все это время скованная ледяным холодом, она ждала его, как самое драгоценное свое сокровище, ведь он приносил ей тепло и радость, он дарил ей жизнь. Пусть ненадолго. Но этих мгновений ей было достаточно, чтобы помнить его и ждать, терпеливо ждать и ждать его снова, под невыносимой тяжестью земли, давящей на грудь. И нет и не было никого в этом мире, ни среди мертвых, ни среди живых, кого она любила бы больше…

Хантер все это знал о ней, но он не знал ее имени, а она называла его мягко и певуче Сеан… Хотя, кажется, и он ей своего имени не говорил.

Хантер не знал, чего больше испытывает к ней, нежности или страсти. Девочка-тьма была совсем юной, когда ее убили, — лет четырнадцати или пятнадцати… Хотя возраст азиаток порой угадать сложно. А сама она ничего не говорила о себе, не хотела вспоминать, кем она была, кого любила и как умерла. Особенно, – как умерла. Обнимая ее, Хантер чувствовал страшные раны на ее теле и понимал, что умирала она долго и тяжело. И что боль и ненависть превратили ее в маленького жадного духа, — жадного до любви и крови, до жизни живой, которой ее жестоко лишили. Его любовь и страсть были нужны ей, так же, как и кровь. В ней было слишком много жизни, чтобы просто умереть и исчезнуть. Слишком живая, слишком страстная, такие не могут и не должны уходить в небытие. Поэтому забирать жизнь у тех, кому она не нужна, чтобы дарить ей, — было правильно и справедливо.

Они любили друг друга остаток ночи, и перед рассветом Хантер всегда засыпал, сжимая свою Девочку-тьму в объятиях. А когда просыпался, – конечно же, ее рядом не было.

Ее не было, но она всегда оставляла что-то на память о себе. Что-то такое, что найти в джунглях под ногами было сложновато. Чаще всего, — камни, драгоценные, полудрагоценные и просто стекляшки, грязные, неограненные. Где она брала их?.. Где он их брал?..

Замерзший, испачканный кровью, рядом с остывшим трупом, который уже приметили и начали осваивать насекомые, и с драгоценным камнем в ладони, Хантер встречал рассвет. Ему предстояло много работы. Похоронить мертвую девушку. Снять и закопать испачканный кровью настил из старой рыбацкой хижины и заменить его на новый. Как следует вымыться в озере и одеться. Уничтожить все следы своего пребывания здесь. Это глухое, дикое место, — может быть, с тех самых пор, как красные кхмеры уничтожили деревню на берегу озера, здесь не ступала нога человека. Но лучше уж постараться, спрятать все, что возможно. А потом пройдет дождь и смоет кровь. За несколько дней джунгли сожрут все следы человека и его деяний.

Перед уходом Хантер коснулся земли, прощаясь со своими девочками. Скоро он навестит их. Может быть, через год…


Глубокий воздух

1.

Утром, когда еще не очень жарко, можно было просто развалиться на диване под солнцем, закрыв лицо бейсболкой, и слушать, как волны плещут о борт катера. И ни о чем не думать. Вообще ни о чем. Здесь, у самого дальнего конца причала, было малолюдно и почти тихо, шелест волн заглушал далекие голоса, и Шон сам не заметил, как начал проваливаться в сон, даже приснилось что-то.

Он проснулся, когда услышал, как скрипнул трап под чьими-то шагами. Потом кто-то спрыгнул на палубу. В первый момент Шон подумал: странно, что Джо возвращается так скоро, но уже в следующий миг он понял, что это не Джо. Походка совсем другая, и не тот стук подошв о настил. Это не кроссовки и не пляжные тапочки. Ботинки… Надо же, как интересно. Шон внутренне напрягся, но не пошевелился, пытаясь вычислить, не глядя, что за незваный гость вот так запросто явился к нему на катер. Это не кто-то из местных, – они никогда не ступят на борт без позволения. Это не кто-то из Нью-Йорка, – они не явились бы без предварительного звонка и уж точно не рискнули бы вторгаться так нагло. Это не турист, – туристы здесь не ходят в ботинках. Это не…

Шаги приблизились к нему вплотную.

Шон почувствовал запах дорогого одеколона и понял, что проиграл. Он не сможет понять, кто это.

— Вы же не спите, — услышал он насмешливый голос. — И почему-то у меня такое чувство, что сейчас я получу по шее.

Шон неспешно убрал бейсболку с лица. Щурясь от солнца, он попытался разглядеть незваного гостя. Молодой парень, высокий, спортивного телосложения, светлые волосы почти до плеч, рубашка-поло, льняные брюки. Такого легко себе представить на зеленой лужайке с клюшкой для гольфа в руке, в окружении столь же элегантных красавчиков. В крайнем случае, – на борту роскошной яхты. Но никак не на причале грязной бухты Эмеральд. Все-таки турист. Но явно не из тех, кто днем валяется на пляже, а вечером шныряет по злачным местам. Он здесь за чем-то другим.

— Не исключено, что и получите, — сказал Шон, садясь на диване. — Вас не учили, что невежливо вторгаться на территорию чужой частной собственности без приглашения?

В ответ парень улыбнулся светло и радостно.

— У меня есть к вам предложение!

Шон ничего не ответил, мрачно глядя на него снизу вверх. Желание дать красавчику по шее становилось все сильнее, а еще – можно пару раз окунуть его головой в воду и немножко подержать там.

Парень, видимо, огорчившись его суровым видом, демонстративно окинул взором катер и удивленно вскинул брови.

— Не думал, что ступить на борт чужой лодки в присутствии хозяина может быть расценено как вторжение. В любом случае, – прошу прощения, если вам это показалось неприятным. В следующий раз буду просить с причала позволения войти. Договорились?
По мере того, как он говорил, Шон смотрел на него с все большим изумлением. И почему-то особенно потряс его даже не беззаботный тон, каким все это было сказано, а безапелляционное обещание «следующего раза».

— Вероятно, у вас ко мне предложение, от которого я не смогу отказаться, — сказал он иронично.

Цитату парень проигнорировал и заявил:

— Сможете. Но надеюсь, не захотите. Я собираюсь навязаться к вам в компанию, — он кивнул в сторону кормы, где на вешалке болтался гидрокостюм, и громоздилась стойка для баллонов со сжатым воздухом, сейчас пустовавшая.

На пару мгновений Шон потерял дар речи.

— Хотите заняться дайвингом? Пятьсот метров налево от причала – отличный дайв-центр. А я не вожу туристов.

— Вряд ли в дайв-центре смогут помочь мне. Собственно, я точно знаю, что не смогут, — ответил парень с неожиданной серьезностью. — Вы… позволите присесть?

Шон кивнул как-то автоматически, и парень уселся рядом с ним на диван.

— Дело в том, что мне нужен «глубокий воздух», — сказал он задумчиво.

— Сертификат есть?

— Нет, в том-то и проблема.

— Без сертификата вас никто не пустит на глубину.

Парень усмехнулся.

— Совершенно очевидная истина. Теперь вы понимаете, что дайв-центры мне не подходят.

Шон откинулся на спинку дивана и скорбно посмотрел на сияющее лазурью небо.

— Какого черта вы пришли именно ко мне?

— Ммм… Мне вас рекомендовали.

— Кто?!

— Это не имеет значения.

— Для вас не имеет, а для меня – очень даже. Найду негодяя и подвешу за яйца.

Шон повернул голову и взглянул на парня, заметив, что сияние его глаз как-то меркнет, сменяясь пока еще едва заметным намеком на разочарование. Черт возьми, он, что же, действительно был совершенно уверен в том, что придет на катер к незнакомому человеку и тот тут же радостно возьмет его с собой? Да еще на «глубокий воздух»? Вот так, – ни с того ни с сего? Все интереснее, кто же тот «доброжелатель», что дал на Шона наводку? И как именно он его рекламировал? Как безотказного и дружелюбного парня, любителя веселых компаний?

Надо было сказать ему «до свидания».

Вместо этого Шон спросил:

— Давно ныряешь?

— Вторую неделю.

Шон рассмеялся.

— И ты хочешь «глубокий воздух»? Да ты больной, парень!

Тот слегка пожал плечами.

— Я прошел инструктаж, знаю все, что нужно. Не вижу причин, почему я должен болтаться на поверхности. Мне это не интересно. Я не хочу смотреть на рыб и кораллы, с меня этого достаточно, теперь я хочу узнать, что чувствуешь, когда спускаешься на глубину.

И когда он произносил последние слова, что–то такое прозвучало в его голосе, словно внутри натянулась струна болезненно и звонко, вдруг отозвавшись резонансом в солнечном сплетении Шона, заставив его замереть на мгновение. Заставив его сердце забиться быстрее.

— Почему именно воздух? – спросил он. — На смесях погружаться безопасней.

Затаив дыхание, Шон ждал ответ, словно от него действительно зависело что-то важное. И парень несколько секунд смотрел на него, молча и очень серьезно, будто тоже размышлял о степени возможной откровенности.

— Я знаю об этом, – сказал он, наконец. — Но какое же удовольствие, если безопасно?

Шон молчал, и множество самых разных мыслей проносились у него в голове, как искорки света, как пузырьки газа в шампанском, одна другой сумбурнее. И это странное чувство, когда захватывает дух, будто перед прыжком в пропасть, – оно не проходило, оно становилось все сильнее, вытягивая из глубины нутра сладкое предвкушение.

— Никто не рассказывал тебе обо мне. Никто не мог.

Парень коротко кивнул.

— Ты прав. Никто. Я сам нашел тебя. Я увидел тебя однажды на берегу с баллонами, — ты отправлялся на катер, ты собирался нырять. Несмотря на дырку от пули в груди. У тебя повреждено легкое, верно? Для тебя дайвинг практически самоубийство. Но тебе плевать. Когда я увидел это, я понял, – ты мне подходишь. Ты поймешь меня. Я ведь не ошибся? – все это он выпалил на одном дыхании, словно боясь, что если оборвет поток слов, оборвется и тонкая ниточка едва возникшего взаимопонимания.

Шон невольно опустил взгляд к тому месту на груди, где остался след от пули.

— Я не спускаюсь глубже тридцати, — сказал он, и в его голосе прозвучало сожаление, конечно, не ускользнувшее от его гостя.

— А я абсолютно здоров, — ответил тот, и это могло бы прозвучать высокомерно, но, однако же, прозвучало просто как констатация факта. Будто они измеряли технические характеристики каких-то принадлежавших друг другу устройств.

— И сколько ты хочешь?

— Семьдесят. Может быть, чуть больше.

— Не получится. Сдохнешь. Нельзя с поверхности переходить на такую глубину, просто так, без подготовки.

Парень усмехнулся и заговорщицки подмигнул.

— Проверим?

Шон пожал плечами, стараясь казаться равнодушным.

— Хочешь отправиться на корм рыбам, – твое дело. Я отплываю через час. Как только мой помощник привезет баллоны. Надеюсь, снаряжение у тебя есть, потому что у меня нет второго комплекта.

— Разумеется. С тебя – только баллоны.

Парень бодро поднялся и прыгнул с катера на причал.

Прежде чем уйти, он обернулся и улыбнулся так же солнечно, как в первый раз.

— Кстати, меня зовут Винсент!

— Круто, — кивнул ему Шон. И представился в ответ.

Солнце припекало все сильнее, Шон надел футболку и спустился в каюту выпить воды и умыться. Ему не хотелось признаваться себе в этом, но визит неожиданного гостя здорово его взбудоражил. Что-то в этом парне его зацепило. А почему, казалось бы? Мало ли на свете психов, самоуверенных придурков, которые лезут навстречу опасности в поисках острых ощущений? Этот чем-то особенный? Вряд ли… Просто сейчас все воспринимается иначе, тоньше, острее, в ином спектре, — не разумом, а инстинктами. Звериным чутьем, которым Шон всегда живет здесь, ради которого и прилетает в Таиланд. А еще следовало признать, что в последнее время он начал терять азарт, уже не было такой необходимой ему новизны ощущений, и это все больше раздражало.

Ему самому хотелось на «глубокий воздух». Конечно, он думал об этом и не раз. Он, может быть, даже когда-нибудь рискнул бы спуститься настолько глубоко, чтобы ощутить все прелести единения с «синей бездной» под кайфом азотного отравления. Он слышал множество рассказов об этом и знал, что на «глубокий воздух» подсаживаются, как на наркотик. В общем-то, это и был наркотик. Особенный наркотик. Азотное отравление провоцировало эйфорию, которая, перемешиваясь с естественным страхом перед глубиной и осознанием риска для жизни, вызывала незабываемые ощущения. Пару лет назад Шон уговаривал одного из друзей пойти с ним на глубину, но тот отказался, назвав это самоубийством. Шон тогда едва удержался от того, чтобы врезать ему. Хотя, конечно, тот был прав. Да они все правы, если разобраться… Все правы, когда говорят, что с такой травмой легкого он ни на что уже не годен. Вот интересно, если утонет этот здоровый, как молодой лось, красавчик, может быть, он почувствует какое-то моральное удовлетворение?

Шон поднялся на палубу, когда услышал грохот на корме. На сей раз это уже точно был Джо. Привез пять заправленных баллонов и теперь по очереди переносил их на стойку. Он покупал их в левой конторе без маркировки и без гарантий. Немного стремно, но на самом деле контора была надежной, – качество их работы никогда не подводило. И главное, никто и никогда не нашел бы концов, обнаружив на дне очередного утонувшего дайвера. Еще один идиот отправился на тот свет, никто не виноват, кроме него самого.

Джо ни слова не понимал по-английски. Работая с Шоном уже несколько лет, он как-то умудрился избежать этого знания, вероятно, принципиально. Они общались на тайском и там, где не хватало знаний Шона, обходились языком жестов. Им этого было достаточно. Впрочем, — они вообще разговаривали мало и почти ничего не знали друг о друге. Джо работал в каких-то дайв-клубах и неплохо знал специфику, а еще он умел управлять катером. Шон не знал, ни где он живет, ни его настоящего имени, — у него был только номер его телефона, на который он звонил, когда ему были нужны его услуги. Джо знал о нем еще меньше.

Разгрузив баллоны и отогнав свой раздолбанный байк на парковку, Джо вернулся на катер и посмотрел выжидающе.

— Можем отправляться.

— Подождем немного, — ответил ему Шон. — Сегодня у нас попутчик.

Если Джо и был удивлен, он никак этого не показал. Когда отплывать, ему было все равно, Шон всегда платил ему за сутки, хотя их поездки редко занимали больше двенадцати часов. Таец развалился на диване и то ли уснул, то ли впал в прострацию, проводить время подобным образом он мог круглосуточно. Как, впрочем, и большинство его соотечественников.

Время шло, солнце поднималось все выше.

Шон дважды проверил все оборудование и начинал злиться. Он сам не знал, на кого больше злится, на Винсента, который опаздывал и, возможно, вообще не придет или на себя из-за того, что чувствовал разочарование. И он уже готов был командовать отплытие, когда увидел летящую по причалу знакомую тонкую фигуру, слегка перекошенную под тяжестью огромной спортивной сумки. Что же, по крайней мере, Винсент спешил, а не плелся прогулочным шагом, уверенный, что, несмотря на двадцать минут опоздания, его все равно дождутся. Кстати, летя, он не выглядел ни запыхавшимся, ни взмокшим. Это на такой-то жаре. Значит, не врал, – он действительно в хорошей физической форме.

— Застрял в пробке, — иронично произнес Шон, как только Винсент остановился и открыл рот, чтобы что-то сказать.

Тот застыл на мгновение, потом улыбнулся.

— Нет, просто не рассчитал время.

Винсент осторожно спустился на палубу и поставил сумку.

— Извини. И спасибо, что дождался.

Он увидел Джо, уже усевшегося за штурвал, и протянул ему руку.

— Винсент! Рад знакомству!

— Я бы не стал его брать, — сказал Джо, отвечая на рукопожатие и глядя на «попутчика» с улыбкой Будды, как все тайцы улыбаются всем фарангам.

Шон не удостоил его ответом.

— Что он сказал? – спросил Винсент, оборачиваясь.

— Он сказал тебе «привет». Иди, покажи, что принес…

Пока Винсент открывал сумку и вытаскивал гидрокостюм, ласты, маску и, с особенной аккуратностью, – компенсатор плавучести и электронику, Шон подошел к тайцу.

— Идем до впадины.

На бесстрастном лице мелькнуло замешательство. Джо молчал пару секунд, оценивая ситуацию, потом включил зажигание. Ему было все равно, чем закончится поездка.

Собственно, за это Шон его и ценил.

Новенькое оборудование выглядело вполне годным, хотя и покупалось явно хаотично и без знания дела. Виделась хорошая работа консультанта дорогого магазина: понтовые бренды, гарантия качества… Смешно, учитывая квалификацию дайвера. Но консультанту в магазине все равно, есть ли у дайвера патент.

Пока Шон разбирался с устройствами, Винсент сидел рядом, глядя с беспокойством.

— Все нормально?

— Нормально. Если умеешь этим пользоваться.

— Разберемся, есть же инструкция!

Винсент достал из коробки книжечку и с энтузиазмом взялся настраивать дайв-компьютер.

— Они тут пишут про какие-то нормы… Что за нормы?

— Нормы я поставлю. Давай сюда.

Катер шел на предельной скорости, потому что до места назначения было далековато, а времени оставалось в обрез.

Винсент некоторое время честно участвовал в настройке приборов и во все вникал, потом, то ли решив, что все уже знает, то ли сочтя, что нет смысла вдаваться в тонкости, уселся на диван, подставив лицо ветру. Выглядел он совершенно счастливым.

Периодически поглядывая на его светловолосый затылок, нещадно палимый солнцем, Шон с веселой мстительностью думал, что за полтора часа пути «попутчик» схватит тепловой удар и о погружении придется забыть, потом спустился в каюту и принес ему свою полинявшую форменную панамку некогда песочного цвета.

— Афганистан? – спросил Винсент, натягивая панамку поглубже, чтобы не улетела.

— Он самый. А ты, похоже, не часто бываешь в жарких странах.

— Совсем не бываю.

То, что Винсент его соотечественник, Шон не сомневался с первой минуты их знакомства, при всей своей скандинавской внешности он выглядел и говорил, как американец. Некоторое время Шон раздумывал, стоит ли спрашивать, ведь тогда, скорее всего, придется отвечать на аналогичный вопрос. А нужно ли ему такое близкое знакомство? И все-таки он не удержался:

— Откуда ты?

— Ди Си, — ответил Винсент. — И ты тоже с западного побережья. Угадал?

— Угадал.

— Самые жаркие страны, где я был – это Сан-Диего. Лет семь назад жил там в студенческом лагере, катался на доске.

— И как тебе серфинг?

Винсент помедлил пару секунд.

— Неплохо. Как развлечение на один сезон.

Шон смотрел на Винсента, жалея, что не может видеть его глаза, затененные полой панамки.

— Считаешь, в Таиланде серфинг круче?

— Надеялся на это. Но… — Винсент пожал плечами и сполз с дивана на палубу, вытянув ноги и опираясь затылком на сидение, отчего панамка сдвинулась так, что полностью закрыла его лицо, — оказалось, что здесь так же скучно, как и везде.

Солнечные лучи теперь падали на его шею, чуть тронутую загаром, и заползали под расстегнутый воротник рубашки, туда, где кожа была совсем белой.

— Ты просто не умеешь развлекаться, — усмехнулся Шон, возвращаясь к настройке дайв-компьютера.

— Умею, — Винсент убрал панамку и посмотрел на него из-под опущенных ресниц. — И я нашел тебя. Теперь есть надежда.

Шон удивленно вскинул на него взгляд.

— Ты давай не утони для начала!

Винсент рассмеялся.

— Не утону.

Он неспешно поднялся и разделся до плавок, аккуратно сложив рубашку и брюки на краешке дивана. Его кожа просто ослепительно сияла на солнце.

— Не утонешь, потому что перед этим сгоришь! – разозлился Шон. — Что ты делаешь? Уйди на хер с солнца!

— Слушаюсь, командир!

И снова надвинув панамку на глаза, Винсент ушел в тень на корму.

Проводив его взглядом, Шон посмотрел на Джо и ему показалось, что улыбка тайца стала чуть шире, а в глазах блеснули веселые искорки.

Шон склонился над приборами, но напрочь забыл, что собирался с ними делать.
Что это было? У парня потрясающе развита интуиция? Или это всего лишь совпадение? Конечно, совпадение. Что за привычка ловить знаки даже на пустом месте? Парень просто клеится или же хочет его подразнить. Ему скучно. И однако же — снова это чувство волнующего предвкушения.

Эта встреча не была случайной.

В один миг в голове выстроился план.

Умеешь развлекаться, Винсент? Ну, посмотрим… Ты нашел того, кого нужно, не сомневайся!

Они прибыли на место, когда уже перевалило за полдень.

Как только Джо заглушил мотор, Шон включил электрическую лебедку, опуская якорь. Винсент явился на это посмотреть, и они вместе наблюдали за тем, как медленно разматывается трос, уходя под воду. Процесс занял несколько минут. Тонкий трос размотался почти полностью, прежде чем Шон нажал на «стоп».

— Здесь глубина сто двадцать метров, — ответил он на незаданный вопрос. — Надеюсь, у тебя хватит ума не проверять, сможешь ли ты спуститься до дна.

— Конечно, — кивнул Винсент, чуть нахмурившись.

Пока он надевал гидрокостюм и ласты, пока Шон вешал на него баллоны и еще раз проверял, как работает система подачи воздуха, он повторил инструктаж.

— Трос не отпускаешь. Спускаешься быстро, не затягивая. На глубине долго не сидишь. Дышишь медленно, спокойно. Стараешься не совершать лишних движений. Если почувствуешь себя плохо или просто что-то не так, сразу поднимаешься. Не дергаясь. Аккуратно. Запаникуешь, – конец тебе. Следи за компьютером, как только пройдешь пятьдесят метров, лампочка замигает, после шестидесяти – она взбесится. Все понял?.. Запомнил, как поддувать компенсатор?.. Всплываешь до тридцати метров, останавливаешься для декомпрессии. Я буду ждать тебя и сам переключу на «нитрокс». Если вдруг меня не окажется на месте, все равно останавливаешься и ждешь, сколько положено, пока прибор не скажет тебе, что можно всплывать выше. Все понятно?

Винсент, казалось, не особенно его слушал. Глаза его сияли предвкушением, и мыслями он был уже не здесь.

— Все понял, сэр! – весело отрапортовал он, неловко отдавая честь, тяжелая амуниция сковывала его движения. — Разрешите совершить погружение?

У него была чертовски заразительная улыбка, Шон не удержался и улыбнулся ему в ответ.

— Падай.

Винсент надвинул на лицо маску, зажал загубник и наконец позволив баллонам перевесить себя, упал в воду задницей вперед.

Шон тоже чувствовал все нарастающее возбуждение. И теперь уже самому себе приказал дышать ровно.

Глядя на то, как Винсент уходит под воду, он надел гидрокостюм и потом, – с помощью Джо, – прочее снаряжение.

— Удачи, — как обычно, напутствовал его таец.

Шон, как обычно, в ответ сложил два пальца правой руки колечком, в интернациональном жесте «все зашибись». И — упал в воду следом за Винсентом.

Он старался опускаться быстро и все равно потерял парня из виду. Оставалось только надеяться, что на глубине тот перестанет вести себя, как пятилетний мальчишка и будет помнить о безопасности, по крайней мере, до того момента, как его накроет азотный приход. А там уже, — как фишка ляжет… Нет, азот все-таки не кокаин и не ЛСД, крышу не сносит и мозг не выключает. Тем, у кого мозг есть. Насчет Винсента у Шона были сомнения.

Шон спускался все ниже, поглядывая на компьютер, отсчитывающий циферки глубины. Сам он никогда не нырял с тросом. Близко к поверхности в этом не было надобности. Страховка нужна тем, кто уходит на глубину. Или новичкам. Или новичкам на глубине.

На тридцати метрах под водой дышать ему уже было трудновато. Травмированное легкое явно плохо справлялось с нагрузкой, дышать медленно, ровно и неглубоко не получалось, воздуха не хватало, в груди постепенно разливалась бетонная тяжесть. Вот так всегда и разбиваются мечты. Можно фантазировать сколько угодно, но реальность такова, что Шону никогда не видеть настоящей глубины, он ее не выдержит. Тридцать метров последний безопасный предел. Да и здесь он может находиться очень недолго.

Их свидания коротки.

Можно даже сказать – мимолетны.

Густые синие сумерки… Ватная тишина… И черная бездна где-то глубоко внизу, которая тянет-тянет его к себе, в себя, зовет тихим шепотом… Глядя в темноту, Шон каждый раз чувствовал волнение, захватывающее дух предвкушение. Он не знал, находил ли это его азотный приход или же просто его манила к себе эта беспредельная ледяная тьма. Она его хотела. Он знал это точно. И пусть пока они смотрели друг на друга со стороны, Шон обещал ей снова и снова, что если только он сможет выбрать себе смерть, – он выберет такую.

Трос спускался в темноту, и где-то там в ее объятиях был сейчас Винсент.

Как глубоко он успел спуститься?

И жив ли он еще?

Парень нырял от силы десяток раз где-то у самой поверхности воды. Он мог запаниковать, он мог отпустить трос и потеряться, забыть про компьютер, перепутать верх и низ и уйти на дно. Он мог захлебнуться азотной эйфорией, сорвать с лица маску и загубник и захотеть воссоединиться с восхитительным подводным царством, в которое попал. Говорили, что случалось и такое… Или же азот мог просто погрузить его в сон, и сейчас он падает на дно в блаженной нежной дреме и, чем ниже будет падать, тем крепче будет спать и уснет навсегда, когда закончится воздух в баллоне.

Шон взглянул на часы.

В общем, беспокоиться пока было рановато. Но Шон уже забыл о собственном удовольствии от погружения. Он думал, что ему будет все равно, выплывет этот парень или утонет. Он думал, что, может быть, даже порадуется, если тот отправится на смерть таким вот образом, — практически из его рук в подарок тьме. Но теперь он понимал, что не хочет этого.

Еще несколько минут Шон висел над бездной.

Потом начал спускаться.

Он не думал о том, что делает, почему и зачем и это, конечно, было чистым безумием. Не стоит отступать от плана, даже если в какой-то момент он начинает казаться неудачным. Винсент хотел глубину. Он хотел быть с ней наедине. Он хотел опасности и риска. И если он не справился, – это тоже был его выбор.

Сорок метров.

Тьма становилась гуще, Шон уже почти погрузился в нее. Легкие горели, будто он вдохнул напалм. То ли от давления, то ли от нехватки кислорода мутилось зрение.

То, что ты сейчас делаешь — это твой выбор. Иди, иди… Может быть, именно так и надо было? Время пришло уже сейчас? Лечь на дно вместе со своим случайным попутчиком, которого, наверное, уже не считаешь случайным, раз рискуешь ради него? Ваши две жизни против всех тех, которые ты заберешь, если останешься жив…

Пятьдесят.

Ну, где ты, Винсент, твою ж мать?!

Теперь уже совершенно ясно, что он не справился и никогда не всплывет. Он уже пошел ко дну, и Шон сейчас отправится за ним следом. Нужно подниматься, пока еще не поздно. Поднимайся же!

Луч фонаря скользит сквозь мрак.

Посмотри вверх, Винсент, придурок! И лети на свет!

Шон знал, что не сможет спуститься ниже, не сможет больше ни на метр.

Черт возьми, а ведь он уже внутри темноты! И он никогда-никогда еще не спускался так глубоко!

Пятьдесят пять!

Вау!

Вот зараза, как же это круто!

Как это круто, наплевать на все и уходить все ниже и ниже, бесстрашно, ко дну. Винсент был прав, а он глупец, что не понял его! Оно того стоит! Да ради одного этого момента стоило жить!

Шона накрыла вдруг такая волна восторга, что он не удержался и сделал слишком глубокий вдох. Перед глазами вспыхнул свет и разлетелись искры. В груди стало еще больнее, пульс громко стучал в висках, но все эти неприятные ощущения сейчас отошли на второй план и фиксировались только краем сознания. Больно и страшно… Но как же дико, чудовищно хорошо!

Чертов азотный наркоз. Вот как, оказывается, бывает, когда он накрывает по-настоящему. Нужно что-то сделать… Ах, да.

Шестьдесят пять.

Надо же, как быстро.

Всплывай, Шон. Его здесь нет. И ты будешь последним кретином, если…

Он вдруг увидел, как где-то внизу и справа мелькнул луч света. Тусклый, рассеянный свет, угасающий отблеск жизни.

Вот урод! Какого хрена он отцепился от троса?!

Надо тебя бросить, Винсент. Ты это заслужил…

Шон направил фонарь в том направлении, где видел свет. А потом отпустил трос и поплыл ему навстречу. Перед глазами стало совсем темно, и он почти ничего не видел впереди. Эйфория прошла, страх становился все сильнее, он накатывал удушающими волнами, захлестывал, побуждал удариться в панику и скорее-скорее изо всех сил грести наверх, забыв о декомпрессии, забыв обо всем, только бы на поверхность, к воздуху, к свету.

Вдох. Выдох.

Спокойно.

Он где-то здесь. Совсем рядом. И не стоит смотреть на приборы. И так понятно, что он спустился ниже точки невозврата.

Вспышка отчаянной радости, – тень человека впереди.

Еще несколько взмахов ластами, и Шон был уже рядом, протянул вперед руку и коснулся его руки. Пальцы Винсента показались ему холодными, как рыбье брюхо. Неужели, уже все… Нет, не глупи. Он же дышит. Пузырьки воздуха размеренно уходят вверх.
Задержав дыхание, Шон подтянул Винсента ближе к себе и развернул. Белое лицо, посиневшие губы, закатившиеся глаза. Ничего, все хорошо. Просто офигеть, как хорошо… Сейчас мы поднимемся наверх. Медленно, спокойно, именно так, как надо. И может быть, все еще обойдется.

Шон начал поддувать компенсатор, но почему-то всплывать не получалось.
С все нарастающей паникой он взглянул-таки на измеритель глубины.
Восемьдесят пять! Это же надо!

Восемьдесят шесть.

Бля!

Спокойно…

Надо вернуться к тросу, ухватиться за него и ползти вверх. Но где теперь искать трос?
Шон еще немного поддул компенсатор Винсента. Потом свой. Не удержался и начал подгребать ластами. Потихоньку, вверх-вверх…

Восемьдесят шесть.

Ничего не получается.

Почему?

Ш-ш-ш… тише, неужели не понимаешь? Ты уже мой, ты не выберешься. Не сопротивляйся. Просто сдайся. Отдайся мне. Это будет не страшно. Тебе будет хорошо со мной, Шон. И тебе и ему. Ты все понял правильно, он шел ко мне, так же, как и ты. Ты увидел это в его душе, почувствовал, что вы похожи, да-да-да, ты не ошибся, радуйся же теперь. Когда-то всему приходит конец. Почему не сейчас?

Тьма смотрела на него.

Шон видел ее черные глаза, немигающие, пронзительные, умные и безжалостные. Шон смотрел в них, понимая, что это галлюцинация и замирая от восхищения.

И страшно уже не было. Совсем.

Ну да, разбежалась… Попробуй, возьми меня. Не ты первая.

Шон лег на спину, подтянул Винсента поближе к себе и поплыл. Ему казалось, что влево и вверх. Противоположно тому, как он плыл чуть раньше. Но, возможно, он ошибался, и это было вправо и вниз или вперед и вниз, или еще куда-нибудь, — потому что он заблудился. И если он не сможет начать подниматься, все уже не важно.

Влево вверх. Где-то там должен быть трос. И наплевать на то, что у него все равно не будет сил ползти по нему вверх, да еще и с грузом. Это не то, о чем следует думать сейчас.

Сердце заколотилось как сумасшедшее и едва не вылетело в горло, когда внезапно отчаянный рев темной бездны ворвался в голову. «Уа-уа-уау», — чудовищная сирена, вой лютой нечеловеческой ненависти.

От неожиданности Шон дернулся и сам едва не заорал.

Вверх, вверх, вверх! Только бы подальше!

Словно во сне он поднес руку к глазам. Он уже был уверен, что увидит на счетчике сотню метров с лишним, но компьютер показывал шестьдесят шесть. Ну надо же… Неужели, они все-таки поднимаются?

Этот факт настолько окрылил Шона, что он даже почти очнулся от сонливости. Он все делает правильно. Нужно просто продолжать. Не думать, не видеть, не слышать, просто продолжать, пусть это займет целую вечность. Лишь бы хватило воздуха в баллонах. Запасные еще не тронуты. Должно хватить.

Вот почему этот рев ненависти из глубины. Он не поддался, он сумел уйти, он обманул ее надежды, и она не простила.

Глупо, он же все равно принадлежит ей. Но он еще хочет жить. Хочет выжить. На самом деле, он всегда хотел выжить, хотел изо всех сил. Даже когда казалось, что не хочет…
Полубезжизненное тело в его руках дернулось, и от неожиданности Шон едва не выпустил его. Винсент приходит в себя. Значит, наркоз отпускает. Значит, они уже близко к поверхности.

Тридцать шесть метров!

Шон и не заметил, как кромешная тьма сменилась густой синевой. И если поднять голову вверх, видно, что где-то там, еще выше, синева становится светлее.

Пришлось приложить неслыханные усилия, чтобы не рвануться бездумно к свету.
Они застыли на месте. И Шон вдруг заметил, что Винсент смотрит на него. Смотрит совершенно безумным, мутным взглядом.

Проснулся. Доброе утро.

Взгляд прояснился, в нем мелькнули ужас и паника. Винсент дернулся всплыть, и Шон показал ему кулак, а потом потыкал пальцем в дайв-компьютер на своем запястье. Вспомни, идиот, про декомпрессию!

Еще несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Шон – свирепо. Винсент — испуганно и удивленно. Потом он медленно кивнул и поднял руку, складывая пальцы знаком «окей». Он стиснул запястье Шона и… кажется, улыбнулся.

Черт! Это же совершенно невозможно понять, когда у человека во рту загубник, но Шон все равно понял, – Винсент улыбается. Безумным Чеширским котом. И Шон почувствовал, как начинает вибрировать диафрагма от нарастающего где-то внутри живота истерического смеха. Ну, вот только этого еще не хватало. Они болтаются посреди подводного царства, непонятно живые или мертвые, и им весело!

Если мы выживем, Винс, я тебя прикончу!

Ни-фи-га! Тебе будет жаль потраченных на мое спасение сил!

Удовольствие от убийства это компенсирует. Смотри на меня. Сейчас мы всплывем еще чуть выше и снова остановимся.

Шон, я хочу на поверхность.

Я знаю.

Я очень...

Не дергайся!

Хорошо.

И больше уже не до веселья и вообще ни до чего. Потому что, теперь действительно плохо, очень плохо им обоим. И будет только хуже, с каждым новым пройденным метром. Подъем и остановка, и снова подъем, и опять... И так до бесконечности. И кажется, что вода над их головами будет всегда.

Неужели это действительно так важно, Шон?

Нет, просто я хочу подольше тебя помучить.

Я так и знал.

Когда они вынырнули на поверхность, Шон больше всего удивился, увидев прямо перед собой борт катера. Почему-то ему казалось, что они уплыли от него черт знает куда, и теперь еще им предстоит из последних сил разыскивать его. Но все оказалось не так плохо. Нужно только подплыть к корме… Подняться по лестнице… И вот это совершенно нереально. Потому что вес тел увеличился в сотню раз. Сейчас они оба все-таки пойдут на дно.

Сильные руки сгребли Винсента за акваланг и рывком втащили на борт.

— Сюда! — услышал Шон сквозь гул в ушах и сам не понял, как оказался на палубе.
Кто-то вытащил у него изо рта загубник, снял маску и, через колышущуюся болотную муть перед глазами, он с трудом различил обеспокоенное лицо Джо.

Джо что-то говорил, но Шон почти его не слышал и не мог понять ни слова.

— Кислород… — прохрипел он, дышать было совершенно невозможно, легкие словно окаменели. — Сначала… ему… потом мне.

Джо и сам знал, что нужно делать. У него наготове уже были баллоны и маски. Через минуту и Шон, и Винсент дышали чистым кислородом, привалившись друг к другу и постепенно приходя в себя. Понемногу становилось легче дышать. В конце концов, Шон нашел в себе силы стянуть оборудование и гидрокостюм. Потом, с помощью Джо, он проделал то же самое с Винсентом. Тот все еще был в состоянии близком к обмороку. По-прежнему холодный, как покойник, он трясся крупной дрожью и так стучал зубами, что, казалось, при неловком движении откусит себе язык. Шона, впрочем, колотило не меньше.

— Помоги мне оттащить его в каюту, — сказал он Джо, преодолевая спазм в горле. — Включи кондей, достань одеяла…

Джо потянулся поднять Винсента с палубы, но тот неожиданно воспротивился. Оттолкнув руки тайца, он с трудом, но поднялся на ноги сам.

— Дойду! – клацнул он зубами и тут же едва не рухнул за борт, когда катер качнулся на волне.

Шатаясь на каждом шагу, они поплелись к каюте. На лестнице Шон ощутимо приложился плечом о косяк и едва не рухнул, повалив вместе с собой Винсента и Джо, который все-таки пытался помогать.

Потом они упали на диван, кое-как освободились от мокрых плавок и завернулись в одеяла.

Джо выставил кондиционер на максимальную температуру, хотя в каюте и так было жарко. Но все равно они никак не могли согреться.

— Это было… Было… Охрененно… Здорово! – стуча зубами, выдавил из себя Винсент. — Так страшно! Так чудовищно хорошо!

Шон смотрел на него с изумлением, не зная, что сказать.

Но Винсент и не ждал от него ответа.

Он судорожно улыбнулся синими губами, свернулся калачиком, поплотнее заворачиваясь в одеяло. И, похоже, тут же отрубился.

Шон очень долго не мог согреться и дышать было слишком больно, чтобы он мог просто уснуть. В какой-то момент он впал в полузабытье, наполненное вязкими, удушливыми кошмарами. Он выныривал из них и погружался снова, и тонул в темноте, опускаясь на самое дно. И повсюду была вода, мерзкая, отвратительная вода. Она заливалась в глаза, в уши, в рот, она плескалась в животе, ею тошнило, от нее хотелось кашлять. Больше никогда, никакого дайвинга, ну его к черту…

Катер несся по волнам к берегу. Мерно гудел мотор.

Замучившись мерзнуть, Шон поднялся, натянул шорты на голое тело, вскипятил воду и заварил крепкий чай. Потом согрел в микроволновке пиццу и проглотил ее так, будто не жрал неделю.

Стало лучше. И вот теперь, только теперь он начал по-настоящему приходить в себя, и до него вдруг дошло, что все действительно обошлось, он жив. Они оба живы. И вообще-то – это чудо…

Винсент как уснул, свернувшись эмбрионом, так и не шевелился. Но Шон проверил, – он дышал, пульс бился ровно, да и кожа порозовела.

Через час с небольшим они причалили к пирсу, и Джо распрощался, заявив напоследок со счастливой улыбкой, что Шон совершенно ебанутый придурок, причем использовал вполне успешно английские слова. Надо же, умеет все-таки, когда ему надо.

Шон посидел немного на причале, радуясь тому, что видит сушу, потом спустился в каюту, будить Винсента. Ночевать на катере ему совсем не хотелось. Хотелось домой, в мягкую постель. И вырубиться. И не видеть снов. И проспать до завтрашнего вечера.
Винсент, по-прежнему, крепко спал. Только теперь он перевернулся на спину, откинув в сторону руку. Выглядел он осунувшимся, — под глазами синяки, губы тесно сжаты и брови напряженно сдвинуты. Что ему снится? Вряд ли что-то хорошее, но почему-то будить его все равно рука не поднялась.

Шон некоторое время постоял над ним в задумчивости, потом выключил кондиционер, – в каюте было уже жарко, как в печке, — и открыл дверь, впуская свежий воздух. Он улегся на свободную половину дивана, отодвинув в сторону руку Винсента, и сразу же уснул.
Шон проснулся от писка микроволновки и не сразу понял, где находится.

Потом он увидел Винсента.

«Попутчик», успевший одеться в свои пижонские штаны и рубашку, но, впрочем, – босиком, пытался приготовить завтрак из того, что было в холодильнике. А было там кроме пива немного, разве что еще парочка замороженных пицц. Винсента это не особенно печалило. Выглядел он слегка замученным. Но довольным.

— Доброе утро, — сказал он, аккуратно отрезая от пиццы кусочек, накалывая его на вилку и отправляя в рот. — Хотя, скорее, добрый день. Я отлично выспался. А как ты?

Шон поднялся, разминая затекшие конечности, сделал глубокий вдох и подумал, что, видимо, жив и, кажется, даже вполне здоров.

— Нормально.

— Будешь пиццу? Чай налить?

Какая заботливость.

Шон взял кусок пиццы, проигнорировав вилку и нож, и вонзил в нее зубы.

Винсент смотрел на него удивленно и радостно, как на какое-то чудо.

— Хотел тебе сказать: это было здорово, Шон, просто потрясающе! Я смотрел фильмы про дайверов и документальные, и художественные, я чувствовал, что это круто. Но знаешь, никогда ничего не поймешь по-настоящему, пока не переживешь сам.

— Ты едва не сдох, — заметил Шон, откусывая еще кусок от пиццы и наливая себе чай.

— И сдох бы, если бы ты меня не вытащил! – согласился Винсент. — Но оно того стоило, Шон… Спасибо, что ты… — он замолчал на несколько мгновений, видимо, подбирая слова. — Спасибо, что позволил мне все это увидеть собственными глазами… Этот рев в ушах: «уау-уау», что это было такое?

— Галлюцинация.

— Я слышал голоса! Я видел… Это были словно тени каких-то существ, странные, не похожие ни на что!

— Галлюцинация, — повторил Шон.

Винсент мечтательно улыбнулся.

— Я знаю. Конечно… Но они едва не забрали меня с собой. Я слушал их, и они меня усыпляли. Причем, я понимал, что вскоре умру. Но мне было все равно. Потрясающе! Напрочь отключился инстинкт самосохранения!

Шон думал, что, наверное, должен бы на него злиться, но почему-то не злился. Почему-то ему было хорошо и уютно сидеть с Винсентом в каюте, есть пиццу и слушать радостный рассказ о том, как они оба едва не распрощались с жизнью. Никакого пафоса. Никакого «больше никогда». Никакого отходняка, какой обычно бывает с людьми, после того, как они побывают на пороге смерти.

— Хочешь еще? – спросил он с любопытством.

Винсент задумался.

— Я не знаю. Может быть… Когда-нибудь потом.

— Хорошо. А то я уж подумал, что ты не прочь закрепить впечатления.

— Пока мне хватило. И я уж точно не пойду больше под воду с тобой.

Против всякой логики, Шона задела такая категоричность.

— Вряд ли с тобой пойдет кто-то еще.

Винсент легкомысленно пожал плечами.

— Ну, значит, дайвинга больше не будет.

Некоторое время они молча доедали пиццу. Потом Винсент поднялся, поискал глазами салфетку, не нашел ее и вытер губы носовым платком.

— Я оставлю снаряжение у тебя, — сказал он, поднимаясь. — Нет никакого смысла тащить его с собой.

Шон ничего не ответил, занятый своими мыслями. Сейчас он должен был принять важное решение, о котором он думал с тех пор, как вчера на катере Винсент сказал «я нашел тебя». Он вспоминал о нем периодически. Даже под водой. И потом, когда мучительно приходил в себя, пытаясь восстановить работу легких. Эта мысль не отпускала его и волновала. Как-то по-особенному.

— Я собираюсь завтра вечером пойти развлечься. В одно из злачных мест. Оно не совсем обычное. Не для туристов. Не для всех…

Винсент обернулся с порога.

— Хорошо.

Шон, который уже приготовился что-то объяснять, как-нибудь так, завуалировано, чтобы одновременно и заинтересовать и не спугнуть, сбился с мысли и забыл, что хотел сказать.

— Тебя не интересуют подробности?

— Конечно, интересуют. Все расскажешь мне завтра. Но я заранее согласен. Я пойду с тобой, куда угодно.

Они встретились взглядами, и Шону понравилось то, что он увидел.

— Тогда завтра в 23-00 возле входа на Бангла-роуд. Знаешь, где это?

— Все знают, где это. До встречи.

2.

Улица сияла огнями, содрогалась от грохота музыки. Толпа людей, такая плотная, что в иных местах не протолкнуться, плыла двумя сплошными потоками навстречу друг другу. Обычный вечерний променад скучающих туристов. По обе стороны, на ступеньках баров и дискотек, — девушки, одетые в костюмчики, примерно связанные с тематикой, заявленной на вывесках заведений: ковбойские курточки с бахромой, узкие мундирчики, коротенькие юбочки, чулки-сеточки, неизменные высокие каблуки. Вопиющее бесстыдство и вульгарность. Здесь своя особенная жизнь, не совсем понятная непосвященным, которых тут большинство. Пожилые европейцы, молодые русские, в основном, парочками, многие здесь впервые, только что с самолета, со свежими солнечными ожогами, после первого дня проведенного на пляже. Пришли взглянуть на тайскую экзотику, о которой так много наслышаны. Но есть здесь и завсегдатаи, – таких тоже много, только они не бродят по улице бесцельно, они знают, куда им надо, знают, чего хотят. Они смело заходят в бары, именно им улыбаются страстно и призывно девушки на входе. Все самое интересное происходит там, — в багровом свете, вырывающемся через приоткрытые двери, там, куда не решаются войти праздно шатающиеся туристы.

Шон впервые был здесь в роли проводника и оценивал все происходящее немного иначе, чем обычно. Он когда-то открывал для себя Патонг самостоятельно, легкими прикосновениями, откусывая по кусочку, отрывая по лепестку, постигая шаг за шагом. Это чем-то было похоже на дайвинг, когда опускаешься все глубже и глубже, чтобы когда-нибудь достигнуть дна. И нет никакой гарантии, что всплывешь.

Липкая жара, воздух, напоенный ароматом приправ, раскрашенные мордашки, манящие улыбки… Все внутри трепетало предвкушением. Шон глубоко вздохнул и зажмурился на миг, чтобы прийти в себя. Он здесь не один. И он здесь сегодня за чем-то другим. Если бы сам знал, за чем…

Винсента он встретил на перекрестке, на сей раз тот был одет попроще, в джинсы и футболку, ничем не отличаясь от большинства туристов, разве что держался чуть более напряженно.

— Был здесь когда-нибудь? – спросил его Шон, когда они влились в толпу на улице.

— Прошелся однажды вечером со скуки. Не нашел ничего интересного. Примитивные развлечения для туристов. Что-то подобное есть, где угодно. А когда хватают за руки или за промежность и пытаются куда-то увлечь, еще и противно.

— Может быть, не всегда стоит отказываться, когда тебя хотят увлечь?

Винсент кинул на Шона взгляд, но тот смотрел куда-то поверх толпы, в мелькании неоновых огней понять выражение его лица было невозможно.

– Как видишь, не всегда я отказываюсь, — ответил он. — Все зависит от того, кто хочет увлечь.

За очередным баром, у входа в который крутили попками девочки в стрингах, Шон вдруг повернул за угол, втолкнув своего спутника в щель узкого переулка.

После ослепительного сияния неона здесь была почти непроглядная тьма, только в невыносимо смердящих лужах отражались отблески огней с улицы. Винсент от неожиданности едва успел увернуться, чтобы не влететь в гадкую жижу и зашипел сквозь зубы от ударившей в нос вони.

Шон удержал его за плечо, не позволяя врезаться в стену.

Это Азия, детка. Здесь каждый переулок воняет.

— Думаешь, я смогу тебя удивить? — его голос прозвучал глухо и зло.

— Возможно, — выдохнул Винсент, он старался дышать через рот, к горлу подступала тошнота. — Я ведь так и не спросил тебя, зачем мы здесь.
Вслед за Шоном он вошел в дверной проем, скрытый за занавеской.

Здесь было уже не так темно.

Багровый полумрак и тихая чувственная музыка. Юные азиатские девушки в таких коротких юбках, что из-под них виднелись трусики, нежились в объятьях явно уже хорошо набравшихся европейцев. Мутные взгляды, влажные губы, жадные руки в вырезах декольте и между раздвинутых бедер.

Чуть в глубине, за стойкой бара, расположились совершенно обнаженные девушки. Гладкая, упругая кожа, полные, налитые или маленькие острые грудки, – на любой вкус. Девушки выглядели невинными и испуганными. Их движения казались неловкими и стыдливыми, они не смели взглянуть в глаза клиентам и кое-кто пытался прикрыться ладошками, за что получал тонкой палочкой по пальцам от старших подруг. Хорошо разученный спектакль, а может быть, страх и слезы в глазах искренни, – не разберешь.

Шон проследил за взглядом Винсента.

— Девственницы. Без подставы. Бирманки из каких-то бедных деревень. Золотой товар. Одноразовый. Можно трахать без презерватива. Но деньги вперед и просто так трогать нельзя.

Чуть в стороне, на сцене, сладострастно изгибаясь, чувственно оттопыривая груди и попки, танцевали другие девушки, тоже очень юные, одетые в крошечные блестящие бикини. В полумраке было трудно что-либо разглядеть, и Винсент старался не думать о том, сколько им может быть лет.

— А эти хороши по-другому. Они тоже свеженькие, но уже с опытом, отлично обучены. Они могут сыграть все, что угодно: страх, невинность, смущение, даже удовольствие от того, с ними делают. Если нужно, могут изобразить и суровых доминанток.

Винсент чувствовал себя так, будто был немного под кайфом, ткань реальности расползалась, дробилась на образы и картинки. Изгибы тела, ничего не выражающие улыбки, сладкие вздохи, густые тени в полуприкрытых глазах, мерцающие огоньки сигарет, тлеющий уголек одной из которых вдруг гаснет на коже девичьего запястья. Винсент вздрогнул сильнее, чем обожженная девушка, у той лишь чуть дернулись пальцы и неизменная улыбка, — в ответ на другую, жестокую и хищную, — ничуть не стала менее нежной. Эти девушки действительно позволяют делать с собой все, что угодно…

Еще одна приоткрытая дверь, еще одна сцена с шестом, вокруг которого извивались в чем-то мало походящем на танец мальчики. Кто-то в стрингах, кто-то полностью обнажен, матово поблескивают кольца на основании членов, зажимы на сосках, какие-то жутковатые устройства, сжимающие мошонки. Невозможно смотреть и — невозможно оторвать взгляд.

К одному из столбов был прикован наручниками обнаженный парнишка. Его кожа блестела то ли от пота, то ли от масла. С ним рядом стоял мужчина, европеец, одетый в латексный костюм с дырой в промежности, явно демонстрирующей эрекцию. В руке европейца была электрическая дубинка, которой он осыпал парнишку ударами по спине, по ягодицам, по бедрам. От каждого удара тот вжимался в столб, при этом еще сильнее оттопыривая зад, — напряженный и возбуждающий, и что-то бормотал, жалобно всхлипывая, может быть, просил пощады, может быть, умолял продолжать.

Винсент замер на месте, закрыв глаза и непроизвольно прижав руку к горлу, захлебываясь от отвращения, ужаса и расползающейся откуда-то изнутри ядовитой гнилой сладости.

— Кого выбираешь? – услышал он голос Шона. — Девочку или мальчика? Кто это будет на сей раз, тебе решать.

Винсент посмотрел на него совершенно безумным взглядом.

Шон усмехнулся.

— Ладно, пойдем.

Почти за руку он вывел его обратно в бар, где играла тихая музыка и обжимались парочки. Винсент упал за свободный столик, переводя дыхание. Здесь было почти обыденно. Особенно если не смотреть по сторонам.

Подошла официантка. Шон сделал заказ на тайском. Девушка улыбнулась и что-то проговорила, кинув быстрый взгляд на его спутника. Шон кивнул.

Винсент был слишком ошеломлен, чтобы думать об этом.

— Выпивка тут в основном дрянная. Я заказал ром, – сказал Шон, когда официантка ушла. — Ром неплох, хотя и не высший сорт.

Он вытряхнул из пачки пару сигарет и одну из них протянул Винсенту. Тот смотрел на него, с удивлением замечая напряженно звенящий голос, нервно подрагивающие пальцы и лихорадочный блеск в глазах. То, что все это не было устроено для него одного, одновременно и успокаивало и будоражило.

Вспыхнул огонек зажигалки, Винсент потянулся к нему и жадно затянулся. Сразу стало легче, — дышать, думать, воспринимать окружающее, в груди будто разжался крепко сжатый кулак.

— Хорошо говоришь на тайском? – спросил он, откидываясь на диване и с наслаждением выпуская в потолок струйку дыма.

— Средне. Достаточно хорошо, чтобы они меня понимали. Недостаточно хорошо, чтобы удивить их, — Шон следил жадным взглядом за девушками на танцполе, будто мысленно оценивая. — Я обошел много таких заведений, в конце концов, остановился на этом. И теперь прихожу сюда почти каждый раз. Всегда есть из чего выбрать. И здесь никаким фантазиям не удивляются. Только бабки плати.

Официантка принесла выпивку: ром с кусочками льда в запотевших стаканах.

— Таиланд не бедная страна. Почему они делают это со своими детьми?

— Это не дети. И кстати… — Шон внимательнее огляделся по сторонам. — Я здесь вообще не вижу таек. Кхмерки, бирманки, вон те, кажется, из Лаоса.

— Как ты их различаешь?

— Это не сложно. Попасть сюда для них большая удача. Можно неплохо заработать. Так что кончай рефлексировать и определяйся. Долго сидеть здесь и пялиться по сторонам не очень прилично. Скажи мне, чего ты хочешь? Что тебя возбуждает? Поменьше думай, постарайся просто… почувствовать.

Винсент молчал несколько секунд, потом глотнул ром и улыбнулся.

— Меня не возбуждают азиаты.

Шон фыркнул.

— С европейцами здесь сложно. Им неоткуда взяться в бирманских деревнях.

— А тебе все равно?

— Мне все равно. Ничто внешнее не имеет значения, — национальность, цвет глаз, телосложение, пол, возраст. Имеет значение только то, что внутри.

Винсент несколько мгновений задумчиво смотрел на него.

— Как можно это понять с первого взгляда?

— Невозможно. Ты просто берешь кого-то наугад. И надеешься.

— Надеешься на что?

— На любопытство. На открытость новым ощущениям. И… искренность.

— Ну, хорошо.

Винсент допил ром одним глотком, как лекарство, не чувствуя вкуса и поставил стакан на стол.

— Берем вон ту, что болтается у шеста. Справа.

Шон проследил за его взглядом. На танцполе лениво, действительно скорее болталась, нежели танцевала, девушка. Худенькая, длинноногая, наверное, единственная из всех здесь с короткой стрижкой каре. Миленькое личико, совершенно отсутствующий взгляд. Видимо, уверенная, что сейчас никто не обращает на нее внимания и ловить нечего, она витала мыслями где-то далеко.

Появление рядом мужчин, явилось для нее неожиданностью. Девушка вздрогнула, потом улыбнулась и, вложив пальчики в протянутую ей ладонь, спрыгнула с подиума.

Шон что-то сказал ей на тайском, и девушка рассмеялась, запрокинув голову, потом прильнула к нему, прижавшись щекой к плечу.

— Она совсем не понимает по-английски? – спросил Винсент.

— Несколько фраз, как большинство из них, – Шон посмотрел на него с преувеличенным удивлением. — Ты хочешь с ней пообщаться?

Винсент неопределенно пожал плечами.

Они обогнули подиум, за которым находилась еще одна неприметная дверь, и сразу же за ней обнаружилась лестница вниз. Винсенту снова стало не по себе, Шон же явно чувствовал себя здесь как дома. Девушка тоже не выражала беспокойства. Винсент спускался за ними, думая о том, как завораживающе эротично эти двое смотрятся рядом. Хищная, жестокая сила и беззащитная хрупкость. Можно бесконечно смотреть на обманчиво нежную руку, лежащую на тонкой талии.

Он готов был увидеть разное… Но не то, что увидел. Небольшая комнатка с бетонным полом и такими же стенами была аккуратно застелена толстым целлофаном. На потолке – люминесцентные лампы. Никакой мебели, только мягкое широкое кожаное кресло с подлокотниками. И совершенно чужеродно смотрящийся здесь дорогой белоснежный кондиционер, тихо жужжащий и поддерживающий ровную, комфортную температуру. Это какая-то камера пыток, а не альков для наслаждений.

Усадив девушку на кресло, Шон обернулся к Винсенту.

— Есть три варианта. Ты делаешь с ней, что хочешь. Я делаю с ней то, что ты хочешь. Ты делаешь с ней то, что хочу я.

Девушка сидела, откинувшись на спинку кресла, смотрела на Винсента, вопросительно улыбаясь, будто понимала, о чем они говорят. Винсент чувствовал взгляд Шона, но сейчас у него не было сил смотреть на него, поэтому он смотрел на маленькую тайку, или кто там она… не важно, судорожно думая, что выбрать. Хотя, в общем-то, никакого выбора не было.

Не думай. Просто… Чего бы ты хотел?

— Третье.

Только теперь он отважился взглянуть на Шона, и ледяное пламя прокатилось от живота к голове. Шон смотрел на него с удовольствием и улыбался.

— Раздень ее.

Винсент опустился перед девушкой на колени, провел ладонями по ее ногам, от колен по бедрам. Такая теплая и мягкая кожа… Интересно, она чувствует, как дрожат его пальцы? Ей страшно?

Сердце билось быстро и тяжело, и думать ясно не было никакой возможности.

Мы с тобой не знаем, что сейчас будет, но мы готовы это принять. Правда?

Не думай. Просто. Чувствуй.

Он просунул ладони девушке за спину и, слегка приподняв ее, стянул трусики. Потом снял лифчик. Отбросил крохотные тряпочки в дальний угол.

— Дальше я сам, – Шон отодвинул его, в руках у него была веревка. Скорее всего, обычная веревка для шибари из секс-шопа.

— Нужно связать ее правильно, ты так не сможешь.

Пока он связывал ее, девушка становилась все более напряженной, хотя и пыталась скрывать это за улыбкой. Она что-то спросила, и Шон ответил ей, как-то хищно улыбнувшись. Еще один испуганный вопрос. И новая фраза Шона, тихая, успокаивающая. Веревка аккуратно ложилась на хрупкое тело, затягивалась туго, так туго, что вздувалась кожа. Это должно быть больно… Это должно нарушить кровообращение…

Винсент еще вчера заметил царапины у Шона на предплечьях и подумал, что он мог порезать руки о камни или кораллы, — у дайверов такие травмы не редкость. Но сейчас его вдруг ударила мысль: это могут быть следы от ногтей. Кто-то отчаянно сопротивлялся, пытаясь вырваться из этих рук? Нет... Такого не может быть, даже в заведениях подобного рода. Или... может?

Закончив, Шон достал из кармана бумажный пакетик с белым порошком и втер немного девушке в десну. Она судорожно вздохнула и постепенно обмякла, опустив голову. Когда она подняла ее, у нее было уже совсем другое выражение лица, никакого испуга и настороженности, губы раскрылись в сладком вздохе и за широким зрачком совсем не было видно радужки.

Шон обернулся к Винсенту и протянул ему пакетик.

— Хочешь?

Тот только отрицательно мотнул головой, во рту пересохло, и он был не уверен, что может сейчас владеть голосом.

Шон достал нож, армейский нож с широким очень остро отточенным лезвием, и протянул его Винсенту рукояткой вперед.

При виде ножа девушка дернулась и сдавленно застонала.

Винсент взял оружие. Нож показался ему слишком тяжелым, гораздо тяжелее, чем мог быть на самом деле, и ощутимо оттягивал руку. Шон смотрел на него, и его взгляд был таким же темным, как у азиатки, хотя он и не прикасался к наркотику. Темным, тяжелым, каким-то нечеловеческим…

— Ты должен сделать разрез там, где я покажу. Первый мы сделаем вместе, чтобы ты понял, как надо. Какая должна быть глубина и длина. Дальше – будешь сам. Иди сюда.

Вот это было по-настоящему захватывающе — не нож, не бедная маленькая азиатка. Шон... Бездна в его расширенных зрачках, царапающий звук внезапно севшего голоса, все более нарастающее ощущение опасности.

Винсент шагнул к нему.

— Разденься, — услышал он. — Вы должны быть на равных.

Винсент положил нож девушке на колени. Потому что это было красиво, это было прекрасно, как самое восхитительное произведение искусства. Это было возбуждающе и тошнотворно притягательно, как самая отвратительно провокационная сцена из порнофильма. И все — по-настоящему, здесь и сейчас и происходит с ним. Винсент наслаждался сознанием этого все время, пока раздевался, неспешно, стараясь продлить сладкое мгновение предвкушения того, что сейчас будет. Одежду совершенно некуда было положить, ну и ладно. Футболка полетела в угол. Вслед за ней полетели кроссовки, потом разом трусы и джинсы, пряжка ремня тихо звякнула, ударившись о стену. Винсент смотрел на девушку, зная, что Шон смотрит на него. Бетонный пол под целлофаном холодил ноги и по спине побежали мурашки. А лицо горело. Хотелось прижаться лбом к полу, остудить горящую голову, умерить биение пульса в висках. Но нельзя было этого делать, нельзя было останавливаться, только не сейчас…

Винсент развернулся и с вызовом посмотрел на Шона.

Тот кивнул ему.

— Отлично. Теперь бери нож.

Колени дрожали, руки дрожали, сейчас, когда Винсент был полностью обнажен, это казалось ему особенно заметным. Но он принял правила игры, и он должен… Пока он решался, Шон сам взял нож, вложил Винсенту в руку и повернул его лицом к девушке. Молниеносным движением он заклеил ей рот бумажным скотчем.

Оставаясь у Винсента за спиной, Шон сжал свои пальцы поверх его на рукоятке ножа. Другой рукой он надавил Винсенту на плечи, заставляя опуститься на колени и сам опустился вместе с ним.

— С чего начнем? — спросил он шепотом, почти касаясь губами его уха. — Запястья? Локтевые сгибы?

У Винсента кружилась голова. Он чувствовал себя пьяным и не знал, от чего больше, — от того, что ему предстояло сделать или от горячего дыхания у своей шеи.

— Слишком быстро мы летим с тобой вниз, в кроличью нору безумия, Шон, — пробормотал он, — слишком быстро для меня. Я как гребаная Алиса. А ты, — он нервно усмехнулся, — безумный Шляпник.

Он хотел обернуться, но Шон не позволил ему.

— Тшшш… Не думай, — услышал он шепот на ухо. — Просто отдавайся ощущениям. Своим желаниям. Смотри на нее. Локти или запястья?

— Локти.

Шон повел его руку с ножом к локтевому сгибу левой руки девушки. Он связал ее так, чтобы все важные места — те, где проходят вены, — были открыты и доступны. Лезвие коснулось голубой жилки, мягко, почти невесомо сделало надрез, который тотчас заполнился кровью. Девушка замычала сквозь кляп, но не смогла даже дернуться, слишком хорошо была связана. Кровь тонкой струйкой потекла по ее коже, густая и яркая. Споткнулась об узел веревки, испачкала его красным. Закапала на черную обивку кресла.

— Правую руку сам? Или тебе помочь?

— Помочь, — одними губами прошептал Винсент. — Могу не рассчитать силу.

— Хорошо. Давай.

Пальцы Шона снова сжались поверх пальцев Винсента. И снова аккуратный и ровный надрез. И струйка крови, почти симметричная предыдущей.

— Что дальше? Запястья? Виски? Ключицы?

Винсент судорожно, рвано выдохнул. Во рту совсем пересохло. Вот бы глоток воды. Или рома. Лучше рома.

Шон провел кончиком ногтя там, где можно было сделать новые надрезы.

— Ключицы, — проговорил Винсент. — Я попробую сам.

Шон немного отстранился.

Стараясь, чтобы рука не дрожала, Винсент коснулся лезвием кожи, чуть нажал и с удивлением обнаружил, что умудрился только слегка поцарапать ее.

Вот дьявол, я не смогу!

Еще один судорожный вздох, еще одно движение.

Завороженным взглядом Винсент проводил струйку крови, сползающую по груди девушки, потом посмотрел на ее лицо. Девушка не пыталась кричать, не делала попыток дергаться в своих путах, только тяжело и неровно дышала, откинувшись в кресле и закрыв глаза. Ее виски были мокрыми от слез, и Винсент представил, как слезы могли бы смешаться с кровью.

— Хорошо, — сказал ему Шон. — Продолжай, ты все делаешь правильно…

Винсент чуть заметно вздрогнул, словно вспоминая, что он не один в комнате.

Надрез над второй ключицей получился ровным и правильным. Не слишком глубокий и не царапина, края кожи разошлись под давлением крови, и еще одна струйка побежала по судорожно вздымающейся груди.

Что она чувствует, эта маленькая азиатка? Ей больно? Может быть, она думает, что умирает? А может быть, ее кожа горит в предвкушении следующего пореза? Может быть, — все сразу?

Винсент облизал пересохшие губы, подумав, что девушка вся уже залита кровью, ее так много, что веревки пропитались и на сидении кресла изрядная лужа.

Шон поднялся с колен плавным кошачьим движением и встал у девушки за спиной, убирая волосы с ее висков и проводя по ним подушечками пальцев, стирая слезы.

— Теперь здесь.

Винсент смотрел на него, надеясь почерпнуть силы в его взгляде. Собственных сил едва хватило, чтобы подняться на ноги.

— Я могу промахнуться.

— Давай снова вместе, — Шон встал с ним рядом.

Они быстро сделали надрезы, один за другим, с обеих сторон, кровь потекла у девушки по щекам, закапала с подбородка. Зрелище было по-настоящему жутким. Кровавые слезы, это как-то уж слишком… К тому же, у маленькой азиатки был какой-то полуобморочный вид, блуждающий взгляд, совершенно затуманенный. И она дрожала, словно от озноба.

— Ей плохо? – спросил Винсент.

— Не думаю. Она под кайфом. Кокаин, адреналин, эндорфины, убойная смесь. Хочешь попробовать?

— В смысле?

— Кровь.

Шон встал рядом с девушкой на колени, словно вампир, выбирая рану. Кровь уже начала сворачиваться, текла медленно и неохотно, и, выбрав один из локтевых сгибов, Шон сделал еще один надрез поверх старого, прижимаясь к нему лицом. Края раны разошлись снова и, кажется, даже сильнее прежнего, кровь залила Шону подбородок и потекла на грудь, когда он отстранился.

— Что ты творишь?! — воскликнул Винсент.

Почти бессознательно он кинулся к девушке, чтобы закрыть рану рукой, но Шон остановил его.

— Не дергайся! – Шон посмотрел на него и усмехнулся. — Не бойся ты! Не истечет она кровью!

— Да? А что с ней будет? Добрая фея-крестная отнесет ее домой целой и невредимой?!

Чары стремительно рассеивались, страх и злость словно вдруг вырвались из вязкого тумана. От нервного напряжения Винсента начинало колотить и с этим ничего невозможно было сделать. До боли сжимая кулаки, он смотрел на Шона с ужасом и восторгом, как на какого-то демона. С залитой кровью грудью, с жестокой белозубой улыбкой на окровавленном лице тот был фантастически красив.

— Кровь свернется. От такой раны никто еще не умирал.

— Но их на ней шесть! И ты… чертов психопат!

— Ты собираешься вскрыть их все?

— Я — не собираюсь! Я делаю то, что хочешь ты!

С каким-то мстительным чувством Винсент опустился на колени по правую руку от девушки и приблизил лицо к разрезу на ее локте. С яростью взглянув на Шона, он прикоснулся губами к ране на коже. Кровь будто сама потекла ему в рот. Это было неожиданно, слишком резко и сильно до искр в глазах. Винсент отшатнулся, закашлявшись. Давясь скорее ужасом, чем кровью.

Не поднимаясь с колен, он провел тыльной стороной ладони по лицу, вытирая кровь и с вызовом глядя на Шона.

Тот поднялся с пола, аккуратно, чтобы не вымазать кровью, достал из кармана джинсов пачку сигарет и, раскурив одну, протянул Винсенту.

— Затянись, гребаная Алиса. И отвечай. Как тебе вкус? Крови. Не сигареты.

Винсент взял сигарету, но не стал наполнять рот дымом, прежде чем ответить на вопрос.

— Пугающий. Соленый. Свежий. Живой. Страшный.

Он затянулся и медленно выпустил дым, обдумывая продолжение фразы.

— Это кровь постороннего человека. Она, — Винсент кивнул на девушку, — кукла. Муляж. Шлюха. Как ты можешь покупаться на подмену, Шляпник?

Шон удивленно вскинул брови.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал. Вкус крови чужого человека не вызывает у меня ничего приятного. Ты спросил, как мне вкус? Вкус — никак. Эмоции — шокирующие.

— Чьей же крови ты хотел бы попробовать, чтобы почувствовать вкус?
Винсент смотрел на него.

— Я хочу почувствовать то же, что чувствует она.

Шон подошел к нему вплотную.

— Окей, – медленно проговорил он. — Но для начала нам надо убрать ее отсюда.

— Она лишняя, — выдохнул Винсент почти одновременно с ним.

Шон разрезал набухшие кровью веревки, и полубессознательная девушка сползла на пол. Лужу крови на кресле он вытер своей футболкой.

— Занимай ее место.

Винсент уселся на стул. Очень прямо, высоко подняв подбородок.

— Будешь меня связывать? А смысл?

— Чтобы ничего не отвлекало.

— Как скажешь.

Шон связывал его так же быстро и ловко, как до этого девушку. Ощущения были действительно интересные. Лишенное подвижности и оказавшееся полностью во власти другого человека, тело реагировало само: ужасом, паникой, выплеском адреналина. Сердце колотилось. Веревки мешали вздохнуть полной грудью, и, казалось, легким не хватало воздуха. Чтобы не начать орать и дергаться в попытке освободиться, потребовалось изрядное усилие воли.

Винсент был настолько занят всем этим, что пропустил момент, когда Шон сделал первый надрез над его ключицей. Это было слишком быстро и неожиданно. Свет вспыхнул перед глазами, Винсент вздрогнул, пораженный тем, что не мог даже вообразить, какой сильной и восхитительно яркой может быть такая крошечная боль. А ведь это была далеко не первая рана в его жизни. Так какая, казалось бы, разница?.. Он с силой втянул воздух сквозь сжатые зубы и посмотрел на стоящего перед ним на коленях мужчину.

Он выглядел иначе.

Все выглядело иначе.

Пронзительнее, четче, более живым, сияющим и интересным. Будто наполнилось новым содержанием, иным смыслом.

Кровь, обжигающе горячая, густо стекала по груди на живот и обнаженные гениталии, собиралась в кресле. Невозможно было просто сидеть и не пытаться остановить ее. Наверное, он бы и не смог, если бы не был надежно связан.

— Это... это круче чем оргазм, Шон, — пробормотал Винсент. — И спасибо, что связал меня…

Улыбнувшись, Шон сделал надрез над его другой ключицей.

— Я знаю, что это круче.

Винсент чуть расфокусированным взглядом следил за его передвижениями.

— Если у меня сейчас встает, это что, значит, я гребаный извращенец? — с гипертрофированным ужасом спросил он.

Ему было весело. Теперь почему-то совершенно не страшно, — а безумно весело. Как волной цунами его затопила эйфория.

— А сам-то как думаешь?..

Говоря это, Шон сделал еще один надрез, медленный, длинный, вдоль контура его легких. Потом нож скользнул ниже, к бедру, оставляя набухающую кровью полосу.

Закрыв глаза, Винсент отдавался ощущениям, мысленно следя за лезвием ножа, предугадывая следующее движение, предвкушая.

Шон стянул штаны вместе с нижним бельем и кинул все это в ту же кучу, где валялась одежда Винсента.

— У меня тоже стоит. Если тебе от сознания этого будет легче.

— Будет.

Винсенту хотелось смотреть на него. На самом деле, ему хотелось всего сразу, — быть внутри себя и где-то вовне. Оценивать снаружи и изнутри. Видеть, осязать, все впитать и ничего не упустить. Чего-то одного ему было мало. Но картинка прыгала перед глазами, и почему-то все затягивала багровая пелена.

Шон опустился на колени и провел языком вдоль раны на его бедре.

Винсент напрягся всем телом, чтобы сдержать стон боли и удовольствия, непонятно, чего больше.

— Как тебе вкус? — откуда взялись силы для деланного равнодушия, он не понимал сам.

— Сладко. Много секса, мало страха. Попробуй сам.

Шон поднялся с колен и поцеловал его окровавленными губами.

— Сладко, – улыбнулся Винсент. — И жестко. И… Шон, ты охуенно целуешься.
Шон чуть отстранился от него и посмотрел в глаза.

— Я знаю, ты хочешь еще, но пора заканчивать.

Винсент смотрел на него обожающим, сияющим взглядом.

— Полагаюсь на тебя. Скажешь, что пора всплывать — будем всплывать.

— Пора всплывать, — проговорил Шон с сожалением.

3.

В стороне от шумных общественных пляжей у Шона был дом, где он останавливался каждый раз, прилетая в Таиланд. Закрытое от шоссе высоким забором, с табличкой на воротах, извещающей, что здесь не стоит искать комнаты в наем и окруженное почти непроходимым банановым лесом, маленькое поместье было неприметно и мало доступно. Никакого видимого выхода к морю у него тоже не было, только короткий почти заросший причал, где Шон изредка парковал катер, когда по каким-то причинам не хотел оставлять его на пирсе в городе.

Остаток ночи Шон просидел на причале, опустив ноги в воду, курил и смотрел в темноту, а потом, как над заливом занимается рассвет. Уснуть он все равно не смог бы. В голове было пусто до звона, – ни одной мысли. И Шон даже не пытался думать, анализировать, разбираться в том, что произошло минувшей ночью. Ему было просто хорошо и спокойно, как бывало после встречи с Девочкой-тьмой. Но на сей раз ничего такого не было. Вообще все было совсем не так как раньше. Из-за этого он чувствовал себя предателем. Она все знала. Она грустила. Никогда она не смогла бы осудить его, но свою печаль скрыть не умела.

Я же был у тебя совсем недавно, нельзя быть такой жадной.

Отдай его мне…

Нет, его не могу. Он не то, разве ты не видишь?

Он что-то особенное?

Может быть.

Сунув окурок в баночку из-под пива, Шон разделся и нырнул в море. На какое-то мгновение чуть прохладная вода показалась ему ледяной, выбив дух и изгнав из головы хрупкий образ его призрачной возлюбленной. Сейчас не время думать о ней, сейчас она ему не нужна.

Шон плавал около получаса, пока не почувствовал, что вернулся в реальный мир. Сладкий запах болотных цветов, влажное дыхание джунглей, нежные объятия смерти, — все растворилось в прозрачной воде, в тепле поднимающегося над горизонтом солнца, в тихой радости от столь удивительно прошедшей ночи и предвкушении того, что что-то начинается.

Винсент просыпался, как будто выныривал из омута, тяжело и долго. И, открыв глаза, не сразу понял, где находится. Остаток ночи прошел для него словно в тумане. Он чувствовал себя невероятно слабым, ему было плохо, мутило, и на ногах он держался очень нетвердо. А потом, видимо, он и вовсе отключился. Потому что не помнил вообще ничего о том, как покинул подвал притона на Бангла-роуд. И как оказался в комнате со светлыми стенами, на мягкой кровати.

Давно рассвело. В открытое окно, колыша невесомую занавеску, врывался легкий ветерок, еще прохладный. Пахло морем и еще почему-то влажной землей и какими-то сладкими цветами.

Шевелиться не хотелось, и все же Винсент провел рукой по груди, нащупывая повязки, ему нужно было почувствовать себя живым, а мир вокруг реальным. Ему нужно было убедиться, что все было на самом деле, а не привиделось во сне. Сработало не очень хорошо, ощущение реальности не возвращалось, окружающий мир покачивался, будто на волнах и не обретал четкости форм, но повязки на груди были вполне настоящими, и, хотя порезы под ними почти не болели, Винсент знал, что они есть.

Он улыбнулся и закрыл глаза, вызывая в воспоминаниях события прошедшей ночи. Отчасти Винсент все еще оставался там, и все ощущения были живыми и яркими, от них что-то сладко сжималось в груди, жаркой волной накатывала эйфория. Очень не хотелось терять это.

Винсент почти уже начал засыпать снова, когда вошел Шон. Он сел на край его кровати, отогнул одеяло и взглянул на повязки.

— Как спалось? – спросил он, видя, что парень открыл глаза.

— Отлично!

Винсент хотел бы воскликнуть это бодро, но голос прозвучал хрипло и как-то жалобно.

— Есть хочешь?

— Нет.

— А надо. Сейчас Пхонпан принесет тебе завтрак. Нужно постараться и все съесть.

— Слушаюсь, сэр. Кто такая Пхонпан?

— Девушка, которая присматривает за домом, когда меня нет. И, когда я есть, – тоже присматривает.

Шон осторожно отклеил пластырь и взглянул под повязку. Он не сомневался, что с порезами все в порядке, они затянутся быстро и оставят после себя лишь тонкие едва заметные шрамы, уж что б другое, а обрабатывать раны он умел. Но это было еще одним маленьким удовольствием, — коснуться припухшей, еще немного воспаленной горячей кожи.

Винсент вздрогнул, закрывая глаза. Прикосновение прохладных пальцев было немного болезненным и одновременно приятным, по спине побежали мурашки.

— Ну, как? – спросил он, открывая глаза.

— Нормально.

И то, как они посмотрели друг на друга, улыбаясь, было моментом удивительным и странным, – как бывает, когда понимаешь, что чувствуешь с другим человеком одинаково.

Девушка, одетая в футболку и длинную узкую юбку, принесла завтрак. На раскладном столике – кофейник и чашки, тосты, ветчина, джем и фрукты.

Шон что-то сказал ей, девушка поклонилась, сложив руки лодочкой у груди, и ушла.

— Сойдет? – спросил Шон, подкатывая столик к кровати.

— Вполне. Кофе – это и правда то, что нужно. Даже аппетит появился, — Винсент сел и осторожно потянулся. — Только я не инвалид, чтобы есть в постели.

— Аккуратней, если хочешь, чтобы порезы быстрее затянулись.

Винсент уселся на край кровати, намазал хлеб маслом и налил кофе.

— Какие у нас планы на сегодня?

— Ну, море и пляж пока не для тебя.

У Шона тоже начал пробуждаться аппетит и, положив на хлеб ветчину, он откусил сразу половину.

— Море и пляж – это скучно, — заявил Винсент.

Шон налил себе кофе и некоторое время молчал, занятый едой.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал он, наконец. — Я сам этого хочу. Но не сейчас.

— Я потерял много крови?

— Нет.

Винсент изобразил непонимание, вопросительно выгнув бровь, но расспрашивать не стал.

— Тогда придумаем что-нибудь другое. Покажи мне места, которые любишь… — он усмехнулся. — Какие-нибудь еще, кроме тех, где мы были ночью.

— На Пхукете ничего интересного нет.

— Ты купил здесь дом… Неужели только с одной целью?

— Дайвинг. Теплое море. В любое время года – одинаково теплое. Отсюда легко путешествовать по ЮВА, по местам, гораздо интереснее Пхукета.

— Сингапур?

— В том числе. Но я предпочитаю Камбоджу.

— Камбоджу? – удивился Винсент. — И что там?

— По большому счету, там тоже ничего нет, кроме, разве что, храмов Ангкор. Но везде сейчас очень много туристов и все уже не так, как раньше. Это сложно объяснить, Винс… Было время, я объехал множество стран, был в самых диких и странных местах. В Камбодже я нашел то, что искал. Я человек запада, родившийся в выросший среди стекла и бетона и очень долго считавший, что именно там мое место, внезапно нашел его в Азии. В джунглях Камбоджи.

Винсент смотрел на него задумчиво.

— Жаль, отпуск кончается. Иначе мы слетали бы в Камбоджу.

— Когда-нибудь я свожу тебя в Камбоджу. Может быть, ты почувствуешь… и увидишь там то же, что и я.

— Мне уже интересно. Никогда не знаешь, где и что найдешь. Может быть, я сделаю еще несколько интересных и неожиданных открытий о самом себе.

— И будешь думать, как с этим жить? – усмехнулся Шон.

Винсент откинулся на кровати, мечтательно глядя в потолок.

— Прекрасно жить! Здорово и потрясающе! И думать о том, как повторить, усовершенствовать и приумножить!..

Он повернул голову, с улыбкой глядя на Шона.

— А сейчас хотелось бы найти туалет.

— Идем, покажу.

Винсент очень критично осмотрел свою одежду, но так как другой у него все равно не было, надел то, что было. В крови она не была испачкана, уже хорошо.

Отправившись на экскурсию по дому, он с удивлением обнаружил, что тот довольно маленький. Кроме спальни – просторная гостиная с выходом на веранду и во дворик, уборная, ванная, кухня с подсобкой и все. Минимум вещей и мебели. Будто это апартаменты для сдачи внаем. Только садик во дворе выглядел обжитым и уютным, через раскрытую дверь веранды было видно, как там возится Пхонпан.

— Она не живет здесь?

— Обычно нет, — ответил Шон. — Она живет в деревне в паре километров отсюда, там у нее семья, куча братьев и сестер, она старшая и фактически кормит всю ораву. Иногда она ночует на веранде, когда не хочет возвращаться домой. Здесь можно выспаться в тишине. А домашним говорит, что у меня гости и нужно помочь. На самом деле гостей здесь не бывает. Обычно.

Винсент обернулся к нему, посмотрел удивленно.

— Хочешь, чтобы я вернулся в гостиницу?

— Нет, я не к тому. Ты спросил, чем еще мы можем заняться, и мне в голову пришла одна мысль. Сколько еще дней отпуска у тебя осталось?

Винсент задумался на мгновение.

— Четыре вместе с этим. Самолет в субботу, — он смотрел на Шона с веселым любопытством. — Что ты придумал?

— Это бред и идиотизм.

Винсент рассмеялся.

— Отлично!

Шон застыл посреди гостиной, что-то подсчитывая.

— Пойдем, я расскажу тебе, а потом ты скажешь, отлично или нет.

Они вышли в садик и отправились к причалу. Небо затянуло тучами, и было не особенно жарко, к тому же с моря дул ветерок. Можно было просто сесть на деревянный настил, без опасения обгореть.

Винсент снял кроссовки и уселся, опустив ноги в воду. Несмотря на браваду, двигался он сковано, повязки мешали, да и порезы, наверняка, болели. Шон уселся с ним рядом так, чтобы тот смог опираться на его плечо. Винсент этим с удовольствием воспользовался.
— С чего бы начать… Допустим так: где-то далеко-далеко к югу отсюда, в лесу, почти на самой границе с Малайзией, находится лагерь китайских партизан коммунистов.

Винсент рассмеялся.

— Звучит странновато, — согласился Шон, вытряхивая из пачки сигареты и протягивая одну Винсенту. — На самом деле, китайцы эти были подданными Малайзии, так что их существование в тех местах, в принципе, объяснимо. Поселились они там в годы Первой мировой и благополучно просидели аж до 1987 года, воюя с англичанами, потом с японцами, потом с тайцами, — короче со всеми, кто предпринимал какие-то попытки их выкурить. За это время они прорыли в джунглях многокилометровые туннели и построили целый подземный город. Несколько поколений партизан рождалось, вырастало, сражалось и умирало, почти не выходя из-под земли.

— Поразительно.

— Не то слово. Лагерь был практически неприступен, его бомбили, его то ли собирались, то ли в самом деле пытались уничтожить с помощью химического оружия. В 70-е это вообще практиковалось лихо и бездумно. Ничего не получалось. База прекратила свое существование, только когда партизаны сами решили сдаться. Они заключили перемирие с властями Таиланда и покинули свои убежища. Никто их не преследовал. Теперь на этом месте музей. В некоторые тоннели пускают туристов. А большинство – закрыто до лучших времен, потому что неизвестно, в какой момент могут понадобиться укрытия, способные выдержать химическую атаку и прицельную бомбардировку.

— Не могу поверить, что кто-то сейчас решился бы использовать химическое оружие. После всего, что было во Вьетнаме.

— Во Вьетнаме партизанские тоннели тоже не спешат закапывать или показывать туристам. Большая часть их засекречена и законсервирована. Повториться может все, что угодно. Но я сейчас не об этом… Когда я впервые попал в этот лагерь, про него еще толком никто не знал, музей уже был, но туристов шаталось не много. Туда не очень легко попасть, и пакетников туда не возят. Я свел знакомство с местными охранниками, – это, кстати, по большей части бывшие партизаны, — и, после дружеских посиделок с вискарем, они охотно устроили мне индивидуальные экскурсии в неурочное время, в том числе, и по тем помещениям, которые от туристов закрыты. С гордостью и восхищением мне показали и парочку бункеров, подготовленных на случай химической атаки. То есть, способных закрываться практически герметично.

Винсент обернулся и посмотрел на него удивленно.

— Становится жутковато.

— И вот, пока я там бродил, вспомнил прочитанное в одной книге, — задумчиво продолжил Шон. — Будто при отсутствии кислорода человеческая кровь теряет красный цвет. Становится черной.

— Ах, ты черт…

— Интересно было бы проверить, как думаешь?

— Лишить кровь кислорода это верная смерть, — пробормотал Винсент.

— Не верная. Но на грани. И как понять, где эта грань, — я не знаю. Нужна постепенная асфиксия. Не обычное удушение, а все равно как если ты находишься в подводной лодке, где постепенно кончается кислород, и медленно погружаешься во тьму, приближаясь к смерти. Шаг за шагом, пока не почувствуешь ее присутствие совсем близко.

Винсент шумно выдохнул.

— И как ты собираешься это устроить? Когда ты лишаешь другого человека кислорода, как ты поймешь, в какой момент нужно остановиться? Будешь постоянно проверять пульс? А если не успеешь? А если сам потеряешь сознание?

— Это и есть самое интересное, последний миг между жизнью и смертью. Понять, когда надо остановиться. Чтобы не раньше и не позже. А достичь этого можно только опытным путем, больше никак... Проверять пульс, обвешиваться датчиками — это неинтересно, Винс. Интересно смотреть в глаза. Видеть, как они гаснут. Чувствовать, как приближается смерть. И сбежать в самый последний миг. Ну или не сбегать. Позволить смерти забрать тебя и умереть самому.

— Херня. Мы это уже проходили. Я доверял тебе свою жизнь. Уже дважды. Я уверен, что ты не убьешь меня. И еще более уверен в том, что и сам ты умирать не собираешься. Так что, в сущности, решать ты ничего не будешь.

— Почему это ты в этом уверен? – Шон посмотрел на него иронично. — Я не уверен, а ты – уверен?

— Уверен.

— Пойми, все решается именно в тот последний момент. Может, потом я пожалел бы. Но это уже не будет иметь значения. Расчет ломает кайф. Суть в том, что никто ничего не знает. Ни я. Ни ты. Но мы все равно это делаем.

— Ты хочешь узнать, потемнеет ли кровь или устроить мне дурацкое испытание?

— Не тебе. Нам обоим… И то и другое. Я, как и ты, пойду на это вслепую. В этом случае я не знаю, когда нужно остановиться. Я никогда этого не делал. И… я вообще тебя не уговариваю. Я и начал с того, что это бред и идиотизм.

— Бред и идиотизм, — Винсент поднялся, слегка поморщившись, когда натянулись повязки на ранах. — Знаешь, это звучит совершенно дико и гораздо безумнее, чем все остальное, что мы делали.

Шон смотрел на него, а Винсент смотрел на море, задумчиво покусывая ноготь.

— Нужно все продумать. Когда ты идешь на «глубокий воздух», ты ведь просчитываешь каждую мелочь. Поцеловать смерть и вернуться, Шон. В этом кайф, а не в том, чтобы умереть. Иначе можно просто залезть в горячую ванную, вскрыть вены и ждать. Суицидальных намерений у меня, знаешь ли, нет.

— Ты хочешь сказать, что согласен? – осторожно спросил его Шон.

— Пока нет, — Винсент посмотрел на него и улыбнулся. — Но у тебя еще есть шанс меня убедить.

— Ну, ладно, пойдем.

Шон поднялся и поманил его за собой в дом.

Из скрытого в стене шкафа, забитого разным непонятным хламом, он извлек прибор, похожий на большие наручные часы, и протянул его Винсенту.

— Это – анализатор состава атмосферы. Он настроен так, чтобы показывать количество кислорода в воздухе. Двадцать один процент это норма. На пятнадцати процентах начинается кислородное голодание, будет уже очень плохо. Но нужно дождаться, когда прибор покажет десять процентов. Это критический порог. Потеря сознания и очень скоро смерть.

Следующим он вытащил прибор, похожий на респиратор с прикрученным снизу фильтром.

— А это регенератор кислорода, военная разработка. Очень крутая штука. Стоит выдернуть вот эту перепонку, и он начнет всасывать углекислый газ, превращая его в кислород. Можно дышать как через кислородный баллон. Инструкция уверяет, что его хватает часа на два.

— Ты готовился, — удивленно проговорил Винсент, с сомнением рассматривая респиратор. — Все это ведь не просто так валялось у тебя в шкафу. Готовился всерьез и все просчитал без всякой романтической поебени. Ты что, правда верил, что когда-нибудь найдется придурок, который полезет с тобой в эту авантюру?

— Сами по себе эти предметы ничего не значат. Ты удивишься, узнав, что еще валяется в этом шкафу. Что, может быть, не будет использовано никогда.

— Ладно… Это все неважно.

— Неважно. Важно то, что у нас есть план. Простой и незамысловатый. И с датчиками, как ты хочешь. Мы запираем комнату. Дожидаемся, пока уровень кислорода опустится до пятнадцати процентов. После чего я надеваю маску и жду, пока кислород не упадет до десяти процентов. Таким образом, остаюсь в сознании и контролирую процесс. В последний момент… — Шон провел кончиком пальца по руке Винсента от локтя к запястью. — И все… На этом эксперимент заканчивается.

Винсент попытался представить себе, каково это, медленно и мучительно задыхаться. Столько было разного на эту тему, – русская подводная лодка, которую так и не смогли отыскать вовремя, чтобы успеть кого-то спасти, запертые под землей шахтеры, люди под завалами после землетрясений. В этом не было ничего волнующего, ничего увлекательного и возбуждающего. Только жуткий, запредельный ужас. И паника, с которой он наверняка не сможет справиться. Или сможет? Стоит ли испытывать себя таким образом? Интересно ли узнать, что чувствовали все эти люди?..

Все равно все будет не так, потому что в его положении нет безнадежности. С ним рядом будет человек, который в последний момент его вытащит. Вот именно это и доставляет такое ошеломительное и головокружительное удовольствие, – снова отдать ему возможность распоряжаться своей жизнью и смертью. И увидеть нож в его руке. Нож, предназначенный для тебя…

— Хорошо, я согласен, — выдохнул Винсент, поднимая взгляд. — В любом случае, эти четыре дня требуется чем-то занять. Только мне нужно забрать свои вещи из гостиницы. А еще принять душ.

— Вещи заберем. А принимать душ рано.

— Я понимаю, что ты вымыл меня как заботливая медсестра, но…

— Не сегодня, Винс. Честно – нельзя. Завтра можно будет, но не сегодня. И если мы выедем прямо сейчас, к полуночи будем на месте. Самое то, что надо.

— Это что же, одиннадцать часов в пути?..

— Примерно.

— Через весь Таиланд?

— Всего лишь чуть дальше на юг, мы достаточно близко. Просто долго выезжать с Пхукета.

— Это интересно? Ехать через Таиланд?

— Да охренеть, как интересно.

— Что – нет?

— Ты никогда не ездил по ЮВА? Значит, будет интересно.

4.

Не сказать, чтобы это, в самом деле, было очень увлекательно. Пейзаж выглядел однообразно: леса, поля, жалкие деревушки на сваях и какие-то сомнительные постройки хозяйственного назначения. Школьники в белых рубашках месили грязь обочины велосипедами. Их обгоняли мотобайки и телеги, запряженные в мотобайки, иногда — обшарпанные грузовики. Но Винсенту было интересно, несколько раз он даже просил остановить машину, чтобы снять на айфон пасторальные картины, – крестьян, работающих на рисовом поле, пасущихся среди живописных развалин храма коров, жалкую лачугу у неимоверно загаженного ручья с огромной спутниковой тарелкой на крыше и припаркованным рядом «Мерседесом».

Чем дальше они уезжали к границе с Малайзией, тем скучнее становился пейзаж. Потом и вовсе стемнело. В какой-то момент Винсент благородно предложил сменить Шона за рулем, но тот велел ему лучше поспать. Тем более, что иностранные права в Таиланде недействительны. Винсент радостно воспользовался предложением.

Шон разбудил его в Садао, шумном маленьком городке неподалеку от границы с Малайзией, где они поужинали в ресторанчике, предлагавшем вполне сносную европейскую кухню.

Потом еще тридцать с небольшим километров по горной дороге, и они прибыли на место. Рядом с табличкой, возвещающей о том, что здесь находится вход на территорию музея, оказалась небольшая парковка, сейчас совершенно пустая, но, судя по свеже перемешанной грязи, совсем недавно использовавшаяся.

О том, чтобы уберечь кроссовки не было и речи, и Винсент решил просто забить, – выпрыгнул в грязь. Шон вытащил из багажника объемистый рюкзак и сразу вручил Винсенту фонарик, стоило выключить фары и вокруг воцарилась кромешная тьма.

Дождь прошел совсем недавно и было даже как-то прохладно, в тишине шуршали срывающиеся с листьев тяжелые капли, истошно орала какая-то птица и где-то совсем рядом квакали лягушки. В свете фонаря кружилась водяная пыль, а тьма в лесу казалась более темной, чем может быть просто отсутствие света, будто в ней что-то таилось и наблюдало.

Идти по размытой дороге было сложно. Винсент постоянно поскальзывался и пару раз едва не плюхнулся в грязь, удивляясь тому, как легко и свободно идет Шон. Казалось, что и фонарь ему не особо-то нужен.

Остановившись в очередной раз, чтобы дождаться отставшего товарища, Шон объявил:

— Здесь уже недалеко. Повернем, и должны будут появиться фонари. Рядом с музеем все освещено.

Фонари – это было сильно сказано, на самом деле, перед входом в музей висела всего лишь растяжка, на которой болтались несколько тусклых ламп. Но после непроглядной темноты леса этот свет казался теплым и уютным.

Из приоткрытой двери музея выбежал маленький щуплый старик, настроенный весьма недружелюбно. Он что-то закричал, интенсивно размахивая руками, что, должно быть, означало предложение убираться.

Шон ему ответил. Завязался короткий диалог. В итоге которого старик, видимо, узнал его, — это было, конечно, непросто, ведь все фаранги на одно лицо, — потому что, вдруг сменил свирепое выражение лица на радостную улыбку, рассмеялся, явив беззубый рот, и полез обниматься.

Винсент наблюдал за ними, стоя чуть в стороне.

Пока эти двое общались, в процессе чего из рюкзака Шона на колченогий столик у входа перекочевала пара бутылок водки, а в карман старика свернутые трубочкой долларовые купюры, Винсент прошел по музею, при свете фонарика разглядывая экспонаты. В основном это было оружие и фотографии из жизни партизан. Над входом красовались портреты коммунистических вождей. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин и Мао одобрительно и горделиво взирали с высоты на очередное детище своих грандиозных замыслов.

— Как тебе? – спросил Шон, подходя.

— Какая-то антиутопия. Не могу понять, почему люди проживали свою жизнь вот так, — Винсент кивнул на фотографию партизана, радостно демонстрирующего две отрубленные головы, — и их это вполне устраивало.

— Их особо никто не спрашивал. Почти всю вторую половину прошлого века Юго-Восточная Азия была полем боя между Штатами и СССР. Ну и потом, есть люди, для которых война это та самая стихия, в которой им комфортно. К такому, — Шон кивнул на отрубленные головы, — быстро привыкаешь. Нет прошлого, нет будущего, ты можешь погибнуть в любой момент, у тебя есть только сегодня и сейчас и задача, которую ты должен выполнить. Многое воспринимается проще…

Винсент взглянул на него иронично.

— Ну да, ты же военный. И остался бы таковым, если бы не пуля, да?

Несколько мгновений Шон молчал, потом усмехнулся и отвел взгляд.

— Случилось так, как случилось. Пойдем. Быт китайских партизан сейчас откроется тебе во всей своей глубине. А так же тесноте и духоте. Ты ведь не боишься замкнутых пространств, правда?

Винсент не ответил, чувствуя, как холодеет внутри.

Вход в подземелье начинался сразу за музеем, бетонные ступеньки с перилами, явно построенными для туристов, спускались довольно круто и глубоко. Несмотря на то, что музей не работал, и лестница, и коридоры освещались такими же лампами на растяжках, которые горели на улице, так что фонарик оказался без надобности, — быт китайских партизан можно было рассмотреть во всех его незамысловатых подробностях.

Некоторое время Шон и Винсент шли по туристическому маршруту, по хорошо утоптанному полу и довольно просторным помещениям, хотя из-за низкого потолка мало где можно было выпрямиться в полный рост, из-за чего быстро заболели спина и шея. Столовая, кухня, госпиталь, зал для заседаний с поникшими красными флагами и жутковатыми манекенами, одетыми в потрепанную военную форму, спальни, мастерские, склады, школа, — в жутком подземном городе действительно было все необходимое, чтобы существовать в нем десятилетиями. Слово «жить» сюда никак не подходило. Очень влажный, застоявшийся, спертый воздух мало годился для дыхания, и Винсент быстро вспотел. Непереносимостью замкнутых пространств он не страдал, но уже сейчас ему хотелось поскорее покинуть это место и выйти на поверхность: в джунгли, в ночь, почувствовать дуновение ветра, услышать лягушек. Но он шел все дальше и дальше вслед за Шоном.

Туристическая зона закончилась быстро: пол становился все более неровным и скользким, где-то попадались кучи неубранного грунта, валялся рабочий инвентарь, какая-то одежда. Едва заметными тенями по стенам и потолку сновали насекомые, Винсент очень надеялся, что никакая из этих тварей не упадет ему за шиворот.

Наконец, они вошли в коридор, чем-то похожий на тюремный, по правую сторону от него на равном промежутке друг от друга находились надежные мощные двери. Только одно отличие от тюремных камер, — в них не было зарешеченных окошек.

Двери оказались открыты, и Шон вошел в одну из них, кажется, выбрав наугад. Здесь тоже горела электрическая лампа под потолком, а еще стояли рассохшийся столик, стул и узкая кровать, похожая на нары.

— Бункер на одного, — сказал Шон, оборачиваясь. — Для кого-то из высшего партийного руководства. Чтобы ценный член отряда мог пережить химическую атаку и снова возглавить и направлять.

— Да уж, очень комфортно, — Винсент, осторожно опустился на стул, надеясь, что тот его выдержит. Достав из кармана носовой платок, он вытер мокрый лоб и с наслаждением расправил плечи.

— Вполне комфортно, — ответил Шон. — Здесь был запас воды и консервы.

Он подошел к противоположной от двери стене, в которой была вырублена дыра размером с кулак.

— Воздуховод в какой-то из дальних тоннелей. Может уходить на несколько километров, туда, где гарантированно чистый воздух… Не тянет. Скорее всего, где-то завалило. Это хорошо.

Он уселся на лежанку, достал из рюкзака бутылку воды и протянул ее Винсенту.

— Ты как?

— Как на подводной лодке, – произнес Винсент, с наслаждением припадая к горлышку бутылки, – весь мокрый, и дышать тяжело от духоты.

Шон довольно кивнул.

Он плотно закрыл дверь, потом выложил на столик привезенные с собой приборы. Анализатор качества воздуха показывал незначительное снижение кислорода. И сильный перебор по углекислому газу.

— Сколько придется ждать? – полюбопытствовал Винсент, взглянув на цифры.

— Около часа. Но мы ускорим процесс.

Шон вытащил из рюкзака походную лампу и налил в нее керосин из бутылочки. Пламя выглядело синеватым и жалким, горело неровно, указывая на то, что кислорода маловато.

Винсент взирал на все эти манипуляции с вялым интересом. Нехватка воздуха вызывала желание дышать глубже, но лучше от этого не становилось, углекислота отравляла кровь.

— 19… О! Уже 18! – пробормотал Шон, глядя на прибор. Ему тоже было трудно дышать, и каждое движение требовало усилий. Легкие горели, пот заливал глаза и руки дрожали. Будет забавно, если он бухнется в обморок, и завтра утром сторож найдет их здесь с Винсентом обоих мертвыми.

Нужно собраться и все делать быстро.

Что же теперь… что же… Да!

Строительный пластиковый лоточек, застеленный целлофаном, и нож.

— Ну что, играем?

Винсент поднял на него взгляд, тусклый и сонный, слегка тряхнул головой, словно пытаясь проснуться, и положил правую руку в лоток. Его движения были неестественно медленными, и Шон подумал, что сам двигается так же. Ему необходим кислород. Как можно скорее.

— Я вскрою тебе вену. От запястья до локтя, — поспешно произнес он, проводя кончиком пальца вдоль предплечья Винсента. — От потери крови не умрешь. Кровь быстро сворачивается. Но сердце может не выдержать. Десять процентов — действительно критическая точка. Но, если сделать все раньше, кровь не будет черной. Не будет совсем черной, понимаешь?

— Я буду в сознании? – прошептал Винсент, следя за его пальцем на своей руке. — Я хотел бы быть в сознании. Не давай мне отключиться, ладно?

Он медленно поднял взгляд, и Шон кивнул.

— Ты сильный, у тебя все получится. Ты тоже должен видеть, я очень хочу, чтобы ты видел…

Винсент попытался улыбнуться, но не был уверен, что получилось. Он вообще точно не знал, бодрствует или уже спит.

Шон до последнего не надевал маску и сделал это, только когда почувствовал, что начинает уплывать. Когда он активировал регенератор и кислород ворвался в легкие, ему показалось, что в него закачали чистые эндорфины. Так прекрасно было дышать. Хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться этим. В голове сразу прояснилось, и зрение стало каким-то неестественно и болезненно четким, как бывает, если наденешь очки близорукого человека.

Винсентом же напротив все более овладевала апатия. От Шона остались видны только глаза, все прочее скрыла маска, — а значит ни улыбок, ни слов... Нет контакта. Скучно. Смотреть скучно. Ждать скучно. Дышать. Дышать. Дышать — скучно… Винсент перестал бороться за каждый вдох и это странным образом его успокоило. Сердце бухало в груди все медленнее и казалось, что пламя походной лампы вздрагивает в такт этим ударам.

В какой-то момент лампа погасла.

Осталось немного.

Винсент выглядел плохо. Он был бледен, глаза ввалились, холодный пот тек по вискам и в глазах было мало осмысленного. Он все еще пытался дышать, но дыхание стало поверхностным и слабым, Шон начал опасаться, что он упадет, поэтому встал с ним рядом, заставляя опереться плечом о свой бок.

Сделав глубокий вдох, он снял маску.

— Осталось недолго, уже совсем недолго...

Винсент чувствовал себя странно. С самого начала страшно ему не было, а теперь, к тому же, он больше не чувствовал ни удушья, ни тошноты, ни прочего дискомфорта. Шон говорил ему что-то, но Винсент не понимал слов, только общую интонацию. Не в силах ответить, он просто уткнулся лбом в его бок — это должно быть им понято как ответ, обязательно должно быть понято…

Двенадцать процентов. Шон взял нож и приложил острие к вене на его запястье.

Он думал о том, что у парня удивительная выдержка. Кто еще мог бы так спокойно сидеть и ждать смерти?

Интересно, он чувствует, что она уже совсем рядом?

Наверное. Раз уж даже Шон чувствует ее, хотя пришла она не за ним.

Если обернуться, он увидит ее? Какой она будет? Винсент не любит азиатов, может быть, ради него смерть приобрела другое обличие?

Шон замер, забыв смотреть на анализатор воздуха. Кто-то в самом деле стоял у него за спиной. За спиной и немного слева. Он крепче сжал пальцы на рукояти ножа.

Может быть, черт с ним? Пора заканчивать? Потому что страшно… И страх становится сильнее всех прочих желаний…

Снова сдвинув маску, Шон повернул голову Винсента и легонько ударил его по щеке.

— Слышишь меня? Я начинаю... Смотри...

Винсент ничего не мог ответить, но пощечина на мгновение выдернула его из забытья. Что-то повернуло его голову лицом к столу, и Винсент уперся взглядом в свою руку, с удивлением подумав, почему она такая ослепительно белая, а ногти голубые?

Кончиком лезвия Шон разрезал кожу, углубляясь в вену. Струйка крови потекла по предплечью. В комнате было слишком темно, и к тому же с глазами все еще происходило что-то странное, понять действительно ли кровь черная или так только кажется, было совершенно невозможно. Что же делать? От волнения Шон невольно сделал вдох, забыв надеть маску.

Воздуха не было. Его совсем не было.

Шон закашлялся и уронил нож под стол.

Как красиво… Винсент смотрел на свою разрезанную руку словно издалека. Из-под потолка. Вон он, бледный, безвольный, почти повисший на Шоне... Вон его рука, по которой медленно змеятся черные линии… Это не похоже на кровь, это тучи крохотных насекомых выплескиваются из его руки и разлетаются по бункеру. Когда они успели в нем поселиться в таком количестве? Или они всегда были там?.. Винсент висел под низким потолком, не чувствуя ни духоты, ни боли, лишь бесконечное удивление. Удивляло даже не столько то, что он раздвоился, — когда человек умирает, ему положено смотреть на себя со стороны. Удивляло то, почему раздвоился Шон?..

Шон окунул пальцы в кровь и поднес к губам. Ладно, глаза врут, но у нее и вкус совсем иной. Более терпкий, более железный, густой... Снова опустив пальцы в кровь, он коснулся ими губ Винсента. Он тоже должен попробовать... У Винсента были холодные губы. И какие-то неживые. Заглянув ему в глаза, Шон увидел только белки. Твою мать... Он потерял сознание...

Бросив последний взгляд на черное озеро крови, разлившееся внутри лотка, и сделав еще один вдох из регенератора, Шон стянул футболку и крепко замотал руку Винсента, потом закинул на спину рюкзак, поднял парня на руки и ударом ноги распахнул дверь. Воздух ворвался в крошечный бункер все равно как торнадо, кажется, сейчас снесет с ног.

Так быстро, как только мог, Шон побежал из подземелья, врезаясь в стены и в потолок, чертыхаясь и все более впадая в панику. В какой-то момент ему показалось, что он заблудился и вообще непонятно куда бежит. И тут он увидел лестницу наверх.

Футболка пропиталась кровью, обжигающе горячая, та стекала по его животу и заливала штаны. Шон не видел цвет, но он знал, что сейчас она совершенно точно черная. Потому что Винсент не дышал.

Шон уложил парня на землю рядом с выходом из подземелий и применил обычные манипуляции для реанимации. Эти навыки когда-то были отработаны до автоматизма. Массаж сердца. Дыхание рот в рот. Снова… Снова… Снова… До результата. Из припасенной в рюкзаке аптечки Шон вытащил уже заполненный шприц и вколол его Винсенту в вену неповрежденной руки.

Больно! Черт побери, как же больно! Везде — внутри и снаружи, и дышать — дико, просто невыносимо больно. Винсента скрутила сильнейшая судорога. И еще одна, и еще. Он корчился, скребя пальцами землю, и все его тело и сознание состояли из одной лишь острейшей боли. Кашель, стон и захлебывающееся дыхание смешались в ком колючей проволоки, застрявший в легких.

Шон прижимал его к себе, одновременно с этим пытаясь вынуть из рюкзака перевязочный пакет. Когда это, наконец, удалось, он разорвал зубами упаковку и вынул бинт.

— Винс, слышишь меня?

— Ага, — на выдохе, через кашель.

Лекарство начало действовать, Винсент перевернулся на спину. Дышать всё еще получалось кое-как, но было уже не так больно и судороги прекратились.

— Пить... Можно?

— Сейчас... Ты успел увидеть?

Винсент сделал несколько маленьких глотков и закашлялся.

— Да, — выдохнул он, откидываясь на рюкзак и глядя в небо.

Я успел увидеть свою смерть, Шон. Она стояла у тебя за левым плечом. И знаешь, когда она придет в следующий раз, я буду рад, если она будет выглядеть так же.

Шон быстро перевязывал ему руку.

— И что, как тебе показалась, она была черной?

Винсент улыбнулся.

Черт ее знает.

— Кажется, да…

Шон рассмеялся и наклонился над ним, глядя в глаза сияющим счастливым взглядом.

— Это здорово, просто здорово! Мы не зря, Винс… Я тоже видел! И я хочу это повторить, ох… Но не с тобой. Не сейчас. Черная кровь, текущая по коже! По обнаженному телу! Ты только представь — как красиво! А вкус? Ты успел почувствовать?

— Вкус? Нет… Я не заметил, в какой момент я отключился. Помню, ты встал рядом и сделал надрез, и я увидел кровь... И я смотрел на нее... И на тебя... И что было потом, я не знаю… Ты глупец, если думаешь, что сможешь пережить это с кем-то, кроме меня. Кого еще ты захочешь спасти? Настоящий экстаз для меня — сейчас. Здесь. Под открытым небом. Потому что ты решил вернуть мне жизнь.

— Конечно, я решил вернуть тебе жизнь, — горячо прошептал Шон. — Ты драгоценность, детка. Кто еще мог бы просто протянуть мне руку и смотреть на то, что я делаю? Кто еще получил бы от этого удовольствие? Ты бесстрашный... Ты абсолютно больной придурок. Ты мое сокровище. Таких больше нет. Мы с тобой вместе сделаем это еще раз, с тобой вдвоем... Выпустим из кого-нибудь кровь. И ты попробуешь ее, ты должен попробовать... Нет! Теперь ты сделаешь это со мной! Это будет моя кровь! Мои демоны!

Шон выглядел умалишенным. Глаза его горели, на перепачканном кровью лице блуждала дикая улыбка. Винсент взял его за руку и притянул к себе ближе.

— Я не смогу, милый, — прошептал он. — Я не справлюсь. Я не настолько больной придурок, каким кажусь тебе. Ты под впечатлением, но это пройдет. Пройдет, и ты поймешь: я не способен. Прости, я не способен. И я не хочу, чтобы ты кого-то убивал.

— Это не важно сейчас. Мы что-нибудь придумаем. Придумаем так, как ты захочешь. Как ты сможешь. Теперь я буду делать то, что ты хочешь. Я даже никого не убью. Ради тебя. Знаешь, мне это надо — иногда видеть смерть, отводить кого-то к ней, к моей Девочке-тьме. Ее убили, и она превратилась в духа, она живет в темноте, под землей. Ей холодно, только кровь и отданная ей жизнь могут освободить ее на время. Ты бы видел ее, она такая красивая… Она заслуживает жизни. Но если ты не хочешь, я не буду. Не буду убивать для нее. Сейчас я вколю тебе еще одну очень хорошую штучку, тебе сразу станет лучше. На несколько часов точно. И мы сможем убраться отсюда.

— Мне не плохо, Шон! Мне невероятно хорошо сейчас! Я, на хрен, только что вернулся к жизни. Я жив! Потрясающее чувство, и им я обязан тебе. Если ты поможешь мне встать, я смогу дойти до машины!

— Ты едва не сдох и не дойдешь до машины, она черт знает где.

— Тогда коли мне, что там у тебя есть, и давай выбираться отсюда. Куда угодно, только подальше.

Еще один шприц из аптечки, и пасмурное небо над головой Винсента засияло огромными полыхающими звездами. Дышать стало совсем легко и свободно, в мышцы вернулась сила, можно было не просто идти, – можно было бежать, лететь!

Винсент попытался подняться, но Шон остановил его.

— Нельзя так. Несколько минут надо полежать. Лежи, слышишь? А я спущусь вниз и приберу там.

Он куда-то исчез, и какое-то время Винсент честно лежал, глядя на то, как вокруг разливается волшебный свет. Он рождался где-то в глубине леса и сотнями крохотных светлячков кружился между деревьями. Удивительные ночи в Таиланде. Они полны какой-то непостижимой магии. Винсент внезапно понял, — то, что он принимал за кваканье лягушек, на самом деле осмысленная речь. Только не человеческая. Но он все равно сможет ее понять, если подойдет поближе.

Винсент с трудом поднялся. Сначала на колени, потом в полный рост и пошел в сторону леса. Голова больше не кружилась, с каждым шагом идти становилось все легче.

Он почти дошел до леса, когда словно из ниоткуда появился Шон. Одетый в чистые джинсы и футболку, умытый и причесанный, он выглядел странно и чужеродно.

— Стой, — сказал он. — Подними руки.

Винсент послушно выполнил команды.

Шон стянул с него футболку, заставил наклониться и умыл водой из бутылки, вылив половину еще и на голову. Потом он вытер его, сунул испачканную одежду в пакет, и они пошли к машине.

Вода смыла магию леса, лягушки снова стали лягушками, и дорогу освещали только лучи фонариков, но идти, по-прежнему, было легко, голова оставалась ясной. Рана на руке не болела и вообще, — никогда еще Винсент не чувствовал себя так хорошо. Что же это такое Шон ему вколол? Есть ли у него еще?

Довольно скоро они дошли до машины, где Винсент переоделся, и они, наконец, поехали. Ночь перестала быть непроглядной, но никакой магии в этом уже не было, занимался рассвет.

— Сейчас поедем в Садао, — сказал Шон, выруливая с парковки, — сторож дал мне адрес гостиницы, которую держит его приятель. Там нас примут и не будут задавать вопросы. Нужно выспаться, прежде чем поедем домой.

— Я не хочу спать, — отозвался Винсент.

— Я пока тоже не хочу. Но адреналина и стимуляторов надолго не хватит.

Примерно через час они добрались до города и в каком-то темном захолустном квартале сняли комнату. Убранство гостиницы было простеньким, рассчитанным на транзитников, которым по каким-то причинам необходимо провести в Садао ночь. Но здесь было все, что нужно, — две сдвинутые кровати, застеленные бельем, которое казалось чистым. Стол, кресло, маленькое окошко, которое, впрочем, не открывалось. И даже какой-то допотопный телевизор.

Сняв кроссовки, Винсент упал на кровать поперек, раскинув руки. Шон стянул с него футболку, и осторожно отклеил грязные и местами подмокшие пластыри с его груди и живота. Вчерашние ранки уже подсохли и воспаленными не выглядели. А повязка на руке была аккуратной и, по сравнению со всем остальным, ослепительно чистой.

— Все хорошо? – улыбнулся Винсент.

— Все хорошо.

Шон улегся с ним рядом, выдыхая, и только сейчас чувствуя, как его отпускает напряжение. Это было так внезапно, что возникло легкое чувство дезориентации.

Винсент положил ладонь на его руку, и Шон повернулся к нему.

— Что ты со мной сделал? У меня по венам словно жидкое пламя течет.

— Ну, так… Армейские препараты это не фигня какая-нибудь, это чтобы ты раненый, контуженный, без рук и ног мог вскочить и рваться в бой.

Винсент рассмеялся.

— Зашибись! Слушай, а ведь это… Охренеть как круто – то, что мы сделали с тобой!

Шон был согласен с тем, что это круто. Давно уже он не чувствовал такого кайфа от своих безумных приключений. Азарта от игры. Удовольствия от смешения злости и обожания, желания защитить и причинить боль. Тех ярких чувств, которые он испытал впервые когда-то очень давно, которые искал и не находил. Влюбленность и стремление убить всегда были частями единого целого, одно вытекало из другого, но, на сей раз, все было немного иначе. Не было желания убить. Напротив, одна только мысль об этом приводила в ужас.

Его преследовали образы, – ручейки крови, текущие по коже, разбитые губы, кровоподтеки на лице и на теле, и то особенное обреченное выражение в глазах, какое появляется у людей, когда они измучены до предела и сдаются, и переходят на какую-то иную стадию восприятия самих себя и происходящего.

…Ты будешь проклят за то, что сделал со мной. Я знаю… Я сумею сделать так…

Все это было давно. И Шон уже не помнил точно, что происходило на самом деле, а что являлось плодом его фантазий. Все это время он думал только о том, как хочет все повторить, но теперь уже это казалось ему чудовищной глупостью. Ведь все закончилось бы так же разочаровывающее быстро, как тогда.

Интереснее доводить до грани и испытывать на прочность, снова и снова.

Самое удивительное, что Винсент хотел того же. Осознанно или нет, но его неудержимо влекло к саморазрушению.

Винсент выглядел как зомби, поднятый на поле боя колдуном. Бледный, с черными тенями вокруг глаз и ввалившимися щеками, и при этом словно горящий изнутри от бьющей через край энергии. Его мальчик, драгоценный и удивительный. Чувствуя прилив какой-то сокрушительной нежности, Шон коснулся его щеки, провел кончиками пальцев по виску и зарылся пальцами в спутанные волосы. Взгляды встретились, и дыхание перехватило, и Винсент забыл, что еще собирался сказать. Наслаждаясь лаской, он накрыл руку Шона своей.

— Хочу тебя, — прошептал он.

Шон приподнялся на локте и подвинулся к нему ближе.

Перед его глазами еще мгновение был измученный, нечеловечески усталый и такой же преданный взгляд черных глаз, но он растаял и исчез, растопленный сияющим серебром, белым светом сверкающей на солнце снежной пустыни.

Шон наклонился ниже и коснулся губами губ Винсента, горячих, запекшихся и жадных, тут же раскрывшихся ему навстречу.

Винсент стянул с него футболку, проводя ладонями по спине, ему так давно хотелось этого, -- прикоснуться по-настоящему. Бесконечное пожирание взглядом на расстоянии в какой-то момент стало просто невыносимым. И сейчас он собирался получить все, каждой клеточкой кожи, сразу без полутонов и полумер. Просунув между ними руку, он расстегнул пуговицу на джинсах Шона, стянул их вниз и сжал пальцы на его уже твердом члене, удовлетворенно выдыхая.

Шон тихо застонал, пальцы ласкали умело и нежно, и все остальное кроме этого перестало существовать. Он сам не заметил, как оказался опрокинут на кровать, и теперь уже Винсент сидел на нем сверху, ошеломительно, нечеловечески красивый, словно какое-то божество севера, неведомо как оказавшееся в этих широтах. Шон скользил ладонями по его коже, расчерченной еще не до конца зажившими шрамами, и словно крохотные электрические заряды били по кончикам пальцев, отзываясь горячей пульсацией в паху.

Сдерживаться стало почти невозможно, Шон закусил губу и убрал руку Винсента от своего члена.

— Не так быстро, — выдохнул он, — иди сюда.

Винсент склонился над ним, опираясь на локти и приподнимая зад, позволяя ему ласкать себя.

Сердце билось все сильнее, разгоняя по венам жидкое топливо, и ему казалось, что еще немного, и он сгорит, вспыхнет и рассыплется пеплом, потому что жалкая человеческая плоть просто не сможет перенести этого жара. Умирать сейчас не хотелось особенно сильно. Винсент двинулся еще немного вперед, и Шон понял его желание, передвигая руку дальше, пытаясь проникнуть внутрь.

— Погоди, я сам, — проговорил Винсент.

Приподнявшись и собрав слюну во рту, он засунул в себя пальцы, с удивлением понимая, что почти не испытывает ни боли, ни дискомфорта. Похоже, на стимуляторах сейчас все будет легко. Глубоко вздохнув, он насадился на член Шона, сначала осторожно, потом смелее, и начиная двигаться сразу сильно и резко, так как хочется, купаясь в волнах удовольствия, и уже не зная, стоит ли глушить сжигающее его пламя или нужно, наконец, сгореть к чертовой матери.

Перед самой кульминацией рука Шона снова сжалась на его члене, и было непонятно, кто из них кончил первым, просто в какой-то момент их словно кинуло друг на друга, и Винсент упал на Шона сверху, совершенно выдохшийся, мокрый от пота и счастливый.

Некоторое время они лежали рядом, тяжело дыша. Винсент устроился у Шона на плече, положив ему на грудь перевязанную руку. Шон накрыл ее своей рукой, и Винсент смотрел на нее, испачканную спермой и с запекшейся под ногтями кровью… его спермой и его кровью… и думал о том, что в этом есть что-то охрененно эротичное, и, возможно, даже экзистенциально значимое. Но додумать эту мысль он не успел, потому что уже в следующий момент просто выключился, будто кто-то незаметно переключил тумблер.

Они проспали почти до вечера, и оба проснулись разбитыми. Хотя Винсенту, конечно, было хуже. Он еле поднялся с кровати, его шатало, и выглядел он еще более похожим на ожившего мертвеца, чем ночью, теперь даже взгляд потух.

Шон отвел его в душ, и, благо в нем оказался свой отдельный водонагреватель, – что вообще-то было неслыханным роскошеством для гостиницы подобного типа, — смог сделать воду погорячее. Винсент фактически лежал на нем, положив голову ему на плечо, и отставив перевязанную руку в сторону, пока Шон, одной рукой прижимая его к себе, другой отмывал его от приключений вчерашнего дня. Заодно и сам помылся.

После душа Винсенту стало немного лучше, и он уныло пожевал крекеры, купленные Шоном в «7-Eleven» на соседней улице. У хозяина гостиницы удалось выпросить чайник и пару заварочных пакетиков. Чай получился так себе, но лучше, чем ничего.

После завтрака Винсент сказал, что, возможно, не умрет прямо сейчас, и они поехали домой.

Провожая их, хозяин гостиницы имел вид задумчивый и уважительный, — рассказал ли ему что-то его друг, сторож музея китайских партизан, или ему хватило собственных наблюдений, но он явно думал о том, что иногда фаранги умеют развлекаться с фантазией.

Большую часть дороги Винсент проспал. Иногда он так повисал на ремне безопасности, что Шон опасался, что везет труп, тогда он брал его руку и проверял пульс. Серьезных опасений пульс не внушал.

Шон очень надеялся, что их не остановит полиция. Хотя с документами все было в порядке, он выбросил испачканную кровью одежду где-то на выезде из Садао, и вроде как придраться было не к чему, они с Винсентом являли собой очень странную парочку. Их бы запомнили. Это было совсем ни к чему. Поэтому он вел машину максимально аккуратно, стараясь не нарушать правила. К счастью, по темному времени суток на дороге было мало транспорта, главное, — не было телег и детей на велосипедах.

Домой они приехали рано утром. Винсент почти выспался, а Шон уже просто падал головой на руль. Оба имели настолько неживой вид, что даже встревожили вышедшую их встречать Пхонпан. Тактичность не позволила девушке расспрашивать, но она заявила, что в этом году отдых явно не пошел на пользу ни хозяину, ни его другу. Шон ответил ей, что она в корне неправа, и что ему надо всего лишь отоспаться, потому что трое суток почти без сна в его преклонном возрасте это сложно. Пхонпан заметила, что это в любом возрасте сложно. Она приготовила завтрак и уехала домой.

Завтракал Винсент в одиночестве, потому что Шон рухнул на кровать и тут же уснул. Получив, наконец, доступ ко всем своим вещам, Винсент смог нормально помыться, побриться и переодеться. Хотя, конечно, нормально помыться – это слишком сильно сказано, повязка на руке ужасно мешала и, в конце концов, он ее все-таки намочил и снял. Шон, проснувшись к обеду, обработал и перевязал его руку заново.

День был жарким и душным, даже с моря совсем не веяло прохладой, поэтому пришлось сидеть дома под кондиционером, да, в общем-то, никуда и не хотелось. Сил хватало только на то, чтобы лежать и болтать ни о чем. Шон рассказывал о том, как прекрасна Камбоджа, и что Винсенту непременно нужно посетить могилу Пол Пота и тюрьму Туол Сленг в Пномпене. А так же отравленные диоксином джунгли Вьетнама на семнадцатой параллели. Винсент отвечал, что вполне может обойтись без всего этого и вообще он пацифист. И, если честно, не понимает, зачем Вьетнаму понадобилось так отчаянно сопротивляться Америке, которая принесла бы ему гораздо больший прогресс и процветание, нежели коммунистические идеи. Шон смеялся и советовал ему никогда не говорить об этом с вьетнамцами.

— Я так смотрю, ты на стороне вьетнамцев? – удивился Винсент.

— Конечно.

— И в Афгане был на стороне талибов?

— В Афгане – нет.

— А почему так?

— Не люблю их. И вообще, они меня подстрелили, видишь?

— Так ты вторгся на их территорию. Почему бы им тебя не подстрелить?

— Они первые начали.

— То есть, ты пошел в армию из идейных соображений?

— Я пошел в армию, потому что иначе сел бы или меня прикончили бы в бандитских разборках. Единственное хорошее, что сделал для меня мой отец, – воспользовался связями и вовремя пристроил в учебку.

— А кто твой отец?

— Он был копом.

— Оу… А ты, несмотря на это, был членом банды?

— Тебе кажется это странным? – Шон усмехнулся. — На самом деле, ничего странного для того района, в котором мы жили. Но детишкам богатеев этого не понять.

Винсент грустно покачал головой.

— О, да… Похоже, мы из разных социальных слоев. Это будет препятствием в нашей помолвке. Боюсь, мой отец не одобрит наш союз. Что же делать?

— Твой отец – суровый тиран?

— Совсем нет. Я его любимый маленький мальчик, очень долго был младшим ребенком в семье, пока на старости лет они с матерью не родили Кристен. Мне даже позволено не участвовать в семейном бизнесе. Для этого есть старший брат – надежда и опора. Я не люблю их огорчать. Но получается так, что все время это делаю.

— Ясно. Мне следовало рассказать тебе свою биографию, прежде чем трахать.

Винсент рассмеялся.

— Не обольщайся, мой милый, это я тебя трахнул. И, знаешь, пожалуй, хочу сделать это еще раза два или три, пока не пришло время ехать в аэропорт.

— Да ты никак ожил?

— Я и не умирал. Несколько часов сна и я как новенький.

Винсент улегся на Шона сверху и тот обнял его, прижал к себе сильнее, проводя ладонями вдоль спины.

— Ты очень дорожишь своей работой? Бросай ее и переезжай в Нью-Йорк.

— Я люблю свою работу, — пробормотал Винсен, целуя его. — У нашей конторы есть филиал в Нью-Йорке, я постараюсь перевестись. Может быть, не сразу. Нужно будет сдать дела, чего-то там еще… Не знаю, что, но не думаю, что возникнут проблемы. А до того я буду к тебе приезжать. Сколько на машине из Ди Си до Большого Яблока? Часа четыре или пять?

— Вроде того.

— Ерунда…

— Ну, конечно… Замучаешься ездить.

— Если очень хочется – не замучаешься. А мне уже очень хочется. Интересно посмотреть, какой ты в цивилизованном мире.

— Цивилизованный.

— Не могу поверить.

Шон просунул ладони под резинку его трусов.

— Хватит болтать, ты трахаться хотел или что?

Вместо этого Винсент скатился с кровати и отправился к сумке с вещами.

— Достану смазку, — проговорил он. — Потому что, как в прошлый раз – это только на стимуляторах можно. И то временами искры из глаз.

Он улыбнулся, видя озадаченное выражение на лице Шона.

— Слушай, ты, в самом деле, никогда не трахался с парнями? И что даже в армии – ни разу?

— Нет. Мы курили гашиш и трепались о бабах. А потом расползались по койкам и натирали мозоли на ладонях.

— Ну, офигеть, сколько упущенных возможностей. Придется тебя научить.

Винсент неспешно разделся, кинув футболку и трусы на кресло у окна. Ему нравилось, как Шон смотрит на него, нравилось, что под его взглядом эрекция становится все более заметной, это немного смущало, но и возбуждало еще сильнее. Ему нравилось думать, что он увезет с собой оставленные им порезы. Тонкие шрамики, сейчас розовые, которые потом станут белыми. Которых он сможет касаться и вспоминать. Ему нравилось знать, что безумные приключения в Таиланде лишь малая часть того, что у них с Шоном еще будет. Это так волновало, что по коже пробегали мурашки.

Шон нарочно рассматривал Винсента откровенно и жадно, чтобы видеть, как плывет его взгляд и розовеют щеки, как он забывает о том, что хотел сказать. Как, словно соломенная шелуха, с него слетают показные бравада и цинизм, оставляя то, что настоящее – любопытство и открытость, и целое море совершенно сумасшедшей чувственности и обаяния. Интересно, осознает ли он, как незначителен в их отношениях секс сам по себе? И насколько глубоко они связаны? Возможно, еще нет. Не все сразу. Поэтому пусть сначала будет секс.

Утром Шон отвез Винсента в аэропорт. Перед тем, как выйти из машины, Винсент забил в айфон номер его телефона.

— Напишу тебе, как только прилечу. Я уже скучаю.

Расставаться было совершенно невозможно, поэтому нужно было делать это быстро и так, будто увидятся через час. Лишь на мгновение пальцы переплелись и губы встретились в поцелуе.

Чувствуя, как что-то болезненно сжимается в груди, Винсент нервно улыбнулся и вышел из машины.

Глядя на то, как закрываются за ним двери аэропорта, Шон не спешил уезжать. Он выкурил пару сигарет, думая о том, что Тай стремительно теряет краски и делать здесь становится совершенно нечего.

Вернувшись в свой маленький домик на берегу бухты Эмеральд, он открыл ноутбук и забронировал билет на ближайший рейс в Штаты.

Спустя сутки пришло смс.

«Здесь дождь и холод. Хочу обратно».

«Приезжай в Н-Й, придумаем что-нибудь интересное».

«Ты когда домой?»

«Купил билет на завтра. Без тебя в Тае делать нечего».

«На следующий уикенд приеду! Придумывай интересное! :) ».


Спин иблис

1.

Все воскресенье Винсент проспал. Собственно, – он и всю субботу проспал. Сначала в самолете, потом в такси. Он просыпался только для того, чтобы отправить смс-ки Шону и позвонить матери, да и то, просыпался как-то не до конца. Мать говорила что-то о том, что ему непременно нужно приехать домой в ближайшее время, Винсент слушал ее вполуха и обещал все, что требовалось, лишь бы его отпустили обратно в постель. Окончательно проснулся он в воскресенье вечером, совершенно дезориентированный. Все время после вылета из Таиланда он был словно в тумане, и теперь ему казалось странным находиться в другой части света, в привычной и родной обстановке своей маленькой квартирки в Джорджтауне. Завтра начнутся рабочие будни, а он совершенно не знал, как переключиться на обычный ритм жизни. Такого отпуска у него не было еще никогда. И никогда еще он не влюблялся так сильно…

На айфоне непрочитанная смс-ка от Шона:

«Как рука?»

Интересно, он уже вернулся в Штаты или пишет из Тая?

Винсент пошел в душ, там снял повязку с руки и сделал фото. Отправил. Потом, немного подумав, сделал фото остальных порезов и отправил их тоже.

Ответ пришел сразу же.

«Дразнишься?»

«Ага. Прислать еще?»

«Я в аэропорту. В очереди на регистрацию. :) »

Винсент рассмеялся и отправил еще несколько фото, постаравшись добиться всей возможной эротичности. В кадр с порезом над ключицей попали приоткрытые губы, к порезу под ребрами зажатый между пальцами сосок, к порезу на бедре прикрытый ладонью, явно возбужденный член.

Ответ не замедлил придти.

«Горячо! Очередь просит еще! :)»

«Больше нет! Я тоже хочу еще! :)»

Вытираясь перед зеркалом, Винсент думал о том, что ему придется изменить свою жизнь на ближайшее время. Корпоративный спортивный клуб пока не для него, – все эти свежие порезы вызовут нежелательные вопросы. И, если на ключицах, животе и бедрах через пару месяцев они перестанут быть заметными, то шрам на руке точно останется. Про него, конечно, можно придумать какую-нибудь правдоподобную историю. Но все дело в том, что Винсент не собирался останавливаться… Закрывая глаза, он проводил кончиками пальцев по неровностям на коже. Как бы ему хотелось, чтобы Шон сейчас был рядом. Чтобы руки Шона касались его шрамов. И еще несколько новых порезов рядом со старыми…

Ночью он почти не спал, отключился только под утро, когда уже пора было вставать. И чуть не опоздал на работу. К счастью, от его квартиры до офиса было недалеко, и город еще не встал в совсем уж мертвую пробку.

Винсент работал в штаб-квартире ФБР, стареньком здании имени Эдгара Гувера на Пенсильвания-авеню. В отделе аналитики разведывательной информации. На первый взгляд, работа казалась смертельно скучной, — так Винсент думал о ней пять лет назад, когда после академии был направлен именно сюда. Сидеть за компьютером, копаться в разведданных, слушать переговоры, большая часть которых совершенно не относится к делу, выискивая мелкие детали, выхватывая случайно произнесенные слова и сопоставляя между собой, казалось бы, совершенно несвязанные факты, все это было муторно, безнадежно и бессмысленно до той самое поры, пока он не вник в процесс и тот не начал приносить результаты.

Сейчас Винсенту было смешно вспоминать свои детские мечты о карьере спецагента или профайлера, романтизированной сериалами. Он помнил усталый и полный безграничного терпения взгляд отца, когда в пятнадцать лет пришел к нему с заявлением, что не собирается работать в «N.H.Corp.» и намерен стать агентом ФБР. Чтобы служить и защищать. И бороться с преступностью.

Это было через пару месяцев после того, как убили Дейзи Барнс. Когда стало очевидным, что преступника не найдут. Поэтому сей отчаянный порыв был в принципе отцу понятен.

Дейзи была старшей дочерью управляющего поместьем, ровесницей Винсента, и они дружили с раннего детства, – с той поры, когда Джек Барнс начал работать в их доме. Девочка пропала, когда ехала на велосипеде домой от подруги. На следующее утро ее нашли в парке через пару кварталов, у Дейзи был вспорот живот и даже, кажется, не хватало каких-то внутренностей. Винсент страшно переживал, путался под ногами у взрослых и пытался во все вникать. Он считал, что нашел бы преступника, будь он немного постарше и будь у него чуть больше возможностей. Ведь он умнее, сообразительнее и предприимчивее всех этих тупых копов, которые толком даже и не пытаются что-то делать.

Отец и сам был расстроен случившимся. Впервые их безупречно благополучной семьи коснулось несчастье, – пусть и не их лично, но человека, за много лет ставшего им почти родным, — а он, который всегда мог решить любую проблему, на сей раз оказался бессилен. Поэтому отец не сказал Винсенту нет. Впрочем, он вообще старался не говорить этого слова своим детям. Он сказал, что у Винсента есть все возможности для того, чтобы добиться своей цели, на самом деле, конечно, думая о том, что взбалмошный ребенок передумает через пару месяцев.

Но Винсент не передумал. Может быть, просто потому, что не нашел себе более интересного применения. Он изучал в Стенфорде информационные технологии и окончил университет с неплохими результатами, после чего, вопреки надеждам отца, презрел-таки работу в семейном бизнесе и отправился в Квантико, в академию ФБР. Там никто не интересовался его желаниями, и после собеседования Винсент был отправлен на работу по профилю своего диплома. После 11 сентября 2001 года ФБР активно набирало на службу специалистов в отделы по борьбе с терроризмом.

Выбора Винсенту не дали и в какой-то момент он даже перестал завидовать ребятам из криминально-следственного отдела. То, что делал он, было не менее важно, и, если быть честным, на своем месте он, действительно, мог принести гораздо больше пользы, чем где-то еще. В том числе и отделу криминалистики. Те уже не раз обращались к нему, когда нужен был аналитик и свежий взгляд на проводимое расследование. Винсент охотно подключался, ему все было интересно и, в отличие от большинства сотрудников своего отдела, он не торопился домой, если было нужно, сидел с криминалистами до утра.

Как обычно, после отпуска навалилось много дел, – все то, что никто не хотел делать в его отсутствие, — и думать о чем-то постороннем времени не оставалось. Мозг сам собой переключился на работу. Это было хорошо. Это позволяло легко дожить до пятницы, не считая часы и минуты.

Хорошо было ровно до вечера среды…

Позже Винсент много думал о том, как удивительно сложились обстоятельства, — будто на протяжении нескольких лет особенным образом переплетались нити судьбы, чтобы привести его именно к этому моменту.

К проклятому вечеру среды.

Сестры Вирда, всеведущие норны, знали все наперед… Стоило ли благодарить их? За любопытство и вечное желание лезть не в свое дело? За дружбу с Мэттом Паркером и их недавнее общее дело о педофиле? За то, что его прилет из Таиланда практически совпал с отбытием туда Мэтта? Выпади из пряжи хотя бы одна нить, и ничего не сложилось бы. И все было бы как-то иначе… Как?

Мэтт Паркер не выглядел спецагентом. Он был грузен, много курил и страдал одышкой. Руководство грозило ему тестами по физической подготовке, но Паркер плевать на это хотел, заявляя, что за двадцать лет работы еще ни разу не гонялся за преступниками, не собирается этого делать, и, несмотря на это, процент раскрываемости у него повыше, чем у остальных. Паркер в основном работал в офисе и на расследование что называется «в поле» выезжал крайне редко. Не так давно он вел дело о педофиле, заводившем знакомство с девочками в соцсетях. Вычислить его долго не получалось, маньяк хорошо имитировал подростковый сленг и с легкостью менял личности, – прикидывался то мальчиком четырнадцати лет, то девочкой десяти лет, ему это было одинаково легко. Паркер возился с ним месяца два, в конце концов, подключил к делу Винсента. Ночами напролет они сидели в соцсетях, читали личную переписку пропавших детей, вычисляли ключевые схемы, которыми пользовался педофил и, в конце концов, достигли результата. Винсент вспоминал эту работу как захватывающее приключение. Паркер был благодарен ему за помощь. Расстались они совершенно довольные друг другом. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Паркер явился рассказать о своем новом деле.

— У нас еще один психопат в сети. Чувствую, будет интересно. Вообще никаких зацепок, Винс! Ни единой!

Восторг по этому поводу мог показаться странным, но Паркеру нравились сложные дела. Потянуть за кончик ниточки, чтобы размотать весь клубок, — что может быть увлекательнее?

— Слышал, ты только что вернулся из Таиланда? Что это за страна? Какие впечатления?
Винсент задумался на мгновение.

— Жарко, влажно. Лето не лучший сезон для отдыха, море временами штормит. Туристов не так много, как зимой. Мне почти не доводилось сталкиваться с местными, и полицию в работе я не видел. В Тае, как и везде, работают законы, понятные только своим. Или тем, кто давно там живет. Чужаки никому не интересны, хотя внешне отношение к туристам очень благожелательное. В любой спорной ситуации полиция будет на стороне тайца, запросто можно попасть на штраф или даже в тюрьму. Для туристов сделали парочку резерваций, где в определенных рамках можно поразвлечься, но настоящий Таиланд это не Патонг и не Паттайя. Говори конкретнее, Мэтт, что ты хочешь узнать?

— Меня как раз интересует Паттайя. Чуть больше месяца назад там пропала очередная туристка. Прилетела, заселилась в гостиницу и на следующий день бесследно исчезла. С тех пор о ней ничего не известно.

— Теперь на каждого пропавшего туриста привлекают ФБР? Круто.

— Еще как круто. Ее отец какая-то шишка в Госдепартаменте. Нас попросили.

— Ясно. И что тайцы?

— Ничего. Как ты и сказал, им нет до нас дела. Они провели стандартный процедурал, отписались по форме, как положено, о том, что им удалось узнать, и умыли руки. Собственно, состава преступления как будто и нет. Девица просто ушла в неизвестном направлении и ничто не указывает на то, что ушла она не по своей воле.

— А она не могла так поступить? Познакомиться с кем-то и затусить на месяц- другой? Я не был в Паттайе, но, насколько я понимаю, она мало отличается от аналогичного злачного места на Пхукете. Притоны, шлюхи, разгул и веселье…

— Эта не могла. Есть кое-что, чего в тайской полиции не знают, но о чем знаю я. Поэтому я и лечу в Таиланд.
Винсент улыбнулся.

— Ого… Что же должно было случиться, чтобы Мэтт Паркер оторвал задницу от кресла и собрался лететь черт знает куда? Что не так с этой туристкой?

— Пойдем, покурим, потом ко мне, и я дам тебе вводные. Интересно, что скажешь.

Начал рассказывать он еще в курилке, благо в конце рабочего дня они там были одни.

— Наша пропавшая девица: Миранда Адамс, 28 лет. Страдает хронической депрессией. Работает на дому, то ли корректором, то ли редактором на несколько маленьких издательств. Почти никуда не выходит, — только супермаркет и аптека. Друзей нет, общается с психологом и с родителями иногда. Имелась парочка вялых попыток суицида, скорее демонстрация, чем что-то серьезное.

— Ясно, – Винсенту становилось все интереснее. — Такая вряд ли пустилась бы во все тяжкие. Должно было случиться что-то неординарное, чтобы она выбралась из дома, и тем более полетела в Тай. Что там делать человеку с клинической депрессией?

— Ее пригласили на свидание со смертью.

Винсент удивленно вскинул брови.

— Зловеще. И романтично.

— Еще как романтично. Не будем терять время на болтовню, лучше я сразу покажу тебе ее переписку с возлюбленным. Я сделал свои выводы, профайлеры – свои. Мне интересно, что скажешь ты. Самое занятное, знаешь что? Я нашел похожие случаи исчезновений в 2009-ом и в 2007-ом. Один в один: девица с суицидальными наклонностями, переписка на форуме с переходом в личку, приглашение на свидание со смертью. Прилет в Паттайю. Исчезновение на следующий день. У нас серия, Винс!

2.

Сначала все это просто казалось ему очень странным. Будто он уже читал о чем-то подобном или от кого-то слышал. Речевые обороты, особенности стилистики, образные выражения казались ему смутно и тревожно знакомыми.

Переписка была невообразимо длинной, она растянулась на несколько месяцев. Почти каждый день, без перерывов, иногда сутки напролет, они писали друг другу… Девушка — бессмысленные, скучные, мусолящие по кругу одно и то же посты. Горечь, страдание, бессмысленность всего, желание уйти из жизни, нытье, от которого сводит зубы и неудержимо клонит в сон. Ей было плохо, с каждым днем все хуже. Каждый вечер она собиралась покончить с собой, каждое утро сокрушалась, что не смогла. Собеседник утешал ее. Его посты были полны нежности, заботы и поддержки. Они тоже выглядели однотипными, порой казалось, что парень копировал куски текста из предыдущих постов, лишь меняя слова местами. Девушка этого не замечала, она получала то, что хотела и была этим довольна.

Винсент честно пытался читать внимательно и анализировать.

Форум самоубийц, – таких десятки в сети, может быть, даже сотни. Все они похожи друг на друга: описание способов ухода из жизни, романтизация смерти, биографии известных самоубийц, сумевших подняться над жалким человечеством, трепещущим в ожидании неизбежности. Большинство участников подобных дискуссий люди с вполне здоровой психикой и к суициду не склонные. Просто смерть и все, что может ожидать человека после, одна из самых привлекательных тем для разговора. Тех, кто в самом деле готов свести счеты с жизнью, не так много, и, обычно, они не сидят на форумах, бесконечно обсуждая свои страдания. Поэтому найти кого-то подходящего в сети не так просто. Это настоящая охота. Долгая, осторожная, с непредсказуемым результатом…

Именно этим он и занимался. Death Hunter… Destiny… Revenant… За тремя никами – определенно один человек. Охотник на девушек, которым хочет помочь умереть.

Где-то примерно в середине переписки c Мирандой Адамс, прячущейся за ником Wendy, Винсент натолкнулся на упоминание о Девочке-тьме, с удивлением понимая, что совершенно точно уже слышал о ней. Он еще толком не осознал откуда, но его вдруг окатило липкой и холодной волной страха, как бывает, когда узнаешь, что случилось что-то очень плохое. Непоправимо плохое. Нет-нет-нет… Конечно, он сразу же вспомнил, откуда слышал о Девочке-тьме, — о ней говорил ему Шон, в горячечном бреду после их приключений в лагере китайских партизан. Когда он забыл об осторожности, обо всем забыл. А может быть, просто считал уже Винсента своим настолько, что не имело смысла скрывать от него что-то. Девочка-тьма… Призрак из болот, которого он кормит кровью, которому отдает жизни. Жизни тех, кому они, по его мнению, не нужны. В тот момент Винсент не обратил на это внимания, он и не вспомнил бы, если бы сейчас не читал о том же самом, один в один, и практически слово в слово, рассказанном трем девушкам, согласившимся лететь в Паттайю.

«Твоя смерть должна быть красивой. Прилетай, и я отведу тебя к ней».

Почему они все соглашались?!

Они что, в самом деле, осознанно и добровольно отдавались в руки убийцы?!

Винсент читал переписку до утра, перебравшись с ноутбуком в курилку и выкуривая сигарету за сигаретой, до головокружения, до тошноты.

Все это было слишком невероятно, просто невозможно. Но теперь в памяти один за другим всплывали моменты, на которые раньше он не обратил внимания.

Иногда мне нужно убивать… Мне нужно… нужно… нужно, отводить кого-то к ней. К моей Девочке-тьме. Когда проливается кровь, призрак поднимается из могилы, он становится тем более живым, чем более слабеет жертва.

Было заметно, как оживлялся Охотник, когда в переписке упоминалась Девочка-тьма, именно это и только это было ему по-настоящему интересно. Рассказывать о ней, заманивать к ней.

Wendy

Ты влюблен в нее?..

Death Hunter

Наверное, как можно быть влюбленным во что-то потустороннее. Когда-то она была человеком, но после смерти превратилась в дух. Ей холодно и больно все время, пока она спит под тяжестью земли. Только я могу выпустить ее, согреть, сделать счастливой. Ненадолго. Но она ждет, все время ждет меня, ее тоскливое мучительное ожидание я чувствую, даже когда далеко от нее. Даже когда нас разделяет океан… Ты понимаешь?

Я понимаю. Понимаю, мать твою, Шон, как серьезно ты болен. Как ты мог родить это все у себя в голове?! Господи, ну почему, стоило найти клевого мужика, и он непременно должен оказаться маньяком-убийцей?!

Винсент зажмурился, вспоминая, как увидел его впервые. Красивого, загорелого, с взъерошенными мокрыми волосами, затаскивающего на лодку снаряжение для дайвинга. В одной руке связка баллонов, в другой — сигарета. И с кем-то говорил по телефону, прижимая трубку к уху плечом. Винсент с интересом наблюдал за ним, ожидая, что телефон выскользнет и упадет в воду. Не упал.

Что привлекло его к нему? Что-то в выражении лица? Во взгляде? В улыбке? Еще со времен обучения в академии Винсент привык составлять психологические портреты людей, казавшихся ему интересными. Здесь было сразу все: сила, скрытая за легкостью движений, внутренняя свобода и бесстрашие. Ощущение опасности и вседозволенности, обещание приключений. Чего стоило только это убийственное сочетание, — дайвинг, сигарета и шрам от пули на груди!

Винсент был уверен, что у него нет ни единого шанса получить его, до тех пор, пока Шон не сказал, что для него не имеет значения ничто внешнее и даже половая принадлежность. Вот когда включился настоящий азарт. Мы же похожи, мы же созданы друг для друга, чувак! Не слишком ли Винсента занесло в стремлении доказать ему это?

Спецы уже составили профиль убийцы.

Грамотная речь, богатая образами и сравнениями, принадлежит человеку явно хорошо образованному, начитанному. Это представитель среднего класса, может быть, даже человек состоятельный. Может быть, рантье, не обремененный работой, ведь обширная переписка, — скорее всего, не с одной девушкой, а сразу с несколькими одновременно, — отнимает очень много времени. Образование скорее техническое, нежели гуманитарное, потому что преступник умеет хорошо прятать следы, во всех трех случаях, определить реальный IP-адрес, через который он заходил в сеть, оказалось невозможным. Разве что, есть определенные совпадения, указывающие, что это происходило с территории США. Хитрый, осторожный, обаятельный, с отменно развитой интуицией.

Больше на него ничего нет. Тела жертв не обнаружены, значит неизвестен способ убийства, значит говорить об изобретательности или физической силе убийцы не представляется возможным. Облазить все леса Таиланда в поисках озера с лотосами и орхидеями – та еще задача. Особенно, если все происходит вовсе не в Таиланде, а в Камбодже. Но кто об этом знает? Никто, кроме Винсента.

Его никогда не найдут.

Его непременно найдут и очень скоро, если он продолжит в том же духе. Когда ФБР берет след, от него не уйти.

Винсент читал переписку, не имея сил оторваться, перечитывая по несколько раз посты, которые казались ему почему-то важными. Он уже видел за строками Шона и все равно не верил, что это действительно он. Профиль был составлен совершенно логично. И он совершенно не подходил преступнику. Мальчишке из бедного квартала, который вряд ли регулярно посещал школу и настоящей книги в глаза не видел. Члена подростковой банды, который вовремя отправился в армию, вместо того, чтобы сесть в тюрьму.

Почему ничего не сходится?

Утром, бледно-зеленый от никотина и недосыпания, Винсент полез в военный архив. Ждать разрешения не пришлось, в силу специфики работы, у него был допуск ко многим ресурсам Пентагона.

Шона он нашел быстро. Для этого было достаточно двух критериев отбора: по имени и характеру ранения.

Шон Макшейн, 1980 года рождения. Уроженец Нью-Йорка. Отец – полицейский. Мать – домохозяйка, умерла в 1991 году.

Одетый в форму морпеха парень на фото выглядел сильно моложе, но это точно был Шон. Тесно сжатые губы, взгляд немного исподлобья. Настороженность, плохо скрытая агрессия. Винсент смотрел ему в глаза, пытаясь увидеть нынешнего знакомого ему Шона, но его там не было. Взгляд казался абсолютно пустым, словно за серой радужкой вовсе не было человека.

Ладно… Это ничего не значит. Это просто фото на документ. Нужно лезть глубже.

Досье было очень сухим и лаконичным. В нем перечислялись основные вешки боевого пути солдата: места службы, переводы, повышения в звании, награды. Обстоятельства ранения. Госпиталь. И демобилизация. Просматривая его раз за разом, Винсент пытался читать между строк. В 2001-ом, когда началась война в Афганистане, он учился в Стенфорде. Он видел войну в интернете и по телевизору и помнил, что она была чередой бесконечных побед, однако почему-то подзатянулась. Уже потом, в академии ФБР им рассказывали многое из того, что скрывалось за внешней красивой картинкой, предназначенной для обывателя. О Кандагаре и Шахи-Кот, о провале операции «Анаконда». О Гильменде, – черном сердце Талибана, где партизанская война была особенно свирепой. О караванах с наркотиками и оружием, идущих через границу с Пакистаном. О реальном количестве жертв с обеих сторон. Шон все это время был там. В Гильменде. В Лашкаргахе. Патрулировал границы с Пакистаном. Несколько лет кромешного ада... Что-то там превратило Шона Макшейна в Охотника Смерти? Или это случилось позже?

В базы криминально-следственного отдела так просто было не залезть, – вопросов будет море и нужны обоснования. Пришлось обратиться за помощью к Паркеру, который свел его с нужным человеком, из дружбы к Мэтту согласившимся поделиться информацией о криминальном мире Нью-Йорка.

С агентом Дэмпси Винсент встретился в кафе неподалеку от Пенсильвания-авеню. На тихой улочке, где поздним вечером они были единственными посетителями. Винсента уже качало от усталости, но он должен был узнать все, что сможет, прежде чем упадет без сил.

— С чего это антитеррор заинтересовала персона Макшейна? – спросил его Дэмпси, заказав салат и кофе. — Он влез во что-то новенькое, чего мы не знаем?

Винсент заказал только кофе. Есть не хотелось.

— У вас что-то есть на него?

— Макшейн занятная личность. О нем известно многое – и в сущности ничего. До него и до его босса мы пытаемся добраться уже лет десять. Они начинали еще в 90-е, мальчишками. Были друзьями с детства, учились в одной школе в Бронксе, в квартале ирландских эмигрантов. Жуткая клоака, надо сказать… Макшейн был членом молодежной банды. Его дружок Доэрти, вроде как, ни в чем не был замешан, до того самого случая, когда их банду взяли с поличным на ограблении. Это была заранее спланированная полицейская операция, мальчишек подставили, заманили в ловушку. И отец Макшейна явно об этом знал. Потому что того не было среди задержанных. А вот Доэрти был. Грязная получилась история, – три трупа мальчишек, младшему из которых не было четырнадцати. И Доэрти в реанимации с пулей в голове. Правозащитники устроили вонь, и его, как несовершеннолетнего, освободили из-под стражи, после того, как он выписался из больницы. Все остальные получили сроки. Доэрти и Макшейн надолго исчезли из города. Где пропадал Доэрти, мы не знаем, Макшейна отец от греха подальше пристроил в учебку морпехов. Это было в 1999 году. Кто же знал, что через два года случится 11 сентября. И будет война в Афганистане. Впрочем, судя по всему, Макшейну там было неплохо. О его службе ходило много смутных слухов. Военные все засекретили, что говорит о том, что у кого-то из его командиров рыльце изрядно в пушку. Нам так и не удалось узнать, чем там отличился Макшейн. Но талибы дали ему интересное прозвище. О многом говорящее само по себе. Спин Иблис. Знаешь, что это значит?

— Иблис… Это типа демон? – нахмурился Винсент.

— Белый дьявол, – кивнул Дэмпси, — Одним из полевых командиров ИГИЛ была назначена не маленькая награда за голову Макшейна. И он эту голову чуть было не получил. Во время очередного патрульного рейда подразделение Макшейна попало в засаду. Именно там его и подстрелили. Помощь пришла на удивление быстро, талибов либо перестреляли, либо взяли, и Макшейн каким-то образом доехал до госпиталя живым. В армию он не вернулся. Отправился домой, в Нью-Йорк, где очень скоро снова встретился со своим другом Доэрти, который к тому времени открыл бизнес по торговле недвижимостью. Вероятно, дело шло не очень легко, и Макшейн понадобился Доэрти для связей с криминальным миром. Кто-то из старых дружков вернулся из тюрьмы. Появились новые авторитеты. Со всеми нужно было договариваться и делить сферы влияния. Дома Макшейна помнили по старым делам, и, – в отличие от нас, — явно знали побольше о его делишках в Афганистане. Репутацию он имел соответствующую… Опуская подробности: несколько одиозных личностей бесследно исчезли, другие предпочли подвинуться, и Доэрти добился процветания. Сейчас Макшейн глава его службы безопасности. И это все, что мы имеем. Ну, кроме, разве что, того, что его видят регулярно в обществе парней из ирландской банды «Снежные псы». Вряд ли они собираются вместе исключительно для того, чтобы выпить пиво и вспомнить старые добрые времена. Так что, то, что торговля недвижимостью только вывеска, нет никаких сомнений, Доэрти явно занимается чем-то незаконным, но подобраться к нему у нас пока не получилось. Если ты накопаешь на него что-то интересное, – делись. Потому что мы спим и видим, как упрятать сволочь за решетку. А если получится отправить вместе с ним и Макшейна, это будет просто бесценно.

Винсент вернулся домой, принял душ и лег в постель, но уснуть так и не смог. За последние сутки он получил слишком много информации, от которой голова гудела, как чугунный колокол.

Нужно что-то делать. Но вот что?..

В общем-то, об этом даже раздумывать не имело смысла: завтра утром он должен встретиться с Паркером и выложить ему все. Никаких других вариантов не существует.

Айфон пискнул, принимая очередную смс-ку: Шон прислал ему адрес в Нью-Йорке.

Ну, да… завтра же пятница.

Нужно что-то ему ответить.

Голова разламывалась от боли, к горлу подступала тошнота. Незачем было столько курить и пить кофе на голодный желудок.

Шон, мне плохо, и я не знаю, что делать!

Винсент снова отправился в ванную и сунул голову под струю ледяной воды. Легче не стало. Почему-то вспомнилась Дейзи Барнс, — какой она была весной 1998 года, худенькой улыбчивой девочкой с копной непослушных вьющихся волос. Он был душу готов продать, чтобы узнать, кто убил ее. Сознание того, что эта мразь осталась на свободе, безнаказанной и торжествующей, мучило его много лет. Мучило до сих пор…

Девушек, убитых Шоном, Винсент видел только на фотографиях и, кажется, теперь не сможет забыть ни одну из них никогда. Печальная, сутулая Миранда Адамс, с одутловатым бледным лицом и взглядом уснувшей рыбы. Эллис Уэндел, напротив, настолько худая, что кажется анорексичкой. Взлохмаченная, напряженная, с торчащими во все стороны волосами, будто через нее пропустили ток, она смотрит в камеру с ужасом. У Келли Диксон кривоватая улыбка и мрачный, презрительный взгляд исподлобья. Очень разные девушки, похожие только одним, они думали, что хотят умереть. Смерть пришла за ними, и они пошли за ней… Может быть, Шон и не убивал их? Может быть, — они сами? Где-то там, в болотах Камбоджи, среди лилий и лотосов?

Нет, он ведь сам говорил, что убивает их.

А Винсент отвечал ему, что не хочет, чтобы он убивал.

И Шон обещал больше этого не делать.

Сжимая мокрую голову руками и вспоминая ту безумную сцену в лесу, Винсент не знал, смеяться ему или плакать. Какие же придурки они оба… Струйки воды противно стекали за шиворот, и он вытер голову полотенцем. Зачем-то взглянул на себя в зеркало, с изумлением замечая на своем лице черты Миранды Адамс, Эллис Уэндел и Келли Диксон. Все три смотрели на него из зеркала безумным взором.

Отлично, я свихнулся. И теперь я не должен делать то, что должен.

Простите меня. Я не могу его сдать.

Забравшись в постель и завернувшись в одеяло, Винсент долго не мог согреться и не заметил сам, как уснул. Казалось, через пять минут после этого сработал будильник. Музыка играла, с трудом вытягивая его из сна, как из болота. Просыпаться не хотелось. Незачем начинать день, который не принесет ничего хорошего.

На работу Винсент ехал, как на казнь.

Он обещал себе больше не думать ни о чем. Решение принято, и он должен просто его исполнить.

В смс Шон спрашивал его: «Куда ты пропал?»

Иду подписывать тебе смертный приговор, милый.

Все утро Винсент ждал, что Паркер явится к нему, чтобы спросить, что он думает о его новом деле. Потом увлекся работой и перестал ждать. А вечером Паркер пришел попрощаться, — ночью он улетал в Таиланд. Паркер, казалось, забыл о том, что хотел знать мнение Винсента о предполагаемом убийце, он был возбужден предстоящей поездкой и уже как будто немного не здесь. Мэтт жаловался на то, что сдохнет в Тае от жары. Спрашивал, где там можно питаться, чтобы не отравиться, и есть ли в Паттайе «Макдональдс». Винсент что-то рассеяно отвечал, готовясь к тому, чтобы сообщить Паркеру, что ехать в Таиланд ему совершенно не обязательно. Но так и не сказал ничего.

Когда Паркер ушел, Винсент испытал столь огромное облегчение, что закружилась голова. Так, должно быть, чувствует себя обреченный на казнь, когда с его шеи снимают петлю и разрешают спуститься с эшафота. Вас неожиданно помиловали, – живите! В мир ворвались цвета и звуки, рассеялись сумерки, как будто бы, даже стало легче дышать.

Из-за этого чувство вины сделалось совсем невыносимым.

Так нельзя, иначе он действительно спятит.

Через несколько дней Паркер вернется и вот тогда… К тому времени Винсент уже точно будет знать, как поступить. А пока можно все обдумать еще раз, еще сотню и тысячу раз. Чтобы принять правильное решение. Может быть, оно есть, – правильное решение?

Шон больше не писал ему.

Неоднократно Винсент намеревался что-то написать ему сам и каждый раз закрывал сообщение. Уикенд прошел просто ужасно, надо было бы съездить к родителям, но Винсент не нашел в себе сил. Тоска становилась все невыносимей, и никаких правильных решений в голову не приходило. В общем-то, Винсент их и не искал. Весь день он практически не вылезал из постели и вел долгие мысленные диалоги с Шоном, придумывал огромные монологи, оправдывая, обвиняя, прощая, обещая убить собственными руками, навещать в тюрьме, умереть вместе у озера с лотосами и орхидеями, подарив убитой красными кхмерами девушке целых две жизни на прощание. Жизни людей, которым совсем не хочется умирать.

В воскресенье внезапно позвонил Паркер. Погоня за призраком, как и ожидалось, не дала никакого существенного результата. В отданных ему в гостинице вещах Миранды Адамс не обнаружилось ничего интересного. Он их, конечно, привезет и передаст криминалистам, но искать явно нечего. Камеры в аэропорту запечатлели выход Миранды в одиночестве в сторону автостоянки. В гостинице, где она поселилась, камер не было вовсе, а портье, естественно, не помнил, что происходило больше месяца назад. Паркер грустил. Выходило, что нужно работать долгим и нудным стандартным методом, – агенты будут сидеть на форумах самоубийц и пытаться вычислить маньяка ловлей на живца. Это займет месяцы. И непонятно, даст ли результат.

Винсент слушал, изредка вставляя сочувственные ремарки. Он думал о том, что вот прямо сейчас напишет Шону, что приедет. Он не знал, зачем и что будет говорить ему, надеясь на то, что на месте это все как-то получится само собой. Он не успел. Шон написал ему первым, прислав сообщение, из-за которого айфон выпал у Винсента из руки, и разбил экран вдребезги, ударившись о кафельный пол.

3.

Долгий перелет между континентами имел некое сакральное значение. Шон будто умирал в одном мире и рождался в другом. Возвращение домой меняло его, одевая слой за слоем в камуфляж, заковывая в броню, погружая в подобие летаргического сна до нового путешествия в Азию. Это был мучительный процесс. Ползя в такси из аэропорта, Шон каждый раз чувствовал тоску и думал о том, что когда-нибудь он покинет Большое Яблоко навсегда и поселится на Пхукете. А может быть, поступит еще проще, — купит халупу на окраине Сиемреапа, рядом с храмами Ангкор. Эти мечты немного утешали, хотя в глубине души Шон понимал, что им вряд ли суждено сбыться. Он не бросит Шеймуса и Иву, не оставит их одних больше никогда. Ему так и придется жить на два мира.

В этот раз переход был проще, скрашенный новыми планами и фантазиями. Между мирами появилось некое связующее звено, человек, которому столько всего хотелось показать и рассказать. С которым вместе очень многое хотелось сделать. С которым было возможно и органично находиться и там и здесь, потому что он все понимал и чувствовал так же. Это приводило Шона в восторг и вымораживало до ужаса. Потому что он все еще боялся, что ошибается.

Дома он вывалил вещи из рюкзака на кровать, что-то сунул в стиралку, что-то бросил у шкафа. Завтра с утра придет горничная и все аккуратно разложит по местам. Даже когда Шона не было, договор с управляющей компанией сохранялся, девушка приходила дважды в неделю, чтобы пропылесосить и вытереть пыль.

Раньше Шон не задумывался об этом, но теперь, глядя на свою квартиру, он видел то, о чем сказал ему Винсент, — она такая же, как дом на Пхукете, все чисто и аккуратно, минимум вещей. И, как в отеле, почти ничего личного. Как там, так и здесь это лишь временное убежище, из которого можно исчезнуть в любой момент, не оставляя следов. Его настоящий дом был чуть дальше, на Пятой авеню, в красивом просторном пентхаусе с панорамным видом на город. Шеймус покупал квартиру для них троих, — себе, Иве и Шону. Она воплощала их детские мечты, которые Шон и Ива считали бесплодными, которые Шеймус волшебным образом превратил в явь со свойственным ему упорством и непринятием невозможного. В их доме было уютно так, как хотелось Иве, она сама выбирала интерьер, все до мельчайших деталей. Расположенная в одном из самых высоких небоскребов, их обитель возвышалась над городом, как хотелось Шеймусу, ему нравилось смотреть на Нью-Йорк сверху. Для Шона все это не имело значения, ему было важно лишь то, что они трое вместе, так, как когда-то, в ту самую жуткую, сложную и прекрасную пору их детства, когда они были слабы и уязвимы, и каждый новый день мог их уничтожить. Сознание того, что теперь все иначе, лежало надежным фундаментом где-то на дне его души, удерживая на краю, защищая от тьмы, заставляя возвращаться.

Шон написал из аэропорта, что приедет, и его ждали. Ива приготовила ужин и купила вино. Они всегда ели стейки и пили красное вино, когда Шон возвращался из Азии. В этом не было какой-то зловещей символичности, просто Ива старалась приготовить что-нибудь особенно вкусное в день, — как она это называла, — своего выхода из царства Аида в мир света. Получая сообщение из аэропорта, она чувствовала, как разжимается захват железной лапы на сердце, становится легче дышать, хочется смеяться и напиться. Теперь полгода, а то и дольше можно будет жить спокойно, без страха.

Ива ждала Шона у порога, обняла и поцеловала в колючую после суток в дороге щеку, заглянула в глаза.

— Ты рано. Мы ждали тебя еще недели через две. У тебя все хорошо?

— Все хорошо.

— Это такое счастье, что ты вернулся, не представляешь, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Без тебя все идет не так.

— Что не так? – спросил Шон, тоже понижая голос.

— Что-то не так у Шеймуса, но он не говорит. Он всегда считает, что со всем может справиться самостоятельно. Он может. Но ему трудно без тебя. Заниматься сразу всем, знаешь…

— Не парься, мы все разрулим, как всегда.

— Да, знаю. Но так хорошо, что ты вернулся именно сейчас, а не через две недели. Пойдем, я ужасно хочу есть, думаю, ты тоже.

— Еще как.

В гостиной умопомрачительно вкусно пахло жареным мясом. Оно уже было готово, но еще не сервировано, чтобы не остывало. Ива занялась грильницей, а Шон плюхнулся в кресло в гостиной, переводя дух. Только оказавшись дома, он осознал, насколько устал. И насколько соскучился, – по каждому предмету в этой гостиной, по рассеянному, приглушенному свету лампы, по мягкому звуку шагов легкой, как пикси, Ивы. По задумчивому темному взгляду Шеймуса. По присутствию их двоих с ним рядом.

Шеймус лежал на диване, закинув ноги на подлокотник и глядя в потолок.

— Сегодня нас ждут интересные истории? – протянул он и улыбнулся, переводя взгляд на Шона. — Все получилось, как ты хотел?

То, о чем не спросишь ни в переписке, ни в телефонном разговоре – наконец, можно.

— Да, в этот раз все сложилось, — Шон улыбнулся в ответ.

— Я рад за тебя.

— А я не рада, — сказала Ива, ставя на столик тарелки.

— Кому предназначено умереть – должен умереть, — Шеймус поднялся и потянулся за бокалом вина.

— Не будем начинать это все в сотый раз. Вы знаете: я устаю разрываться на части, я люблю, когда вы оба дома. Не говори ничего… — Ива махнула рукой в сторону Шона. — Я знаю, что ты скажешь, все под контролем и бла-бла-бла.

Она протянула ему бокал.

— За твое возвращение, милый. Что на сей раз подарила тебе твоя мертвая возлюбленная?
Шон достал из нагрудного кармана испачканный землей камень.

— Снова рубин, — флегматично отметил Шеймус, — и довольно крупный.

Шон положил камень в раскрытую ладонь Ивы, та взяла его осторожно и почтительно, поднесла ближе к глазам, будто хотела разглядеть внутри что-то особенное. Камни все помнят, если бы только можно было заглянуть в их память…

Шон вздохнул.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Я ни о чем не думаю, — отозвался Шеймус.

— Я осмотрел там все. Внимательно. Много раз. Никакие драгоценные камни не валяются в траве. Еще раз предлагаю тебе…

— И еще раз — нет. Я не поеду. Сырость, грязь, насекомые… Пиявки! Предпочитаю каменные джунгли, мне и здесь есть чем заняться.

Шон пожал плечами.

Ива отдала ему камень, и он убрал его обратно в карман. Чуть позже он присоединит его к другим сокровищам, подаренным Девочкой-тьмой.

— А я бы поехала, — сказала Ива. — Мне интересно. Только не представляю, как это устроить. Сказать девушке Шона: «О, не обращайте на меня внимания, я просто постою здесь в сторонке, пока он вас убивает?» Как-то это странно. Разве что, где-то спрятаться заранее. Но одной в джунглях среди призраков — страшно.

— Призраки тебя не сожрут, но точно сожрут пиявки, — хмыкнул Шеймус.

— Да, перестань, — возмутился Шон. — Если одеться правильно и выбрать хорошее сухое место, не сожрут. И вообще они милые. Кусают не больно. Инфекций не переносят.

— Присасываются и нажираются кровью, пока не лопнут.

— Чего бы им лопаться?

— Эй вы, хватит! – Ива запустила в Шеймуса подушкой. — Я же ем!

— Ладно. Не будем о пиявках, — Шон отрезал кусочек мяса и отправил его в рот. — У вас-то тут как?

— На восемнадцатой началось строительство, — печально сказал Шеймус.

— Круто. А что сосед?

— А сосед все еще упирается.

Они с Шоном посмотрели друг на друга. Глаза Шеймуса были похожи на речную гладь беззвездной ночью. Непроглядная тьма, в глубине которой тихо плавают хищные рыбы.

— Он знает, насколько мне нужна эта земля и сколько мне стоит каждый день простоя, и глумится, гнида. Представь, он считает, что мы ничего ему не сделаем.

— Почему?

— Потому, что у него охрана, страховки и адвокаты. И он намекает, что у него свои люди в картеле.

— Блефует. Но я проверю.

— А если – да?

— Тогда будем думать.

— Вот почему, скажи мне, нет никакой возможности работать честно и законно? – вздохнул Шеймус. — Все время хочу, не поверишь… И каждый раз какая-нибудь херня.

Телефон пискнул смс-кой.

Шон полез в карман, и то, с каким выражение лица он читал сообщение и писал ответ, заставило Шеймуса и Иву удивленно переглянуться.

— Это явно не Сом и не Ушастый! – выразительно прокомментировал Шеймус громким шепотом.

— Парни еще не знают, что я вернулся, — ответил Шон, убирая телефон. — Хочу завтра явиться внезапно и всем навалять за разгильдяйство.

— Я тебе не жаловался, — заметил Шеймус.

— У меня есть другие источники. Если ты заметишь, что что-то не так, будет уже поздно… жаловаться.

— Шон-Шон, а кто это? – не удержалась Ива, кивнув на телефон. — Ты кого-то нашел? Там, в Таиланде? Или где?.. Ты так смотрел на экран! Я никогда не видела у тебя такого взгляда!

Шон рассмеялся, глядя в ее горящие любопытством глаза.

— Какого?

— Такого! Светящегося!

— Спокойно. Это не девушка, которая станет любовью всей моей жизни. Это вообще не девушка.

— Оу… — Ива изобразила разочарование и отправилась в сторону кухни. — Кто-то прислал тебе картинки с котиками? Как мило… Пожарю еще мяса! Вы будете?

— Мы будем! — крикнул ей Шеймус, и, глядя на Шона, кивнул в сторону приоткрытой двери на террасу. — Пойдем, покурим?

Терраса выходила в сторону Центрального парка, располагалась она достаточно высоко, чтобы не было слышно шума машин, и ночью казалось, что никакого города вокруг не существует, а небо ближе, чем земля.

— Иногда я думаю, что если ты обзаведешься возлюбленной, которую не захочешь убить, Ива сама ее прикончит, — пробормотал Шеймус, закуривая. — Она привыкла, что мы оба принадлежим ей.

— Если это будет не девушка, она переживет? – Шон встал с ним рядом, облокачиваясь на парапет и глядя на проплывающие далеко внизу машины.

Шеймус посмотрел на него удивленно.

— В каком смысле?

— В том, о котором ты подумал, тоже.

— Погоди, Мак… Ты хочешь сказать, что трахаешься с парнем? Ты, бля, охренел с такими шутками?..

Шон не счел нужным отвечать, продолжая смотреть вниз, на город. Он чувствовал, как бешено скачут в голове у Шеймуса мысли. Соображает он быстро, он сам себе ответит на все вопросы, которые сейчас вспыхивают в его мозгу, как лампочки. Конечно, ему понадобится время, чтобы все это переварить. Может быть, даже много времени. Ему самому точно понадобилось бы много…

Шеймус, наконец, отвел от него вопрошающий взгляд, шумно выдохнул и отправил недокуренную сигарету щелчком в далекие кроны деревьев.

— Вот сейчас удивил, Макшейн, — сказал он с чувством. — Знаешь, по-моему, впервые по-настоящему удивил! Что же такое вы творили вместе, что ему удалось тебя сделать?

— Много разного, — улыбнулся Шон.

— Так же помешан на крови? На убийствах? Где ты его взял?

— Он не помешан на крови и тем более на убийствах. Ему нравится опасность. Когда стоишь на краю и не знаешь, сорвешься или удержишься. И сам при этом не решаешь ничего. Полностью доверяешь свою жизнь кому-то другому. Человеку, которого вообще не знаешь. Ты бы так смог? Я – нет. Но только представь, какой адреналин.

Шеймус какое-то время молчал. Потом закурил еще одну сигарету.

— И ты не хочешь его убить? — пробормотал он. — Чувак кладет свою жизнь тебе на ладонь, а ты вместо того, чтобы сжать кулак…

Шеймус воздел глаза к звездам и хмыкнул.

— Слушай, я может чо не понял… Ты реально трахал другого мужика? Без балды?

— Без балды.

— А с чего вдруг? Ты никогда не испытывал влечения к парням. Я считал, что это для тебя физически невозможно.

— Почему это должно быть для меня физически невозможно?

— Ну да, ну да… — скептически протянул Шеймус. — Я понял, девок уже недостаточно. Ну и… как оно вообще?

Шон усмехнулся.

— Так же, как с девкой. И – совсем по-другому.

Шеймус помолчал, вероятно, пытаясь что-то себе представить, потом мысленно махнул рукой.

— Знаешь человека двадцать лет и тут – такое. Изменение поведения, да еще так кардинально. Интересно, что сказали бы на это психиатры.

— Иди на хер с психиатрами.

— Я не понимаю, что происходит, и это меня адски тревожит, знаешь? Я не люблю перемены, если они не организованы мной. Обычно они не предвещают ничего хорошего.

— Они никаким образом не коснутся ни тебя, ни наших дел.

— Ну, конечно! Появляется кто-то, кем ты сильно увлечен! Тот, кто знает о тебе много такого, чего не следовало бы! Тот, кому ты даешь свой личный номер телефона! И это все – какая-то незначительная фигня, на которую не стоит обращать внимания? Все, что происходит с тобой, нас касается, Мак! Всегда касается и меня и Ивы! И ты сам это знаешь!

— Ну, хорошо, ладно, ты все говоришь правильно, – Шон посмотрел на него с мрачной обреченностью. — И что дальше?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом лицо Шеймуса из возмущенного снова сделалось задумчивым.

— Если он не жертва, значит что, — напарник?..

Шон застонал.

— Не знаю! Это ты спец в поведении маньяков, не я!

Тем не менее, он задумался на мгновение.

— Он не то и не другое, он...

— Что?

— Может быть, он тот, кто избавит меня от проклятия.

Шеймус фыркнул.

— О боги, Шон, так не бывает, — сказал он. — Поверь мне, как спецу по маньякам. Никакие ангелы-хранители с небес не являются, чтобы их излечить. Нет никаких проклятий! Вся поебень у них в голове! И мне казалось, что ты вполне осознаешь причины и следствия! Потому что, если перестал, мне становится по-настоящему страшно!

— И эта поебень тоже есть в моей голове, – зло ответил Шон. — Вот это все, во что ты не веришь, — оно там есть! И на кой черт, скажи, я должен перед тобой оправдываться? Хочешь быть высокомерным занудным говном? Окей, будь!

Он развернулся и отправился к двери, в проеме натолкнувшись на Иву.

— Вы что тут застряли? Холодно же…

— Сейчас мы придем, подожди!

Шеймус вытолкал ее в комнату и задвинул дверь.

— Прости меня, — горячо прошептал он, сжимая руку Шона. — Прости, прости… Просто, ты меня здорово напугал. Никто не должен знать о тебе. Никто, кроме нас! Ты должен быть очень осторожен, очень-очень. А у тебя напрочь снесло крышу. Я же вижу. Пиздец, как снесло, Мак!

— У меня ее снесло много лет назад. Мы как-то научились с этим жить, разве нет?

— Да, я знаю! Господи… — Шеймус сжал ладонями виски. — Я не об этом. Ты перестаешь быть осторожным! Если ты совершишь ошибку, тебе конец!

— Он ничего обо мне не знает.

— Ничего?

— Когда ты увидишь его, то поймешь, что он не опасен.

— Увижу?.. О, черт, ты уже готов знакомить его с семьей?! – Шеймус застыл, преувеличенно шокированный такой перспективой.

Шон рассмеялся изумленному и испуганному выражению его лица.

— Да, мам, он тебе понравится, честно-честно.

— Он ирландец?

— Да ты охренела! Папа тоже не ирландец!

Шон возмущенно кивнул в сторону закрытой двери, за которой их ждала рассерженная Ива.

— И это разбило сердце дедушке, — Шеймус вздохнул. — Ладно, пошли, сынок. А то, я чувствую, папа нам сейчас наваляет…

Ива действительно готова была врезать им обоим. Маленькая, но грозная, она стояла, уперев руки в бока. Образ портило только то, что в этот момент она жевала.

— В чем дело?! – возмутилась она. — Вы что, ругались?!

— Нет, папочка, — Шон подошел к ней и поцеловал в растрепанную макушку. — Я слишком почтительный сын. А мама слишком любит меня.

— Что? – Ива едва не подавилась.

Шеймус и Шон посмотрели друг на друга и расхохотались. Безудержно, до слез, видимо, сказалось нервное напряжение.

— Придурки какие… — Ива неуверенно улыбнулась. — Идите, ешьте… И вино надо допить.

Больше они не говорили о важном, а только о всякой незначительной ерунде, которой скопилось великое множество за месяцы разлуки. И которой непременно нужно было поделиться. А еще, конечно, нужно было допить вино.

Уже поздней ночью они, наконец, разошлись по своим комнатам.

Шон уже почти засыпал, принимая душ, и, падая на подушку, думал, что отключится на подлете, но почему-то не отключился, будто что-то острое раздражающе карябало под сердцем, вызывая тревогу и беспокойство. Шон взял телефон и открыл переписку с Винсентом. Когда он перечитывал ее, то будто становился ближе, слышал голос, видел глаза, вдохновенно сияющие, темнеющие от возбуждения, видел лицо, побледневшее от боли, испачканное кровью и совершенно шальную счастливую улыбку. Безумно хотелось, чтобы Винс был рядом. Тогда все сразу стало бы проще. С ним всегда казалось, что все просто. С ним рядом было легко и хорошо.

Может, позвонить ему? В три часа утра?

Сказать: а что если я приеду к тебе прямо сейчас?

Не будь идиотом, Шон, тебе ведь не шестнадцать. Просто закрой глаза и смотри на него.
Не мог уснуть и Шеймус, с ужасом чувствуя, как в висок начинает стучать молоточек. Пока еще тихо, не страшно, едва-едва…

— Черт, — прошептал он. — Ива, кажется, начинается… Как не вовремя.

— Вот зараза, — Ива наклонилась над ним, с тревогой посмотрела в глаза. — Это никогда не бывает вовремя. Я сейчас…

Она соскользнула с кровати и побежала в кухню за таблетками и стаканом воды.

— Может быть, еще удастся захватить, как думаешь?

Шеймус выпил лекарство и очень осторожно положил голову на подушку.

— Я не знаю…

Ива легла рядом, осторожно коснулась губами его виска и потом смотрела на Шеймуса в темноте, стараясь не дышать. В такие моменты ей хотелось рыдать от отчаяния и бессилия. У них было все, — деньги, возможности, лучше в мире врачи, но никто не мог ничего сделать. После ранения в голову у Шеймуса случались сокрушительные мигрени, приходящие из ниоткуда, стоило лишь чуть-чуть поволноваться, а бывало, что и вовсе без видимых причин. Несколько дней совершенно адской боли, от которой не помогало ничего. Иногда удавалось захватить и обезвредить ее в самом начале, но далеко не всегда. Врачи говорили: радуйтесь, что это единственное последствие пули в черепе и нескольких дней комы. Но Ива не могла радоваться. У нее было достаточно эмпатии, чтобы чувствовать боль любимого человека, как собственную, она знала, насколько эта боль невыносима.

4.

Таблетки не сработали, Шеймус лежал, как труп, в темной комнате, теперь нужно было просто ждать, когда боль пройдет, она умирала так же непредсказуемо, как и рождалась. Шон поехал в офис с намерением устроить там какой-нибудь локальный апокалипсис. Иногда это было полезно. В основном – ему самому. Он пообщался с начальниками смен охраны и с коммерческим директором, придрался к какой-то ерунде.

Потом отправился с визитом к Терри-Адвокату, главарю «Снежных Псов».

«Снежными Псами» называлась одна из банд Нью-Йорка, к которой когда-то в далекой юности принадлежали Шон и – очень недолго – Шеймус. Уже в то время она была анахронизмом. Власть в городе стремительно захватывали черные. Но в Южном Бронксе еще была жива романтическая слава старых ирландских банд, которую мальчишки из эмигрантских кварталов всеми силами старались поддерживать, сражаясь за свою территорию насмерть.

Полицейский рейд, в котором Шеймус получил пулю в голову, почти уничтожил «Снежных Псов». Многие отправились за решетку. Оставшимся на свободе было очень нелегко удержать прежние позиции. Справиться помогло лишь то, что не им одним пришлось несладко, — помимо их банды, полиция погромила и их врагов, многих заставив затаиться в подполье и зализывать раны.

Нынешний глава «Снежных Псов» стал членом банды, когда Шон уже был в Афгане. За это время он успел отсидеть, получить во время отсидки юридическое образование, вернуться, стать главарем, открыть на подставное лицо адвокатскую контору. И теперь благополучно занимался делами на своей территории, умудряясь уживаться и с черными и с латиносами, используя самый удачный во все времена способ ведения войны, – разделяй и властвуй. Это было не сложно, и те и другие люто ненавидели друг друга.

Какое прозвище было у Терри до отсидки, Шон не знал, но теперь его предсказуемо называли Адвокатом. Хотя сам Терри официально адвокатом не являлся, контора его процветала. На Адвоката работал целый штат неплохих специалистов, и он спал и видел, как максимально легализовать, а еще лучше диверсифицировать бизнес. В тюрьму он больше не хотел, закончить жизнь в бандитских разборках тоже. А то, что белые банды Нью-Йорка доживали последние дни, было очевидно.

Знакомство Шона с Адвокатом состоялось, когда он вернулся домой из госпиталя.

Это вообще было очень странное время, прошедшее, будто в тумане.

Город сильно изменился за время его отсутствия. А больше всего изменился он сам. Шону казалось, что война превратила его из человека в какое-то другое существо. Или просто выточила из бесформенной болванки его настоящего. На войне было все хорошо, просто и правильно. Он был на своем месте, он знал, что ему делать и не терзался сомнениями. Может быть, потому, что не планировал возвращаться живым.

Но вернуться пришлось.

В госпитале Шон узнал, что отец его мертв, – умер год назад, как раз, когда Шон очень плотно работал по Азмараю. Отпустить его в отпуск на похороны в это время было невозможно, поэтому командование просто решило ничего ему не говорить. Хорошо хоть сообщили в госпитале, до того, как Шон вернулся домой. Не то, чтобы он любил отца и очень горевал, что не смог проводить его в последний путь, но лучше быть готовым к тому, что дом, в который ты возвращаешься после долгого отсутствия, пуст, заброшен и опечатан полицейской лентой.

Вот дома все оставалось так, как и было всегда, разве что, за последние годы, когда отец жил здесь один и окончательно деградировал, разруха стала еще более заметной. Обе спальни и гостиная были завалены пустыми бутылками, покрытыми слоем пыли. И даже кровать, на которой отец умер и, по всей видимости, успел подразложиться, прежде чем его нашли, стояла на месте. Спасибо хоть постельное белье и матрас вынесли вместе с телом. Но вонь в запертой квартире была невообразимая.

Первым делом Шон открыл окна. Потом собрал и вынес на помойку мусор. После этого он счел, что в доме можно жить, по крайней мере, в его комнате, где ничего не изменилось после его отъезда, разве что покрылось пылью и местами заплесневело.

Что делать дальше Шон не знал, да и не очень-то хотел об этом думать. Он казался себе призраком, и все вокруг него выглядело странным посмертием. Будто перед тем, как отправить в ад и воссоединить там с теми, кто давно его ждет, Шона зачем-то отправили сюда. Убедиться, что в мире живых ему делать нечего?

В мире живых ему действительно делать было нечего, он остался совсем один. В квартире Шеймуса жили другие люди, которые ничего не знали о том, что сталось с ним и его семьей. В квартире Ивы было темно и пусто, Шон приходил туда пару раз, но там так никто и не появился.

Все остальное время Шон бесцельно бродил по улицам или смотрел телевизор, хаотично прыгая с канала на канал, и думал о том, что ему срочно надо уехать. Куда-нибудь очень далеко отсюда, в какой-то другой мир, не похожий на Штаты, не похожий на Афган. В его голове гудел горячий ветер пустыни, остро пахла раскаленная на солнце оружейная смазка и песок скрипел на зубах. Перед глазами плыли смутные образы истерзанных тел людей, которых убивали у него на глазах, которых убивал он сам. Ночами все чаще приходила Ашрафи, садилась на край его кровати и смотрела черными без белков глазами, матовыми, мертвыми, подернутыми сизой пленкой разложения. Иногда она ложилась с ним рядом, и Шон обнимал ее нежно, как когда-то, прижимая к себе, чувствуя, как под плотной тканью паранджи проминается раздувшаяся, гниющая плоть. Трупная вонь становилась невыносимой, но его это не беспокоило, в Афгане этот запах был повсюду.

Постепенно отличать живых от мертвых становилось все сложнее, мертвецы ходили по улицам, говорили из телевизора, живые приходили ночью под покровом тьмы, истекающие кровью и гноем, волочащие за собой кишки и сорванные лоскуты кожи. Бродивший по дому в обнимку с бутылкой отец в ужасе шарахался от них, матерился и рыдал, просил Шона избавить его от таких гостей. Шон не знал, как это сделать, он и сам их не звал.

Однажды утром явился Шеймус, как-то из ниоткуда, заявив, что дверь в квартиру была не заперта. Прошествовав в убогую гостиную, он расположился на диване, и, приложившись к кстати оказавшейся под рукой бутылке пива, рассказал Шону обо всем, что происходило за время его отсутствия. О том, как вышел из больницы и почти сразу же уехал в Сан-Франциско, чтобы начать жить заново там, где никто его не знает. Поступил в университет, одновременно работал в риэлтерской фирме, начав с нуля, с мальчика на побегушках, постепенно добравшись до должности ведущего менеджера. Ива же оставалась в Нью-Йорке, не могла бросить мать, с головой у которой становилось все хуже. Ждала его возвращения. И вот он приехал. И готов открыть здесь свое дело. Да, именно здесь, в чертовом Червивом Яблоке, потому что это дело принципа. А еще потому, что он совершенно точно знает, что нужно, чтобы добиться здесь успеха. Не хватает только самой малости – начального капитала. Никакой банк кредит ему не даст. И у него нет других идей, кроме как одолжить необходимую сумму из общака «Снежных Псов». Но так как если Шеймус явится к ним, то его просто пристрелят, то сделать это должен Шон. Есть шанс, что его помнят и не откажут.

Шон слушал его в крайнем недоумении. Первое время он всерьез размышлял, в самом ли деле Шейсмус живой и настоящий или всего лишь плод его воображения. Убедился в реальности старого друга он только, когда тот заговорил о «Снежных Псах». Его предложение было слишком безумно, чтобы родиться у Шона в голове. Значит, оно родилось в голове у Шеймуса. Шон спросил, осознает ли он, что будет, если у него ничего не получится и деньги, с немалыми к тому времени процентами, придет пора возвращать? Шеймус сказал, что осознает, и что он совершенно уверен, что все получится. Он велел Шону собирать вещи и переезжать из своего вонючего клоповника к ним с Ивой. Они вместе снимали маленькую квартирку в Бруклине. Там было не то, чтобы очень круто, но уж всяко получше, чем здесь.

Так они воссоединились второй раз.

И, конечно, Шон согласился пойти к «Снежным Псам».

Отчасти потому, что терять ему было нечего, свою жизнь он с готовностью мог поставить в качестве обеспечения платежа. Тем более, что «Псы» вряд ли убили бы его, – какой им с этого профит? Скорее всего, пришлось бы делать за них какую-то грязную работу, а это не страшно. После работы, которую Шон делал в Афгане, ему вообще мало что было страшно.

С другой стороны, в нем, по-прежнему, жила вера в Шеймуса. Так же, как и когда-то в детстве, когда тот увлекал их с Ивой в разного рода авантюры, уверяя, будто точно знает, что все получится. У Шеймуса действительно все получалось… Лишь один раз он совершил ошибку, когда пошел со «Снежными Псами» на ограбление, едва не стоившее ему жизни. Пошел один, не дождавшись появления Шона.

Всю ночь Шон рассказывал им с Ивой обо всем, что происходило с ним в Афгане. Оказывается, это было очень нужно, – рассказать кому-то все без утайки. Озвученное, оно уходило в прошлое, превращалось в историю, и призрак Шона в маленькой Бруклинской квартирке постепенно обрастал плотью, а живые и мертвые снова поменялись местами.

В ту ночь было много выпито и много сказано.

А на следующее утро Шон пошел к «Снежным Псам».

Нужно ли говорить, что у Шеймуса все получилось? В оговоренный срок они вернули в бандитский общак все, что были должны, включая проценты. «Псы» к тому времени уже считали Шона своим и даже гордились его присутствием в своих рядах. Тому немало способствовали поползшие по городу слухи о его военных приключениях. Слухам этим неоткуда было взяться, кроме как из уст Шеймуса. Аккуратно и продуманно он создавал Шону нужную репутацию в криминальной среде. Что бы он ни заявлял, вести законный бизнес Шеймус никогда не собирался. Может быть, это было бы более безопасно, но слишком долго и ненадежно, и, конечно, гораздо менее прибыльно. С поддержкой «Псов» и Макшейном в качестве правой руки все было проще и быстрее. А опасности Шеймуса никогда не пугали.

Адвокат свою выгоду чуял хорошо и редко отказывал Шону в просьбах. Не отказал и сейчас, обещав при необходимости вписаться в общение с несговорчивым владельцем участка земли, столь нужного Шеймусу. Но до этого нужно было провести маленькое расследование и собрать о нем всю возможную информацию. Этим Шон и собирался заняться в ближайшие дни. При желании накопать компромат можно было на любого бизнесмена, даже самого чистенького на вид, если правильно и вдумчиво искать. Дело это не было новым, и у Шона в голове быстро выстроился план действий. Пока Шеймус будет валяться с мигренью, можно будет сделать основную работу.

И все было хорошо.

Все было хорошо ровно до вечера четверга, когда Шон вдруг осознал, что давно не получал смс-ки от Винсента. Целый день в эфире стояла тишина, что было странновато, учитывая десяток сообщений прошлого дня. На вопрос «Куда ты пропал?» Винс не ответил, и на присланный ему адрес никак не отреагировал тоже. Это уже довольно сильно напрягало. Шон строил разные предположения на тему, что могло случиться, – от автокатастрофы до внезапной тяжелой болезни. Он знал, что надо бы не думать, а просто позвонить. Но не мог себя заставить. Потому что где-то в глубине души понимал, что не случилось ничего, и его мальчик, на которого он возложил какие-то непомерные надежды и поставил в центр вселенной, скорее всего, просто увлекся чем-то другим. Что, он не мог бы так поступить? Да мог бы…

Но, конечно, истинная причина исчезновения Винсента превзошла возможности всех фантазий.

Утром в пятницу позвонил Том Холт, парень, с которым вместе Шон служил в Афгане, обязанный ему жизнью и даже немножко большим, работавший сейчас в военном архиве.

— Твоим досье интересовалось ФБР. Мне подумалось, что ты хотел бы знать об этом.

Шон сидел за компьютером у себя в кабинете, читая то немногое, что на данный момент удалось накопать на шеймусова врага. И первой его мыслью было именно то, что противник решил нанести упреждающий удар. Это было даже интересно.

— А подробнее? Кто именно интересовался и как обосновал?

— Некто Винсент Хельстад, отдел аналитики. Запроса не было, у парня полный доступ.
Шону показалось, что он ослышался. Окружающий мир вдруг дрогнул и поплыл, больно сжалось солнечное сплетение.

Этого не может быть. Совпадение.

— Спасибо, Том, — сказал он, удивляясь спокойствию своего голоса, — я не забуду.

— Не за что. Рад быть полезен, сержант.

Сначала Шон не чувствовал вообще ничего, все внутри просто заледенело, и он пялился в монитор компьютера, не различая букв на экране. Потом набрал телефонный номер.

— Мне нужна информация на агента ФБР. Винсент Хельстад… Сможешь добыть? Нет, ничего особенного, только досье и фото.

Отключившись, он уже понимал, что никакая информация ему не нужна. И так все понятно. Никакого совпадения нет и быть не может. С предельной ясностью Шон видел теперь все, что произошло. Картинка сложилась. Как паззл. Кусочек к кусочку. И он полнейший идиот, что не догадался раньше.

Что с ним случилось?!

Шеймус был прав. Он окончательно спятил и утратил осторожность.

Когда-то в школе подготовки морпехов их учили, что нужно доверять своим инстинктам, что иногда случается так, что весь опыт и все наработанные навыки оказываются бессильны, и тогда только некое шестое чувство может спасти тебе жизнь. Оно у всех есть. Оно всегда включается в критическую минуту. Но не все умеют слушать и доверять. Шону сейчас казалось, будто он стоит на краю пропасти, в которую летят и навыки, и опыт, и выстроенная им много лет назад для себя картина мира. И остаются только инстинкты, сосущее чувство опасности, которое возникало у него не однажды, когда он шел по пустой и мирной, казалось бы, улице чужого города и вдруг понимал абсолютно точно, что за углом соседнего дома прячется смерть. За несколько лет в Афгане это чувство отточилось до кристальной четкости и не однажды спасало его.

Но, вернувшись домой, он разучился его слушать.

Он решил, что сильнее, умнее и хитрее всех.

Нашелся кто-то более умный и хитрый.

Но как, как такое могло произойти?!

Как они смогли его вычислить?!

Сжав голову руками, Шон вспоминал. Все по минутам, от их первого знакомства с Винсентом, начавшегося с легких шагов по палубе катера. Слова, глаза, выражение лица, все… все… Все это не могло принадлежать агенту, который выслеживает маньяка! Агент не пошел бы на «глубокий воздух», едва не распрощавшись с жизнью! Не позволил бы себя связывать! Не доверял бы ему свою жизнь! Не занимался бы с ним сексом! Если все это этапы расследования, — ФБР лихо продвинулось в плане креативности!

На е-мейл пришло сообщение. Досье на Винсента Хельстада было почти таким же лаконичным, как и его собственное военное досье: родился, учился, закончил, работал… Значит ли это, что, как и у него самого, на самом деле биография Винса содержит много гораздо более интересного?

На фото Винс старался выглядеть серьезным и сосредоточенным, но в светло-серых глазах сияли искорки, будто он всеми силами боролся с тем, чтобы не улыбаться. Мальчишка на взрослой работе…

Шон едва удержался, чтобы не залепить кулаком в монитор, и закрыл глаза, чтобы оторваться от его взгляда. Его едва не трясло то ли от боли и обиды, то ли от ярости, и он попытался дышать глубоко и ровно. Это не катастрофа… Ничего страшного не произошло… Ничего… У них ничего нет, кроме косвенных улик и предположений, иначе они бы его уже взяли…

Нет ничего? Да ладно, кому ты теперь врешь?

Его мальчик знает о нем гораздо больше, чем ничего. Он знает о нем все. И это все, не номер телефона и не адрес. Это он весь изнутри. Вся его суть, до самого дна. Это он лежит на раскрытой ладони Винсента, и тому стоит лишь сжать пальцы…

Легкие словно огнем залиты. Во рту привкус крови. А перед глазами — расслабленная рука со вскрытой вдоль запястья веной. Черные реки текут по бледной коже, выплескиваются через веселенький желтый лоток, разливаются морем по грязной столешнице. И нечем дышать. Не хватает воздуха.

С предельной ясностью пришло понимание: он должен сделать то, чего не сделал раньше. Убить его. Быть идиотом до конца, убить агента ФБР. Разрезать на куски. Он думает, что Шон его не достанет? Достанет… Пусть это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

Остаток дня Шон провел в тире, тестируя новую винтовку и стараясь ни о чем не думать. Получалось плохо, войти в обычное состояние покоя, что удавалось всегда, когда он смотрел в прицел, на сей раз, не получалось. Это раздражало. И после того, как очередная пуля отклонилась от цели больше, чем на два сантиметра, Шон отложил винтовку и поехал в паб. Стало только хуже. Виски не смыл привкус крови во рту, и голова оставалась убийственно ясной. Шон мог придумать с десяток хороших планов, как выследить и убить агента ФБР. Винс этого не ждет, он не будет вести себя осторожно, не будет прятаться, не станет оглядываться.

Легко. Просто. И бессмысленно.

Потому что ни один из этих планов Шон не осуществит.

Он не сможет его убить.

От понимания этого почему-то стало легче. Как наяву Шон услышал торопливый шепот пересохших губ: ты глупец, если думаешь, что сможешь пережить это с кем-то, кроме меня. И я не хочу, чтобы ты кого-то убивал.

Я не хочу убивать тебя, Винсент. Но я смогу сделать тебе больно, так же больно, как ты сделал мне.

Шон выдохнул, внутри разливалось тепло, и дышать стало легче.

Звуки стали резче и чище. Краски ярче.

Он знал, что делать дальше.

Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места, подрезав какой-то фургон, влилась в плотный поток, чтобы через несколько метров встать в пробке.

Красный глаз светофора обжег сетчатку.

Хантер проводил жадным взглядом проехавшую мимо велосипедистку в обтягивающих шортах.

Ни с кем, кроме тебя?

Ты слишком высокого мнения о себе, Винсент Хельстад.

Хантер вынул из бардачка одноразовый телефон, которых там всегда валялось штуки три на непредвиденный случай. Набрал номер.

— Привет. Как дела?.. Он самый. Сегодня сможешь?.. Отлично. Еще как… Нет, на сей раз, не у меня. Сюрприз, ага. Записывай адрес… До встречи, солнышко.

5.

Они пришли вместе.
Хантер пропустил девушку вперед и потом зашел сам, аккуратно закрыв дверь, так чтобы защелкнулся хлипкий замочек.

Девушка прошла в комнату, с удивлением огляделась по сторонам. Нет, она видела, что это за район, и не ожидала от отеля роскоши, но она не могла понять, – почему именно здесь, зачем Хантеру это нужно. Какое-то убожество на окраине города, грязноватый дешевый номер. Она, впрочем, не задавала вопросов, она привыкла подчиняться ему во всем. Всем его желаниям, даже самым странным. Поэтому она просто обернулась и спросила:

— Я иду в ванную?

Хантер кивнул и передал ей пакет.

— Переоденься.
Пока в ванной шумела вода, он прошел по комнате, скользя взглядом по невзрачной обстановке: стол, на нем лампа, рядом два продавленных кресла, торшер с покосившимся абажуром, широкая низкая кровать. Место для одноразовых встреч. Здесь никто не спрашивает имен. Здесь нет камер, ни на «ресепшене», ни у входа. И оплата всегда наличными.

Когда девушка вышла, у Хантера перехватило дыхание от восторга.

Воздушное голубое платьице с пышной юбкой восхитительно смотрелось на точеной фигурке. Чулочки и туфельки, и огромный бант в волосах. Все именно так, как он и представлял себе.

Видя, как разгорается огонь в его глазах, девушка тряхнула волосами, разбрасывая по плечам темные пряди.

— Кто это? Горничная? Или школьница? Или просто девочка из хорошей семьи?

Хантер покачал головой.

— Алиса.

— Алиса в Стране Чудес?!

Девушка удивленно повернулась к зеркалу и покрутилась перед ним, отчего юбка взлетела, на миг приоткрыв край чулок, подвязанных голубыми в тон платью ленточками.

— Нет, не так…

Хантер опустился перед ней на колени и жестом попросил приподнять подол юбки.

Он сам завязал банты на подвязках, так чтобы они выглядели безупречно, и не удержался, медленно провел ладонью по кружевному краю там, где он соприкасается с кожей, с мягкой нежной кожей, шелковой, теплой…

Алиса тихо ахнула, и Хантера тоже немного повело, во рту сделалось сухо.

— Выпьешь со мной?

Хантер стоял на коленях, глядя на девушку снизу вверх.

— Что будем пить?

Рука Алисы скользнула по его волосам, он поймал ее и поцеловал кончики пальцев, прежде чем подняться.

— Виски. Если не возражаешь.

Он вытащил из сумки фляжку, открутил крышку и протянул ей.

Девушка весело фыркнула.

— Алиса из Страны Чудес пьет виски из горлышка. Тебе не кажется, что в этом есть какой-то диссонанс?

— Мне нравится диссонанс, — сказал Хантер, глядя на нее с улыбкой.

Алиса улыбнулась в ответ и сделала глоток.

— Ух… Крепкий.

— Настоящий ирландский виски. Пей.

— Без закуски… Меня сейчас развезет.

— Это ничего.

— А ты?

Алиса еще раз глотнула и передала фляжку ему.

Хантер тоже приложился к горлышку. Теплая волна прокатилась по пищеводу к желудку. А ведь он тоже ничего не ел с утра. Хотя от нескольких глотков, он, конечно, не опьянеет.
Он играет трезвым.

А Алиса играет лучше, если выпьет.

Ей двадцать лет. И она студентка какой-то школы то ли культуры, то ли дизайна, учится чему-то невнятному. В тот вечер, когда они познакомились, она пыталась рассказывать ему об этом, но Хантер не особенно слушал. Он любовался тем, как падают на ее щеки темные локоны, на то, как сияют ее глаза, – все ярче. На то, как вспыхивает румянец на ее светлой коже и сильнее начинает биться жилка на шее. Девушка плыла под его взглядом, растворялась медленно и томно, как кусочек сахара в теплой воде. И когда она решалась посмотреть ему в глаза, он видел на дне ее зрачков ту жаркую тьму, которая никогда не обманывала его.

Ты моя, ты пойдешь за мной.

«Я твоя, делай со мной все, что хочешь…» — шептала она чуть позже на влажных от пота простынях, и тьма в ее глазах разгоралась сильнее, демоны жадно жрали ее душу, высасывали, как спелый персик.

Ей нравились их игры, на память о них у нее осталось несколько шрамов над ключицами и вдоль запястий.

— Сегодня у нас будет новая игра.

Алиса еще раз пригубила виски и отдала фляжку Хантеру. Прижалась тесно, обняв за талию и положив голову ему на грудь.

— Мне понравится.

Хантер поднял ее на руки и отнес на кровать, чувствуя, как начинает сильнее биться ее сердце, слыша, как учащается дыхание. Она действительно думает, что ей понравится эта новая игра. Что ж, может быть и так.

Он наклонился над девушкой, касаясь губами нежной кожи под самым ухом.

— Доверяешь мне?

— Конечно.

— Почему?

Хантер приподнялся на локте, чтобы взглянуть ей в глаза.

Алиса смотрела на него удивленно, — не знала, что ответить.

Невозможно объяснить причины доверия, правда, детка? Иногда бывает трудно понять, почему ты доверяешь человеку с ножом в руке, который сильнее тебя настолько, что ты не сможешь сопротивляться, даже если очень захочешь, и не доверяешь своей матери, которая всегда учила тебя быть осторожной. Я знаю, что это, я знаю, как это бывает, когда делаешь не то, что должен, а то, что хочется, и плевать на то, чем все закончится. Демоны всегда голодны. Они постоянно требуют свое.

Остро отточенное лезвие скользит по шелку, и ткань с шелестом расползается. На коже остаются порезы, совсем тонкие, едва заметные. Выступающие капельки крови скатываются по ткани, — красное и голубое, красиво.

Алиса стонет от удовольствия, отдаваясь ножу, она не боится, что Хантер может поранить ее сильнее, чем нужно, может быть, уверенная в его мастерстве, а может быть, ей все равно.

Лезвие режет ткань на груди.

Лезвие режет испятнанные красным бантики на подвязках.

Тело девушки кажется ослепительно белым в окровавленных лентах голубого шелка и кружев.

Запах сводит с ума, — запах ее кожи и ее крови.

Хантер вдыхал его жадно, скользя губами вниз, целуя, облизывая. Утопая в удушающем омуте нежности, он раздвинул девушке бедра и зарылся лицом в горячую и влажную плоть, раскрывающуюся под его губами.

Алиса застонала громче, подаваясь ему навстречу.

Она хочет большего.

Он тоже хочет большего.

Глубокие точные разрезы, — и кровь фонтанчиками ударила из перерезанных вен.

Мгновенный выплеск адреналина, ужас и восторг. Мушки перед глазами, ослепительные искорки тьмы. Головокружение, уносящее куда-то за грань мира. И нежные губы, ласкающие, удерживающие от того, чтобы полет сорвался в падение.

Хантеру нравилась эта покорность и беззащитность, это бесстрашие. То, как Алиса смотрела на него, откинув голову, подставляясь. Кровь текла по ее коже ручейками, сливающимися в полноводные реки, темно-красная по ослепительно белому.

Девушка вскрикнула, содрогаясь в оргазме, и с довольным стоном закрыла глаза, становясь совсем податливой и мягкой. Разогнавшееся сердце замедляло ритм, кровь текла слабее.

Хантер оторвался от нее и, приподнявшись, сжал рукой ее запястья, крепко, как в тиски. Алиса всхлипнула от боли и распахнула глаза, но не успела ничего сказать, другой рукой Хантер заклеил ей рот куском монтажной ленты.

Глубокий надрез под ребрами, так что лезвие почти полностью погрузилось в тело.

Еще один надрез поперек.

Огромная, кровавая буква «Т».

Края чудовищной раны разошлись, открывая пульсирующие внутренности. Девушка пыталась вырваться и от этого рана раскрывалась еще шире. Ей было больно. И Хантеру тоже было больно. Невыносимо больно, будто лезвие резало его собственный живот.

Запах крови такой сильный, что вышибает дух.

Вонь из порезанной кишки заставляет на миг отшатнуться.

Пальцы тонут в ране, глубже, еще глубже… Бархатная нежность…


Они оба привязаны к стульям.

Друг напротив друга.
Похожие, как братья. Впрочем, они все похожи, особенно если заросли бородой. Эти пока не заросли, слишком молоды, хотя бородки уже проклевываются, неаккуратные, клочковатые.

Один из них умрет, другой выживет.

Я смотрю сначала на одного, потом на другого, потому что мне выбирать.

Они стараются не бояться, смотрят нагло и с вызовом, бравируют друг перед другом, а еще, наверняка, думают о том, что за достойную смерть получат какие-то бонусы от Аллаха. Но достойной смерти не будет, об этом уж я позабочусь.

Должно быть, мы трое почти ровесники. Нет, не трое… четверо. К стенке жмется студент-афганец, переводчик. И он единственный выглядит так, будто вот-вот хлопнется в обморок.

Я оборачиваюсь к нему.

— Скажи им, что сейчас я убью одного из них. А второй будет смотреть и запоминать. А потом – расскажет все, что видел, Азмараю.

Студентик судорожно кивает и что-то лопочет на своем языке, я вижу, что мои пленники напряглись, переглянулись.

— Все, ты можешь идти, — говорю я переводчику, когда он закончил.

Парень рванулся к двери.

— Погоди… Еще одно. Скажи, что выживший должен будет рассказать Азмараю, что все то же самое я сделаю с его сыном. Если он не уйдет.

Это уже немного сверх поставленной мне задачи, но в тот момент я решаю импровизировать. После всего, что произошло с Ашрафи, командиры смотрят на меня с плохо скрываемым ужасом. Я их секретное оружие. Граната с выдернутой чекой. Они могут направить мой полет, но в целом мало что контролируют, да и не особо хотят. Самое главное условие нашего соглашения: я делаю то, что считаю нужным, они ничего не видят и не знают.

Переводчик произносит еще одну фразу и шмыгает за дверь.

Пленники смотрят с беспокойством. Им интересно теперь, кого я выберу.

Короткая детская считалочка решает проблему.

Я опускаюсь на колени перед одним из них.

Я смотрю ему в глаза.

Он презрительно ухмыляется, хотя я вижу, как он побледнел. Это заметно даже на смуглой коже.

Он говорит что-то отрывистое и резкое, и я вижу, как он собирает слюну, чтобы плюнуть мне в лицо. Я не даю ему это сделать, коротко и сильно бью по носу. Кость хрустнула, парень шипит от боли. Не кричит. Но он еще закричит.

У нас прекрасная выучка и сумасшедшая огневая мощь. Но они нас все равно презирают, они считают нас слабыми и абсолютно уверены, что нам их не победить, не сломить, потому что мы думаем и чувствуем иначе, чем они, мы не любим убивать и не умеем делать больно по-настоящему.

Я умею.

Я могу сыграть в эту игру по их правилам.

Я достаю из нагрудного кармашка шприц и колю парню героин. И, похоже, вот это действительно пугает их по-настоящему. Они-то хорошо знают, для чего пленникам колют наркотики. Для чего талибы это делают. Потому что натовцы в такие игры не играют. Обычно – не играют.

Если резать медленно и аккуратно, это может продлиться долго.

Я умею работать с точностью хирурга. Я научился этому у Джонни Кастерса, нашего полевого врача. Я помогал ему с ранеными, он препарировал для меня трупы. Мне было важно знать, как устроен человек, где именно вены и артерии подходят близко к поверхности кожи. Где больше всего нервных окончаний и как причинить настоящую боль. Кастерса все это не очень радовало – учить меня таким странным вещам, но его попросили, и он не смог отказать. В конце концов, именно к нему на стол попадали мальчишки, убитые бандитами.

Меня учили убивать и причинять боль на курсах морпехов, но это было не то, это было проще и примитивней: твоя сила и ловкость – против чужой силы и ловкости.

Джонни учил меня искусству.

Парень орет от боли, когда я делаю первый надрез, — под ребрами, поперек живота. Сначала разрезаю кожу, потом чуть глубже, аккуратно вскрываю жировую прослойку. Если поврежу внутренние органы, он быстро умрет, а я этого не хочу.

Когда я делаю второй надрез, от ребер, вниз до промежности, он почти теряет сознание, и его колотит так, что мне это мешает. Наверное, я дал ему слишком маленькую дозу наркотика, но мне хотелось, чтобы он понимал, что происходит, чтобы чувствовал боль. Так нужно… Кишки с влажным шлепком вываливаются нам под ноги, их хозяин смотрит на них с недоверием и удивлением.

Я слышу, как за моей спиной воет второй мой пленник, не понимаю ничего – только два слова «Аллах» и «Иблис». Вой сменяется рычанием и давящимися звуками, теперь к смраду бойни примешивается вонь от рвоты.

Я засовываю руку в рану и аккуратно подбираюсь к сердцу.

Несколько секунд оно бьется у меня в руке.

Несколько секунд я смотрю в мутнеющие глаза моего врага.

И сжимаю пальцы.

Так началась моя война. Моя личная война с Азмараем.

Он был хитрым и храбрым. Несмотря на все наши предосторожности, — осведомителей, разведку, смены маршрутов, времени, скорости передвижений, Азмарай находил караваны и нападал на патрули, и убивал всех безжалостно. Поймать его было невозможно, никто из информаторов не соглашался дать о нем хоть сколько-то достоверную информацию. Азмарай совершал налет и уходил в горы, а там искать его было бесполезно. Тогда командиры придумали план, очень простой и незамысловатый: разозлить Азмарая, спровоцировать на непродуманные действия, на глупость.

Нам удалось взять его ребят, у одного из них я выпустил кишки, а другому велел передать Азмараю от меня привет и предложение уйти с моей территории.

Азмарай не ушел. Он напал на блок-пост и вырезал всех, кто там был. Он меня не испугался, возможно, решил, что мои слова – пустая угроза. Я выяснил о нем все, и он тоже, наверняка, знал обо мне не мало. Он был мужчиной, я, по его разумению, был еще мальчишкой, — его старший сын был всего лишь на пару лет младше меня. Командир патрульной группы, сержант... Я вообще не должен был иметь ни права, ни возможностей посылать кому-то вызов. Тем более, посылать вызов такому, как он. Но мне дали карт-бланш. Позволили делать то, что я считаю нужным. Вот только если не будет результата… Наверное, я сяду, как военный преступник. Или просто вылечу из армии. Это, конечно, в том случае, если я вообще выживу. Но Азмарай уж очень всем надоел. Начальство в Вашингтоне ждет результатов. И кому какая, на хрен, разница, каким образом мы здесь их достигнем?

Мы нашли его сына, хотя на это потребовалось почти полгода, — он воевал далеко от этих мест и прятался хорошо. Его отдали мне, и я сделал с ним все то, что обещал. В точности. После чего тело отослали Азмараю.

Это сработало. Азмарай начал охоту на меня.

Он назначил за мою голову награду, довольно большую, что, наверное, должно было польстить мальчишке вроде меня. Оно и польстило, буду честным.

Осведомители принесли эту новость практически в тот же день: сотня тысяч долларов за Спин Иблиса.

Так я узнал, какое прозвище они мне придумали.

Спин Иблис – Белый Дьявол.

Красиво… И хочется соответствовать. А кто не тщеславен в двадцать четыре года?

Ненависть заставляла Азмарая вести себя менее осторожно, он хотел убивать, он хотел убить нас всех за своего мальчика, за своего первенца. Он лез на рожон. Он позволил загнать себя в ловушку и перебить половину своего отряда, а потом мы нашли его логово в горах и взяли почти всех. Только немногим удалось уйти и ему самому в том числе.

И, признаюсь, я испытал облегчение, когда не нашел его.

Я ждал его ход… Я ждал, чем закончится наша война, кто из нас выиграет, кто проиграет. Мне было интересно. Возвращаться из Афгана живым я не собирался, но и поддаваться не хотелось. Игра должна быть честной.

И он все же проиграл.

Азмарай сделал то, что от него ожидали, устроил засаду на мою патрульную группу, хотя должен был знать, что я наживка, и за мной присматривают всегда. Он сделал расчет на внезапность и на силу удара, у него было много людей, а нас в патруле — всего пятеро. И, надо сказать, что хотя помощь пришла быстро, в считанные минуты, мне повезло, что со мной в тот раз были не новобранцы, а уже воспитанные войной ребята, мои ребята. Они не растерялись и дали нужный отпор. Никто из них не пострадал. Я получил пулю в грудь. А Азмарая взяли. Взяли живым…



Он точно не помнил, что ему снилось.

Кажется, что-то афганское, после этих снов всегда был мерзкий привкус во рту, — дерьма пополам с песком.

Впрочем, возможно, сны и не причем, воняло в комнате так, что слезились глаза.

Шон повернул голову вбок и понял, что лежит рядом с трупом.

Хотелось курить, чтобы отбить мерзкий запах во рту, но за ночь кровь, которой он был покрыт с ног до головы ровным слоем, слиплась в неприятную корку, и Шон решил, что, прежде всего, стоило бы вымыться.

И только после того, как он вышел из ванной и оделся, Шон открыл окно, впуская в комнату свежий воздух. Он уселся на подоконник и с наслаждением затянулся.

Никогда еще он не делал этого в Нью-Йорке. Никогда еще он не делал с ними такого…

Выкурив сигарету, Шон сделал несколько кадров на одноразовый телефон. Нет, ничего особенно жуткого: порез на руке, порезы над ключицами, на бедрах. Голубые ленточки подвязок, запятнанные кровью. Искромсанное кружево чулок.

Шон аккуратно завернул тело в несколько простыней и потом в целлофан, которым был застелен матрас. Крови было много, но вся она впиталась в ткань, ни на пол, ни на стены не должно быть попасть ни капли. Ночью Шон увезет мертвую Алису подальше от города и спрячет так, что никто и никогда ее не найдет, а потом отправит фотографии тому, для кого они предназначались.

6.

Машина летела по полупустой трассе на предельной скорости. До боли вцепившись в руль, чтобы не дрожали пальцы, Винсент временами вспоминал об ограничениях скорости и заставлял себя не давить так сильно на педаль газа. На прямых участках платных дорог это было особенно трудно, скорость не ощущалась, а мощный движок «Мерседеса» был готов без напряга разогнать автомобиль до готовности к взлету. Долго, долго, шесть часов в пути — это слишком долго, за это время может случиться все, что угодно, за это время можно свихнуться!

При мысли о том, куда и зачем он едет, Винсента окатывало волнами ужаса, такого беспредельного страха, что сводило живот. Перед глазами мелькали кадры: порезов с разошедшимися краями, залитой кровью кожи, испачканных голубых лент, искромсанного кружева. И напоследок -- остекленевший взгляд мертвых глаз.

Самое кошмарное, что первым чувством, обжегшим Винсента в тот момент, когда он увидел фотографии, была ослепительная вспышка ревности, взорвавшаяся ядерной боеголовкой и разметавшая его на части, пока он, матерясь, перезагружал айфон, надеясь, что разбитый экран не помешает его работе. А перед глазами сверкали молнии, и сердце готово было выскочить из груди. Как мог Шон делать с кем-то то же самое, что с ним?! Повторяя все в точности?!

Страшно стало только после того, как Винсент понял, что девушка на фото мертва.

Винсент сидел на полу, смотрел фотографии через трещины, расчертившие экран, перелистывая одну из другой, бесконечно, по кругу. Потом вскочил, за десять минут собрался, вылетел из дома и поехал в Нью-Йорк.

Убежденность, что Шон не убьет его, была чистой воды блефом. Когда Винсент думал так, он не знал о нем ничего. Он и сейчас-то знал мало, но, в общем, вполне достаточно для того, чтобы не лететь с этим парнем во тьму кроличьей норы. Но он летел. И паника временами сменялась эйфорией. Быстрее, быстрее… Увидеть его. Необходимо как можно быстрее увидеть его… Быть с ним рядом. Потому что иначе может случиться что-то еще более ужасное. Он еще кого-нибудь убьет. Его арестуют. Застрелят при задержании. За каким же чертом Винсент так долго мучился, раздумывал и рефлексировал, вместо того, чтобы сразу же ехать к нему?! Вот теперь из-за него умерла девушка!

В какой-то момент этой безумной гонки внутри будто что-то перегорело. Затормозив у заправки на подъезде к Трентону, Винсент заглушил мотор и уткнулся пылающим лбом в сжимающие руль руки.

Он не давал себе времени остановиться и подумать, что он делает и зачем. Куда он несется? Что он хочет получить на финише? В чем смысл отправленного ему послания? Желание сделать больно? Или вызов? Чего Шон от него ждет? Что он сам будет делать дальше? Кого он боится больше, – себя или его? За кого ему страшнее?

Винсент откинулся на спинке сидения и постарался дышать глубоко и ровно.

Сколько бы ни было вопросов, он не сможет ответить ни на один, пока не доедет.

Глядя в зеркальце над лобовым стеклом, Винсент пригладил волосы, убедился в том, что выражение его лица не заставит всякого встречного вызвать полицию, и пошел на заправку. Там купил бутылку воды и выпил ее залпом. Следовало бы что-нибудь съесть, но одна мысль об этом вызывала тошноту.

Дальше Винсент ехал спокойно и аккуратно. Ничего не изменится, доедет он на полчаса позже или раньше. Главное, — он должен доехать. Живым и вменяемым. Потому что там, куда он едет, будет сложно. В любом случае.

В город он въехал уже вечером, и, толкаясь по пробкам, доехал до адреса, присланного ему несколько дней назад смс-кой. Припарковаться в центре Манхеттена было задачей нереальной, и Винсент пристроился где-то на аварийке, вторым рядом, в надежде, что полицейский патруль не проедет здесь в ближайшие несколько минут.

Пару мгновений он собирался с духом, потом набрал номер.

Гудки врезались в мозг, как перфоратор, раскалывая его на мелкие острые кусочки.

Один, второй, третий…

Потом вызов приняли.

— Слушаю.

И сердце остановилось.

— Это я, Шон… Я приехал по тому адресу, который ты прислал. Где ты?

Некоторое время на другой стороне эфира царило молчание.

Холодея, Винсент понимал, что сейчас его пошлют. А у него на этот случай не заготовлено никаких слов. У него вообще ничего не заготовлено.

— Я не дома, — голос Шона звучал спокойно, разве что слегка удивленно. — Ужинаю в ресторане. Хочешь, подъезжай туда.

Он назвал адрес.

Винсент слушал его, потрясенный. Шон просто сидит в ресторане, как будто ничего не произошло. Как будто он никого не убил несколько часов назад. Как будто он удивлен его приезду. Как будто они случайные знакомые, и он его вообще не ждал!

Винсент стиснул зубы от злости. Это было хорошее и правильное чувство, оно заставило его собраться. И, подъехав к ресторану, он был спокоен и сосредоточен. Ну… почти.

Стараясь не растерять кураж, Винсент вошел в раскрытую для него дверь.

— Столик на одного? – улыбнулся официант.

Винсент отрицательно мотнул головой, он уже нашел взглядом того, кого искал.

Шон сидел в дальнем углу у стены, в одиночестве, лицом к двери. Он кинул на Винсента взгляд, а потом снова обратил его к тарелке.

— Спасибо, меня ждут, — сказал Винсент и направился через зал, маневрируя между столиками, стараясь идти легко и спокойно, и выровнять дыхание.

Когда он подошел, его накрыло огромное чувство облегчения, как будто мир вдруг перестал шататься под ногами и установился в зыбком равновесии.

Шон был совсем не похож на себя, одетый в деловой костюм и с запонками на манжетах рубашки, он выглядел действительно очень цивилизованно, незнакомо. Он выглядел потрясающе и безупречно, словно преуспевающий бизнесмен, отдыхающий после плодотворно прошедшего рабочего дня. Представить себе этого человека в джунглях, с перепачканным кровью лицом, с ножом в руках, с горящим безумным взглядом, было совершенно невозможно. От этого несоответствия захватывало дух.

Винсент уселся напротив него.

Тут же подошел официант и принес второй набор столовых приборов и меню.

— Спасибо, Тони, — Шон отпустил его и сам разлил в рюмки водку.

Посмотрел вопросительно.

Винсент выпил залпом и, насадив вилкой помидорную дольку в тарелке Шона, яростно ее сжевал. Алкоголь ударил в голову мгновенно. Смотреть Шону в глаза стало легче.

— Вы арестованы за убийство, мистер Макшейн, — сказал он, стараясь не улыбаться, потому что радоваться, в общем-то, было нечему. Он надеялся шокировать Шона тем, что знает его имя, но тот совершенно никак на это не отреагировал.

— Ого, правда? – удивился он. — Ты сам меня арестуешь? Или сюда стянуты все силы ФБР, толпы спецагентов, национальная гвардия. Что там еще?..

— Бронетехника и авиация. И все, кто находятся сейчас в этом ресторане, переодетые агенты. И ждут только сигнала.

— Гонишь. Многих из этих людей я знаю давно.

— Что ты знаешь об этих людях, Шон? Ты в курсе, как работают агенты под прикрытием? Внедрение в среду иногда занимает несколько лет, — Винсент вздохнул, переводя дыхание, и все-таки улыбнулся. — Я скучал по тебе.

Серые глаза смотрели на не него без всякого выражения, точно как у того парня с фотографии в военном досье. Несколько мгновений Винсент пытался хоть что-то разглядеть в их глубине. Но там ничего не было. Совсем ничего.

Ах, так, значит…

— Ты знаешь, что ФБР только повода ждет, чтобы взяться за тебя?

— У ФБР ничего на меня нет.

— Ее не найдут, верно?

— Верно.

— Никого из них не найдут. Но, если ты продолжишь, рано или поздно на тебя выйдут. Скорее рано. Потому что…

Шон презрительно усмехнулся, отправляя в рот кусочек брокколи, и Винсент едва удержался, чтобы не ударить его.

— Потому что у тебя нет фантазии. Ты ведь всегда это делаешь однотипно? – проговорил он сквозь зубы. — Одинаково со всеми? Или… Сейчас это было представление для меня? – Винсент провел подушечкой большого пальца по внутренней стороне предплечья от локтя вниз. — С гребаной Алисой в кружевах?!

Шон невольно проследил за его движением.

— Тебе понравилось?

— Нет.

— Странно. Почему же ты здесь?

— Потому что… — Винсент налил себе еще рюмку водки, гордясь тем, что руки не дрожат. — Потому что, я просил тебя этого не делать. Потому что, ты обещал. Потому что, ты – мой!

Хватив водки залпом и едва не задохнувшись, он поднялся, наклоняясь над Шоном как можно ниже.

— Поменьше думай, – прошептал он, повторяя слова, которые Шон когда-то говорил ему, и губы невольно тронула усмешка. — Постарайся просто почувствовать. Чего бы тебе хотелось сейчас, Хантер?

В холодных серых глазах сверкнула ярость.

Получилось. Винсента обожгло убийственной злой радостью. Ему нравилось то, что он видит в глазах Шона, пусть даже он видел там сейчас свою смерть, но главное, что не безразличие. За светлой радужкой разгоралось пламя. Ты снова здесь, Шон. Снова со мной!

Винсент развернулся и отправился к выходу.

На улице уже окончательно стемнело, воздух пах рекой, автомобильными выхлопами и пылью. Похолодало, ветер пронизывал насквозь, и Винсент пожалел о своей летней ветровке и тонкой рубашке. Он шел по улице, не оглядываясь, только надеясь на то, что не ошибся, что Шон идет за ним. Должен идти. Он не может не принять вызов!

Винсент свернул направо в первый же переулок, показавшийся ему достаточно темным, потом свернул еще и еще раз, пока не уткнулся в тупик. Это был задний двор какой-то кафешки или ресторана, судя по огромному контейнеру с мусором у запертой двери и гудящей вытяжке, исторгающей жар и запахи пережаренного масла, из-за которых к горлу снова подступила тошнота. Винсент подумал, что ему стоило бы еще выпить. Оказаться в ловушке было не очень приятно. Услышав шаги, он отступил в самую глубокую тень и прижался спиной к стене.

Шон подошел почти бесшумно. Винсент смотрел на него, забывая дышать, только сердце бухало в ушах громко, как молот. Он подумал, что в этой грязной подворотне они оба смотрятся крайне чужеродно. Не самое приятное место, чтобы умереть. Лучше среди лотосов. Но сейчас уже поздно выбирать.

Шон подошел к нему вплотную, и Винсент почти непроизвольно потянулся к нему. В темноте не было видно его глаз и выражения лица, и ничего невозможно было понять. Может быть, если он будет ближе… станет не так страшно?

Шон прижал его к стене, сжимая горло под подбородком. Чуть сильнее, и передавит сонную артерию.

— Как думаешь, у меня есть хоть одна причина не убить тебя, Винсент Хельстад? – проговорил он сквозь зубы.

Винсент не успел ответить, он ахнул, когда нож вспорол ему бок. Медленно, сверху вниз, от подмышки почти до пояса. Боль была ужасной все время, пока лезвие резало кожу, невыносимо долго, целую вечность. Она разливалась, как вышедшая из берегов река, постепенно охватывая все тело, каждую его клеточку. А потом накатила дурнотная слабость. Колени подогнулись. Судорожно выдохнув, Винсент повис на Шоне, обхватывая его рукой за шею и прижимаясь, чтобы не упасть. Все вокруг кружилось, будто он, в самом деле, летел куда-то вниз в темноту. Они оба летели.

— Ты не убьешь меня, — прошептал он, с трудом переводя дыхание. — По той же причине, по которой я тебя не сдал.

Кровь быстро пропитывала рубашку и ветровку, стекала по бедру, горячая, она должна была согревать, но почему-то становилось только холоднее. Винсенту казалось, что крови слишком много. Он не мог понять, насколько опасна нанесенная ему рана, и не хотел этого знать. Он прижимался к Шону сильнее, в безотчетном желании глубже насадиться на нож. Пусть снова будет больно. Так же больно. Пусть под веками распустятся красные цветы и вспыхнут звезды. Шон либо не даст ему умереть, либо… Тогда уже все равно. Но вместо красных цветов перед глазами кружились черные мушки. И звенело в ушах.

Шон удерживал его, не позволяя сползти на землю. Он успел убрать нож, и, просунув руку в разрез на рубашке, прижал к ране ладонь. Это было все равно, что коснуться оголенных проводов, сладкая дрожь пробежала по телу, постепенно нарастая и накрывая с головой, словно какой-то невероятно мощный и долгий оргазм. Шон не смог удержаться от стона и на миг закрыл глаза, жадно вдыхая густой и терпкий запах крови. Ладонь заскользила вверх, кончики пальцев проникли в раскрытую рану, и дыхание оборвалось.

Винсент вздрогнул от боли и схватился за него сильнее, изо всех сил сжимая в сведенных судорогой пальцах воротник его пиджака. Теряя равновесие, Шон навалился на него, прижимая к стене. Только так они сейчас могли не упасть. В свете тусклой лампочки, горящей в окошке над дверью кафе, лицо Винсента казалось бледным, как у античной статуи. И таким же невероятно красивым. В широко раскрытых глазах плескалась тьма. Шон коснулся губами его губ, хватая глоток горячего дыхания.

— Винс?

Тот как будто не слышал его. Он явно был уже немного не здесь.

Постепенно жар отступал, порыв ветра коснулся мокрой от крови рубашки на животе, заставляя вздрогнуть, теперь уже от холода. Шон медленно возвращался на этот свет, почувствовав шершавый камень стены под ладонью, услышав звуки проезжающих где-то машин, гудение вытяжки. Количество крови и полуобморочное состояние Винсента его отрезвили, эйфория сменилась страхом, хотя больше даже удивлением. Неужели он не рассчитал силу? Не может такого быть. Тряхнув головой, чтобы прийти в себя, Шон снова коснулся кончиками пальцев пореза, тот был глубже, чем обычно, но не слишком.

Прижимая к себе Винсента одной рукой, другой он достал телефон и липкими от крови пальцами набрал номер. Ему ответили в тот же момент.

— Подъезжай на 78-ую, — голос звучал так, будто он только что пробежал кросс, ну или… занимался сексом, — Напротив ресторана китайской кухни. Прямо сейчас. Захвати аптечку, и на заднем сидении должен валяться плащ… Нет, не мне.

Прислонив Винсента к стене, Шон поднял его голову за подбородок и слегка встряхнул.
— Винс, смотри на меня.

Вместо этого Винсент уронил голову ему на плечо.

Через пару минут рядом бесшумно возникла фигура Ушастого.

Парень тихо присвистнул, увидев руки и рубашку босса в крови, но от комментариев воздержался.

Вдвоем они уложили Винсента на асфальт, подложив под его голову свернутый плащ, и перевязали разрезанный бок. Смочив край носового платка нашатырным спиртом, Шон поднес его к лицу Винсента. Тот дернулся, оттолкнул его руку, и, распахнув глаза, посмотрел вокруг совершенно ошалевшим взглядом.

— Встать можешь?

Винсент смотрел на него еще пару мгновений, перевел взгляд на Ушастого.

— Все хорошо. Я в порядке.

Морщась от боли, он приподнялся, парни помогли ему и поставили на ноги. Освободив от залитой кровью ветровки, Шон надел на Винсента плащ, завернув в него, как в кокон. Потом, тихо матерясь, подтянул вверх манжеты своей рубашки, чтобы они не торчали из рукавов пиджака. Запахнул пиджак на груди. Ушастый посмотрел на него скептически и покачал головой. Он первым вышел из подворотни и махнул боссу, когда поблизости не было прохожих.

Машина была припаркована прямо на тротуаре, напротив въезда в арку. Винсент первым рухнул на заднее сидение, вслед за ним уселся Шон, поспешно захлопывая дверцу. Когда машина плавно тронулась с места, они оба с облегчением выдохнули.

— Надеюсь, нас не остановят для проверки документов, — пробормотал Винсент, откидываясь на спинку кресла.

— К доктору? – осведомился Ушастый, оборачиваясь к Шону.

— Ко мне.

Винсент смотрел на него воспаленным горящим взглядом, от которого внутри разливалось тепло. Хотелось затащить его к себе на колени и обнять. Но, пожалуй, Ушастому было лучше остаться без этого зрелища.

Плащ не помог Винсенту согреться, периодически его пробивало дрожью, и он стискивал зубы, чтобы они не стучали. Шон нашел его руку, крепко сжатую в кулак, провел подушечкой большого пальца по внутренней стороне запястья. Винсент вздохнул от этой неожиданной ласки и крепко сжал его руку. Пальцы у него были ледяными.

— Больно, больно, как же больно, черт… — прошептал он едва слышно.

— Дыши спокойно и глубоко.

Легко сказать…

Машина качнулась, въехав в выбоину на асфальте, и Винсент зашипел сквозь зубы.

К счастью, ехать было недалеко. Пара кварталов, и они подъехали к дому.

Перед тем как выйти из машины, Шон накинул на руки плед, когда-то оставленный там Ивой, — она все время мерзла. На темном пиджаке крови видно не было, если не особо приглядываться. Но записи камер в подъезде опять придется подчистить. Не забыть бы.

Винсент с трудом выбрался из машины, зеленея от боли и хватаясь за дверцу, чтобы не упасть.

— Моя машина осталась у ресторана, – вспомнил он.

— Отдай ключи Ушастому, он перегонит.

Как и все, вероятно, кто впервые слышал это прозвище, Винсент воззрился на уши Ушастого, не заметил ничего особенного выдающегося и передал ему ключи.

— «Мерс» с номерами Ди Си.

Парень кивнул.

Ушастый проследил, чтобы у лифта и на лестнице никого не оказалось. К счастью, жильцов в доме было не много. Люди здесь по большей части снимали целые этажи.

Как только они вошли в квартиру, Шон стянул с Винсента одежду и кинул в угол. Повязка почти промокла, но, пожалуй, кровотечение уже останавливалось.

Однако теперь, в безопасности, нервное напряжение дошло до какой-то неподконтрольной стадии. Винсента все сильнее колотило дрожью, на бледной коже выступила испарина, и кровь снова потекла из-под повязки, капая на пол. Шон уложил его на кровать и включил кондиционер на подогрев. Его собственная одежда была не в лучшем виде, чем у Винсента, он снял ее и кинул в ту же кучу на полу, потом с сожалением вымыл руки, и влез в какие-то старые джинсы, первыми попавшиеся в шкафу.

Принеся из кухни стакан воды и аспирин, Шон заставил Винсента проглотить пару таблеток. Потом, порывшись в ящике стола, нашел завалявшийся там бог весть с каких времен косяк марихуаны и, раскурив его, сунул парню в зубы.

— Медленно… Вдыхай глубоко. Задержи немного. Выдыхай. Еще раз.

Через несколько затяжек Винсенту стало лучше, он перестал трястись, и губы порозовели.

— Что ты ел сегодня?

— Нич-чего, — выдохнул Винсент, клацнув губами, — Я не хочу.

— Бля, — Шон закатил глаза, взялся за телефон, и позвонил в ближайший ресторан, попросил доставить что-нибудь быстро, непременно диетическое, можно детское. Для мальчика, ага.

Потом он сменил повязку у Винсента на боку и пошел в кухню, заваривать чай.

Винсент пришел к нему туда через минуту, завернутый в одеяло, и завалился на диван, стараясь не тревожить левый бок.

— Какого хера ты встал?

— Не могу я там лежать! – ответил Винсент с чувством.

— У тебя истерика, чудище, — Шон поставил перед ним кружку с чаем. — Ты так сдохнешь. Сам. Без моей помощи.

Винсент осторожно отхлебнул чай. И оставил кружку в руках, согревая пальцы.

— Знаешь, я вдруг понял, что не хочу умирать.

Шон сел с ним рядом.

— Только сейчас?

— Раньше я не думал об этом.

— Даже после того, как я достал тебя со дна моря?

Винсент грустно улыбнулся.

— Тогда мне в голову не приходило, что я могу умереть. Пока погружался было круто и совсем не страшно. А потом… Ну, постфактум-то чего бояться? Со мной никогда ничего не случалось, Шон. Я куда только не лез. И в детстве и потом. Никогда не было страшно. Я всегда знал, что все будет хорошо. Может быть, потому что родители никогда не парили нам мозг на тему: не лезь, опасно, упадешь, обожжешься. Я даже удивлялся, почему над другими детьми так трясутся? Потом понял, что мне просто везет. Черт знает, почему… Я и не болел никогда толком. Так – простуда, горло, ерунда всякая.

— А сегодня вдруг стало страшно?

— Стало… странно. Судьба может сколько угодно хранить тебя от напастей. Но не от самого себя. То, что я сделал… Это же было практически самоубийство.

Они посмотрели друг на друга.

— Ты же уверен, что я тебя не убью, — удивился Шон.

— Ты нет. Но… Хантер? Я не знаю, что это такое. Охотник смерти…

Шон фыркнул.

— Не драматизируй. Я не Джекил и Хайд. Это всего лишь никнейм для форума. Один из нескольких. Ты хотел меня разозлить, у тебя получилось. Молодец. Но я не теряю контроль. Никогда.

— Прям-таки вот совсем не теряешь? – иронично спросил Винсент, топя улыбку в чашке с чаем.

— Ну, разве что слегка, – Шон кинул взгляд в сторону Винсентова бока. — Даже зашивать не придется.

— Зашивать?!

— Я же говорю, не придется.

Через несколько минут пришел рассыльный из ресторана, принес еду в цветной упаковке, какие-то диетические котлетки, с нарисованными сверху соусом рожицами, картофельное пюре, и виртуозно вырезанный из огурца маленький грузовичок.

— Это жалко есть… — сказал Винсент, рассматривая огурец. — И я не смогу. Не полезет.

— Ешь, иначе буду кормить тебя насильно. А это уже немного перебор, не находишь?

Винсент хмыкнул и отломил вилкой кусочек улыбающейся котлеты. Он думал, что его сразу же стошнит, но, видимо, в самом деле, отпустило. Тошнота прошла и даже аппетит появился. В итоге был съеден даже огуречный грузовик.

— Теперь в постель, деточка.

Они легли на кровать вместе и напополам докурили косяк.

— Зачем ты все это устроил? Ты думал, что я не приеду?

— Я думал, что ты, сука, врал мне все время.

Винсент от удивления поперхнулся дымом, отчего бок снова прожгло болью.

— В каком смысле врал? О чем я мог тебе врать?!

— Ты агент ФБР.

— Я не агент! Откуда ты это взял? Я работаю в отделе по борьбе с терроризмом. Сижу за компом, слушаю переговоры и пишу отчеты. Ты вообще не спрашивал, кем я работаю! И… ты что, думаешь, я делал бы все, что делал, если бы был агентом на задании?!

— Ты полез в мое досье.

Винсент вскинул брови.

— Интересно, откуда ты об этом знаешь? Ладно… Понимаю, что не скажешь. Я узнал о тебе случайно. Знакомый рассказал о пропавшей в Тае девушке. Дал почитать ее переписку с парнем, пригласившим ее на свидание со смертью. Там было о Девочке-тьме.

Он замолчал, глядя на Шона, но тот никак не реагировал, глядя в потолок.

— Ее звали Миранда Адамс. Ты знал?

— Знал, конечно. Она при мне регистрировалась в отеле.

Винсент вздохнул.

— Мне не стоило пропадать. Я должен был приехать сразу, как только узнал. Но это все… Нужно было как-то осознать. Не каждый день человек, которого ты любишь, оказывается серийным убийцей.

— И как? – Шон обернулся к нему.

— Ну… Ты помог мне побыстрее покончить с раздумьями и метаниями. Очень действенно получилось.

Винсент зажмурился, проглатывая комок в горле, потом посмотрел на Шона.

— Тебе совсем не жаль ее?

Выражение лица Шона не изменилось и ничто не дрогнуло во взгляде. Винсент уже решил, что сейчас он спросит: кого? Но Шон не спросил.

— Жаль, — ответил он. — Она этого не заслужила.

— А те, в Камбодже? Сколько их было?

— Шесть.

— Господи… ФБР знает о трех.

— Остальные не из Штатов. Пойми, Винс, они все собирались умереть. Пытались, но у них не хватало духу. Их жизнь была адом. Сам подумай, ты смотришь на мир, и все тебе или противно, или скучно. Ты думаешь только о том, как все прекратить. Я знаю, когда в человеке заканчивается жизнь. Это видно. Он еще может ходить, говорить, что-то делать, но он – мертвец. Ты же читал мою переписку с Венди. Все, о чем она думала, это как ей себя жаль и как она хочет умереть. И она поехала на свидание со смертью, сама, по своей воле, вместо того, чтобы бежать в полицию. Ты отрицаешь очевидное, потому что у тебя в голове куча табу, внушенных с детства. Можно-нельзя, хорошо-плохо…

Винсент ничего не отвечал.

— Я тоже иногда ошибаюсь. Бывает, переписываешься с человеком год, казалось бы, знаешь его лучше, чем он сам. И он, вроде бы, так же с готовностью едет умирать. А приезжает, и уже непонятно, что все это было… Черт знает, что на них действует так… Море, солнце, секс… Мы весело проводили время, и потом они уезжали домой. С одной девчонкой из Дании мы до сих пор пишем друг другу. У нее… все хорошо в целом. А еще одна вернулась домой и в тот же вечер вышла из окна. Обидно. Ее смерть могла бы иметь смысл, а так…

— Ты не можешь знать, кто достоин смерти.

Шон улыбнулся.

— Добавь еще: потому что ты не Бог. Я не Бог и не претендую. Мне нравится убивать, это доставляет мне удовольствие. Сексуальное, эстетическое… какое там еще? И у меня есть дух, девочка, которой я могу подарить немного радости и жизни. Она попросила, и я не смог отказать. Не захотел отказать. Я забираю жизнь и отдаю ей. И мы оба счастливы.

— Ты в самом деле ее видишь?

— Только не надо, пожалуйста, говорить мне, что все это только в моей голове. Я регулярно слышу это от Шеймуса.

— Шеймус?... Джеймс Доэрти?

— На него тоже есть досье в ФБР? Интересное?

— Не особо.

— Я обещал ему познакомить вас.

— Он обо мне знает?

— Он знает все обо мне, значит, знает и о тебе.

— Надо же… Вы, в самом деле, друзья с детства? У меня никогда не было таких друзей, которые знали бы обо мне все. Если задуматься, у меня вообще не было друзей. Таких, чтобы не просто хорошо провести время, а вот так – по-настоящему… Вы похожи?

7.

Нет, они были совсем не похожи. Они были настолько не похожи, что их невозможно было представить вместе. Очень долго они даже не знали о существовании друг друга, хотя и учились вместе с первого класса младшей школы. По крайней мере, они друг друга не помнили. Шеймус был умным маленьким мальчиком, который сидел на задней парте, уткнувшись в тетрадь, и явно занимался чем-то своим. Он не доставлял проблем, но был слишком уж вещью в себе, чтобы нравиться учителям. Подловить его они не могли. На любой внезапный вопрос Шеймус, который, казалось, был далеко от всего происходящего в классе, всегда отвечал безукоризненно, и делал это как-то так, что учитель чувствовал себя идиотом.

Пока еще была жива мать, Шон ходил в школу более-менее регулярно, хотя и учился настолько плохо, что переходил из класса в класс только из-за успехов в футбольной команде. Ну, и еще потому, что никому особо не хотелось с ним возиться. Проще поставить удовлетворительную оценку, чем объясняться перед комиссиями, почему ты ничего не можешь вдолбить в головы мелким гаденышам. А их таких в классе была половина, если не больше, — детишек из крайне неблагополучных семей, существовавших в основном на пособия, у многих отцы или матери сидели в тюрьме.

В начале 90-х годов Южный Бронкс являл собой постапокалиптическое зрелище, утопая в нищете, грязи и разрухе. Жизнь была где-то в других местах, – там, откуда приезжали и куда уносились поезда метро. А в Бронксе хозяйничали банды, горели брошенные автомобили, стены домов пестрели граффити, и редкая ночь обходилась без стрельбы. Те приличные семьи, которые не могли или не хотели уезжать, возили детей в школы других районов и защищали двери и окна решетками. В наспех выстроенных социальных многоэтажках, где жили эмигранты, все было проще, беречь там было нечего, а дети большей частью росли на улице, пополняя ряды подростковых банд.

Родители Шона приехали из Корка, городка на юге Ирландии, когда мать его была на третьем месяце беременности, и, родившись, Шон автоматом получил американское гражданство. Мать и дед Доэрти приехали позже, когда Шеймусу было года два или три, и им пришлось сложнее. Им вообще было сложнее… Если отец Шона быстро нашел работу в рядах патрульных полицейских, — у охранителей порядка Бронкса было плоховато с кадрами и на работу брали практически всех, кто того желал, — то университетской преподавательнице из Белфаста, о который ходили слухи, что она вдова террориста ИРА, предлагать место никто не спешил. Для получения лицензии на преподавание Норе Доэрти понадобилось несколько лет, а до той поры она за гроши работала лаборанткой в химической лаборатории Нью-Йоркского политеха, каким-то образом умудряясь на эти деньги содержать отца и сына.

Судьбоносная встреча Макшейна и Доэрти случилась однажды вечером, когда уроки давно закончилось, и в школе не было почти никого. Шон ошивался на спортивной площадке, дожидаясь девчонку, с которой встречался. Им было тогда лет по двенадцать, и, конечно, ничего между ними не было, кроме обжиманий и неумелых поцелуев, но оба считали, что влюблены и даже планировали совместное будущее в духе Бонни и Клайда. Девочка ходила на какие-то факультативы после уроков и задержалась дольше обычного. Шону надоело ждать ее на улице, он отправился выяснять, куда она пропала. И вошел в школу в самый подходящий момент, чтобы увидеть, как Шеймус Доэрти столкнул их одноклассника Майкла Уэста в лестничный пролет пятого этажа.

Все произошло очень быстро. Короткий вскрик, тяжелое падение тела, и влажный хруст затылка, ударившегося о плиточный пол. Шон потом долго не мог забыть этот хруст. И то, как из-под головы Уэста расплывалась темная лужа крови. И то, как Доэрти смотрел на них сверху, опираясь на болтающуюся на одной петле, выломанную секцию ограждения.

Шону сделалось так страшно, что он развернулся и убежал. И потом долго бродил по улицам, опасаясь возвращаться домой. Почему-то казалось, что отец все уже знает. И изобьет его до полусмерти. Хотя он, в общем-то, и не виноват. Но видел, значит, соучастник. А отец обычно предпочитал не разбираться, — вломить для профилактики никогда не казалось ему лишним. А еще Шон завидовал Доэрти. Убить человека было круто. Пацаны говорили, чтобы попасть в банду, нужно кого-то убить, доказать этим, что ты не сопляк, а настоящий мужик. Шон даже представить не мог, как он кого-нибудь убьет. А Доэрти вот смог, хотя на вид дохляк и задрот…

Потом, — уже очень сильно потом, — Ива рассказала Шону, как было дело.

Майкл Уэст был ее личным кошмаром на протяжении тех полутора лет, что она училась в их школе.

Ива Виткова приехала в Штаты с матерью из какого-то захолустья в Восточной Европе. После падения коммунистического режима жилось там сложно, а главное – открылся железный занавес, из-за которого Америка воссияла во всем своем великолепии и многим виделась раем на земле.

На родине мать Ивы работала в бухгалтерии на машиностроительном заводе, в Бронксе она сумела пристроиться посудомойкой в какую-то жуткую забегаловку. Думала, – временно, пока не обживется и не найдет что-то получше. Но как-то ничего не находилось. Мечты о красивой и благополучной жизни очень быстро истаяли, госпожа Виткова махнула на все рукой, начал пить. Она даже так и не выучила английский, и до конца дней ее Ива оставалась переводчиком своей матери во всех ситуациях, чуть более сложных, чем поход в магазин за пивом.

Маленькая девочка со странным именем, брошенная практически на произвол судьбы в новом, совершенно непонятном для нее мире, Ива выглядела все время испуганной и вздрагивала от каждого звука. Прошло время, прежде чем она начала хоть как-то понимать английский, прежде чем она разобралась в устройстве школьной жизни и узнала, что ей, — надо же! — полагаются бесплатные обеды. До этого весь день до вечера она ходила голодной. Одетая в обноски из сэконд-хенда, мелкая и худенькая, только глаза на пол лица, Ива была идеальным объектом для издевательств. Как хорошо: язык знает плохо, пожаловаться не сможет. Сдачи не даст.

Девчонки в классе ее либо принципиально игнорировали, демонстративно отходя в сторону и зажимая нос, — якобы от нее воняло, — либо делали мелкие гадости, вроде того, чтобы испачкать одежду или порвать тетради. Мальчишки не отличались большой фантазией и могли разве что пихнуть… Все, кроме Майкла Уэста. У этого с фантазией было все в порядке. Однажды обратив на Иву внимание, он преследовал ее пинками, тычками и еще кучей всяких обидных вещей, — вывернутой в грязь сумкой с учебниками, испорченным обедом в столовой, подброшенными, а потом прилюдно якобы найденными пакетиками с крэком или презервативами. Но, как это часто бывает, больше всего ранили слова. Простые, понятные всем. Даже тем, кто не знает английский. Ранили насмешки и презрение. Ива говорила потом, что жизнь ее в тот год казалась настолько беспросветной, что она подумывала о самоубийстве. Собиралась спрыгнуть с крыши дома или с моста перед поездом метро.

Шон ничего этого не знал и не видел, на школьные дела ему было наплевать. Он и в школе появлялся только тогда, когда учитель химии, проклятущий мистер Грэнджер, вызывал на беседу отца и угрожал, что оставит Шона на второй год. Он, видите ли, считал своим долгом доложить о его неуспеваемости. Отец после этого впадал в ярость, и на следующий день учителя могли лицезреть Макшейна-младшего, мрачного и злого, передвигающегося с осторожностью и очень неловко. Отец умел бить так, чтобы не оставалось следов, остальное никого не беспокоило.

Все знал и видел Шеймус. Однажды, когда Ива плакала в углу под лестницей, он подошел к ней и посмотрел своими черными глазищами так, как только он мог.

— Я его убью, — прошептал он Иве на ухо.

И Ива почему-то сразу же ему поверила.

Прошло чуть больше недели. Шеймус все продумал и подготовил. Он вычислил, в какое именно время на лестнице, выходящей на задний школьный двор, никого не бывает. Он расшатал одну из секций ограждения на верхней площадке так, чтобы она сорвалась с петли от малейшего нажатия. Он приготовил и отложил бутерброды с арахисовым маслом, которые сам никогда не ел, чтобы после падения Уэста размазать их по полу, якобы тот поскользнулся. Заранее он подкинул Уэсту записку с местом и временем встречи от самой красивой девчонки в школе. Дальше оставалось только дождаться объект. И все получилось. Хотя и не столь безупречно, как хотелось бы.

Шеймус думал, что Шон его сдаст. Несколько дней, пока школу переворачивали вверх дном сначала полицейские, потом одна за другой различные комиссии, он жил, как в аду, готовясь, что за ним придут. А когда понял, что этого не случится, то отблагодарил Шона тем, что устроил взрыв на уроке химии. Мистер Гренджер объявил тему следующего урока. Шеймус проник в его лабораторию и поколдовал над склянками. Так, что когда учитель показывал опыт, через пару минут она взорвалась. Нет, мистера Гренджера не разнесло на кусочки, но ожоги он получил и несколько дней провалялся в больнице.

Шон, конечно, ни за что не догадался бы, кто это устроил, если бы Шеймус, проходя мимо, не шепнул ему на ухо: «Это тебе подарок».

С тех пор они стали друзьями.

Втроем. Шон, Шеймус и Ива.

В основном они проводили время у Доэрти. У него было спокойно и безопасно. Всегда чисто. И в холодильнике имелись продукты, которые Шеймусу полагалось приготовить, чтобы в первую очередь накормить деда, потом себя и своих прожорливых друзей. Нора Доэрти постоянно пропадала на работе, а после училась на каких-то бесконечных курсах, необходимых для получения лицензии. Дети видели ее редко и только поздними вечерами, когда она приходила и без сил падала спать.

Шеймус с товарищами были отданы на воспитание деду, человеку деятельному и неординарному, который страшно скучал, сидя безвылазно дома, и потому был рад обрушить всю свою энергию на детей.

Некогда имя Джерарда Доэрти не сходило с полос Британской да и мировой прессы. Бывший профессор истории Квинса, он считался одним из идеологов и руководителей ИРА. Одно время даже скрывался и находился в розыске. Шон и Ива застали его уже развалиной, в инвалидном кресле с притороченным к ручке мочесборником, который дети по очереди ходили выливать. Но и в ту пору, у этого человека дух был силен и столь велика харизма, что для двух мальчиков и одной девочки на какое-то время он стал целой вселенной. Старому ирландцу удалось то, что не получалось у учителей. Дети слушали его с раскрытыми ртами. История, литература, философия. Ему было все равно, насколько дети понимали то, что он рассказывал, он считал, что они должны понимать. И они старались. Им было важно его одобрение. Местами его преподавание было специфическим. Несмотря на эмиграцию, борьба за независимость Ирландии, по-прежнему, была для Джерарда смыслом существования, и, не имея возможности как-то иначе участвовать в этом великом деле, он запудривал детям мозги так, что им хотелось все бросить, бежать на далекую родину и сражаться за ее свободу. Дед уже знал, как все будет. Шеймус может делать бомбы. Шон вполне годится для исполнения терактов. Ива… От Ивы, конечно, никакого толку, и вообще она не ирландка. Но готовить и ухаживать за ранеными тоже вполне способна, так что пригодится. Джерард учил Шеймуса химии и физике. Джерард научил Иву английскому быстрее и эффективнее социальных педагогов из школы. Джерард заставил Шона читать. Он их всех заставлял читать, презирая тупость и ограниченность мира, в котором они росли. Борцы за свободу Ирландии должны быть всесторонне образованы и уметь вести за собой!

Матери Ивы было все равно, где пропадает ее дочь, она даже рада была, когда та ночевала у Доэрти, знала, что ей там хорошо, что за ней присмотрят и не обидят. Отец Шона страшно злился, ему не нравилась эта дружба, не нравились эти люди, он считал, что их место в тюрьме, — где должны сидеть все террористы, даже если они не могут встать с кресла-каталки. Однажды он поругался с Норой. Одетый в форму и с пистолетом на боку, Макшейн-старший специально дождался ее вечером возле дома. Прятавшийся за углом Шон думал, что отец убьет ее. Однако Нора Доэрти была не из тех женщин, кого можно просто так ударить. И за словом в карман она тоже не лезла. Шон впервые слышал, как кто-то говорит его отцу все, что о нем думает и где его видел, вместе с его жетоном и пистолетом. И душа его наполнялась ликованием. Но, после того случая, он старался не особо провоцировать отца и бывать дома, когда тот возвращается с дежурства.

Прошло еще немного времени, и как-то внезапно Шон вырос. Однажды он перехватил занесенную для удара руку отца, и в тот момент им обоим вдруг стало понятно, что он легко может ее сломать. После этого их взаимное существование стало терпимым. Отец будто признал Шона равным и больше не то, что руку не поднимал, но и не орал. Порой даже он приглашал его себе в собутыльники и пытался изливать душу. Шону все это было не очень интересно. Общения с отцом он всячески старался избегать.

Отец знал, что Шон член банды «Снежных Псов», но ничего не говорил об этом. Просто однажды, когда начались повсеместные рейды по ликвидации банд, и полиция устроила для «Псов» подставу с ограблением, он сказал сыну, что тому не стоит выходить из дома, если он не хочет попасть под пулю или оказаться за решеткой. Как раз в тот день к банде должен был присоединиться Шеймус. Доэрти, наконец, допустили до его первого дела, — он собрал бомбу, которую должен был взорвать в вестибюле банка, отвлекая внимание охраны.

Как только Шон услышал о полицейской подставе, он рванулся из дома, чтобы предупредить своих, но отец, конечно, ожидал чего-то такого и не позволил ему, вырубив рукоятью пистолета по затылку.

Винсент слушал эту историю потрясенно.

— Вы похожи, — сказал он. — Все вы, трое… Какой-то чудовищный тройничок убийц. И четвертый — дедушка ваш. Он еще жив?

— Нет. Он умер через несколько недель после того, как ранили Шеймуса. Инсульт.

— Надеюсь, он хотя бы перед смертью понял, что сделал из вас.

— Ничего он не сделал. Старик был идейный, у него имелись свои понятия о том, как человек должен прожить жизнь. И ради чего имеет смысл ее отдать. Может быть, нам с Шеймусом стоило родиться лет на двадцать раньше, в Ирландии. Но, увы… Знания, полученные от его деда мы могли применить только в Бронксе.

— Кого ты убил, чтобы вступить в банду?

— Никого. С этим вышло смешно. Мне велели украсть оружие у отца. Типа: раз твой отец коп, ты должен принести ствол. А я отца боялся до судорог. Мне было бы проще пулю в рот себе пустить из этого ствола. И я украл карабин у соседа. Дурацкий, раздолбанный охотничий карабин, из которого тот по ночам стрелял по кошкам. Дождался, когда сосед ушел, вскрыл замок, у нас там у всех замки можно было скрепкой открыть, и украл. Он у него на столе лежал, — представляешь? — приходи и бери.

— И что?

— Ржали надо мной так, что, я думал, под землю провалюсь от стыда. Но, в общем, карабин тоже сошел. Формально ствол я принес. Он даже потом как-то поучаствовал в деле. А у меня несколько лет было погоняло Карабин.

— Представить боюсь, откуда погоняло у Ушастого.

8.

Винсент спал крепко, как младенец, вероятно, отсыпаясь за всю прошлую неделю. А утром его разбудил звонок телефона и удивленный вопрос начальника отдела, почему он не вышел на работу. Винсент сказал, что болен, голос его звучал так, что никаких сомнений в этом не было, и ему дали пару выходных.

Ближе к обеду Шон принес ему завтрак, как когда-то в Тае. Только теперь делал его сам. Кофе и сэндвичи Винсент закусил таблетками аспирина, потому что бок все еще болел немилосердно. Потом Шон сказал, что ему нужно уйти по делам, и оставил его, бросив на кровать пульт от телевизора.

Пялиться на экран не было никакого желания. Винсент прошелся по квартире, решил, что аспирин волшебная штука и, пока он действует, не мешало бы принять душ и вообще как-то привести себя в порядок. В углу гостиной, по-прежнему, валялись его и Шона вещи, перепачканные кровью и явно пришедшие в негодность. Больше надеть ему было нечего. Он ехал на эту встречу, как в последний путь, ничего с собой не взяв. Хотя ведь у него были с собой айфон и кредитка. В большом городе этого достаточно.

Шрам на боку выглядел жутковато, воспаленный и красный, Винсент некоторое время смотрел на него в зеркало, вспоминая вчерашний вечер. Пронзительную боль, от которой перехватывало дыхание, и растерянность, когда он понял, что теряет сознание и уплывает в какое-то неведомое измерение, в котором может остаться навсегда. Он сказал Шону правду, — никогда раньше он не испытывал страха перед смертью. Не испытывал страха перед болью. Он искал приключения на свою голову, не опасаясь последствий, потому что был убежден, что в любом случае для него все кончится хорошо.

Настоящий драйв в его жизни начался только теперь. Он летел в темноте и не знал, куда она его выведет. При мысли об этом даже сейчас охватывало волнение. Смерть не обращала на него внимания, пока он насильно не привлек ее к себе. И вот теперь она повсюду вокруг него. Она его видит. И он посылает ей вызов. Ты не возьмешь больше никого, пока не перешагнешь через мой труп. А еще я отниму у тебя оружие. Как тебе такое?

Даже легкие едва теплые струйки воды раздражали рану, поэтому Винсент предпочел быстрей покончить с водными процедурами. Шон будет ругаться, что он полез в душ, но черт с ним, – так гораздо лучше.

Банный халат, найденный на крючке в ванной, был сейчас самой подходящей одеждой, особенно если не завязывать пояс. Халат возбуждающе пах парфюмом, которым пользовался Шон, когда был в цивилизованном виде. Хотя, — что и требовалось доказать, — цивилизованный вид это только вид, только иллюзия. Вчера Шон пах точно так же, пока не начал пахнуть кровью. Смесь этих двух запахов Винсент теперь не скоро забудет. Нужно спросить у Шона, как этот одеколон называется, и купить себе такой же.

Интересно, как скоро он вернется?

Шон вернулся часа через полтора и не один. Винсент услышал шум открываемой двери и голоса, мужской и женский, и предпочел ретироваться в спальню. Какого черта? Он мог хотя бы предупредить, что явится не один!

В гостиной разувались и шуршали пакетами.

— Почему ты не выбросишь все это? – спросил женский голос. — Оно уже точно не отстирается.

— Не в мусорный же контейнер я это буду выбрасывать, — ответил Шон. — Увезу потом куда-нибудь.

— Твою мать, мой плед!

— Купим новый.

— Что ты раньше не сказал, ходили же по магазинам. Убери это все отсюда. Горничная когда придет?

— До ее прихода уберу.

— Пить ужасно хочется, у тебя есть что-нибудь?

— Минералка в холодильнике.

— Блин, Шон!

— В баре посмотри.

Потом открылась дверь в спальню, и Шон вошел с пакетами в обеих руках.

— Не спишь? Мы с Ивой походили по магазинам и кое-что купили из одежды. Я сделал фото бирок с размерами и брендами, мы постарались подобрать похожее. Надеюсь, тебе подойдет.

Он кинул пакеты на кровать и нахмурился, приподняв полу винсентова халата.

— Намочил. Ложись, будем делать перевязку.

— А так не заживет?

— Заживет. На тебе все заживает с какой-то невероятной скоростью. Но, если ты хочешь одеться, а не валяться тут два дня в халате, лучше сделать перевязку.

— Ащ… Больно.

— Больно, я знаю.

— Халат удобный, я с ним сроднился. А что, мы куда-то пойдем?

— Если тебе интересно увидеть двух оставшихся членов чудовищного тройничка.

— Один из них уже здесь, как я понял.

— Угу. Помочь тебе одеться?

— Давай. Наклоняться – это ад.

Они одевались долго. Потому что Шону понравилось это раздевание наоборот, — от нижнего белья, до рубашки и брюк. От его взглядов и прикосновений у Винсента встало, и это было совсем ни к чему, учитывая, что они куда-то собрались идти, и в соседней комнате их дожидалась девушка.

— Прекрати это, — прошипел он, когда Шон коснулся губами шрама на его ключице.

— Почему?

Шон улыбался, и в глазах его плясали шальные искорки.

— Потому что.

Винсент, одетый пока только в трусы и рубашку, обхватил его за шею и, притянув к себе, поцеловал. Долго и страстно, только теперь понимая, как сильно ему этого хотелось и как давно. И как сложно теперь будет оторваться.

Шон отодвинул его от себя.

— Ах, вот как? – прошептал он, кладя ладонь Винсенту на пах и поглаживая через ткань трусов его затвердевший член.

Он опустился на колени, оттягивая вниз резинку трусов и выпуская член на свободу. Видеть его на уровне глаз было интересно и необычно. Еще более необычно было воспринимать его как эротический объект.

Шон погладил его ладонью, коснулся головки губами и скользнул ими вниз к основанию. Осторожно взял в рот, проводя языком вокруг, облизывая.


Винсент вздрогнул.

— Вау… — выдохнул он. — Что ты делаешь?!

Шон поднял голову и посмотрел на него.

— А на что это похоже?

— Ты никогда…

— Никогда. Помолчи.

Ему действительно было интересно, получится ли, и какие будут ощущения, прежде всего, у него самого. Теоретически Шон знал, что нужно делать. А потом он перестал думать об этом, потому что стало понятно, что он все делает правильно, и у него получается. Процесс захватил его настолько, что он сам начал возбуждаться, будто отсасывали ему. Может быть, потому что включилось воображение. Может быть, от того, как реагировал Винсент, тихо постанывая и подаваясь навстречу, и цепляясь пальцами ему в волосы, направляя и задавая ритм, как ему хотелось.

В брюках стало тесно, и Шон надавил на ширинку ладонью, едва не застонав от мучительной сладости. Потребовалось усилие, чтобы не двигать рукой, — кончить в штаны было сейчас совсем не тем, что нужно.

Все это так увлекло его, что Шон не уловил момент, когда член Винсент налился стальной твердостью и выплеснулся ему в рот. От неожиданности он отшатнулся и едва не потерял равновесие. Еще пару мгновений он смотрел на него, потом, переведя дыхание, вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся.

Эрекция все еще мешала. Но уже не так сильно.

Винсент выглядел ошеломленным.

— Никогда бы не подумал, что ты…

Шон шагнул к нему, обнял за шею и скользнул губами по щеке.

— Почему нет? Ты же мой.

И потом они быстро и молча вытирались и одевались. И вышли из спальни. Шон – как ни в чем не бывало. А Винсенту казалось, что у него совершенно одуревший вид. И, возможно, так оно и было.

Ива удобно расположилась на диване у окна, потягивая из бокала красное вино и глядя в телефон. Она оторвала взгляд от экрана и с любопытством посмотрела на Винсента, будто оценивая, насколько хорошо ей удалось подобрать ему одежду. По-видимому, результат ее удовлетворил.

— Привет, — сказала она. — Так это и есть котик?

— Котики, — отозвался Шон. — Много котиков.

Ива хмыкнула.

— Да, я вижу.

Винсент слушал их с все нарастающим удивлением.

— Я что-то пропустил?

— Ничего, — Ива продолжала смотреть на него, чуть склонив голову на бок. — Одежда тебе подошла? Все хорошо?

— Да, спасибо.

Пока Шон рассказывал ему о своем детстве, у Винсента в голове сложились определенные образы его друзей. Ива оказалась совсем не похожей на то, что ему представлялось. Она была очень хорошенькой. Гораздо красивее, чем Винсент думал. Правильные черты лица, изящно очерченные губы и глаза, – действительно большие и выразительные, светло-серые с темным ободком вокруг радужки. Бледной девочки-заморыша из эмигрантского гетто не осталось и в помине. Ива была дорого и со вкусом одета, ничего вычурного и, кажется, что все очень просто: брючки и блузка, почти никаких украшений, но Винсент представлял себе стоимость брендов.

И главное – взгляд. У Ивы был взгляд уверенной в себе женщины. Внимательный, оценивающий и безжалостный. Впрочем, она, скорее всего, умела смотреть по-разному. Все зависело от того, на кого она смотрела. И при каких обстоятельствах.

— Слушайте, я проголодалась, — сказала она, выключая телефон и поднимаясь с дивана. — Поехали к нам. Закажем еду из ресторана.

— Шеймус точно готов принимать гостей?

— Вполне. Я ему звонила. На улицу выходить он пока не рискует, сидим в сумерках и в тишине. Но ему тоже очень любопытно посмотреть на котиков.

Ива не удержалась и фыркнула, во взгляде ее мелькнуло веселье, и Винсент подумал, что девочка из гетто все еще живет у нее внутри. Сколь бы она не пыталась это скрыть.
— Что еще за котики? – тихо спросил он у Шона, когда они выходили.

— Ты котики. Писал тебе смс, а она сказала, что так можно смотреть только на любимую девушку или на котиков.

— Теперь это будет мое погоняло?

— Не худшее, поверь мне.

— Я верю.

На парковке Винсент увидел свою машину, стоявшую рядом с машиной Шона.

— Кстати, вот… — Шон передал ему ключи. — Но поедем на моей, если не возражаешь.

Винсент не возражал. Он вообще передвигался с трудом, и нужно было прилагать усилия, чтобы выглядеть невозмутимым и не морщиться от боли. Вести машину у него не было никакого желания.

Пока Ива располагалась на заднем сидении, Шон отвел Винсента в сторону и встал к машине спиной так, чтобы оттуда не было видно его лица.

— Об Алисе ни слова, — сказал он тихо. — Они не знают.

— Вот как? – удивился Винсент. — Ты же говорил, что они знают о тебе все.

— Шеймуса хватит удар, если он узнает, что я убил кого-то здесь, в Нью-Йорке. Давай побережем его голову.

— Ладно, я и не собирался говорить.

Винсент подумал, что с удовольствием вообще забыл бы об этом, если бы только так было возможно.

9.

Винсент сразу почувствовал расположение к Шеймусу Доэрти. Возможно, потому, что выглядел тот крайне несчастным и носил голову так же аккуратно, как Винсент бок.

В огромной квартире царили полумрак и мертвая звенящая тишина. Окна были закрыты и задвинуты плотными шторами. Шума кондиционеров не было слышно, но духоты тоже не ощущалось, значит, где-то работала вентиляция, только бесшумно. В тех немногих помещениях, где сейчас обитали люди, по углам стояли торшеры с очень тусклыми лампами, дающими света ровно столько, чтобы видеть, куда идешь и не переломать ноги.

Доэрти полулежал на диване в гостиной, подложив под голову подушку, он был одет в домашние штаны и в черную футболку, и в полумраке выглядел как оживший покойник.

— Извини за непрезентабельный вид, – сказал он, когда Винсент сел в кресло напротив, а Ива ушла в соседнюю комнату, чтобы заняться заказом ужина. — Не слишком удачно, чтобы произвести хорошее первое впечатление.

— Не стоит извинений, — проговорил Винсент, понижая голос едва не до шепота. – Возможно, этот визит следовало бы перенести на другое время?

— О нет, – Шеймус вяло махнул рукой. — Я тут со скуки подыхаю. Боже правый, Винсент, если бы только люди осознавали, какое это счастье, что у них не болит голова. Они ходят, бегают, танцуют на дискотеках, стреляют, мать их, в тире, – и у них не болит голова!

Он усмехнулся.

— Я рад, что ты здесь. Я много о тебе слышал.

— Я тоже… много слышал, — ответил Винсент.

— Надеюсь, много хорошего?

Винсент немного помедлил. Ну, как сказать… Смотря как к этому относиться. Он вспомнил ту часть рассказа Шона, где Доэрти смотрел на то, как умирает мальчик, сброшенный им в лестничный пролет. А еще вспомнил агента Дэмпси и его короткий, но емкий рассказ о криминальном мире Нью-Йорка.

Доэрти смотрел на него внимательно из темноты.

— Исключительно хорошее, — ответил ему Винсент и улыбнулся.

— Ива сказала, что голова прошла, — сказал Шон, усаживаясь в свободное кресло рядом.

— Прошла, — грустно отозвался Шеймус. — Надолго ли… Я вообще планировал завтра ехать в офис. Нужно начинать заниматься делами.

— Не рано?

— Надо. Ты думаешь, оно там вертится без моего участия? Нихуя.

Шеймус снова перевел взгляд на Винсента.

— Мы занимаемся недвижимостью. Покупка-продажа. Строительство. Тебе не нужна квартира в Нью-Йорке?..

— Возможно, понадобится.

— Обращайся. Есть хорошие предложения.

— Спасибо.

Шон едва сдерживался, чтобы не смеяться.

— Тебе, похоже, действительно пора на работу.

— Извините, – Шеймус улыбнулся. — Это профдеформация. Увидел нового человека, осведомись, не нужна ли ему квартира. А ты чем занимаешься, Винсент?

Винсент бросил быстрый взгляд на Шона. Что он рассказывал Шеймусу о нем? Наверное, не все. Раз Доэрти не знает об Алисе, значит, не знает и обо всем остальном, что с нею связано.

— Информационные технологии, — проговорил он.

— В какой сфере?

— Я работаю на правительство.

— Ну да… — Шеймус кивнул. — В самом деле. В Ди Си все работают на правительство. Интересная работа?

— Весьма.

Вернулась Ива.

— Сейчас они все приготовят и привезут… Ой, Винсент, надеюсь, ты не вегетарианец? Я привыкла заказывать то, что едят мои мальчишки. И заказала мясо. И еще салат. Если что – ты можешь есть салат.

Она смотрел выжидающе, и Винсент ответил:

— Все нормально.

— А ты сегодня будешь есть кашу и омлет, — Ива повернулась к Шеймусу.

— Окей… У меня вообще нет аппетита.

Винсент думал, что все происходящее похоже на ужин в семейке Аддамс. Хотя никто из героев действа внешне и не тянул на персонажей этого фильма, но атмосфера казалась ему подходящей. Слегка инфернальная и не очень реалистичная. И квартира похожа на склеп. И, возможно, к концу вечера его попытаются сожрать.

Вспоминались светские приемы в родительском доме, когда каждый играл какую-то роль и имел определенную цель. Впрочем, люди всегда так делают, особенно при первом знакомстве. Он и сам играл роль, которую счел подходящей, сидя преувеличенно прямо, — хотя это в основном оттого, что сгибаться больно, — был немногословен и вежлив. И старался не поддаваться на провокации.

К концу вечера стало проще, может быть, помог алкоголь, а может быть, они начали привыкать друг к другу. Маски уже держались не так хорошо, из-под них все больше выплывали настоящие люди, наблюдать за ними было интересно и познавательно, и Винсент невольно чувствовал себя шпионом в сердце преступной группировки. Хотя никаких шокирующих открытий за этот вечер и не сделал.

Когда они поехали домой, Шон сам сел за руль, несмотря на выпитые полбутылки виски, сказав, что ему нужно неизмеримо больше, чтобы опьянеть. Да и ехать тут три квартала.
— Ну и как тебе? – спросил он, когда они выехали с парковки.

Винсент откинулся на сидении, наблюдая за тем, как они вписываются в поток. Было уже довольно поздно, но машин на улице не становилось меньше.

— Милая квартирка, я не видел и третьей части, но могу себе представить. Все очень дорого и не очень функционально. Ваш бизнес явно процветает. Но вы не привыкли к деньгам и не умеете существовать с ними гармонично. На самом деле, вы обошлись бы гораздо меньшим и чувствовали бы себя комфортнее. Шеймус все еще занят борьбой за выживание и, скорее всего, не остановится никогда, хотя можно уже немного расслабиться и начать получать удовольствие. Но он должен быть круче всех, должен всех победить. Сейчас он явно в раздумьях, насколько мое появление опасно, и к чему все это приведет. Ива, ваша маленькая девочка, и привыкла во всем на вас полагаться. Но если что-то случится, любому горло за вас перегрызет. Сейчас она злится и ревнует и хочет перегрызть горло мне. Все очевидно и предсказуемо.

— Готовый аналитический отчет. Впечатляет.

— Профдеформация. Продолжать?

— Ну, давай…

— У вас действительно были очень близкие отношения до ранения Шеймуса и твоего отъезда в Афганистан. Зная о том, что ты не спал с мужчинами до меня, могу сделать выводы, что вы оба спали с Ивой, занимаясь любовью втроем. Вы были как единое целое, вас это держало и придавало силы противостоять жестокости окружающего мира. Когда обстоятельства вас разделили, это нанесло огромную моральную травму вам всем. Не возьмусь сказать, кому больше. С тех пор, основной вашей целью было вернуться в зону комфорта, и вы это сделали, как только выдалась возможность. Но вы уже не дети, и все не так легко и просто, как было когда-то. Вы слишком изменились. Стараетесь, чтобы все было как раньше. Иногда – слишком стараетесь… Плюс к этому: твое чувство вины за ранение Шеймуса, у Шеймуса патологическое желание все контролировать, а Ива хочет, чтобы вы оба полностью принадлежали ей. Я в чем-нибудь ошибся?

— Почти ни в чем. Но это читерство, я многое тебе рассказал заранее.

Винсент усмехнулся.

— Это называется иначе: установление истины путем анализа информации из источников разной степени достоверности.

Он обернулся к Шону.

— Из вас троих больше всего изменился ты. Война всегда сильно влияет на людей, но то, что она сделала с тобой, очень далеко от банального ПТСР. Все ведь случилось там, верно? Не раньше и не позже?

Въезжавший в этот момент на подземную парковку, Шон слишком резко нажал на газ, машина дернулась и врезалась передним крылом в бетонное ограждение.

— Извини… — пробормотал Винсент.

Шон ничего не ответил, подал назад и въехал под нужным углом, ровно поставив машину на парковочное место.

— Хочешь знать, с чего все началось?

Он не смотрел на Винсента, глядя в лобовое стекло на освещенную фарами стену.

— Если ты хочешь мне рассказать.


Это случилось спустя чуть больше года моей службы в Афгане.
Обычный дальний рейд, не первый и не последний, четыре «Джипа» под завязку увешанные оружием, в каждой машине патрульная группа из четырех человек.

Мы ничего не боимся. Нас готовили именно к этому, – к войне в пустыне, к точечным зачисткам. Это в городах страшно, а в пустыне нет. Здесь мы почти всесильны.

Но они сумели нас сделать.

Мы попали в засаду.

Она была организована отлично. Все было рассчитано до мелочей. Сначала информация из надежного источника о том, что в кишлаке сидят талибы и среди них – о, это особенно аппетитно! – вроде бы, даже кто-то из родственников Усамы. Они отдыхают, они не ждут нападения, их можно взять тепленькими. Конечно, мы едем туда.

И заметь: мы не идиоты. Мы не бросаем машины без присмотра. Часть группы обыскивает кишлак, часть остается на месте, и все бдят.

Но и они не идиоты. Они это все предусмотрели.

Они заманили нас в ловушку. Тех, кто отправился обыскивать кишлак, окружили и отрезали от машин. А вот как они взяли тех, кто остался в «Джипах» — я так и не узнал. Не было возможности поинтересоваться.

Короче, мы отстреливаемся и отступаем. Баррикадируемся в каком-то доме, готовимся обороняться и тут вдруг – тишина.

Талибы просто отступили. Забрали наши машины и четверых наших ребят, и исчезли. Оставив нам три трупа в подарок.

Что делать дальше? А дальше мы должны действовать согласно инструкции, — сообщить в штаб о том, что произошло и возвращаться на базу.

Ты, наверное, смотрел фильмы о войне и читал о ней в интернете. Там мало правды. И не столько потому, что эту правду рассказывать по каким-то причинам нельзя, просто о таком не рассказывают. Они говорят о случайных жертвах среди мирного населения, об убитых детишках, о превышении чьих-то полномочий и о нарушении прав человека. Они даже рассказывают о героях, попавших в плен к талибам, переживших побои и моральные унижения, и о том, как проходят переговоры об обмене. Это все так. Это бывает. Обмен пленными действительно существует. Потому что у талибов есть свои герои, и они хотят их вернуть.

Но не все, кто попадает в плен, до обмена доживают.

И не все умирают легко.

У меня тоже нет никакого желания рассказывать о том, как умирают те, кто попадает в плен к талибам, но я хочу, чтобы ты понял, почему мы пошли против инструкции и остались, почему мы решили сделать все, чтобы выручить наших ребят. Не машины. Черт с ними с машинами и с оружием, — мы должны были выручить своих ребят…

В пытках талибы поднаторели давно, за это спасибо русским, которые вырастили и выпестовали движение талибан своей провальной войной в 80-е.

Я не буду рассказывать обо всем, что видел. Только несколько примеров.

Талибы над пленными издеваются с фантазией, — сажают на кол, вырывают глаза и языки, отрубают конечности, привязывают к столбам и, делая надрез подмышками, спускают до пояса кожу. Предварительно они накачивают жертву наркотиками, чтобы та успевала понять, что с ней происходит, не теряя сознания и не умирая от болевого шока. Боль приходит потом. Талибы любят наблюдать за ее медленным появлением.

А еще талибы любят оставлять свои жертвы живыми, прежде чем уходят из кишлака. И я никогда не забуду глаза парня, привязанного к шесту, у которого сорванная кожа кровавыми лохмотьями свисала до колен, который почти уже истек кровью, и который, видимо, был еще под кайфом, а потому жил, и смотрел на нас вполне осмысленно, и даже пытался что-то сказать. Врач вколол ему двойную дозу морфина, прежде чем мы его сняли. Понеслись на базу, — но он не доехал.

В общем, понятно, почему мы остались?

Понятно, почему мы намеревались любой ценой выяснить, где лагерь бандитов? И почему мы должны были это сделать быстро, не дожидаясь полномочных лиц?

И вот дальше становится совсем интересно…

Потому что дальше вступает в действие хитрый план, слишком хитрый для детей гор, но, видимо, был там у них кто-то такой, с дурной головой и больной фантазией, кому было скучно, и кто постарался сделать всем нам интересно.

Мы об этом тогда не знали. Мы, как послушные марионетки, делали все так, как от нас ждали.

Мы начали с допросов.

То, что в Афгане нет «мирных жителей» это не правда, они есть, вся эта масса крестьян, которые не хотят воевать, а хотят лишь тихо обрабатывать свои маковые поля. Но они вовлечены в войну, и они вынуждены выкручиваться, чтобы выжить. Они на стороне талибов, – когда к ним приходят талибы. Они на нашей стороне, – когда приходим мы. И они делятся с нами информацией, особенно в тех случаях, когда понимают, что мы злимся и готовы зайти далеко, не так далеко, чтобы сажать кого-то на кол, но свои методы у нас тоже имеются, а никто не любит, когда ему больно.

Среди нас был парень, который говорил на пушту – в этот рейд мы взяли с собой переводчика, поэтому пообщаться с населением не составляло труда. И, в общем, нас навели на дом одного из бандитов, где могли оставаться родственники, которые что-то знают…

Ее звали Ашрафи.

И ей было не больше семнадцати. Но, по их понятиям, она, конечно, была уже взрослой женщиной, готовой умереть за Аллаха. Это очевидно и готовили для нее всегда, потому, что иначе она давно уже была бы замужем и с выводком детишек. Я тогда не так много знал о них, и не подумал об этом… Моей первой мыслью, когда я увидел ее, было: почему они оставили ее? Как они могли оставить нам человека, владеющего важной информацией? Я подумал, что, может быть, они забыли о ней, потому что она всего лишь девчонка. А еще я подумал, что они, может быть, сочли, что мы не будем ее пытать, – потому что она еще девчонка. Ну, и еще кто-то ведь должен был ухаживать за парализованной старухой, которая оставалась в доме.

Он был хитрым, тот, кто придумал весь этот план, он дал нам возможность самим найти те ответы на вопросы, которые нас удовлетворят. Он предоставлял нам варианты.

А самое странное, знаешь что? Эта девочка говорила на английском.

Она вообще была не похожа на обычную афганскую крестьянку, это было видно по ее глазам, по ее напряженной прямой спине, и по тому, как она сидела, гордо подняв голову, неподвижно, сложив руки на коленях. По тому, как она смотрела на нас, когда мы вломились в дом, когда наставили на нее оружие и велели говорить.

Она и не была крестьянкой.

Она закончила колледж в Кабуле и прилично знала не только английский, но и французский, и вообще получила неплохое образование. Потом она рассказала мне, что состояла в какой-то их молодежной экстремистской организации лет с десяти, где детишек готовили к работе в тылу врага, — в основном девчонок. Ценным экземпляром была эта малышка. А они нам ее отдали. Почему? Почему они не поняли, какая она? Не мусор под ногами, не бомба, которую можно просто кинуть под ноги врагу. Им было ее не жалко, они считали, что у них там много таких ценных экземпляров. Они не поняли, что она не такая, как все остальные.

Они нам ее отдали.

Они отдали ее мне.

Потому что никто из наших не проявил желания с ней «работать».

А я… А я был заворожен ее взглядом. С того самого момента, когда увидел ее, упакованную в паранджу, сидящую на стуле и глядящую мимо нас, как сфинкс, куда-то за предел этого мира, в иную реальность. Ее невозможно было вытащить оттуда, заставить ожить, но мне хотелось. Я чувствовал злость. Я чувствовал ненависть. И еще, пожалуй, зависть. Но не жалость. И не страх.

Поэтому с ней остался я.

У меня не было ничего, никаких обычных приспособлений, с помощью которых удобно и легко вытягивать из человека правду. У меня были только осколки стекла. Нож. Сигареты. У меня был только я и моя изобретательность.

А еще у меня было время.

Пара дней точно, поэтому мы могли не спешить…

Я раздевал ее медленно, зная, насколько для нее это мучительно, — обнажиться перед посторонним мужчиной, да еще и перед неверным. Перед солдатом. Она была к этому готова, она знала, что так будет, и все равно это было непереносимо мучительно. Я видел горечь за барьером ее взгляда сфинкса. Я знал и то, чего она ждет дальше: изнасилования, возможно, того, что мы пустим ее по кругу, и она изо всех сил готовилась выдержать это, не сломаться. И, конечно, она бы не сломалась.

Она не была особенно хороша собой, слишком широкое лицо и тонкие губы, только глаза хороши и ресницы, длинные и густые.

А еще у нее была красивая грудь. Именно такая, как мне нравится, – полная и упругая, с торчащими вперед сосками.

Я улыбался, проводя ладонями по ее плечам, вверх по шее, останавливаясь, чтобы почувствовать, как бешено колотится ее пульс, — у нее была такая нежная кожа, гладкая и мягкая, а у меня были чудовищно грязные руки.

Я проводил кончиками пальцев по изящным окружностям ее ушей, откидывая назад тяжелые пряди волос, я касался ее тонких ключиц, я разглядывал ее всю, и мое дыхание сбивалось, и перед глазами плыло.

Когда я касался ее груди, она замирала, словно от боли, а мне хотелось ее так сильно, что это почти невозможно было контролировать.

Но нет, я не должен был делать то, чего она ожидает.

Стекло и лезвие ножа оставляли на ее коже разные порезы, нож – ровные, узкие и глубокие, стекло – рваные и поверхностные. Я рисовал на ней узоры, цветы и орнамент, так, чтобы было красиво, так, чтобы линии моих рисунков идеально ложились на линии ее тела, взбирались на холмики грудей, скользили вдоль ключиц, опускались по бедрам. Я рисовал на ее коже арабскую вязь и латинские буквы. А раскаленный кончик сигареты ставил точки в конце предложений.

Она не сопротивлялась. Ни разу не попыталась меня ударить. Хотя я этого ждал.

И она хорошо умела терпеть боль. Наверное, ее и этому учили.

Она почти не кричала, только стонала сквозь зубы и иногда из глаз ее текли слезы.

Когда она начинала плакать, я заканчивал ее резать.

И переставал задавать вопросы. Один и тот же бесконечный вопрос.

Я вытирал ее слезы и кровь с ее лица. Я садился с ней рядом и раскуривал очередную сигарету, давая ей затянуться, и потом затягиваясь сам. Мы затягивались по очереди, и вкус дыма мешался со вкусом крови, потому что ее губы всегда были испачканы кровью.

Я давал ей воду и шоколад для поддержания сил.

Но никакого спиртного и наркоты.

Я укладывал ее на кровать, на запятнанное кровью покрывало и ложился рядом, прижимая ее голову к своему плечу, давая ей отдохнуть.

Я говорил ей, что она не виновата в том, что происходит, и что я тоже не виноват, и мы оба делаем то, что должны. Когда она чувствовала, что я готов продолжать ее мучить, она брала меня за руку, стискивала пальцы и начинала рассказывать, — не о том, что меня интересовало, просто о себе. Она смотрела на меня и говорила-говорила-говорила, и я не хотел ее останавливать, мне нравился звук ее голоса, и ее странный акцент, и то, как смешно она коверкает некоторые слова. Я смеялся и исправлял ее, учил ее говорить правильно, как будто это могло ей когда-нибудь пригодиться. Она спрашивала меня про Нью-Йорк. Ей когда-то обещали, что она поедет в Штаты. И я рассказывал ей.

Она теряла кровь, и ее взгляд уже не казался похожим на взгляд сфинкса, он оттаивал, в нем были мука и безнадежность, предвкушение скорой смерти и освобождения.

— Убей меня, — просила она, глядя на нож в моей руке.

— Расскажи мне то, что я хочу знать, — просил ее я.

Когда она уплывала в небытие, я бил ее по лицу открытой ладонью, но это было ничуть не менее больно, как если бы я бил ее кулаком, и это моментально приводило ее в чувства. Разбитым ее лицо почему-то казалось мне более красивым, более чувственным, хотя если быть объективным, скорее всего, оно было уродливо: багровые пятна на скулах, заплывшие глаза, распухающие губы. Но мне оно нравилось все больше.

— Не прикидывайся умирающей, Ашрафи, ты потеряла не так много крови. От этих ран ты не умрешь. Ты не умрешь, пока я тебе не позволю.

Я смотрел на нее, а она смотрела на меня.

Смотрела с ненавистью. Я знал, о чем она думала – она молилась своему Аллаху. Она хотела, чтобы он защитил ее, дал ей сил держаться.

С усмешкой я закуривал новую сигарету, хотя меня уже тошнило от никотина. Она тоже хотела. Но она получала затяжку, только когда я этого хотел.

— Аллаха здесь нет. Здесь есть только я. И ты в моей власти. И ты скажешь все, что мне надо. Что мне еще сделать с тобой, Ашрафи?

Я опустился на корточки рядом с кроватью, на которой она сидела.

В первые часы нашего знакомства она пыталась прикрывать наготу руками, но потом ей стало уже все равно. Мои руки и кончик моего ножа изучили ее всю, на ее теле не осталось ни одного тайного места.

Она дрожала от холода, от слабости и боли, некоторые порезы уже затянулись, но многие, по-прежнему, кровоточили.

Я взял ее руку и положил на свою ладонь.

— Ты знаешь, как это больно, когда рвут ногти?

Она была уже слишком измучена, чтобы контролировать свои реакции, и я почувствовал, как она вздрогнула.

— Я не хочу этого делать. Но мне придется, — сказал я.

— Я рассказала бы, если бы могла, — ответила она.

— Тебе только кажется, что ты не можешь. На самом деле, ты уже давно знаешь, что можешь. Расскажи, и я отпущу тебя. Я убью тебя быстро и безболезненно. Ты ничего не почувствуешь.

Ночью я дал ей выспаться.

Вколол ей обезболивающее и укрыл покрывалом.

А сам вышел на улицу, спать мне не хотелось, хотелось подышать свежим воздухом, я весь пропитался запахом крови.

Ребята ни о чем не спрашивали меня, они и так понимали, что я делаю все, что могу. И что я помню о времени. А мне не хотелось помнить о времени, и я уже не думал о том, ради чего несколько часов назад вошел в этот дом. Я думал об Ашрафи, и о том, что не хочу ее убивать, что не хочу ее терять, что мне хотелось бы остаться с ней навсегда, остановить мгновение и продлить его до бесконечности.

— У тебя получится, Шон? – спросил меня кто-то перед тем, как на рассвете я снова собрался войти в дом.

Я едва не ответил «нет», потому что точно знал, что не смогу остановить мгновение. Но я знал, о чем меня спрашивают, поэтому ответил: «Не знаю».

Я и не знал до самого последнего момента.

До того момента, пока не увидел, как она просыпается, как приходит в себя, словно выныривает на свет из глубокого колодца. Ее лицо еще больше распухло, а тело задеревенело, она вся была покрыта коркой запекшейся крови, и, когда она шевелилась, корка рвалась, раны открывались и из них снова начинала сочиться кровь.

Она зажмурилась, чтобы справиться с болью.

Я провел ладонью по ее щеке, и она посмотрела на меня.

— Сегодня все кончится. Уже совсем скоро, — пообещал я.

Я прижал ее к себе, и она положила голову мне на плечо. А потом вдруг спросила:

— Ты больше не будешь меня мучить?

— Буду.

И я опрокинул ее на кровать. Она смотрела молча на то, как я снимаю рубашку и стягиваю через голову футболку. Как расстегиваю штаны.

Вчера она была чистой, и пахла каким-то дешевым цветочным мылом. Теперь она была грязной, как и я, она пахла кровью, потом и болью.

Теперь мы были одинаковыми.

Она была очень тесной. Я давно не трахал девственниц и забыл уже, как это бывает, - как трудно в них войти. И я никогда не делал этого вот так насухо, когда девчонка не хочет.

Она вскрикнула, когда я вошел в нее, и вцепилась в мои руки ногтями. Вцепилась изо всех сил, проводя длинные царапины, почти мгновенно набухшие кровью.

Она царапала меня изо всех сил, словно пыталась содрать кожу и мясо с костей, я не мешал ей, мне хотелось, чтобы она причинила боль и мне, это было справедливо.

И она смотрела мне прямо в глаза с каким-то яростным вызовом.

Когда я кончил, она притянула меня к себе, и обняла мою голову, крепко сжимая ее ладонями, а потом начала рассказывать сбивчивым шепотом все, о чем я спрашивал ее со вчерашнего утра.

— Не обманула? – спросил я ее потом, приподнявшись на локте и заглядывая ей в глаза.
Она покачала головой.

— Я тебе верю.

— Убей меня, — попросила она, но когда я поднес к ее груди руку с ножом, она вдруг остановила меня. – Скажи сначала свое имя.

— Хочешь попросить Аллаха проклясть меня? – улыбнулся я.

— Аллах не примет меня, - сказала она, не отвечая на мою улыбку. — Я попрошу Иблиса проклясть тебя.

Я назвал ей свое имя.

А потом вонзил нож ей в сердце.

И, знаешь, она ведь действительно не обманула, она рассказала мне правду. Ту правду, которую я хотел услышать. Почему? Ведь она могла мне соврать, и уйти к своему Аллаху чистой. Потом я узнал, что ее и оставили для того, чтобы соврать. Она должна была притвориться, что не выдержала пытку и привести нас в ловушку.

Но она этого не сделала.



Некоторое время они молчали, глядя перед собой в темноту. Фары уже давно были погашены, в тусклом свете дежурных ламп под потолком гаража расплывались и таяли сизые клубы сигаретного дыма.

— Мне очень жаль ее, — прошептал Винсент, кладя ладонь на лежащую на руле руку Шона. – Мне очень жаль тебя. Если бы только можно было как-то все изменить. И она жива… И ты увез ее в Нью-Йорк… И вы вместе и счастливы… Я тебя люблю, Макшейн, но я отдал бы тебя ей. Я бы и не знал, что отдал. Но даже если бы знал.

— Ничего не вышло бы, – ответил Шон бесцветным голосом. — Все было возможно только там и тогда. И в Нью-Йорк она могла бы приехать только живой бомбой.

Он вытащил ключ из замка зажигания и открыл дверцу.

— Но ты пытаешься вернуть ее снова и снова.

Шон замер на мгновение.

— Нет. Вернуть можно разве что ощущения. И то каждый раз все по-разному.

— Хочешь найти что-то… такое же?

— Винсент, не надо анализировать. И делать выводы на основе… чего там? Да, я хотел. Но потом я понял, что ничего нельзя повторить. Да и не надо. Ты идешь?


Ледяной великан

1.

— Винс, ты знаешь, что ты говнюк?

Винсент поморщился.

— Что тебе нужно, Селма?

— Мама несколько раз просила тебя приехать.

— Я был занят. Я сказал ей, что приеду, как только смогу.

— Но так и не смог. Папе стало хуже.

— Насколько хуже?

— Настолько, Винс. Настолько, что врачи говорят, ему осталось несколько дней.

Винсент почувствовал неприятную дезориентацию, словно внутри что-то оборвалось и полетело вниз, и земля самым натуральным образом поплыла под ногами.

— Почему… Почему так внезапно? — проговорил он растерянно, глядя невидящими глазами в текст на экране компьютера. — Все ведь было еще… совсем недавно… Все было более-менее хорошо. Что значит, несколько дней?

— Ему стало хуже. Да, именно, что внезапно, — жестко сказал Селма. — Вчера приехал Саймон. И мама… можешь представить себе, в каком она состоянии.

— Я понял. Приеду сегодня вечером.

Вот и все.

Сколь не пытайся игнорировать страшное, оно никуда не денется, как коварный и злобный враг, подкараулит из-за угла и ударит вот так, — внезапно и жестоко.

О болезни отца стало известно чуть больше года назад. Как рассказывала Селма, тот начал чувствовать себя странно: быстро уставал, тяжело просыпался по утрам, а вечером падал в кровать совершенно без сил. Все это больше изумляло его, нежели пугало. Ларс Хельстад никогда ранее не болел, вообще, даже гриппом или простудой. Он мог спать по четыре часа в сутки и не терять бодрости и энергичности. Он не знал, что значит чувствовать себя плохо. И вдруг начал слабеть, словно его внезапно догнала старость. Это было ему непривычно, это раздражало. Ларс старался не обращать внимания на недомогания и через силу вел обычный образ жизни. Когда он дважды в течение дня упал в обморок, после чего у него случилось обильное кровотечение из носа, жена и дочь заставили его обратиться к врачу.

Диагноз был суров: острый миелоидный лейкоз в довольно запущенной стадии. Консилиум врачей назначил курс лечения, от которого, выслушав подробности, Ларс категорически отказался. Он был уверен, что результата не будет, поэтому нет смысла изводить себя медицинскими процедурами. Жена какое-то время уговаривала его лечиться, но Ларс был неумолим. Неожиданно его поддержали старшие дети. Селма заявила, что лечение мучительно, а прогнозы неутешительны, так пусть отец живет, сколько ему отмерено, не превращая свое существование в пытку. Саймон был с ней согласен. Он надолго заперся с отцом в кабинете, а когда вышел — бледный, сосредоточенный и какой-то торжественный, то сообщил, что понимает решение отца и сестры, и им нужно смириться и мужественно принять выпавшее на их долю испытание. В периоды тяжелого нервного напряжения Саймон всегда выражался особенно высокопарно.

Если уж Саймон и даже Селма, фанатично любившая отца, встали на его сторону, больше никто в семье не решился ему противоречить. Мама привыкла полностью полагаться на мужа и на старших детей, Винсент доверял отцу и уважал его выбор. Мнения Кристен никто не спрашивал.

Пару месяцев после этого Винсент регулярно проводил уикенды у родителей. Каждый раз, приезжая после недельного отсутствия, он ожидал увидеть какие-то необратимые изменения во внешности отца, но тот оставался точно таким же, как всегда и уверял, что чувствует себя неплохо. Постепенно Винсент успокоился. Кончина отца отодвигалась в неопределенное будущее. И, может быть, на самом деле, все было не так уж страшно, как казалось поначалу. Несмотря на свои немного за семьдесят, Ларс Хельстад был силен и крепок. Болезни понадобится много времени, чтобы сломать эту скалу.

И вдруг такое: осталось несколько дней.

Если Селма преувеличивает, Винсент ее просто убьет.

Однако нужно было что-то делать. Идти к начальнику отдела и просить отпуск? Как надолго? На несколько дней? На неделю?

Он не успел все продумать, начальник отдела вызвал его сам и сообщил, что его хочет видеть директор ФБР.

Винсент не стал спрашивать, по какому вопросу, и так все было понятно.

Отец и директор ФБР Джеймс Коми были знакомы. Их нельзя было назвать приятелями, но Винсент видел Коми на нескольких званых ужинах в их доме, еще когда был мальчишкой, а тот федеральным прокурором Нью-Йорка. Лично они не общались никогда, и Винсент даже не был уверен, знает ли Коми о том, что он работает в его ведомстве. Оказалось, знает.

Коми выразил соболезнования. Просил передать слова поддержки миссис Хельстад. Призвал их всех быть сильными, мужественными и что-то там еще, что полагалось в таких случаях.

Уходя от него, Винсент подумал, что ФБР порой действительно весьма оперативно получает информацию. Интересно, из какого источника она могла прийти на сей раз? Может быть, директору тоже позвонила Селма?

После обретения отпуска в кабинете начальника отдела оставаться на рабочем месте не было никакого смысла. Да и вряд ли он мог быть сейчас продуктивен. Поэтому, получив еще по порции сочувствия от коллег, Винсент поехал домой к родителям.

Их поместье располагалось в окрестностях Балтимора, и, при отсутствии пробок, дорога туда занимала около полутора часов.

Ехать домой не хотелось еще больше, чем обычно. Винсент прекрасно мог вообразить, что ему предстоит: унылые длинные вечера с родственниками в полном составе. Высокомерный Саймон, который всегда знает все лучше всех и почему-то считает, что все должны его слушаться. Его глупая жена, которая будет бесконечно рассказывать о детях, их проблемах, достижениях, школьных успехах и прочем-прочем, от чего можно возненавидеть не только ее саму, но и племянников, которые этого не заслужили. Селма будет вести себя так, чтобы Винсент как следует прочувствовал, насколько он плохой сын. А мама будет плакать. И это самое ужасное, потому что ни помочь ей, ни утешить ее нечем.

И на всех на них будет давить всеобъемлющее, сокрушающее, высасывающее тепло и свет ощущение безнадежности, пока они будут день за днем смотреть на то, как угасает человек, который очень много значит для каждого из них.

Лучиком света в этом темном царстве может быть только Кристен. Взбалмошный, независимый подросток, с нетерпением ждущий того времени, когда, наконец, окончит школу и сможет уехать из дома. По возрасту Винсент был ближе к Саймону и Селме. Но с младшей сестрой ему было интереснее, в них обоих жил дух авантюризма и неуемным огнем горела жажда приключений.

Кристен родилась за пару лет до того, как Винсент уехал учиться в Стенфорд, и росла единственным и обожаемым ребенком в доме, с родителями, которые могли бы быть ей бабушкой и дедушкой и старшей сестрой, которая годилась ей в матери.

Винсент в то время был сильнее привязан к родственникам и проводил с семьей почти все праздники и каникулы. Кристен любила его самозабвенно, его приезды были для нее лучшим подарком. Потому что в это время дом оживал, и серая обыденность расцветала яркими красками. Как только Кристен немного подросла, они с Винсентом стали товарищами по играм и шалостям. Винсент научил Кристен верховой езде по пересеченной местности, нырять в бассейн с трамплина и не бояться высоты. Винсент возил ее в Нью-Йорк на концерты рок-звезд. Вместе с Винсентом была выкурена первая сигарета и выпит первый глоток виски. Они рубились в игровую приставку ночи напролет, играли в настолки и в покер на желание. С взрослением Кристен желания усложнялись.

Сегодня ночью мы выберемся в окно на чердаке и будем спать на крыше.

Давай купим в рыболовном магазине опарышей, а ты подсунешь их в постель Саймону и Сильвии. Хи-хи.

Завтра ты перестанешь быть трусливой маленькой девочкой и будешь плавать в бассейне без круга. Либо выплывешь, либо утонешь. И нечего ныть. Да, я знаю, что я чудовищный брат.

Ты разрешишь мне сесть за руль и поучишь вождению не на дорожках возле дома, а на настоящей дороге. Какое мне дело? Остановят, – будешь сам разбираться.

Скажи отцу, что очень хочешь поехать со мной завтра в… м-м… зоопарк. Мне до смерти не хочется сидеть на совещании в «N.H.Corp.» О боже, нет, на самом деле, никакого зоопарка!

Ты отвезешь меня в Нью-Йорк и сводишь в гей-бар. Почему невозможно?! Ладно, пусть это будет, когда мне исполнится восемнадцать. И я не забуду, учти!

Я забыл про день рождения Селмы. Что ты купила для нее?.. О, годится! Давай! Ты маленькая, тебя она простит, а мне до смерти не забудет. Открытку для нее нарисуй! Знаешь, это будет лучше, чем если я нарисую открытку!

У Ирмы завтра пижамная вечеринка. Купишь пиво и сигареты, а то нам не продадут. Если спалят? Скажу, что ты во всем виноват. Да, я знаю, что я чудовищная сестра.

Селма говорила Винсенту, что он так и не вырос и психологически застрял на возрасте двенадцати лет. Винсент смеялся и отвечал, что ей самой следует быть менее взрослой. Какого черта убивать свою жизнь со стариками? Имея кучу денег и все возможности, полнейший идиотизм дожить до столь преклонных лет, толком даже не путешествовав, лишь сопровождать мамочку на шопинг по бутикам, а папочку в картинные галереи. Скучно-скучно! Не иметь друзей, не участвовать в разгулах и пьянках, и, возможно, даже оставаться девственницей! Это же удавиться можно! Селма злилась и называла его невоспитанным, безнравственным и безответственным.

С уходом отца их милый, уютный мир неизбежно рухнет и рассыплется в прах. Из этого праха им придется как-то выкарабкиваться и все строить заново. Как это будет, Винсент не мог представить. О том, насколько все держится исключительно на отце, он знал, но никогда об этом всерьез не думал, даже год назад, когда узнал о его болезни. Что будет теперь? Мама, Селма, Кристен, – как они смогут существовать одни в доме, без него? Конечно, есть Саймон… И Саймон сумеет обо всех позаботиться. Должен суметь, ведь он с младенчества готовился быть во всем достойным помощником, а потом и преемником отца. Он серьезный, он ответственный и даже нравственный, и в последнее время он уже практически единолично управлял «N.H.Corp.».

Прежде чем сесть за руль Винсент написал смс Шону.

«Еду к родителям. Отец давно болен, а теперь, кажется, ему стало хуже».

«Сочувствую. Держи в курсе, ок?»

Конечно, ок. Но это значит, что они не увидятся какое-то время. Как бы Винсенту хотелось сейчас ехать не в сторону Балтимора, а в сторону Нью-Йорка. Но ради этого бессрочный отпуск точно не дали бы...

Вспоминать о приключениях в Нью-Йорке было гораздо интереснее, чем думать о том, что ожидает дома. Они относились к другому миру и другой жизни, настоящей, притягательной и волнующей.

Винсент все время думал о рассказанной ему Шоном афганской истории, пытался представить, как оно могло быть там и тогда, в раскаленном аду чужой враждебной страны, во всем этом беспросветном ужасе, отчаянии и безысходности. В дьявольском смешении ненависти и нежности. С двумя детьми, двадцати и семнадцати лет… Представить было невозможно. В свои двадцать лет Винсент учился в Стенфорде, ходил по вечеринкам, заводил необременительные романы, и негативные эмоции имел только из-за утреннего похмелья или страха перед грядущими экзаменами.

После разговора на парковке они с Шоном пришли домой в каком-то совершенно жутком раздрае, и их с порога кинуло друг к другу, как к спасению, яростно, неконтролируемо и отчаянно. Словно секс был единственным способом загнать обратно глубоко, на самое дно души, осьминожьи щупальца тьмы. Невозможно было не улыбаться, вспоминая о разбросанной повсюду одежде и порванной рубашке, и о том, как они не успели дойти до спальни и занимались любовью на столе в гостиной, в процессе чего упали и разбились бутылка вина и бокал, из которого пила Ива.

Все это они заметили только на следующее утро или, лучше сказать, на следующий день, потому что, когда все-таки добрались до кровати, уже рассветало.

На память о той ночи у Винсента осталась прокушенная, распухшая губа и засос на шее в очень неудачном месте, – не прикроешь ни воротником рубашки, ни волосами.

На подъездной дорожке рядом с домом стояла «скорая помощь» и две полицейские машины. В крайнем изумлении Винсент припарковался с ними рядом. Отцу стало хуже. Поэтому «скорая»… А копы-то зачем?!

У входа в дом его остановил полицейский.

— Вы кто?

— Винсент Хельстад. А что, собственно, происходит?

— Проходите, — буркнул полицейский, стараясь не смотреть ему в глаза. Да что же случилось-то?..

Дом выглядел чужим и разоренным, в холле бродили незнакомые люди: врачи, полицейские, вообще непонятно кто.

Из кухни выбежала экономка со стаканом воды, какая-то взлохмаченная и с безумным невидящим взглядом.

— Эмма! – окликнул ее Винсент.

Она остановилась, посмотрела на него, как на привидение, и схватилась рукой за горло.

— Что случилось?!

Из малой гостиной доносились голоса, и скопление людей там было особенно плотным. Винсент отправился туда. И за спинами полицейских увидел маму и Селму. Они сидели на диване, бок о бок, держась за руки, совершенно неподвижные, застывшие. Чувствуя, как его затапливает ужас, Винсент шагнул к ним, отодвигая кого-то со своего пути. Перед ним расступились, пропуская.

Увидев его, Селма резко поднялась и сделала шаг навстречу.

— Саймон застрелился, — сказала она неживым, металлическим голосом.

Винсент открыл рот, но так и не смог ничего сказать.

Они с сестрой смотрели друг на друга несколько мгновений, и потом вдруг, словно не выдержала плотина, у Селмы задрожали губы, она прижала сжатые в кулаки руки к груди и начала падать.

Винсент подхватил ее и прижал к себе, чувствуя, как она дрожит в его объятиях.

Через плечо сестры он смотрел на маму.

Та никак не реагировала на происходящее, смотрела куда-то вниз задумчиво и отстраненно, слегка нахмурив лоб, будто обдумывала что-то важное.

— Что ты сказала? – пробормотал Винсент. — Саймон – что? Что он сделал?..

Вошла экономка со стаканом воды, посмотрела на них и, всхлипнув, выбежала вон.

— Послушайте, — тихо сказала девушка в полицейской форме, обращаясь к коллегам. — Мы уже узнали все, что могли. Нужно как-то… заканчивать. Миссис Хельстад необходимо успокоительное. И мисс Хельстад тоже.

Селма резко отодвинулась от Винсента, обернулась к ней.

Глаза ее горели, на щеках полыхали красные пятна, но губы были плотно сжаты.

— Да, пожалуйста, — отчеканила она. — Мы будем благодарны, если сейчас вы оставите нас. И за возможность для мамы немного отдохнуть. Мне – ничего не нужно.

Тут снова все пришло в движение. Маму уложили на диван, медсестра сделала ей укол, Селма накрыла ее пледом и вытолкала всех за дверь.

— Эмма! – сказала она экономке, все еще стоявшей в прихожей со стаканом воды. — Побудь с миссис Хельстад, пока она не уснет. И, бога ради, прекрати плакать!

Эмма прижала ладонь к дрожащим губам и кивнула.

Из кабинета отца вынесли носилки с упакованным в черный мешок телом.

Это что, Саймон?..

Винсенту хотелось кинуться к нему и расстегнуть молнию, чтобы убедиться… Убедиться, что это какой-то дикий розыгрыш и бред! С чего Саймону стреляться?! Но он не смог сдвинуться с места. Увидеть брата мертвым, с простреленной, изуродованной головой, было выше его сил.

Следом за врачами из кабинета вышел Джек Барнс и прикрыл за собой дверь.

— Я поеду с ними, — тихо сказал он Селме. — Узнаю все, что нам следует делать дальше.

— Спасибо, Джек, — проговорила Селма, застывшим взглядом провожая носилки, которые уже выносили за порог.

Перед уходом Барнс заглянул в кухню и велел девушке, помогавшей Эмме по хозяйству, убрать в кабинете. Та слегка позеленела от такой перспективы, но не посмела перечить.

Через несколько минут в доме воцарилась глухая, ватная тишина, и это почему-то казалось еще более неправильным и страшным, чем царившие до этого шум и суета.

Винсент и Селма, словно потерянные, стояли в холле.

Осознать произошедшее было невозможно. И совершенно непонятно было, как теперь жить. И что теперь делать.

— Сел, объяснишь ты мне, что произошло? – прервал молчание Винсент. — Мы говорили с тобой три часа назад, все было в порядке!

— Объясню, — Селма с трудом перевела дыхание, будто эти несколько минут вовсе не дышала. — Сейчас мне нужно…

Она оглянулась, нахмурившись. Нужно что-то сделать. Отдать еще какие-то распоряжения, что-то организовать и обеспечить. Кому-то позвонить. В голове все путалось, мысли скакали, никак не складываясь во что-то связное. А в ушах все еще звучал выстрел. Негромкий, нестрашный, будто хлопок прогоревшего автомобильного глушителя.

Селма заглянула в гостиную. Мама спала, укрытая пледом, рядом с ней, сложив руки на коленях, неподвижно, словно изваяние, сидела Эмма.

— У отца медсестра, — пробормотала Селма. — Кристен в своей комнате, и сейчас мне не стоит, точно не стоит ее видеть. Ох, надо как-то сказать обо всем Сильвии, — она зажмурилась на миг. — Вот черт!

Винсент следил за суетливыми движениями сестры, едва сдерживаясь, чтобы не заорать или не ударить ее. Встряхнуть, как следует, чтобы привести в чувство, чтобы она, наконец, прекратила это издевательство и рассказала, какого черта происходит!

Селма кинула на него быстрый взгляд и отвернулась. Горло сжало спазмом. От боли. От жалости… Она привыкла воспринимать Винсента мальчишкой. Поверхностным, сияющим и легким, порхающим по жизни, как мотылек. Он и был таким, — все еще оставался мальчишкой, несмотря на свои уже слегка за тридцать. Селма злилась на него иногда, но, на самом деле, больше делала вид, что злится. То, что Винсент счастлив и свободен и может себе позволить жить так, как хочет, странным образом ее утешало. Будто придавало смысл ее собственной жизни и ее выбору. И тяжкой миссии отца. И тому, что Саймону вскоре предстояло принять на себя…

Селма опустилась на банкетку и закрыла глаза, опираясь затылком о стену.

— Это я виновата, – проговорила она. — Саймон пришел ко мне с вопросом. Так неожиданно. И я не смогла от него скрыть. Пока я думала, что сказать, он все понял. Я не думала, что он поступит так с нами. Никто не мог такого предположить. Ни я, ни папа… Господи, что же теперь делать?

Селма бормотала какой-то бред.

Винсент напряженно слушал ее.

Скрыть… Все понял…

В голове прыгали разные дурацкие предположения. Мы разорены. «N.H.Corp.» банкрот. Отец проиграл «N.H.Corp.» в казино. Отец связался с мафией, чтобы спасти семью от разорения, после того, как проиграл «N.H.Corp.» в казино. Теперь мафия угрожает всех убить, и Саймон предпочел застрелиться самостоятельно. А может, отец перед смертью решил отдать «N.H.Corp.» Селме, а Саймона отстранил от дел и лишил наследства… Ох, черт.

— Я все еще не понимаю, что происходит, — устало сказал он.

— Нам нужно много рассказать тебе, — вздохнула Селма. — Не знаю, с чего начать. Может быть, папа лучше сможет. Если он вообще в состоянии говорить. Последние пару дней у него жуткие боли и морфин не помогает.

Винсент молча развернулся и отправился наверх, в комнату отца. В самом деле, к чему дожидаться чего-то внятного от Селмы, когда можно поговорить с отцом. Тот не будет блеять и бормотать непонятное, объяснит все коротко и ясно, как всегда.

Каждый шаг по лестнице давался с огромным трудом, будто к ногам привязали гири. «Как всегда» больше не существует. И страшно даже представить, что чувствует сейчас отец, умирающий, слабый, терзаемый болью. Так внезапно и страшно лишившийся любимого сына, которым всегда гордился. Нет, Саймон не мог просто взять и убить себя. Что бы ни произошло! Кто-то подстроил это самоубийство. Кто? Зачем?

Селма догнала его уже на пороге, взяла за руку и крепко сжала.

— Я прошу тебя, отнесись серьезно ко всему, что папа скажет. Постарайся поверить ему, хорошо?

Спальня отца превратилась в больничную палату, Винсент еще не видел ее такой. Особая кровать, навороченная, как космический корабль, с кучей режимов и датчиков и противопролежневым матрасом. Повсюду провода и приборы, фиксирующие жизненные функции. Полная тумбочка лекарств. И почти неуловимый гнилостный запах смерти.

Отец лежал на спине, вытянувшись и слегка запрокинув голову, плотно сжав губы, напряженный, как струна. Его кожа имела желтоватый оттенок и обтягивала череп, словно пергамент. Не знай Винсент, кто лежит на этой кровати, ни за что не узнал бы его. Когда он в последний раз видел отца, тот выглядел слегка похудевшим и усталым, но и только. Теперь он походил на живой труп, на носферату. Винсент замер перед кроватью, испуганный, шокированный, не в силах сделать последний шаг, прикоснуться, позвать…

Ларс открыл глаза, неожиданно живые, яркие, и какие-то ослепительно голубые.

— Оставьте нас, пожалуйста, — попросила медсестру Селма, вошедшая в комнату следом за братом.

— Папа, это я виновата… — сказала она, когда они остались одни.

— Перестань, — голос отца был сухим и ломким, но звучал твердо. Оставалось только гадать, каких усилий это требовало от него. — Получилось, как получилось. Не думал я, что Саймон окажется слабаком. Мне казалось, что он готов.

Отец смотрел на Винсента сияющим взглядом, невозможно пронзительным и лучезарным на изможденном лице покойника. Выглядело это странно. Морфий что ли так действовал? Удивительная реакция…

— Ты уверен, что Саймон… сам? – спросил его Винсент.

Отец едва заметно поморщился.

— На это у него мужества хватило.

Он стиснул зубы то ли от злости, то ли пережидая очередной приступ боли. Это тоже было странно и неприятно, и очень на него не похоже. Ларс не выглядел растерянным и убитым горем, казалось, внутри него все клокотало от ярости, и только физическая слабость не позволяла крушить все вокруг.

— Ты сможешь ему рассказать? – несчастным голосом спросила Селма.

— Я должен рассказать, и думаю, что он должен мне позволить, — отец как-то особенно подчеркнул интонацией это «он» и значительно посмотрел на дочь.

Потом снова перевел взгляд на Винсента.

— Теперь, когда Саймона нет, ты старший мужчина в семье и должен будешь принять на себя его миссию. Слушай очень внимательно, мне тяжело говорить. Вопросы задашь, когда я закончу.

Винсент и так примерно понимал, что за «миссию» он будет должен на себя принять. Сейчас отец скажет, что ему придется взвалить на себя «N.H.Corp.». Винсент бросил быстрый взгляд на сестру. Что за патетика и трагизм? Почему компанией не может заняться Селма? Она не дура, она вполне потянет эту «миссию». И вообще, – что ей еще делать-то?

Селма смотрела на него с сочувствием, и в глазах ее стояли слезы.

— Все началось много лет назад, в середине XIX века, еще в Норвегии, — сказал отец. — Наш предок, Йонас Хельстад, заключил договор с существом из другого мира. Это не ангел, не демон, нечто другое. Мы называем его йотуном, ледяным великаном, но, на самом деле, форму он может принять любую, в зависимости от обстоятельств. У семьи были трудности, и Йонас был готов на многие жертвы для ее спасения. На любые жертвы. В момент отчаяния йотун нашел его и предложил сделку. Это существо сумело сбежать из своего мира в наш, здесь ему было приятнее и комфортней. Но в своей истинной форме оно способно существовать только в холоде, сильном холоде, когда мороз превышает десять градусов. Это редкость даже для севера Норвегии. Как только стало бы чуть теплее, ему пришлось бы вернуться. Или его нашли бы и вернули насильно, наказав за непослушание. Спрятаться йотун мог только в теле человека. Человека, пустившего его в себя добровольно. За этот… симбиоз ледяной великан обещал нашему предку все, что тот сможет пожелать. Процветание семье. Здоровых детей… Свою часть договора йотун всегда выполнял исправно. Ты должен был почувствовать это на себе. Дети в нашей семье всегда рождались здоровыми, сильными, мальчики не болели, не умирали ни в детстве, ни в более зрелом возрасте. С ними не случалось плохого. Ни ран на войне, ни несчастных случаев. Никогда. Ничего… К девочкам это не относилось в той же мере. Так уж вышло, что в те времена, когда заключался договор, они не имели такой ценности, как мальчики. В том, что семья достигла процветания, ты тоже не сомневаешься, я полагаю. И все это потому, что мы тоже неукоснительно соблюдаем договор. Йотун переселяется из одряхлевшего тела главы семьи в его старшего наследника. Так было всегда, из поколения в поколение. Глава семьи исполняет условия договора ради благополучия всех. Отказаться нельзя, неустойка слишком велика для того, чтобы мы могли ее уплатить. Разрыв договора означает смерть для всех отпрысков Йонаса Хельстада. Для всех его потомков. Сколько их, – вообразить невозможно. Только у Йонаса было пятеро сыновей…

Винсент слушал отца в крайнем изумлении. Отец нес какую-то чушь, Винсент не понимал, к чему и зачем. Он сжимал руки в кулаки так, чтобы ногти больно впивались в ладони. Нужно проснуться. Прийти в себя. Начать соображать.

Отец умирает, у него интоксикация, могут быть видения и помрачение рассудка. А Селма почему молчит? Поддерживает отца, чтобы не расстраивать? Но какого черта она привела его сюда, чтобы он все это слушал?!

— Иногда йотуну требуются жертвы, — продолжал отец, бессильно закрывая глаза. — Не слишком часто. Один раз в три или четыре года. Не потому, что он жаждет крови или хочет убивать. Он вынужден это делать для поддержания сил. И он все делает сам. Почти все. Нам не нужно участвовать. Мы только свидетели. Но это нелегко. Принять. Осознать. Мальчикам не рассказывают об этой части договора до тех пор, пока не произойдет переход. Потом уже нет выбора. Йотун не позволит сопротивляться, тем более не позволит себя убить. Саймон, к сожалению, узнал правду раньше времени…

Интересно, думал Винсент, когда отец и Селма успели сойти с ума? И почему он раньше этого не заметил? Или это он сошел с ума, и сейчас ему только кажется, что он дома, а на самом деле давно уже в психушке, в палате с мягкими стенами, упакованный в смирительную рубашку?

Отец молчал какое-то время, собираясь с силами. Потом снова посмотрел на Винсента своим невероятным синим взглядом.

— Теперь вопросы.

Вопросы?!

— Да идите вы на хер, — сказал Винсент с чувством. — Вы оба. С вашим йотуном. Ледяным. С вашими блядскими мифами и сказками. Я теперь понимаю, почему Саймон застрелился. Вы ему морочили голову с детства? Так ведь? Ты морочил голову! – он с ненавистью посмотрел на отца. — Ему! Селме! Зачем, чертов ты ублюдок?! Как ты мог?!

Несколько мгновений они с отцом сверлили друг друга взглядами, потом Винсент развернулся и отправился к двери. Его душили злоба и обида.

— Вернись! – догнал его голос отца. Жесткий и властный. Голос, которого Винсент не слышал давно, с самого детства, когда маленький и упрямый устраивал дурацкие бунты против родительской воли.

Он замер на пороге.

— Вернись.

Винсент обернулся к отцу, посмотрел на несчастную, уже не сдерживающую слез сестру.

— Зачем? Вы что, в самом деле, ждете, что я в это все поверю?

— Подойди сюда! – велел отец.

Селма охнула и упала на стул, закрывая лицо руками.

— Подойди! – скрежеща зубами, повторил отец.

Синее сияние теперь полностью заливало его глаза, все равно как лампочки горели внутри. Это было жутко, непонятно, ничем не объяснимо.

«Что это?» — хотел спросить Винсент, но в горле пересохло и сердце сжалось. Было слишком страшно, чтобы он мог подойти ближе. Но и взгляд оторвать от глаз отца он тоже не мог. Так, должно быть, человек смотрит в лицо своей смерти, не имея сил бежать, сопротивляться, парализованный ужасом.

Тело отца дрогнуло и вдруг стало изменяться. Напряженные иссохшие пальцы удлинились и покрылись прозрачной, будто сделанной изо льда, чешуей. Огромные, острые когти скользнули по простыне, распарывая ткань.

Винсент, не замечая сам, отступал от него шаг за шагом, пока не натолкнулся на стену.

— Если ты не веришь моим словам, верь глазам своим! – зло выдохнул отец.

Потом он мучительно захрипел, тело его выгнулось дугой и обмякло, обычные человеческие руки, худые и слабые, упали на растерзанную простыню.

Панически запищал какой-то прибор в изголовье кровати. Селма подошла и выключила его. Потом достала из тумбочки свежую простыню и накрыла ею отца вместо разорванной. Ласково погладила его руку, чуть сжимая пальцы. Коснулась губами лба.

Винсент так и остался у двери, ему подходить к отцу было страшно.

— Он умер?

— Он не может умереть, пока йотун не покинет его тело, не перейдет в другое, — вздохнула Селма. — Он будет жить. Будет мучиться. С каждым днем все сильнее. Ритуал был назначен на завтра. Саймон должен был заменить отца. Теперь это предстоит тебе.

Винсент вытер холодный пот со лба.

Горькая желчь поднималась от желудка к горлу.

Винсент кинулся в примыкающую к отцовской спальне уборную, и его мучительно вывернуло в унитаз.

Потом был звонок Сильвии, ее приезд, слезы, истерика и укол успокоительного. Еще спустя какое-то время вернулся Барнс, рассказавший, что Саймон будет находиться в криминальном морге до окончания расследования, после чего его позволят похоронить. Как будет протекать расследование, он не знает, но завтра к ним снова пожалуют полицейские и, скорее всего, будут говорить с Сильвией. Нужно, чтобы она была к этому готова.

Уже глубокой ночью, когда домашние спали, а прислуга была отпущена по домам, Селма и Винсент сидели в кухне и пили водку с тоником. И обоим казалось, что они находятся в безвременье, в мутном и зыбком мыльном пузыре, вне прошлого и будущего, вне проблем и необходимости принимать решения, справляться с болью, жертвовать, умирать. И как же им хотелось находиться там вечно, и чтобы утро следующего дня не наступило никогда.

— У нас с самого начала все пошло не так, как обычно… — рассказывала Селма. — Из-за меня. Из-за того, что я видела то, что не должны видеть люди. Я не знаю, почему так произошло. Это просто дар от природы или во всем виновато родство с ледяным великаном. Я не знаю наверняка, никто не знает, но он ведь всегда присутствует в теле мужчины в момент зачатия детей, возможно, от него нам всем переходила какая-то магия, какая-то часть его сущности. Я всегда видела, что что-то не так, сначала с дедом. Потом, после его смерти, – с отцом. Это сложно описать… Как будто под внешней оболочкой родного человека скрывается что-то еще, чужое и страшное. Дед был таким всегда, сколько его помню. Я боялась его. А папа… очень долго был просто собой. Когда дед умер, я так надеялась, что жуткая тварь внутри него умрет тоже. А на следующее утро я увидела отца, и теперь тварь сидела в нем… Мир рухнул. Я думала, что умру от ужаса.

— Ты никогда не рассказывала. Никому…

— Не рассказывала. Пока была маленькой, считала, что все так и должно быть. Потом, когда стала взрослее, решила, что я сумасшедшая. Думала, если скажу кому-то, меня упекут в психушку.

Винсент хорошо помнил деда, ему было около десяти, когда тот умер. Дед был суров и неласков, Винсент тоже побаивался его, хотя и не видел внутри него ничего странного или страшного. Что касается отца… Винсент не помнил, чтобы после смерти деда он изменился.

— В то время я еще училась и дома бывала редко. Я жила в кампусе, и это был обычный, простой и понятный мир. А когда приезжала домой, то будто возвращалась в родную страшную сказку. Я обнимала маму, тебя. Обнимала отца и того, кто был внутри него. Здоровалась со всеми. Временами мне хотелось поговорить с отцом о том, что я вижу. Когда я без сна лежала в кровати в кампусе, далеко от дома, думала: ну какого же черта? Я же нормальная. Не сумасшедшая, не шизофреничка. У меня нет видений, в моей голове не звучат посторонние голоса. Мое безумие заключается только в том, что я вижу что-то странное внутри отца. Но когда я приезжала домой, у меня не хватало духа заговорить об этом. И уже не потому, что отец мог счесть меня безумной. Я боялась узнать правду. Но мне все равно пришлось… Ты помнишь Дейзи? Дочку Барнса?

— О Господи… Конечно, помню!

— Это было вскоре после того, как я получила диплом и вернулась домой. Той ночью, когда Дейзи пропала, отец вернулся поздно, и я увидела… Никогда не смогу забыть об этом, Винс, никогда… Его руки были в крови. Не по-настоящему. А там — внутри. Под кожей. Где были руки того существа. Ледяные чешуйчатые пальцы с длинными когтями были испачканы красным. Я сначала не поняла, что все это значит. Отец был сам не свой, бледный, взлохмаченный, как будто больной. Я подошла и увидела, что его лицо испачкано землей. Я вынула засохший листик из его волос. А он посмотрел на меня так жутко. Они оба посмотрели. Тот, что внутри — тоже. Его взгляд отсвечивал багровым, а не синим, как обычно. Отец, вероятно, увидел ужас на моем лице, он оттолкнул меня и убежал в кабинет. Я какое-то время стояла в ступоре, а потом отважилась пойти к нему. Отец плакал, вцепившись пальцами в волосы, казалось, он хочет сорвать с себя скальп, содрать кожу. Ему было так плохо. И он рассказал мне все. И сказал, что не сможет вынести все это еще раз.

— Постой, так это папа убил Дейзи?.. — выдохнул Винсент, сам не веря в то, что смог произнести такие слова.

— Не папа. Йотун. Он разозлился… Это было первое убийство, папа долго тянул, никак не мог собраться с силами, чтобы пойти и найти кого-то. Тогда ледяной великан решил преподать ему урок. В качестве напоминания: если ты вздумаешь нарушать договор, будут умирать близкие тебе люди, те, кого ты любишь. Больше папа не сопротивлялся ему. И он смог – пережить, вынести, привыкнуть. Ради нас.

Все это не могло быть правдой. Винсент пытался вспомнить то, что было пятнадцать лет назад, в тот проклятый день, когда они узнали о смерти Дейзи. Осунувшееся посеревшее лицо Джека. Боль и скорбь в глазах отца, его старания сделать хоть что-то, чтобы облегчить боль старого друга. Винсент так часто думал об этом, он так хотел найти убийцу…

— Я не могу в это поверить, — сказал он сестре.

— Не верь, — неожиданно легко согласилась та. — Гораздо лучше не верить и не знать. Я вообще не должна тебе ничего рассказывать, это против правил. А, как мы уже убедились сегодня, правила лучше не нарушать.

— Это нечестно.

— Ну, ты уж определись, пожалуйста, чего хочешь, — усмехнулась Селма.

— Я хочу быть сейчас далеко отсюда, — вздохнул Винсент, наливая себе и сестре еще водки. — Как можно дальше и никогда не возвращаться.

— Ты удивишься, но и я тоже.

— Я удивляюсь, как ты не сошла с ума, оставаясь здесь все время.

— Я не могла бросить отца, хотя иногда находиться в этом доме действительно было пыткой. Но оставить папу одного было бы жестоко. Я знаю, ему помогало то, что рядом есть человек, который все знает, от которого можно ничего не скрывать. Поговорить обо всем. Если бы только можно было, Винс, я бы взяла это на себя. Позволила бы йотуну вселиться в меня, я и так живу с ним всю жизнь… Но ему не нужны девчонки.

— И как происходит перемещение?

— Ничего особенного. Наследник умирающего просто заявляет, что готов принять в себя ледяного великана. После этого тот выходит из старого тела и вселяется в новое. Ты не сопротивляешься, протягиваешь ему руку, он прикасается и… как будто бы все. Я никогда не видела, как это происходит.

— Ледяной великан – какое-то сказочное название.

— Не все ли равно? В семье его всегда называли так. Нашли что-то похожее в скандинавской мифологии, а может быть, Йонас знал больше, чем мы. Какое имя это существо носило там у себя в Нильфхейме или где там… мы не знаем.

— Он, может быть, скрывает истинное имя, потому что, зная его, можно его уничтожить?

— Он же не демон, Винс.

— Откуда ты знаешь, кто он? — при воспоминании о том, что явило себя из тела отца, Винсент содрогнулся. — Это все равно как Чужой. Паразит, который живет внутри тебя, и которому ты подчиняешься.

— Не совсем так. Почти все время он никак не проявляет себя.

— Всего лишь вынуждает стать убийцей.

— Можно относиться к этому проще.

— Проще?! Ты сама понимаешь, что говоришь?

Селма пожала плечами, выжала в стакан с коктейлем дольку лимона и выпила залпом.

— Ты делаешь что-то и мучаешься или делаешь и не мучаешься. Вот и все.

— Ну да, действительно. Я даже знаю, с кем бы ты нашла общий язык… Господи, за что мне это? – Винсент устало потер лицо ладонями. — Если убийства происходят раз в четыре года, на совести отца, помимо Дейзи, должно быть еще четыре или пять трупов. Я не помню, чтобы в окрестностях были громкие дела на эту тему.

— В окрестностях их и не было. А так… Люди пропадают. Но когда тела не находят, расследованию не за что зацепиться. Обычно все происходит не так, как с Дейзи. Ты видел руки ледяного великана, они могут вырыть очень глубокую яму за считанные минуты. И закопать тело так, что никто и никогда не найдет. И следов не останется. Разве что какое-то время земля будет покрыта инеем. Пока не оттает и на ней не вырастет новая трава.

— Как Саймон узнал обо всем этом?

— Ему рассказала Кристен. А вот откуда она узнала, – один Бог ведает. Вероятно, подслушала… Это дьявол, а не ребенок, от нее совершенно невозможно что-то скрыть. Хотя мы с отцом старались быть очень осторожными. И ведь она никак не давала понять, что знает! Саймон, как и все до него, думал, что примет в себя некую мистическую силу, оберегающую семью: ангела, благодать. Это всегда называли как-то так. Чтобы не напугать раньше времени. А Кристен возьми и ляпни: а знаешь ли ты, что на самом деле в твоем теле будет сидеть демон, и тебе придется убивать по его желанию? Саймон, вероятно, не поверил ей и разозлился. А она отправила его ко мне. Типа Селма тоже все знает, в отличие от тебя. Иди и спроси у нее, интересно, что она тебе ответит. Саймон застал меня врасплох. И, видимо, по лицу моему понял, что Кристен не соврала… В общем, он не стал меня слушать, ушел в кабинет. Я его не дергала, подумала: может быть, так будет лучше, честнее и правильнее, если он будет знать. Пусть смирится с этой мыслью. Ведь выбора нет.

— Выбор всегда есть.

— О да, отличный выбор. Помахать всем ручкой и свалить. И бросить все на младшего брата. Или ты хочешь сказать, что у тебя он тоже есть? Ты ведь знаешь, что будет, если ты поступишь так же, как он? Знаешь, кто будет следующим? Следующий – Эван, старший сын Саймона. И ему двенадцать. У тебя хватит совести бросить все на него?

— Я так думаю, что потомков Йонаса наберется с маленький город. А может, даже не маленький… Какого черта за все отдуваемся именно мы?

— Отдувается старший сын старшего сына. Обычно проблем с этим не было, никто не сваливал, не оставив взрослого наследника.

— Сел, мы должны как-то это прекратить.

— Как?

— Я пока не знаю, но должен быть способ.

— Ты не первый, кто искал его. Нет такого способа. Или мы выполняем условия договора, или ледяной великан убивает нас всех. У тебя были счастливые тридцать лет жизни, Винс. Радуйся, что они были, не всем так повезло.

Рассветало. Новый день безжалостно вторгался в их жизнь.

— Уснуть не смогу… — сказала Селма, поднимаясь. — Пойду приму душ. Ты как?

— Не знаю. Никак.

— Сегодня в доме опять будет толпа людей с дурацкими расспросами. Проснутся мама и Сильвия, и я не знаю, что с ними делать. Ужасно боюсь за маму, ужасно… Винс?

— Что?

— И нужно отпустить папу…

Винсент смотрел на дно стакана, где плескался последний глоток водки. Почему-то алкоголь совсем не действовал, голова оставалась убийственно ясной.

— Винс, ты слышишь?

— Селма, да ради бога!

— Нужно делать то, что необходимо, иначе это никогда не кончится.

— Я понял.

Это никогда не кончится.

Теперь никогда уже не кончится. Его существование превратится в кошмар до семидесяти с чем-то лет, пока монстр не сочтет, что его оболочка достаточно износилась и не решит переползти в другую.

Не может быть, чтобы ничего нельзя было придумать.

В церковь пойти? Найти экзорциста?

Винсент взял телефон, чтобы поискать в сети что-нибудь про ледяных великанов и увидел смс от Шона, пришедшее еще несколько часов назад, около полуночи.

«Как дома?»

Да все зашибись…

«Ты не поверишь. Хотя, именно ты, может быть, и поверишь. О таком невозможно написать. Я расскажу тебе при встрече».

Будет ли вообще эта встреча? Завтра Селма заставит его принять Чужого. И это будет уже не он, а всего лишь оболочка для монстра. Или, как советует Селма, можно относиться ко всему проще. Привет, дорогой, теперь я тоже чудовище, из нас с тобой выйдет отличная парочка убийц.

Винсент вбил в поисковик «йотун» и некоторое время рассматривал картинки изображавшие монстров, огромного роста, бородатых и рогатых, крайне свирепого вида. В фильме по комиксам «Марвел» армия Асгарда лихо сражалась с ледяными великанами, вышвыривая их куда-то за пределы планеты, красиво, эпично. Может быть, попробовать как-то связаться с Тором?.. Крис Хемсворт красавчик…

Все это ужасно смешно, — верить в то, что герои мифов и легенд могут быть среди нас. Видеть духов умерших, трахаться с ними, получать от них дары. Жить в страшной сказке, где внутри твоего родственника таится монстр. Было бы смешно, если бы из-за этого не умирали люди. Верь глазам своим?.. Да черта с два! Это все какая-то мистификация!

Но если так, чего ты боишься? Согласись принять монстра и посмотри, что из этого выйдет. Не хочешь? Значит, веришь?

Был уже седьмой час утра, и Винсент отправился в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться. Из-за бессонной ночи и всего, что ей предшествовало, он чувствовал себя безмерно усталым. Что же делать? Поговорить еще раз с отцом? С Селмой? С Кристен?.. Как делают герои фильмов-ужасов в таких случаях? Идут в библиотеку и закапываются в книги, в конце концов, находя в них какие-то откровения. Современные герои – копаются в интернете. Так проще, идти никуда не надо. Винсент с сомнением посмотрел на закрытый ноутбук. Думать обо всем этом не хотелось. Вообще не хотелось ни о чем думать.

Пошло оно все к черту!

Винсент разделся, залез в постель и сразу же уснул.
И спал бы, наверное, до обеда или даже до вечера, если бы не явилась Селма. Неотвратимая, как ангел возмездия.

— Винс, звонили из полиции, они скоро будут здесь. Хорошо – предупредили, милые люди. Мама и Сильвия уже встали.

Винсент смотрел на сестру расфокусированным мутным взглядом. Голова была словно ватой набита, и смысл слов доходил до него с трудом и не в полной мере.

— Я спать хочу, Сел… — пробормотал он. — Еще часок, ладно? Потом делайте со мной, что хотите…

— Девять часов утра! Эмма уже приготовила завтрак. Мы ждем тебя внизу. Слышишь, Винсент? И разбуди Кристен. Пусть тоже выходит. Никто ее не убьет.

Селма ушла, и Винсент собрался спать дальше, но почему-то больше не спалось. Спасительный сонный дурман рассеивался, и вместо него неотвратимо наваливалась тоска. Мама, Сильвия, полиция, похороны Саймона. И ледяной великан… Все это здесь и никуда не делось. Может быть, тоже застрелиться? Или хотя бы напиться. В хлам. До беспамятства.

Винсент умылся, оделся в домашние джинсы и футболку, поверх которой пришлось еще надеть рубашку с длинным рукавом, чтобы не был виден шрам на руке.

Он отправился в конец коридора, где была комната младшей сестры.

На стук никто не отозвался, и Винсент приоткрыл дверь.

— Крис?

Комната оказалась пуста. Шкаф был открыт, на неразобранной кровати и на полу валялись какие-то вещи. А на столе лежала записка, написанная неровным размашистым почерком.

«Я ухожу. И не смейте меня искать. Ненавижу вас всех и, надеюсь, что больше никогда не увижу!»


2.

Норвегия. Начало XIX столетия.

Гроб для Ларса помогал сколотить Мартин.

Из всех слуг, которые когда-то наполняли большой дом, осталась лишь старая Инга. Из всех арендаторов земли и рыбаков, которые когда-то приходили с поклоном в праздничные дни, навещали разоренную семью только Мартин и его брат Одд, да старый Пер. Их верность была такой простой и чистой, их сострадание таким искренним, что Йонасу Хельстаду не было стыдно перед ними за нищету своей нынешней жизни. За свою глупость, из-за которой он потерял состояние и положение. За свое горе. За неловкость когда-то холеных, а теперь покрасневших от холода и воды, огрубевших от тяжелой работы рук.

Ларс, красивый, здоровый двенадцатилетний Ларс, последний ребенок, который у них с Марит остался, последний потомок некогда богатой и почтенной семьи Хельстад, катался на коньках и провалился под лед.

Этого не должно было случиться. Зима стояла лютая, лед крепкий, говорили, – озеро промерзает едва ли не до дна.

Когда-то на этом льду танцевали десятки пар, когда Хельстады были богаты и устраивали в своем доме балы, в том числе, – балы на коньках, в которых участвовала только молодежь, демонстрировавшая ловкость и грацию. Рука к руке, сам Йонас скользил со своей возлюбленной Марит: как сияли ее глаза над пышным собольим мехом шубки, как красиво выбивались из-под белоснежной горностаевой шапочки золотые прядки волос, каким нежным румянцем полыхали ее щеки! А под коньками – крепкий лед, надежный лед.

И сегодня он был надежный. Казался надежным. Но почему-то вдруг треснул, разошелся, и Ларс просто не успел остановиться, он летел, раскинув руки, в единственной оставшейся ему радости, – кататься на коньках! – теперь, когда даже лошадь у них осталась только для полевых работ. Ларс влетел в черную, смертельно холодную воду.

Его выловили лишь через час, благодаря умению и отваге бывших арендаторов, желавших хоть чем-то помочь доброму и несчастному господину Хельстаду. Хотя бы вернуть Йонасу тело его сына целым, а не таким, каким оно всплыло бы по весне.

Ларс лежал, как живой. Только очень, очень белый, с посиневшими губами и пальцами.

Ларс не должен был умереть. Потому что теперь непонятно, как жить. Для чего жить. Надо ли жить.

Похоронить мальчика – надо. А жить?

И как справится с этим Марит?

Как она бежала к озеру!

Как металась по берегу, со странными, чаячьими вскриками!

И тщетно Ловиза, молодая жена Одда, раскрасневшаяся от мороза и слез, пыталась укутать ее шалью и шубой, – Марит не замечала холода, ее руки никак не удавалось поймать в рукава.

А потом, когда мальчика достали, она выбежала на лед, схватила его, прижала к себе и унесла в дом. Такая хрупкая, такая слабенькая, а он – рослый мальчик в отяжелевшей от воды одежде. Но как не чувствовала Марит холода, так не чувствовала она и тяжести.

И сидела со своим мертвым сыном на кухне у очага, молча, стиснув его в объятиях. Сутки сидела. Никак не хотела отдавать. Пришлось силой забирать, – надо было похоронить…

Когда Ларса у нее забрали, Марит упала на пол.

Йонас ждал, что вот теперь горе прорвется рыданиями. Он боялся ее слез, но именно сейчас он их хотел, жаждал, это было бы нормально, если бы она зарыдала. Но Марит лежала молча, как неживая.

Он уложил ее на кровать. Спали теперь супруги Хельстад не в господской спальне, а в соседней с кухней комнате, куда доходило тепло от печи. Недалеко пришлось нести Марит…

Что он еще мог сделать?

Марит лежала молча, неподвижная, с закрытыми глазами.

Йонас оставил с ней старую Ингу и ушел делать гроб для сына.

Марит, красавица Марит, белокожая, светловолосая, изящная, будто фарфоровая статуэтка. Как шел к ее нежной коже жемчуг, в честь которого дали ей имя! Как шел ей белый и серебристый атлас, синий и лиловый бархат! И даже черный бархат, который она носила, когда умирали их первые дети, когда у них еще были средства на траур и на пристойное изъявление своего горя.

Йонас с Марит поженились, когда им было по девятнадцать лет, и в этом году они должны были праздновать двадцать лет супружества. Но праздника не будет.

Тринадцать детей родила ему Марит, – остался один. И сегодня его опустят в холодную тьму семейного склепа. Там, где стояло всего девять гробов их предков, захороненных с тех пор, как был выстроен склеп, и где все теперь было заполнено маленькими детскими гробами.

Первые семь гробов Йонас заказывал и гробовщика. Они были красивые. Особенно гроб для маленькой Фригг, у Йонаса она была любимицей, шесть лет прожила, шесть лет его радовала.

Из тринадцати детей лишь пять преодолели опасный возраст, когда у детей вырастают зубы и малыши особенно подверженных болезням.

Лишь пять.

Но и их тоже пришлось опустить в темноту склепа.

Фригг унесла лихорадка.

Ее сестру Селму, тихую десятилетнюю Селму, мечтавшую стать монахиней, — скоротечная чахотка.

Восьмилетний шалун Томас вылез на крышу и сорвался.

У четырехлетнего Свена однажды разболелся живот. Они надеялись, – обычное недомогание, поили льняным маслом… Но живот вздулся, и три дня мальчик промучился в жару, крича от боли, и когда он, наконец, умер, – это было почти облегчение, так он страдал, бедный малыш.

К Свену они даже не могли позвать доктора, уже не было денег, чтобы ему заплатить. Инга сходила за лесной ведьмой, но та сказала, что помочь уже ничем не может, поздно даже для зелья, которое могло бы унять боль и позволить ребенку отойти спокойно.

А теперь вот Ларс. Сильный, здоровый, всегда веселый, с легкостью обучавшийся всему, что должен был уметь фермер, хотя по рождению ему полагались учителя танцев и фехтования, иностранных языков и географии.

Все у них было. Все потеряли. И все – по вине Йонаса. Легко тратил. Легко давал взаймы. Легко давал друзьям на предприятия, благодаря которым друзья могли бы разбогатеть. Много давал на благотворительность. А когда управляющий предупредил, что дела уже не так хороши, как при прошлых поколениях, Йонас пытался восстановить положение, но все, во что он вкладывал деньги, неизменно оказывалось провальным делом.

И вот теперь у него остался лишь этот старый дом и старый склеп, и немного земли, и немного скотины, и живет он, как фермер, и больно даже вспомнить, что когда-то они были богаты и счастливы. А потом счастье уходило по капле – с каждым умершим ребенком. И за завесой этого несчастья незаметно подступало разорение.

Арендаторы помнили его доброту и щедрость. Любили его и жалели.

Перед Мартином ему было не стыдно за свое убожество и свои неловкие руки, которые даже гроб для сына аккуратно сколотить не могут, доски как следует напилить…

Вот перед теми, кто когда-то считался равным ему, кто танцевал и пировал в его доме во время зимних праздников, отмечал с ними именины всех членов семьи, когда-то такой большой, такой почтенной, такой богатой, — перед ними было стыдно. Но с ними Йонас давно не встречался.

Когда гроб был готов, когда в него уложили перинку, набитую соломой, когда Ловиса расчесала светлые локоны мальчика и уложила вокруг его головы веночек из бумажных роз, — приехал священник, отец Уле. Он знал, конечно, что здесь ему не заплатят даже дюжиной яиц, но исполнил свой долг, как следовало. Привез с собой свечи, которые должны были гореть у изголовья покойного.

Гроб поставили в вымороженной зале, где со стен смотрели портреты предков, потускневшие, вспузырившиеся от воздействия влаги и холода. Здесь Ларса тление не коснется. Священник даже не снял шубу. Стихарь надел прямо поверх.

«Бог поймет, Бог простит».

Йонас пошел за Марит и Идой, каждый шаг был тяжелым, словно ноги заковали в лед, и, пока шел, – думал: а сам он сможет простить Бога? Он же был добрым христианином, он соблюдал все заповеди, так почему с ним так обошелся Бог? Почему не помог, не защитил? Почему отнял все? У священника спрашивать об этом не было смысла. Он слова найдет… Но это будут пресные слова, на которые душа не отзовется. Йонас уже когда-то говорил об этом со священником. Когда еще только разорился, когда живы были Селма, Свен и Ларс.

Как можно верить в милосердие такого Бога? Как можно вообще в чем-то ему доверять? Йонас был честен, а его обманули все. И Бог тоже.

Он не удивился, когда Марит отказалась встать с постели и присутствовать при отпевании сына.

— Я потом приду с ним посидеть. Потом. Когда чужих в доме не будет. А ты иди. Ты должен, — тихо, ласково сказала она.

Иду она тоже отпустила.

Марит, красавица Марит, святая душа.

Несмотря на все пережитые страдания, несмотря на все утраты, слезы, боль, несмотря на тринадцать родов, несмотря на то, какую убогую и грубую пищу приходилось ей есть теперь, Марит все еще была красива. И казалась молодой. Словно время не имело над ней разрушающей власти.

Йонас поцеловал ее и ушел, он должен был присутствовать на отпевании. То последнее, что он мог сделать для Ларса и для всех, кто оставался верен семье Хельстад: стоять у гроба, выглядеть мужественным и смиренным. Хотя, на самом деле, он был сломлен, и душа его бунтовала против всей этой несправедливости, которая с ними творилась.

Йонас почти не удивился, когда, вернувшись в спальню, он обнаружил, что Марит там нет. Почти не испугался. И почти не сомневался в том, что потерял ее навсегда. Что она не просто ушла, а пошла искать смерть. Только где и какую? Он, прежде всего, метнулся на второй этаж, в одну из вымороженных комнат: из окна открывался прекрасный вид на озеро. Уже совсем стемнело, но лед, припорошенный снегом, словно светился под луной, и Йонас ожидал увидеть среди этого свечения темную фигурку Марит, распластавшуюся на льду. Но там ее не было.

Он потерял много времени, пока искал ее. Он созвал всех, и бдеть у гроба Ларса остался один лишь отец Уле. Торжественный покой был нарушен. Старый дом скрипел, хлопали двери, отовсюду доносились голоса, все искали «молодую госпожу», — хотя давно уже не было никакой другой госпожи в этом доме, Марит оставалась для всех молодой.

Но найти ее суждено было Йонасу. Он сам не знал, почему решил подняться на чердак. Сквозь дыры в крыше лился голубоватый лунный свет, кружились снежинки, и Марит тоже кружилась, вытянувшись во весь рост, но все равно не доставая ногами до пола. Она обмотала шею шелковым шарфом, когда-то красивым, покрытым тончайшей вышивкой, к сожалению, – очень прочным, а другой конец его обвязала вокруг балки. Марит была такой легкой, что потемневшая, трухлявая балка выдержала ее вес, когда она оттолкнулась от стула, отшвырнула его в сторону и повисла… Ларс подхватил вращающееся в воздухе тело, приподнял, хотел крикнуть, позвать на помощь, чтобы кто-то залез на балку и перерезал шарф, чтобы снять Марит. Может быть, ее еще можно спасти. Она вращалась, значит, она не так давно оттолкнула стул и… Лицо ее потемнело, губы посинели, глаза были полуоткрыты и налиты кровью, она была страшной сейчас, такой страшной! Но это была его Марит и, может быть, ее еще можно спасти? Только бы кто-то помог ее снять, возможно, еще не все кончено, возможно…

Он хотел крикнуть, но не смог.

Отчего-то воздух сделался таким стылым, что Ларс мог только сдавленно хрипеть. Никогда еще он не ощущал такого холода, такого кошмарного, запредельного холода! Он даже не думал, что такой холод может существовать. Что можно чувствовать такой холод – и продолжать жить.

Но он стоял и держал Марит так, чтобы шарф не тянул ее за шею.

Он не отпустил ее, даже когда в полосу лунного света вступил этот…

В том, что перед ним – не человек, Йонас не усомнился ни на миг. Это существо было очень высоким и очень худым. Оно казалось полупрозрачным, как лед. Голубые отблески пробегали по его коже. Его лицо было прекрасно и ужасно, – узкое, все состоящее из острых линий и выступов, с высокими скулами, огромными светящимися ярко-синими, нечеловечески синими глазами, с широким ртом, полным зубов, загнутых назад, как у хищной рыбы. А когда существо подняло руку, – тонкую, как ветка, – Йонас увидел блеск длинных когтей. На вид они были, как стеклянные, но он не усомнился в их бритвенной остроте.

Одним движением существо перерезало шарф. Марит всей тяжестью, – а ведь казалась невесома! – легла на Йонаса. У него не было сил даже согнуть ноги в коленях. Опустить ее. Да и не хотел он разжимать объятия, когда перед ним стоял вот этот…

Кто знает, – вдруг на самом деле демоны выглядят так? Нет рогов и копыт, есть только бесконечный холод и пугающая красота. Быть может, этот демон пришел за душой самоубийцы? Но Йонас не отдаст ее. Ни живую, ни мертвую, – он ее не отдаст. Он попытался разлепить губы и произнести это вслух, и почувствовал, как лопнула кожа, потекла кровь: губы смерзлись.

Ледяное чудовище приблизилось, – и стало еще холоднее.

И вдруг оно заговорило. Заговорило изнутри головы Йонаса.

«Она почти мертва, но я могу вернуть ей жизнь. Могу разжечь ту искру, которая в ней осталась. Я охладил ее, и то главное, что в ней есть, — ее голова, она не умерла. Но умрет, если я уйду и оставлю ее с тобой. Ты даже не заметишь, как она умрет. Для тебя и для ваших лекарей она уже мертва. А я еще чувствую жизнь. Как семя в земле. Я могу прорастить ее снова. Сейчас. Хочешь?»

— Что ты желаешь в уплату? Мою душу? Ее душу? – почти беззвучно просипел Йонас.

Чудовище растянуло безгубый рот в улыбке.

«Мне не нужны души. Я из другой сказки. Мне нужны теплые тела и горячая кровь. Я предлагаю тебе договор. Ты добровольно примешь меня в свое тело. Ты добровольно будешь охотиться для меня, когда мне понадобится кровь. Ты добровольно воспитаешь наследника и преемника, чье тело примет меня, когда твое станет слишком старым…»

— У нас не осталось детей.

«У вас будут дети. Много здоровых детей. Твои сыновья не будут умирать от детских болезней. Твои сыновья будут защищены от любой беды. И сыновья сыновей. И все твои потомки, – все мужчины, в которых будет течь твоя кровь, будут здоровыми, неуязвимыми. Они будут жить очень долго. И конечно, будут богаты. Ты вернешь себе больше, чем потерял».

— Ты предлагаешь мне, как Бог – Иову…

«Ваш бог ничего не предлагал Иову. Он играл его судьбой, как глиняным мячиком. Но сходство есть, ты прав. Я не могу вернуть детей, которые умерли. Но я дам тебе и ей новых детей. Я дам тебе новое богатство и новую счастливую жизнь. Я дам тебе все, что можно пожелать. В обмен на возможность жить в твоем теле и охотиться».

— Зачем тебе это?

«Мне холодно. Мне голодно. Я хочу жить в этом мягком и теплом мире. Я не хочу возвращаться. Ты не поймешь. И я не должен объяснять. Время идет. Да или нет? Если ты отказываешься, – я просто уйду… Я найду другого».

— Марит будет жить? У нас будут дети? Мы снова будем богаты? И я не попаду в Ад?

«Я ничего не знаю про ваш Ад. Остальное – да, да, да».

Йонас нашел в себе силы согнуть колени и положил Марит на пол. Посмотрел на ее потемневшее лицо, на налитые кровью глаза. Потом на того, кто стоял перед ним. Обнаженный. Словно сложенный из ледяных иголок. И даже его мужское естество… У него было мужское естество! Йонас содрогнулся при мысли о женщине, которая приняла бы в себя этот острый ледяной клин. И еще раз подумал: быть может, перед ним – Дьявол? Он может принимать любые обличья. Он соблазняет. И его мужское естество – ледяное и причиняет боль ведьмам, которые с ним совокупляются.

Но даже если это Дьявол… Какая разница? Что дала Йонасу и Марит их добродетель? Что дал им Бог? Зачем хранить ему верность? Почему бы не сказать «да»? Ведь если Дьявол исполнит то, что обещает, Марит оживет. А если обманет и начнет насмешничать, – Йонас все равно же не собирался жить без Марит. И не имеет значения… Не имеет значения…

— Да. Я согласен. Но сначала оживи ее.

Ледяное чудовище склонилось к Марит и коснулось пальцем ее лба. Темный цвет начал сходить с ее лица, сменяясь бледностью. Волосы покрыл иней, но зато кровь отхлынула из глаз и веки сомкнулись. А потом она вздохнула. И еще раз. И задышала медленно, как во сне.

«Все. Она будет жить. Оставь ее спать здесь, на холоде, хотя бы до утра. Холод целебен для нее сейчас. Потом заберешь. А сейчас – твоя очередь».

— Я готов, — сказал Йонас.

«Разденься. Мне нужно твое обнаженное тело. И будет больно. Но ты не умрешь. Ты станешь сильнее…»

Йонас разделся. Он вообще-то был стеснителен. Даже в супружеской спальне он раздевался, затушив свечу. Но сейчас он был готов на все. Он смотрел на Марит. Она была бледна, но жива. Она дышала. Она спала.

Йонас смотрел на Марит, когда ледяное чудовище шагнуло к нему и обняло его. Смотрел, когда ледяные лезвия разрезали его тело и вошли внутрь. Когда холод растекся в его костях, в его крови, в его утробе, в его мозгу. Он смотрел на Марит… Он кричал от боли, но у него не было голоса, и изо рта рвался лишь хрип. Этот хрип ее не разбудил.

Потом Йонас упал. Какое-то время он пролежал без чувств. Не долго: он очнулся, – а лунный свет все еще лился сквозь дырявую крышу.

«Оденься».

Теперь голос внутри звучал гораздо, гораздо ближе, этот голос был частью его. И Йонас чувствовал, что смотрит по сторонам не только своими глазами. Это было ужасно, но, вместе с тем, – он давно не чувствовал себя таким сильным, таким бодрым. И таким голодным.

«Наша первая охота. Сегодня. Нам обоим нужна горячая кровь. И плоть. Мы с тобой иногда должны есть и пить. Сначала вскрыть горло и пить кровь. Потом вскрыть утробу и есть. Сердце, печень, селезенка – лучшее, что есть у человека. А потом грызть кости. Костный мозг. Он насыщает, он чудесно насыщает…»

Ужас и омерзение.

Яростный голод.

Радость и ликование.

Сомнение лишь одно: неужели надо оставить здесь Марит?

«Да. Холод полезен ей. Тогда она восстановится полностью. Выбирай, на кого мы будем охотиться. Я предпочитаю еще и развлечься, но сегодня я не буду просить у тебя юную деву. Сегодня мне нужна только пища. Да и тебе трудно будет начать с того, кого ты будешь считать невинным созданием. Выбери, кого мы сможем съесть. Только быстрее. Быстрее!»

Йонас одевался и думал, кого бы они могли съесть.

Все до единого слуги и арендаторы были его людьми. Они его поддержали в беде. Они были его… Друзьями? Нет. Но они были его людьми, и их он не отдаст этой твари и своему голоду.

До тех, кто его предал, не добраться быстро.

Чужой в доме лишь один.

Отец Уле. Священник. Служитель слабого Бога, позволявшего умирать детям. Бога, не способного оживить Марит. Сколько бы он не молился, – Марит бы оставалась мертвой. Он мог бы предложить Йонасу смириться. Смириться, как и положено христианину…

Йонас опустился на колени перед Марит и погладил ее по заиндевевшим волосам.

Раздался скрип ступеней и на чердак поднялся Одд.

А Йонас и забыл обо всех тех, кто искал Марит…

Сколько же времени прошло?

Неужели они искали так долго?

Или он сговорился с ледяным чудовищем так быстро?

— Одд, Марит повесилась, — сказал Йонас. Голос его звучал сипло, но это было нормально, естественно. – Я не хочу, чтобы отец Уле знал. Не хочу, чтобы хоть кто-то знал. Пусть она полежит тут. Когда Уле уедет, я отнесу ее вниз. И мы с тобой скажем, что бедная моя Марит легла спать в детской, там, где сложены все игрушки наших малюток, где она весной часто сиживала, и что она заснула там навсегда. Я хочу, чтобы ее похоронили с Ларсом и с нашими детьми, а не на неосвященной земле. Она не заслужила разлуки. Она просто не вынесла мучений. Одд, ты поддержишь меня? Мою ложь?

— Конечно. Бедная госпожа…

— Хорошо. Оставим ее. Здесь холодно даже для крыс. Ее тела ничто не коснется ночью, а утром, когда проснутся птицы, мы заберем ее. Сейчас иди к жене. И скажи, что Марит спит в детской. И что я не хочу переносить ее, пока в доме священник. И сделай так, чтобы все угомонились, хорошо? Я не хочу, чтобы отец Уле начал любопытствовать.

— А если он спросит?

— Я пойду к нему сейчас и скажу, что мы нашли ее. Она не в себе и больна. Мы уложили ее спать и лучше ему к ней не приходить, у нее жар. Я с ним поговорю, а ты поговори с остальными. Я хочу, чтобы Марит лежала здесь. А нас с отцом Уле никто не тревожил.

— Я все сделаю, господин Йонас.

Они спустились вместе.

И Йонас пошел в залу, где горели свечи, и где отец Уле читал псалтырь у изголовья гроба.
Йонас лишь раз взглянул на Ларса. На его прекрасное, спокойное лицо. А потом подошел к священнику, схватил его за горло и сжал. Слегка. Не до смерти. Тот, который был в нем, знал, как нужно удерживать жизнь.

Одной рукой прижимая к себе отца Уле, другой Йонас сорвал ставни с окна и выпрыгнул вместе со своей добычей на улицу. Мело все сильнее, но это было хорошо, – следы заметет.

Йонас радовался своей ловкости и силе. Он долго нес горячее тело священника и вдыхал его запах, – такой вкусный! – пока не дошел до деревьев, где бросил отца Уле в глубокий снег.

Йонас с улыбкой разделся и отбросил одежду в сторону: чтобы не замарать.
Йонас с улыбкой смотрел, как из его пальцев выросли прозрачные ледяные когти. Острые, как бритва.

Йонас…

Или это был не Йонас?

Сейчас он не мог понять, где его чувства, а где – того, другого…

Но наслаждение, когда он разрезал священнику шею слева и припал ртом к горячей струе, было огромным. И общим – у них двоих, соединенных в одном теле. Потом он вспорол нутро священника, вырвал сердце и съел, кусая, как яблоко. Вырвал теплую печень и съел ее жадно, – она была мягкой и нежной, как масло. Вырвал селезенку. Потом он грыз кости.

Йонас весь перемазался в крови. Но насытившись, он стал таким сильным, что с легкостью выкопал яму в твердой, как железо, земле. Неглубокую яму. Пусть до останков доберутся звери. Забросал грязью и снегом. Омылся снегом. Вымыл волосы. Только потом надел одежду на тело, от которого на морозе шел пар. Побежал к дому, – полный сил, радости, надежд.

Утром он снес Марит вниз, в их убогую спаленку возле кухни. Она продолжала спать, но порозовела. А когда она проснулась, он овладел ею. У них так давно не было близости, и Марит не хотела, но она не смела отказать мужу, она никогда не отказывала ему в том, что было его правом.

В тот же раз семя Йонаса проросло в ее чреве новой жизнью. И он узнал об этом раньше, чем Марит. Потому что ему подсказал тот, кто теперь жил в его теле.

И все действительно переменилось.

Один из давних должников вернул деньги.

Отстраивать дом Йонас не стал: он все потратил на переезд.

Этого хотел от него тот, кто теперь управлял его жизнью. Уехать за океан. Начать новую жизнь в далекой стране, где они смогут стать богаче и счастливее, чем когда-либо могли бы стать здесь, в Норвегии.



Йонас предложил своим людям ехать с ним, – почти все согласились.

Лишь несколько стариков остались, утверждая, что им не нравятся перемены, произошедшие с их славным молодым господином, они не хотят покидать землю предков, им ничего не нужно, кроме покоя, а как раз покой Йонас им обещать не мог. Лгать он не хотел. Он сомневался, что там, куда они плывут, их ждет покой.

Одд тоже поехал с ними. Одд, посеревший от ужаса при виде ожившей Марит. Открывший было рот, чтобы спросить… Но так ничего и не спросивший у Йонаса. Одд, смотревший на Йонаса пристально, пронзительно, иногда – со страхом, но иногда – с благоговением. Он первый заявил, что поддерживает молодого господина и готов переехать со всей семьей.

Когда они отъезжали на телегах, нагруженных всем, что было необходимо в пути к морю и по морю, и в первые месяцы на новой земле, из леса вышла ведьма. Местные называли ее троллихой, но Йонас знал, что это просто старая женщина, повредившаяся умом, но овладевшая искусством врачевать животных и людей. Животных ей удавалось исцелить почти всегда, людей – реже.

Ведьма куталась в рванье, лицо у нее было сальное и чумазое, в волосах – какие-то ветки, снизанные засушенные ягоды рябины и обрывок красной ленты.

Несколько лет назад, когда умирал Свен, Йонас хотел позвать ведьму, потому что сам почти обезумел, глядя, как страдает малыш. Но Марит запретила. Она сказала – это грех. Если им суждено потерять Свена – пусть будет так. Но она не позволит ведьме коснуться его, будь она просто безумная грязная баба, – и тогда от ее лечения не может быть толку! – или настоящая нечисть, и тогда неизвестно, чем им всем придется платить за исцеление Свена. Йонас тайком послал за ведьмой Ингу. И, пока Марит молилась в своей комнате, ведьма пришла к малышу, но помочь не смогла. И платить им не пришлось ничем. Кажется, она искренне сожалела о том, что не смогла спасти мальчика. Кем бы она ни была, – ведьмой, троллихой или сумасшедшей, – она жалела ребенка. Она не была злой. Йонас теперь хорошо знал, что такое – истинное Зло, так что понимал: ведьма скорее на стороне того, что люди называют Добром.

Ведьма редко выходила из леса, даже захворавшую скотину и людей несли в лес, в ее жилье. Разве что корова или конь совсем не могли сдвинуться с места или человеку было невыносимо больно, так что переносить его было невозможно. Тогда она могла прийти, да и то – в сумерках. Сейчас же было раннее утро, а она вышла. Встала у колодца и мрачно смотрела на отъезжающих.

Йонас с изумлением понял, что все те, кто решил остаться, сгрудились у нее за спиной. И что ведьма совершает руками какие-то странные движения.

— Что она делает? – спросил он у Мартина.

— Защитные заклинания творит. Странное дело…

— От кого защищается?

— Да вроде как от нас защищает тех, кто остается.

Быть может, ведьма видела, что Йонас уже не один в своем теле?

А значит, ведьма была настоящей ведьмой? Или даже троллихой?
Йонас усмехнулся и посмотрел на Марит, которую устроили полулежа на подушках.

— Тебе удобно?

Он хотел купить дорожную карету, но Марит отказалась: лишняя трата, у них не будет времени продавать, да и ломаются кареты на весенних дорогах чаще, чем добротные телеги.

— Мне очень хорошо, Йонас. Я счастлива, — Марит улыбнулась и посмотрела вверх, на небо, и голубизна его отразилась в ее глазах.

Они отплыли с первыми же кораблями, в самом конце весенних штормов. Йонасу хотелось оказаться на новой земле как можно раньше, чтобы до зимы было больше времени для обустройства.

Марит легко перенесла путь, хоть и была беременна.

Их первенец в новой жизни родился на новой земле. Они назвали его Ларс. В честь последнего сына, потерянного в старой жизни.

После Ларса у них родились Пер, Кнут, Мартин и Одд – в честь лучшего друга и лучшего помощника. Ни одной дочери…

Но Йонас жил долго. Он успел увидеть своих внучек.

Он разбогател. Он быстро, легко и чудесно разбогател. И все его люди, те, кто последовал за ним, тоже разбогатели, словно часть его благодати, снизошедшей на него в самую страшную ночь в его жизни, коснулась и их. Правда, его людям случалось болеть. И их дети умирали. Или погибали. Все, как у обычных людей.

Не так, как у потомков Йонаса. Мальчиков словно ангел прикрывал крыльями. Девочки… Девочки, в сущности, тоже были благополучны. Они не умирали в младенчестве. Не умирали в родах. Лишь одна его внучка погибла: упала с лошади и сломала себе шею.

А вот дети его людей умирали. И их женщины погибали в родах. А мужчины – от болезней, от стрел индейцев, от когтей росомахи…

Но если другие в Америке не могли устроиться легко и быстро – его люди могли.

И они были ему верны.

И они его обожали.

Благодать, да. Иначе они это не называли.

Они не знали, сколько раз он ходил в лес, ловил и убивал.

Он предпочитал индейцев.

Потом купил себе чернокожих невольников.

Сладко было взять юную, совсем юную, с твердыми грудками, с девственным, испуганно сжатым, тесным лоном. Сначала овладеть ею, как мужчина. Наслаждаться ее криками, ее ужасом, ее болью, – а им всегда было больно! Потом пить кровь. Есть сердце и печень. Высасывать кости.

Юные девушки доставались ему редко, это было лакомство.

Чаще он брал того, кого проще всего было взять.

Индейцы пытались охотиться на него. Но он убил всех охотников. И тогда племя ушло.

Остались невольники. Они знали. Они боялись. Они пытались колдовать против него, но их боги были слабы – или у них не было хорошего колдуна.

Один раз в лесу он столкнулся с другим людоедом. Это был бывший индеец, в которого вселилось что-то… Это что-то охотилось на людей.

Они посмотрели друг на друга – и разошлись.

Позже Йонас узнал, что индейцы называли таких людоедов «вендиго».

Вендиго тоже покинул землю Йонаса.

В день свадьбы своей внучки Сигн, Йонас стоял у окна кабинета и смотрел на нарядный сад.

На нарядную Сигн в окружении сестер и подруг.

Сигн была похожа на Марит. На Марит, которую он похоронил одиннадцать лет назад и по которой до сих пор скучал. Но он уже научился думать о ней без боли.

Йонас был абсолютно счастлив в это мгновение. И вдруг тот, кто сидел в нем, тот, кто не разговаривал с ним уже давно, вдруг подал голос:

«Двадцать три. Двадцать три человека мы убили и съели. Но твоему преемнику придется уже реже охотиться. Мы с тобой срастались благодаря их крови. Но твоему преемнику придется легче: он примет меня, уже омытого кровью – и твоей, и кровью тех, кого мы ели. Твой час пришел, Йонас. Ты слишком стар. Ты слабеешь. Ты теряешь ловкость. И тебя уже точит болезнь. Это неизбежно – для того, кто носит в себе лед. Тебе будет очень больно умирать, но ты не умрешь, пока твой преемник добровольно не примет меня. Хорошо, что ты его подготовил. Это должен был быть твой старший сын, но я так привык к тебе и позволил тебе так долго жить… Твой сын слишком стар. Зато твой старший внук в лучшем возрасте. Двадцать четыре года. Сильный, красивый, страстный. Любит охотиться. Пока – на животных. Но ему понравится охота на людей».

Йонас знал, что этот момент придет. Он надеялся встретить его с честью, но…

— Неужели – уже? Я еще не так слаб…

«Ты очень слаб. Ты старик. Вся твоя сила – она не твоя, она моя. Я привязался к тебе, Йонас. Ты же мой первый. С остальными я не буду возиться так долго. Как только появятся признаки старения, – я буду их сбрасывать, как изношенную одежду. И брать следующего. Молодого. Разве что кто-то понравится мне так, что я захочу побыть с ним подольше… Но ты этого уже не узнаешь».

Йонас содрогнулся.

Ледяной демон никогда не говорил так о его потомках. Как изношенная одежда…

А потом другая мысль, еще ужаснее, ужалила его.

— Я отправлюсь в Ад? – Йонасу стало страшно. Очень страшно.

«Я не знаю. Я еще тогда сказал, – я ничего не знаю про ваши души. Они меня не интересуют. Меня интересует одно: ты выбираешь боль – или мы сделаем это быстро?»

Йонас зажмурился. Стиснул кулаки.

Выбрать боль… Расплатиться болью за преступления. Возможно, тогда он не пойдет в Ад. Его вынудили! Он так страдал… Он потерял все… Он не виноват… Выбрать боль… Заслужить чистилище… И когда-нибудь встретиться с Марит!

Нет.

Он не хотел боли.

Он привык к тому, что его телу хорошо.

Он позвонил в колокольчик и послал лакея за Ларсом и Ойвиндом. За своим старшим сыном и старшим внуком.

Когда-то он рассказал Ларсу об источнике из благополучия. Только об охоте не говорил. Так посоветовал ему ледяной демон, который жил в нем.

«Я предпочитаю сам рассказывать им про охоту».

Ларс жил в смиренной готовности принять свою участь – ради семьи, которую он обожал. Но он был уже очень зрелым мужчиной. Старше, чем был Йонас, когда в него вошел ледяной демон. А ледяной демон с тех пор не раз говорил, что Йонаса он выбрал потому, что тот наверняка бы согласился. Но иначе предпочел бы более молодое тело.

И Йонас рассказал обо всем Ойвинду. В присутствии Ларса.

— Я не знаю, кого из вас он выберет. Согласно договору, это должен быть старший сын. И лишь в случае его смерти – старший сын старшего сына. Но это должен быть молодой мужчина.

— Если он, этот… Если он эльф, он будет следовать своему слову, — сказал Ларс.

— Вопрос в том, которому из своих слов. Он же сказал, что хочет быть молодым, — сказал Ойвинд.

Сейчас они вошли, – счастливые, нарядные, с бутоньерками на парадных фраках, и тут же, по взгляду Йонаса, поняли, что пришла беда.

— Сын мой, внук мой, сегодня я должен умереть. А один из вас должен принять нашего хранителя. Ради благополучия рода. Ради процветания поколений.

— Я готов, — они оба произнесли эти слова, Ойвинд лишь ненадолго опередил Ларса.

«Ойвинд. Пусть он разденется. И ты раздевайся. А Ларс может уйти. Он мне не нужен. Ты можешь попрощаться. Но не очень долго. И только с этими двумя. Сегодня на празднике я уже хочу быть молодым».

Йонас попрощался с сыном и внуком. Поблагодарил Ойвинда за жертву. Попросил Ларса скрывать его, Йонаса, кончину до завтрашнего утра, чтобы не портить Сигн свадьбу.

— Скажешь, что я слишком шустро готовился и переутомился, мне надо поспать. Поставь лакея у моего кабинета. Никого не пускайте. Мне нужен отдых. А утром… Думаю, утром обнаружить мою смерть будет не так страшно.

Ларс ушел.

Йонас и Ойвинд разделись.

«Мне интересно, что будет, когда очередной твой потомок окажется мягкосердечным, и охота станет для него не радостью, а мукой. Когда-нибудь будет и такой. Мне интересно, что он сделает, когда узнает, что не сможет отказаться от нашего договора, потому что, лишившись моей милости и моей магии, тот час же погибнут все, кого он любит. Погибнут все твои потомки, Йонас. Не помню, упоминал ли я об этом… Он будет страдать, но продолжит подчиняться мне? Или предпочтет смерть для всех? Люди радуют меня своим многообразием. Иногда они ведут себя совсем не так, как от них ждешь. Выступают против здравого смысла. Хорошо, что ты не таков. И мой новый партнер, – он еще лучше тебя. Мы с ним чудесно проведем несколько десятилетий. Хотя с тобой тоже было хорошо, Йонас. Я рад, что выбрал тебя. Ты же так и не догадался, что это я сделал тебя Иовом? Я был твоим проклятием? Я разорил тебя… Я проходил ночью среди твоих полей – и они умирали. Я входил в твои хлева – и животные заболевали. Я прикасался к твоим детям – и они были обречены. Это я коснулся льда, когда твой последний сын катался на коньках, – и лед повиновался мне, лед расступился! Я не был уверен, что получу тебя, но сама по себе игра была веселой. Я люблю играть со смертными, Йонас. Мне было с тобой хорошо…»

Йонас оцепенел. Секунды уходили, последние секунды, а ему столько надо было понять, обдумать, вспомнить, выстроить логическую цепочку… Но времени не было, совсем не было! Как не было и причин не верить ледяному демону.

Это он уничтожил все.

А потом погубил душу Йонаса.

И погубит души его потомков.

И ничего, ничего нельзя сделать, ничего…

И даже тогда, когда Йонас стоял с Марит на руках на чердаке, – даже тогда ничего нельзя было сделать.

Он не сказал бы: «Нет». Потому что был выбор между смертью и неведомым. И он выбрал неведомое.

Он еще мог успеть раскаяться. Но он не раскаивался. Он только сожалел о том, что когда-то эта тварь выбрала именно его.

Йонас думал, он успеет подготовиться к смерти, но не успел. Оказалось, что это невозможно: подготовиться к мгновению, когда все твое существо режут в клочья десятки, сотни ледяных лезвий.

Он умер от боли.

Наверное, она не была долгой в представлении ледяного демона.

Не такой долгой, как страдание болезни.

Но даже если в мире прошла минута, – Йонас целую вечность умирал, разрезаемый на куски ледяными лезвиями.

Из сада доносился смех.

Скрипачи настраивали скрипки.

Благоухали магнолии.

Ойвинд поднялся с пола, посмотрел на обнаженное, как-то разом сморщившееся, постаревшее тело деда. Одел сначала его, – ведь трупы быстро коченеют, теряют гибкость, – и уложил на диван. Оделся сам. Пошел к двери, но вернулся. Выпустил ледяные когти и провел вдоль тела Йонаса. Вот так. Теперь он, как ледышка. А то на такой жаре к утру он бы начал разлагаться, и в глазах у него уже кишели бы опарыши. Теперь же ни одна муха даже не влетит в эту комнату. Утром дед будет свеженький, как будто помер пару часов назад.

Ойвинд вышел и приказал чернокожему лакею стеречь и ни в коем случае не тревожить господина.

— У деда плохое настроение из-за того, что он не потанцует на свадьбе Сигн. А ты же знаешь, какой он, когда зол, — Ойвинд подмигнул лакею, с наслаждением отмечая, как посерело от ужаса лицо чернокожего.

Отлично. Просто отлично. Сколько тут вокруг вкусного страха. И сладкого счастья. Сколько любви, – он мог просто купаться в ней! Он обожал это чувство. Любящие семьи. Друзья. Братья по оружию. Да, когда-нибудь надо поучаствовать в войне и насладиться чувством боевого братства. Всем лучшим, что могут дать люди. И всем худшим…

Люди. Как это странно: все считали, что эти слабые, глупые, краткоживущие существа сильны в одном, – быстро плодятся. Но оказалось, от них можно получить столько хорошего. Их любовь не слабее, чем у альвов и ванов. Их ненависть не менее яростна. Они так же умеют наслаждаться болью, как йотуны. Они мало живут и уязвимы, но магия может их подпитать. Бессмертными им не стать, но и не нужно. Главное не бессмертие. Главное – то, что они способны испытывать. И делать. Во имя любви и дружбы. Ради детей. Ради того, что они считают отчизной. Ради мести… Из зависти…

Тем, кого они называют богами, впору иногда позавидовать им!

Ойвинд рассмеялся.

И почти тут же столкнулся с отцом.

— Ойвинд, как?.. Как там?..

Ларс совсем не умел сдерживать эмоции. Он выглядел серым. Несчастным. Больным.

— Дедушка спокойно скончался. Я поставил на страже черномазого и запугал его как следует. А тело заморозил. Так что можешь не тревожиться ни о чем.

— Я не могу…

— Надо. Будь сильным. Все мужчины нашего рода должны быть сильными. И тогда благодать пребудет с нами до конца времен.

Ларс судорожно сглотнул.

— Ойвинд?

— Что, отец?

— В тебе… В тебе остался Ойвинд? Хоть немного?

— Большая часть меня сейчас – Ойвинд. Но наш благодетель не дремлет, как обычно. Он наслаждается.

— Чем?

— Праздником, конечно. Этим чудесным летним днем. А еще…

Ойвинд внезапно оборвал речь и Ларс уточнил:

— Чем еще?

— Ему нравится музыка, — солнечно улыбнулся Ойвинд.

На самом деле, он думал об охоте. Уже этой ночью ему нужно будет скрепить их соединение кровью и плотью. И, хотя дед брал индейцев и черных, он возьмет белую девчонку. Он уже приглядел ее. Не родня. И даже не родня тех, кто приплыл с его дедом. Сирота, ее удочерила одна из теток, у которой рождались только сыновья, а она хотела девочку. Семнадцать лет, свежа и ароматна, как яблоко. Волосы цвета спелой пшеницы. Кожа под платьем, где ее не касалось солнце, должно быть, как сливки. И волосы везде светлые… Такого лакомства у него еще не было. У его благодетеля. Ойвинд тоже ее хотел, хотя убивать человека ему придется впервые. Но он предвкушал наслаждение.

Он унесет ее в лес и всласть попирует.

А потом вернется, чтобы утром с подобающей печалью обнаружить кончину деда.

Но пока этот день длится и переходит в вечер, – он будет с ней танцевать, чтобы касаться ее руки, чтобы любоваться ее улыбкой, сиянием ее глаз, ее румянцем, вдыхать ее аромат. Как чудесно пахнут люди, когда они молоды! Особенно девушки.

Как же ее зовут-то?

Сара. Да, Сара. Тетка взяла ее двухлетней и уже с именем.

Сара.

Какая хорошая у него будет нынче охота…


3.

В гостиной, где обычно накрывали завтрак, никого не было. Женщины сидели в кухне, за тем же самым столом, из-за которого несколько часов назад ушли Винсент и Селма. Сидели вчетвером, – мама, Селма, Сильвия и Эмма, и в гробовом молчании пили кофе с булочками. Впрочем, булочки, по всей видимости, лежали на тарелке нетронутыми, аппетита ни у кого не было.

— Солнышко, я вчера с тобой даже не поздоровалась, — проговорила мама, поднимая взгляд от чашки. Посмотреть ей в глаза было все равно, как получить ножом в сердце, в груди сделалось невыносимо больно, так что невозможно вздохнуть.

— Привет, мам, — Винсент наклонился и осторожно обнял ее.

— Хочешь кофе? Сейчас приедет полиция, они будут снова задавать вопросы.

— Да, пожалуй…

Винсент жестом остановил Эмму, которая хотела принести кофейник, и налил себе кофе сам.

— А где Кристен? – спросила мама. — Почему до сих пор не спустилась?

Винсент удивленно поднял брови.

— Селма тебе не сказала? Она отпустила ее вчера вечером к Ирме.

Селма на миг замерла с чашкой, потом все же донесла ее до губ, сделала глоток.

— К Ирме… в такое время?

Все посмотрели на Селму, но та смогла удержать невозмутимое выражение лица.

— Кристен попросила, и я сочла, что у Ирмы ей будет лучше сейчас. Вчера вечером за ней заехал их водитель, как его… Колин, кажется? Извини, что забыла тебе сказать.

— Ничего-ничего. Ты права… Бедная девочка, как ей, должно быть, тяжело.

Голос мамы задрожал, тут же всхлипнула и Сильвия.

— О чем будет спрашивать полиция? – спросил она, промокая глаза салфеткой. — Что им еще непонятно?

— Ничего непонятно, дорогая, — мама положила ей ладонь на руку. — Так же, как и нам… Совершенно ничего не понятно…

Винсент глотнул кофе и поднялся.

— Сел, можно тебя на минуту?

Сестра кивнула, и они вышли в холл.

— Какого черта? – прошептала она, когда дверь за ними закрылась.

Винсент передал ей записку.

— Прости. Я не мог сказать об этом маме.

Селма потрясенно прочитала послание младшей сестры.

— Вот ведь паршивка… Где же ее теперь искать?

— Я ее найду. Главное, чтобы мама не узнала.

— Ты пробовал ей звонить?

— Абонент недоступен. Дай мне телефоны ее подруг, позвоню им, пока не приехала полиция.

Селма вернулась к матери и Сильвии, — не хотела оставлять их надолго одних, а Винсент отправился в свою комнату. Притом, что Кристен хотелось убить, он был ей благодарен за то, что теперь у него есть важное дело, и имеется возможность отсрочить собственную казнь. Интересно, куда она могла сбежать? Что к подругам – это маловероятно. Все они девочки из респектабельных семей, и к ним нельзя просто явиться без приглашения и без согласования визита между родителями. Но, может быть, кто-нибудь из них что-то знает?

Ни один звонок результата не дал, никто из девочек не признался, что говорил с Кристен в последние сутки. В силу специфики профессии Винсент неплохо умел изобличать ложь по телефону и неискренности не уловил. Значит, как он и предполагал, побег сестренки был спонтанным и был вызван непереносимым ужасом того, что творилось в доме.

Поэтому, когда приехала полиция, пришлось отозвать в сторону одного из офицеров и сообщить ему о происшествии. Тот обещал выделить людей на поиски девочки.

Чтобы не сидеть без дела, Винсент пошел в комнату Кристен и бегло осмотрелся в поисках улик. Взятой одежды – самый минимум, то, что поместилось в рюкзак. Айфон отсутствует, это хорошо. Значит, можно будет ее отследить. А вот макбук сестренка оставила дома. Взломать пароль не составило труда, Винсент вошел на странички соцсетей, бегло просмотрел переписку Кристен с подружками и одноклассниками. Ничего интересного. Последняя запись три дня назад. Побег она ни с кем не обсуждала. Теперь оставалось только ждать, что обнаружит полиция.

К вечеру выяснилось следующее: во второй половине вчерашнего дня, вскоре после смерти Саймона, Кристен незаметно выбралась из дома, взяла велосипед и на нем доехала до автобусной остановки. Велосипед нашелся рядом с ней, аккуратно пристегнутым к стойке.

На автобусе Кристен доехала до Балтимора. Где на автовокзале сняла деньги с карточки, все, что у нее было, около четырехсот долларов. И отправилась дальше. Осмотр записей камер слежения показал, что, спустя около получаса, Кристен села на автобус до Нью-Йорка.

Винсент ожидал чего-то подобного. Кристен влюбилась в Нью-Йорк в первую же поездку туда, когда ей было лет десять или одиннадцать, и с тех пор только и говорила о том, что уедет жить «в лучший город на земле» сразу же, как достигнет совершеннолетия. Винсент не думал, что отец позволит ей вольную светскую жизнь, скорее всего, у него для Кристен все уже было распланировано. Но теперь… Теперь вообще непонятно, какое будущее ждет их всех. И Кристен нужно найти и вернуть домой как можно скорее. О своем любимом Большом Яблоке девочка не знает ничего. Что она видела, кроме блеска и великолепия Манхэттена и Бродвея? Дорогих магазинов, театров и картинных галерей? Она и путешествовала по городу исключительно на машине.

Полиция Балтимора передала данные о Кристен коллегам из Нью-Йорка, но теперь уже Винсент решил действовать сам. Он позвонил Паркеру и попросил подключить к поискам следственный отдел Нью-Йоркского филиала. Разумеется, не официально. Но сотрудники ведомства редко отказывали в помощи своим.

Вечером следующего дня Паркер позвонил ему.

— Хотел бы тебя порадовать, но пока нечем. Ребята проследили девочку по камерам от автовокзала. Она села в метро и доехала до «Нью Лот Авеню». Там вышла и попала еще под парочку камер. А потом – как в воду канула. Слушай, какого черта ее понесло в 75-й округ да еще поздним вечером?

— Там совсем плохо?

— Там как обычно в черных районах. Ты можешь быть спокоен при свете дня, а ночью – черт знает. Случаются разборки между бандами и постреливают. Но, конечно, уже не так, как раньше. И вряд ли им есть дело до маленькой белой девочки… Но и помимо банд говнюков на улицах полно. Сегодня соваться туда уже бесполезно, завтра утром ребята пошерстят там все, поспрашивают местных, наверняка кто-то ее видел. Но ты имей в виду, что официально делом занимается полиция, и они нам рады не будут.

— А что айфон?

— Вот это печалит больше всего. Сигнал пропал недалеко от того места, где Кристен попала под последнюю камеру.

— Черт, Паркер! И ты говоришь, что никому нет дела до маленькой белой девочки?!

— Я говорю, что телефон у нее, скорее всего, отобрали и деньги тоже, такое в черных районах в порядке вещей. Но больше нам пока неизвестно ничего. Я не собираюсь утешать тебя и обнадеживать, Винс. Но, как я вижу ситуацию: девочка знала, куда идет. У нее был адрес или что-то в этом роде, где она собиралась остановиться на ночевку. Иначе нет никакой логики в том, что она поехала в этот район, совершенно ей не знакомый. Есть вероятность, что до нужного адреса она добралась. Уже без денег и без телефона, – но добралась. Есть и такая вероятность, что ее встречали на подходе и объяснили, что от айфона следует избавиться, потому что по нему ее вмиг отследят. Это значит, что она где-то там, рядом, нужно начинать поиски от Нью Лот.

После общения с Паркером Винсент некоторое время сидел на кровати в опустошении и прострации, с предельной ясностью понимая, что Кристен он не увидит уже никогда. Не увидит живой. Если бы ее исчезновение обнаружилось вчера, еще можно было бы успеть что-то сделать. Но не сейчас, когда прошло уже двое суток… Что же это такое? За один день он потерял брата и сестру из-за проклятого семейного монстра. Это таким образом он защищает их?

От ярости и отчаяния хотелось крушить все вокруг.

Девочки не важны, девочки никому не интересны? Если только Кристен умрет, я задушу отца подушкой, проклятая ты тварь! И плевать, если тут же перемрут все потомки Йонаса Хельстада! Пропади все пропадом, если Кристен умрет!

Но что же делать? Драгоценное время уходит минута за минутой. Нужно что-то придумать. Невозможно ждать утра, пока полиция и ФБР повыясняют отношения друг с другом и что-то начнут предпринимать. Ехать в Нью-Йорк самому? А дальше что?

Винсент набрал номер, который знал наизусть. Шон ответил на звонок сразу же.

— Привет, котики. Как ты?

Столько нежности и радости в голосе, что ком встает в горле.

Шон, давай уедем прямо сейчас, — в Тай, в Камбоджу, куда-нибудь далеко и навсегда, и чтобы не помнить ничего и не знать…

— Что ты можешь сказать о 75 округе в Ист Нью-Йорк?

В телефоне на мгновение воцарилось удивленное молчание, и теперь голос Шона звучал уже иначе, напряженно и по-деловому:

— Винсент, давай ближе к делу.

— Моя младшая сестра сбежала из дома два дня назад. Полиция проследила ее до Нью-Йорка, и конкретно до Нью Лот Авеню. В последний раз она попала под камеры рядом с метро. После этого ее след теряется.

— Какого черта ее понесло в 75-й округ?

— Да откуда же мне знать! Она не ставила меня в известность, что собирается сбегать! Хочешь, скажу, что она написала в записке? «Я вас всех ненавижу, и не ищите меня»!

— У нее есть повод?

— Какая разница?

— Разница есть. Готовилась ли она к побегу или это спонтанно?

— Спонтанно.

— То есть сговориться ни с кем она не могла? Друзей у нее там нет?

— Нет. Она была в Нью-Йорке только со мной и с родителями. Я просмотрел ее переписку в соцсетях, ничего не нашел.

— Херово. Я попробую что-нибудь сделать. Надеюсь, твои друзья копы еще не шныряли там?

— Собираются завтра утром.

— Лучше бы они не лезли. Девчонка либо затусила с кем-то и тогда она относительно в безопасности. Либо попала к каким-то подонкам. Расспросы копов могут их напугать и заставить делать глупости. Безмозглый бандитский молодняк, который считает, что он круче, чем самые крутые яйца, запаникует сразу, если почует облаву. И в таком случае, девочку могут убить, увезти куда-нибудь подальше и выбросить. Это проще всего.

— Бля, я же не могу сказать копам, чтобы они ничего не делали!

— Да и не надо. К утру я либо найду ее, либо буду что-то знать. Отправь мне, пожалуйста, ее фото.

— Хорошо. И я еду в Нью-Йорк. Часов через пять, надеюсь, буду…

— Приезжай. Только не гони там, ладно? Раньше или позже ты приедешь – роли не играет. И не звони мне. Я сам тебе позвоню.

Фотография, пришедшая по MMS, была явно не постановочной и, скорее всего, относительно свежей. Просто миг из жизни, запечатленный на телефон: сероглазая худенькая девочка в наушниках на заднем сидении автомобиля задумчиво смотрит в окно. На вид лет пятнадцать, хорошенькая, трепетная, хрупкая, с невинным взглядом. Самоуверенно считающая себя взрослой и самостоятельной. Поздним вечером в черном районе, без сопровождения, она недолго гуляла бы.

Что за демоны приглядели тебя в ту ночь, малышка? Попробуем узнать…

Шон сделал пару звонков, должных открыть для него невидимые глаза и уши улиц. Он давно не вникал в подробности существования неблагополучных районов, никак не относящихся к интересам «Снежных Псов» и его самого. Кто с кем дрался, как делилась территория, и под кем сейчас лежал Бруклин, никаким образом его не касалось. По-прежнему ли там воюют «Латинские короли» и «Калеки» или теперь кто-то еще?

В ожидании информации, Шон открыл сейф, в котором хранилось оружие. Приятное волнение прокатилось мурашками вдоль позвоночника. Уже давно его жизнь в Нью-Йорке протекала скучно и предсказуемо, бизнес-войны велись большей частью с помощью денег и адвокатов, а вот так, – чтобы поехать ночью на чужую территорию, устроить какую-нибудь маленькую заварушку в логове врага и исчезнуть, это мальчишеское развлечение было для Шона давно недоступно. Черт, даже если повода не случилось бы, его стоило бы придумать!

Примерно через четверть часа ему позвонили.

— Один мой друг слышал, что «Муравьи» вчера подцепили какую-то девчонку-бродяжку, вроде белую. Собирались развлечься с ней, а потом продать Френки-Койоту. Может быть, это та, которую ты ищешь.

«Муравьи»? Какие еще, нахрен, «Муравьи»?..

— Где они сейчас обретаются?

— В «Сомбреро» на 97-ой. Только я тебе ничего не говорил, брат.

— Само собой.

Френки-Койот был торговцем живым товаром. Обычно он занимался девушками из восточной Европы и ЮВА, продавая их в бордели. «Муравьи», – кем бы они ни были, — идиоты. Френки не будет гадить там, где жрет, и не станет связываться с малолеткой из высокопоставленной американской семьи, ради которой спецслужбы землю и небо перевернут. Хорошо, что прошли всего лишь сутки, и вряд ли гаденыши с ней наигрались. Потому что, если Френки уже сказал им все, что о них думает, от девочки постараются избавиться как можно скорее.

Ушастый о «Муравьях» высказался презрительно, назвав их шайкой мексиканских ушлепков, отбитых на голову, в отличие от тех же, к примеру, «Королей». Дело с ними иметь невозможно, а почему их терпят, – он, Ушастый, не в курсе.

Поехали вчетвером на одной машине, — Хобот за рулем, с ним рядом Ушастый, и Барсук на заднем сидении вместе с Шоном. Устраивать красивые разборки со стрельбой на весь квартал смысла не имело. Тихо пришли, тихо ушли. Но и с голыми руками вваливаться к латиносам не хотелось. Тем более что конструктивной беседы ожидать не приходилось.

В «Сомбреро» веселье было в разгаре. Уже на подъезде слышалось уханье басов. А стоило открыть дверь, в лицо шибануло удушливой жаркой волной: смешанным запахом сигаретного дыма и травки, жареного мяса, пряностей и разгоряченных тел. Воздух вибрировал от грохота музыки, и сердце невольно подстраивалось под ее ритм. От всего этого захватывало дух, и на мгновение даже можно было подумать, будто время повернуло вспять и закинуло их на десять с лишком лет назад, в конец 90-х, и им по пятнадцать, и кровь бушует адреналином в предвкушении драки.

«Муравьи» явно никого не ждали и не боялись. Все уже были пьяны и, судя по мутным взглядам и бессмысленным лицам, изрядно обдолбаны. Шон быстро оценил расстановку: четверо у барной стойки, явно боевики, традиционно прикрывают вход. Трое за столиком в углу. У одного – девка на коленях, какая-то из своих, густо накрашенная грудастая мексиканка. Три девчонки и двое парней танцуют на импровизированной сцене, и эти уже непонятно как на ногах держатся. Еще двое сидят отдельно ото всех, развалились вальяжно, по-хозяйски, выпивают, но не нажираются в хлам. Вокруг них почтительное пустое пространство. Значит именно они главари этого сброда.

При виде вошедших никто особенно не напрягся.

Только двое парней лениво поднялись из-за стойки, привычно делая свирепые лица: один напирает, другой прикрывает.

— Вам какого хера здесь надо? – прорычал тот, что покрепче, нависая над Шоном. — Это частная вечеринка. Валите.

Скучно. Все слишком просто и банально. Было бы времени чуть побольше, можно было бы поиграть. Но, когда они еще только выезжали, Шон решил, что на все про все у них будет минут пятнадцать, не больше. Потому что еще ехать обратно. И на долбанном Манхеттене наверняка будут пробки. А часа через три уже приедет Винсент, и он должен получить свою сестру.

Шон резким ударом в нос отправил стоящего перед ним парня в нокаут, с удовольствием чувствуя хруст под пальцами. Это призвало присутствующих к вниманию. Было смешно и немного грустно смотреть, как постепенно меняются выражения лиц веселящегося молодняка, как беспечная расслабленность перетекает в удивление, потом в возмущение и гнев. Было бы с Шоном чуть больше ребят, и ставь они перед собой такую задачу, за то время пока до «Муравьев» доходило, что происходит, и они тянулись за оружием, их всех можно было бы вывести из строя множеством разных способов.

Шон медленно пошел вглубь зала, не оглядываясь, чувствуя спиной, что его мальчики уже поделили локацию на сектора и взяли на мушку всех, кто мог представлять опасность. Барсук прошел на кухню и выволок оттуда повара и девчонку-посудмойку, приобщил их к остальным. Сложил пальцы знаком «окей», значит, все проверил, и задняя дверь закрыта.

Целью Шона были те двое, что сидели за столиком отдельно от других. Выдержка у парней была. Ни один из них не поднялся навстречу, их лица не изменились, их позы, по-прежнему, казались расслабленными. Лишь по едва заметному движению локтя того, кто сидел ближе к проходу, Шон понял, что оружие уже у него в руке, вот только быстро вытащить его из-под столешницы он не сможет, если только не представится удобного момента.

Парень смотрел на него, слегка откинув голову, высокомерно ухмыляясь. Обаятельный, смазливый, самоуверенный, — наверняка, нравится девчонкам и умеет с ними обходиться. Кажется отважным и милым, эдакий юный Зорро. Только вот глаза холодные и злые, как у рептилии.

— Может быть, объяснишь, амиго, причину своего грубого вторжения? Я не припомню, чтобы мы последнее время переходили дорогу гринго, — проговорил он, лениво растягивая слова.

— Мне нужна девочка, — сказал Шон.

— Все бордели в Бронксе позакрывались? Или тамошние шлюхи тебе больше не дают?

Парень рассмеялся, на мгновение прикрывая глаза, и этого было достаточно, чтобы Шон скользнул вбок, уходя с траектории возможного выстрела. Еще секунда потребовалась, чтобы оказаться у парня за спиной и приставить нож к его горлу, одновременно прикрываясь его телом от соседа по столику, который, наверняка, тоже думал только о том, как выхватить пистолет.

Вот теперь все полностью под контролем.

— Я тебе не амиго, — сказал Шон парню на ухо. — И вы, суки, вчера подобрали на улице белую девочку. Не подумав о том, что вам, мексиканским обсоскам, следует ограничиваться грязными дырками своих потаскух и не сметь рожи свои поганые поворачивать в сторону того, что вам не принадлежит. Руки медленно вынимай из-под стола, позже додрочишь. И ты... — Шон обратился к его соседу, — тоже.

— Йоу, спокойно чел… Она твоя, что ли? – парень поднял руки и положил пистолет на стол. — Нам-то откуда было знать? Девчонка гуляла одна и явно была не прочь поразвлечься.

Шон взял со стола пистолеты и сунул в карман куртки.

Стоявшие под прицелом «Муравьи» не вполне понимали, что происходит, слышать что-либо им мешала музыка, подойти и выключить которую было некому. Но то, что в их логове творится какой-то возмутительный беспредел, им было вполне понятно. И стоять, как беспомощные дети, задрав руки кверху, подчиняясь чужому приказу, было, конечно, унизительно и невыносимо мальчишкам, привыкшим считать себя властелинами мира. Несмотря на полную безнадежность положения, кто-то из них не удержался и решил проявить героизм, кинувшись в сторону, пытаясь на ходу выхватить ствол. Но в этом боевике он не был суперменом и потому поймал пулю в живот.

Кто из его парней выстрелил, Шон не видел и не стал оборачиваться, уверенный, что с этой кодлой ребята справятся без его помощи. Через миг прозвучал еще один выстрел, разбивший музыкальный центр, который, наконец, заглох. В воцарившейся тишине выразительно и зло выругался Ушастый. Значит, стрелял именно он.

Раненый на полу извивался от боли и подвывал, зажимая ладонями живот. Рядом с ним, опустившись на корточки и зажав уши руками, всхлипывала одна из девчонок.

— Похоже, ему нужно в больничку, амиго, — флегматично сказал юный Зорро, поднимая на Шона взгляд.

— Похоже на то, — согласился Шон. — Сейчас ты отведешь меня туда, где вы держите девочку. И я ее заберу. А после того, как мы уйдем, ты сможешь отвезти дружка в больницу. И чем быстрее все это произойдет, тем, как ты понимаешь, будет лучше.

— Окей... — парень медленно поднялся, продолжая держать руки перед собой. — Так и будешь тыкать в меня ножиком?

— Ты против?

— Немного нервно. Вдруг порежешь?

— Так постарайся не дергаться.

— И ты тоже.

— Договорились.

По дороге из зала в уборную обнаружилась прикрытая грязной занавеской дверь в подсобку. В дальнем углу которой, среди ящиков и мешков, свернувшись калачиком на грязном матрасе, лежала девочка, одетая только в рваную, испачканную кровью футболку, явно чужую, огромного размера. При звуке шагов девочка подскочила и вжалась в стену, прижав коленки к груди. Свободу ее движений ограничивали наручники, которыми за левую руку девочка была пристегнута к трубе. Судя по ободранному запястью, какое-то время она отчаянно пыталась освободиться.

Шон облегченно выдохнул, — это была девочка с фотографии. Кристен. Он нашел ее.

Взгляд охватил все сразу: кровь на матрасе, разбитые губы, синяки под глазами и на бедрах, под футболкой — явно не лучше, но никаких серьезных повреждений не заметно.

— Сними с нее наручники.

Шон подтолкнул к ней парня.

При его приближении лицо девочки исказилось одновременно от ненависти и ужаса. Да это никак и есть ее главный мучитель? Что ж, может быть... Красивый мальчик, такой будоражаще опасный и так не похожий на ее прежних друзей. Познакомился с ней на улице, наговорил комплиментов и позвал повеселиться. Выпивка, сигареты, травка, — все прелести новой, интересной, взрослой жизни. Она сама пошла с ним.

Кристен готова была защищаться, но парень легко перехватил занесенную для удара руку.

— Тише, сладенькая, — ухмыльнулся он и кивнул в сторону Шона. — Теперь ты принадлежишь ему. Мне очень жаль. Тебе тоже, правда?

Кристен зашипела, пытаясь вырваться, глаза ее наполнились злыми, отчаянными слезами. Как только наручник был расстегнут, она снова попыталась напасть на обидчика, метя ногтями ему в глаза.

Как же ей хочется его достать…

Ну, а почему бы нет?

Шон сгреб парня за шиворот, выворачивая ему руку, не так, чтобы сломать, но если станет вырываться, чтобы больно было до чертиков. Если девочка хочет ему отомстить, пусть делает это сама, так, как считает нужным.

Маленький кулачок врезался парню в подбородок, тот даже не заметил этого, занятый попытками освободиться из захвата.

М-да, эдак они до утра провозятся.

Свободной рукой Шон протянул Кристен нож. Та с удивлением его взяла, крепко сжала тонкие пальчики на рукояти. В глазах сверкнула радостная ледяная искорка.

Так лучше, правда?

Шон усмехнулся.

— Сделай с ним то, что он заслужил.

— Эй, какого черта! – парень все-таки дернулся и зашипел от боли. — Мы так не договаривались! Отпусти, и валите отсюда нахер!

Взвизгнув, Кристен с размаху рубанула ножом, как пришлось, хорошо, не зажмурилась. Парень успел прикрыть лицо рукой, из раны на предплечье брызнула кровь.

— Слабовато, — сказал Шон. — Давай еще раз. И не размахивай ножом, как бейсбольной битой.

Парень орал и матерился, извиваясь в его руках. Он больше не был похож на Зорро, быстро превращаясь в напуганного мальчишку, звереныша, понявшего, что сейчас может быть по-настоящему больно.

Кристен дрожала от страха и возбуждения, и нож ходуном ходил в ее руке, грозя выпасть. Шон решил уже, что она не сможет, но девочка вдруг стиснула зубы и, вложив в удар весь свой вес, вогнала нож своему мучителю в бок. Она явно не ожидала, что это будет так легко. Нож будто сам повел ее руку, острое лезвие вошло в человеческую плоть на половину длины. Парень заорал, Кристен в ужасе отшатнулась и, споткнувшись о какой-то ящик, шлепнулась на пол.

Шон выдернул нож и оттолкнул парня к стене, на матрас. Тот рухнул на бок, побелевший от боли и шока, уже совсем не страшный и жалкий, судорожно всхлипывающий и прижимающий ладони к ране.

— Молодец, — сказал Шон, вытирая лезвие о попавшуюся под руку тряпку. — проткнула печень. Скорее всего, до больницы он не дотянет. Хотя – как повезет…

Он собрал разбросанные по полу вещи Кристен, то, что валялось на виду, — джинсы, белье, куртку, кроссовки, — кинул ей.

— Одевайся быстрее.

Кристен поспешно натянула джинсы, сунула ноги в кроссовки и прижала куртку к груди. По брошенному на него украдкой взгляду, Шон понял, что она обдумывает, как от него сбежать.

— Не бойся меня, — сказал он. — Я друг Винсента.

Девочка замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Ты коп?..

— Нет. И давай потом об этом.

Когда они вышли в зал, там ничего не изменилось, только раненый на полу теперь лежал тихо.

— Уходим, — сказал Шон Ушастому.

Один за другим, прикрывая отход, парни вывалились на улицу, с наслаждением хватая губами свежий воздух. Едва сдерживая распирающую эйфорию, они плюхнулись в машину и, под визг покрышек, рванули с места, уже в голос улюлюкая и хохоча.

Стиснутая между Шоном и Барсуком, Кристен снова испуганно сжалась. Это друзья Винсента?..

— Охренеть, круто было, Мак! – улыбнулся Ушастый, оборачиваясь с переднего сидения. — Они вообще хоть поняли, кто к ним вломился?

— Должны, — обиделся Барсук, — если нас на улице уже и узнавать перестанут, считай, мы трупы.

— Теперь по-любому вспомнят, — сказал Шон.

— Ага! – Ушастый в избытке чувств ударил ладонью по спинке сидения. — Завтра о нас заговорят!

Паче чаяния Манхеттен не стоял в пробке, и до дома они добрались быстро. Въехали в гараж, после чего Ушастый привычно проверил холл перед лифтом на предмет лишних глаз.

В лифте Кристен мрачно молчала, смотрела себе под ноги, не поднимая глаз, видимо, боялась увидеть в зеркале свое отражение.

— Скоро приедет твой брат, — сказал Шон, когда они вошли в квартиру. — К этому времени тебе нужно привести себя в порядок. Болит что-нибудь?

Кристен мотнула головой.

— Тогда иди в ванную. Чистое полотенце и халат найдешь в шкафу на полке.

Когда девочка ушла, Шон закинул в стиральную машинку ее вещи. Пусть даже Кристен их уже не наденет, будет лучше, если Винсент увидит их, и увидит чистыми, без пятен грязи и крови.

Когда в ванной зашумела вода, Шон набрал его номер. Винсент ответил сразу же.

— Я ее нашел, все хорошо, — сказал Шон вместо приветствия.

— Слава Богу! — выдохнул Винсент. — Где она была?!

— У плохих парней. Но мы ее быстро у них забрали. Все, правда, хорошо.

Винсент несколько секунд молчал, вероятно, оценивая искренность его голоса.

— Спасибо, Шон. Я скоро буду… Навигатор говорит, через час сорок.

— Отлично.

Адреналин растворялся в крови, оставляя после себя светлую спокойную радость от удачно законченного дела, которое, к тому же, подарило несколько приятных моментов. Тяжелый армейский нож в худенькой детской ручке... Кривящиеся от боли и обиды искусанные губы... Неожиданная обжигающая ярость в покрасневших, наполненных слезами глазах... И удар, отозвавшийся дрожью в позвоночнике. Мучительная судорога смертельно раненого тела, настолько тесно прижатого к твоему, что, кажется, оно и есть твое. Красиво. И волнующе.

Зверски хотелось есть, и Шон отправился к холодильнику выяснить, имеется ли там что-нибудь, кроме пива. В морозилке нашлось несколько упаковок готовых обедов. Грустно. Хотелось чего-нибудь повкуснее. Опять что ли заказать еду из ресторана?

В ванной продолжала шуметь вода, и в звуке этом не было ничего неправильного или странного, разве что чуть-чуть: душ шумит немного по-разному, если кто-то двигается под ним или если вода просто падает на дно. Ну и еще, по босым ногам как будто слегка повеяло сквозняком.

Шон кинулся к двери в ванную и распахнул ее, вырывая замочек.

Комната была наполнена горячим паром, стремительно уплывающим в открытое окно. В промокшем насквозь банном халате, Кристен стояла одной ногой на подоконнике, держась за открытую оконную створку, другой ногой она все еще опиралась на бортик ванной. И смотрела на сияющий огнями город, на темную бездну внизу.

Шон кинулся к ней молча, рывком с порога, для надежности хватая не за халат, а за волосы.

Кристен не услышала его приближения, должно быть, из-за шума воды, а может быть, просто не ожидала, что к ней вдруг так вломятся. Она испугано вскрикнула и рухнула в ванну под струи горячего душа.

— Что ты делаешь, идиотка?! — заорал Шон, выключая воду и захлопывая окно так поспешно, будто через него в дом могли вторгнуться враги.

— Не трогай меня! — завопила Кристен, вскакивая и лупя его кулаками. — Не нужно было меня спасать! Я должна была умереть! Я хочу умереть! Отстань от меня! Уйди!

Шон от злости едва удержался, чтобы не ударить ее. Мокрая девчонка была скользкой, как угорь, и так остервенело выворачивалась, что, когда Шону все же удалось ее вытащить из ванной и спеленать полотенцем, как смирительной рубашкой, он тоже весь вымок.

— Вот же дура! — шипел он сквозь зубы, оттаскивая Кристен на диван в гостиной. — На твоем месте кто угодно уже задумался бы, что пора прекратить делать глупости! И порадовался бы, что легко отделался! А она — умирать собралась! Какого черта?!

— Ты ничего не понимаешь! Ничего не знаешь! Они все ненавидят меня! Я сама себя ненавижу! Что со мной делали, я все это заслужила, так мне и надо!

Кристен горестно разрыдалась. Слезы потоком потекли по ее щекам, Шон и представить не мог, что они вообще могут быть так обильны.

— Сиди смирно! – рявкнул он и отправился в ванную.

Разгром там был дичайший. Шон вспомнил, что видел такое лишь однажды, когда они с Шеймусом мыли у них в ванной принесенного Норой с улицы котенка.

Он достал еще один халат из шкафа и, вытряхнув девочку из мокрого, завернул в него, потом еще для надежности сверху в одеяло.

Выглядела Кристен ужасающе. Мокрая, растрепанная, истерически рыдающая. Синяки и царапины на опухшем лице стали еще заметнее.

— Сейчас приедет Винс, и что он увидит? – зло воскликнул Шон. — Я не знаю, что ты заслужила и почему! Но он-то точно такого не заслужил!

— Он тоже меня ненавидит! – сквозь судорожные всхлипывания выдохнула Кристен.

— За что?!

— Из-за меня умер Саймон!

Шон потрясенно воззрился на нее.

— Саймон? Это ваш охрененно крутой старший брат?

— Да!

— Когда это произошло и почему?

— Не важно! Тебе не нужно это знать! Это не твое дело! – продолжала рыдать Кристен, всхлипывая и задыхаясь, закрывая лицо трясущимися ладонями.

— Ну да, конечно... — Шон был слишком шокирован, чтобы продолжать ее расспрашивать. Что же такое случилось в их доме? Винсент писал: ты не поверишь. Может и так... Но как мелкая девчонка может быть виновата в смерти здорового мужика? На машине она его переехала, что ли?

— Наверное, не мое, — сказал он. — Но вряд ли это ты виновата. И вряд ли заслуживаешь того, чтобы умереть.

Понимая, что Кристен не справится с истерикой, даже если захочет, Шон нашел в аптечке транквилизаторы. На мгновение он задумался, какая доза подходит для тощей пятнадцатилетней девчонки, но потом мысленно махнул рукой и заставил ее выпить пару таблеток. Стакан с водой пришлось держать самому, так сильно у Кристен дрожали руки.

— Послушай меня, — сказал он, как мог проникновенно. — Я понимаю, тебе сейчас херово. Но нужно, чтобы ты взяла себя в руки и успокоилась. Что бы ни произошло с тобой, Винсу будет хуже, когда он тебя увидит. Понимаешь?

Кристен как будто кивнула.

Она зажмурилась и постаралась дышать размеренно и глубоко. Пока не очень получалось, при каждом вдохе дыхание перехватывало мучительной судорогой.

— Он ведь сразу поймет, да? – пробормотала она, поднимая на Шона несчастные глаза. — Что со мной делали…

— Поймет, он же не дурак. Но степень… м-м… — Шон на миг запнулся, подбирая слова, — нанесенного тебе ущерба может быть большей или меньшей, и ты можешь как-то дать понять, что она не запредельно велика. На самом деле, это действительно так, согласись.

Кристен подавленно молчала.

— Ты отомстила, – заметил Шон. — Очень круто отомстила и должна собой гордиться.

— Ой, д-да… — выдохнула Кристен, бледнея. Попытки справиться с рыданиями кончились тем, что у нее началась икота.

— Что?

— Я его… уб-била?

— Ты же не жалеешь об этом?

— Нет… Не з-знаю… В тот момент я очень х-хотела его уб-бить. Все время очень хот-тела.

— Ну, и отлично. Он это заслужил.

Шон принес еще стакан воды, и Кристен выпила его с жадностью. Потом набрала воздух в легкие и попыталась задержать дыхание, — не помогло. Икота стала только мучительнее.

— Что мне з-за это будет?

— Ничего. Об этом никто не знает, кроме нас с тобой. А мы никому не скажем, верно ведь? Никому.

Шон посмотрел на нее выразительно, и Кристен медленно кивнула.

— Даже В-винсу?

— Особенно Винсу. Иначе он меня убьет.

— Тебя?

Шон весело хмыкнул.

— Ну, не тебя же.

Кристен насупленно смотрела на него из одеяла. Всхлипывания становились все реже, и лицу ее почти вернулся нормальный цвет. Взгляд чуть затуманился, – это значит, таблетки начали действовать.

— Спасибо тебе за то, что вытащил меня оттуда… — прошептала Кристен, прислоняясь к спинке дивана. — Они хотели отдать меня какому-то Койоту. Который увез бы меня в подпольный притон. Говорили, – мы тебя выдрессируем, а потом отдадим ему послушной, на все готовой.

— Лучше не вспоминай об этом. Все кончилось. И ты…

— И я отомстила, — губы Кристен тронула улыбка. — Нормально так отомстила.

Шон улыбнулся ей в ответ.

— Неслабо.

— А они не будут мстить в ответ?

— Тебе больше ничего не угрожает.

— А тебе?

— И мне тоже.

Домофон затренькал веселой мелодией, и Кристен, которая уже начала уплывать в сон, встрепенулась.

Шон отправился открывать.

— Это Винс? – испуганно спросила девочка, когда он вернулся.

— Ага.

Кристен пригладила руками волосы и выпуталась из одеяла, поправляя халат. Тот доходил ей до пят и скрывал практически целиком, но лицо под него было не спрятать.

— Ужасно выгляжу, да?

Шон пожал плечами.

Он хотел сказать, что размазанной по асфальту под окном она выглядела бы хуже, но решил не напоминать.

К слову, Винсент тоже выглядел не очень. Бледный, измученный, с красными глазами, казалось, он уже тоже был на какой-то последней стадии, перед тем как либо убить кого-нибудь, либо выброситься в окошко. Он скользнул по Шону невидящим взглядом и прошел в гостиную. Кристен ждала его, сидя на диване с напряженно выпрямленной спиной.

Увидев ее, Винсент изменился в лице, несмотря на то, что изо всех сил старался держаться. Кристен вскочила, кинулась к нему и обняла, утыкаясь носом ему в плечо.

— Прости меня, прости, Винс, я не хотела… — проговорила она.

— Тихо-тихо, милая, все хорошо.

Винсент погладил ее по мокрым волосам, по спине, осторожно, как будто не верил, что она действительно здесь, что она жива, и он обнимает ее настоящую, а не какой-нибудь призрак.

— Что же теперь будет? Что будет с нами? Как мы будем?

Кристен подняла голову и посмотрела ему в глаза. Винсент через силу улыбнулся.

— Я что-нибудь придумаю.

— Правда?... Но Саймон… Саймон…

Кристен снова всхлипнула, но на рыдания у нее уже не было сил. Успокоительное глушило эмоции, сейчас ей хотелось только спать, и все, что пугало и мучило, становилось все более далеким и несущественным.

— Саймон сам принял это решение, – сказал Винсент. — Он взрослый и отвечает за свои поступки. Ты всего лишь сказала ему правду. Я тоже теперь ее знаю.

Кристен посмотрела на него испуганно.

— Ты еще нет?..

— Еще нет.

— Это хорошо… — девочка вздохнула. — И ты не ненавидишь меня? А мама и Селма?

— Мы все тебя любим, глупая. Больше всего на свете.

Шон смотрел на них еще пару мгновений, потом отправился к плите ставить чайник.

Кристен получила чай и сэндвич, половину которого вяло сжевала и с другой половиной в руке уснула.

Винсент отнес ее в спальню и уложил на кровать.

— До обеда она точно проспит, может быть, даже до вечера, — сказал Шон, когда тот вернулся в гостиную. — Это хорошо. Ей надо выспаться. И не смотри так… Синяки пройдут, все пройдет... Ее не успели сломать. Это важно. Она дралась, как тигренок, и она знает, что за нее отомстили.

Винсент со стоном опустился на диван.

— Она видела, как убивают людей?

— Как убивают подонков, которые ее мучили.

Винсент смотрел на него застывшим взглядом.

— Ну, что ты себе вообразил? — вздохнул Шон. — Резню, кровь и кишки во все стороны? Ничего такого не было. Обдолбанный парень полез на рожон, его нужно было остановить. И Кристен этого не видела. Только последствия.

— Все пройдет? — прошептал Винсент, откидываясь на диване и глядя в потолок. — Ничего не пройдет. Это останется с ней навсегда. Изменит ее...

— Может быть.

— Нужно, чтобы ты сказал, где это было. Чтобы копы взяли всех. Чтобы судили и пересажали всю эту сволочь.

— Нет.

— Нет?! — Винсент посмотрел на Шона, вскинув брови.

— Если там появятся копы, нас убьют. Меня и моих парней. И даже вступаться никто не станет. Можно ненавидеть кого-то люто, горло друг другу грызть, но нельзя сдавать копам. Это даже не закон. Это не знаю, что… Это как воздух. Основа всего. Так что давай, труби своим отбой, скажи, что Кристен нашлась. С ней все хорошо. И никаких показаний она давать не будет. И кстати, она была далеко от Нью Лот. Искать ее там все равно было бы бессмысленно.

Винсент смотрел на него мрачно.

— Скажи мне, где это место.

— Бля! Ты меня не понял?!

— Я понял. Никаких копов.

— А что тогда? Ты сам пойдешь и перестреляешь там всех? Скорее, пристрелят тебя!

— Меня?! О нет, — Винсент усмехнулся. — Со мной ничего не случится, я тебя уверяю!

Шон глубоко вздохнул, обращая взор к небесам за окном, словно прося их дать ему терпения.

— Не случится, потому что ты туда не пойдешь, — сказал он устало. — Мы взяли свою виру, Винс. С процентами. Я понимаю, Кристен твоя сестра и тебе хочется выжечь там все напалмом. И у нее моральная травма. И пережитое ей не забыть. Да, это все так. Но две жизни – это достаточно для мести. Я сказал бы, более чем достаточно. И даже в назидание на будущее.

— Две? Ты говорил – одну, — заметил Винсент.

— Одну или две — какая разница?!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

— Вообще разница есть. Так что там было на самом деле?

— Двое. Один случайно, потому что нарвался. Второй — намеренно, потому что он был там главным. Остальные получили моральную травму. Ах, нет, один еще травму носа. И вот скажи честно, Винсент, что бы принесло тебе больше удовлетворения? Тюрьма или смерть для тех, кто мучил твою сестру?

— Честно? Я хотел бы, чтобы все было по закону. Суд, тюрьма, смертная казнь. Потому что иначе — это никогда не кончится.

Видя скептическое выражение лица Шона, он поднял руку, будто защищаясь.

— Я понимаю, что так невозможно. И что, если бы не ты, я не увидел бы Кристен живой. Но ты просил сказать честно, как мне хотелось бы.

— Солнышко, у тебя двойные стандарты, — улыбнулся Шон.

— Да, так и есть. Я не соответствую собственной идеальной картине мира и не умею жертвовать тем, что мне дорого. У меня нет силы и воли поступать правильно. Я не сдал тебя, хотя должен был. Я не смог сидеть и ждать, пока полиция будет искать мою сестру, и мне было все равно, кто и какими методами будет ее спасать, лишь бы получилось. И да, я бы радовался, если бы смог выжечь напалмом это паучье гнездо. И чтобы подонки сгорели живьем все до единого в страшных муках. Это странно?

— Нет, не странно.

— Интересно, знаешь что? Именно с того момента, как я перестал поступать правильно, все вокруг стало рушиться. Будто дьявол обрадовался и теперь сует мне новые и новые вопросы. А как ты поступишь теперь? А что будешь делать сейчас? А если я извернусь вот эдак: что ты выберешь? Большее зло? Или еще более большее зло? — Винсент стиснул зубы и зажмурился так крепко, что искры полыхнули перед глазами. — И я уже не могу отличить большее от большего! Я не могу выбирать!

— Я не понимаю, — сказал Шон. — Что ты должен выбирать?

Винсент глубоко вздохнул и вымученно улыбнулся.

— Не хочу сейчас об этом, не могу… Ни думать, ни говорить. Сил нет, и хочется сдохнуть. Я все расскажу тебе завтра, хорошо?

Шон согласно кивнул.

— Тут у меня замороженное рагу с какой-то хренью… – он достал из холодильника упаковку и повертел в руках, читая описание. — С рисом. Ты будешь?

— Буду.

— Ничего лучше сейчас уже не добыть, четвертый час утра.

— И не надо.

— Зато есть пиво. Много пива. Пиво хорошее.

— Отлично.

Хватило полпорции рагу и банки пива, чтобы Винсента повело. Глаза закрывались сами собой, иногда ему даже казалось, что он уже спит, периодически выпадая из реальности.

— Когда я рядом с тобой, меня отпускает, — пробормотал он, опираясь щекой на согнутую в локте руку. — Кажется, что все не так страшно...

Шон заставил его подняться, обнял и поцеловал в висок.

— Все не так страшно. Иди спать. А завтра начнем отвечать на вопросы дьявола.

— Ответов нет, — пробормотал Винсент, позволяя ему отвести себя в спальню, и укладываясь рядом с Кристен. Девочка спала в той же позе, в какой он ее оставил, неподвижно, будто дух ее выпорхнул из тела и витал сейчас где-то далеко. Но дышала она глубоко и ровно.

Винсент наклонился над ней, коснулся ладонью прохладного лба.

— С ней все нормально?

— Нормально. Никогда не видел, как спят под транками?

— Она похожа на Белоснежку в летаргическом сне.

Шон с сомнением посмотрел на худенькое бледное личико спящей девочки. Отеки понемногу спадали, но тьма под глазами, казалось, стала только гуще, вокруг опухших синеватых губ и на скулах расплывались кровоподтеки, начинающие желтеть по краям. Сейчас в полумраке это было не очень заметно, но завтра при свете дня Кристен будет дивно хороша. Мечта некрофила, а не прекрасного принца.

— Это Белоснежка Тима Бертона, — сказал Шон.

Винсент посмотрел на него несчастным взглядом.

— Нельзя ее везти такой домой... Если мама увидит...

— Нельзя, — согласился Шон, — неделю, как минимум. А еще завтра нужно будет показать ее врачу. У меня есть хороший врач, который не будет задавать вопросы.

Винсент сразу вообразил себе флегматичного ирландского парня с сигаретой в зубах, одинаково бесстрастно вынимающего пули из разных частей тела бандитской братвы и делающего аборты их подружкам. Видимо, что-то такое отразилось у него на лице, потому что Шон добавил:

— Это пожилая милая еврейка.

— Ты когда-то спас ее от хулиганов?

— Нет. Она подруга матери Шеймуса, жила когда-то в соседней с ними квартире, и сама спасала хулиганов. Сейчас она заведует отделением хирургии в «Бронкс Лебанон».

Винсент уснул, кажется, в тот же миг, как голова его упала на подушку. А Шону спать совсем не хотелось. Нужно было заняться какой-то деятельностью, и он отправился вытирать лужи в ванной. При виде окна его передернуло, — что за извращение вообще делать в ванной окна? Когда он покупал эту квартиру, агент просто прыгал от восторга, рассказывая, как круто и романтично лежать в джакузи с девушкой, пить вино и смотреть на звездное небо и огни Манхеттена. Так как квартира и предназначалась для того, чтобы водить туда девушек, Шон с ним не спорил. Теперь смотреть в окно было как-то неспокойно. Жалюзи что ли его завесить?.. Шон подумал, что он, похоже, в этой истории тоже получил моральную травму.

Убрав в ванной, Шон вымыл посуду и развесил на сушилку вещи Кристен. После этого он расположился на диване с банкой пива и стал смотреть по телевизору какую-то старую комедию с Арни. Так и уснул, не раздеваясь.

А на рассвете позвонил Адвокат. Шон ждал этого звонка, но все равно, при виде номера на телефоне, его словно кипятком окатило. Без четверти семь... Чтобы пожелать доброго утра в такое время не звонят. Впрочем, если бы Адвокат не позвонил по телефону — было бы хуже. Это значило бы, что стоит ждать звонка в дверь.

— Мне тут «Короли» предъяву кидают, будто кто-то из наших вломился к ним на территорию и устроил резню среди местных ребятишек, — «Снежный Пес» старался говорить спокойно и даже флегматично, но Шон чувствовал, что тот едва сдерживает ярость. — Два трупа, один в больнице. Говорят, среди нападавших был ты. Что за херня, Мак?

В горле пересохло, и Шон поискал глазами банку пива. Не нашел.

— Это правда, — прохрипел он и кашлянул, возвращая голос. — Черт, не знал, что там может быть интерес у «Королей», иначе пошел бы поговорить с Серрано.

— Не совсем так. Как я понял, это не его мальчишки. У них своя банда… Как ее… «Муравьи». Но у них договоренность о лояльности. И они у «Королей» просят защиты. Как у старших братьев. Черт с ним, это не важно… Мне любопытно, какого хера ты туда полез? И почему ни полсловечка не сказал об этом мне?

— «Муравьи» похитили малолетку на улице. Девчонку из хорошей и очень влиятельной, поверь мне, семьи. За нее весь Бруклин к чертям собачьим перевернули бы копы и федералы. То, что ограничилось двумя трупами – это пусть «Муравьи» считают, что им повезло, и они получили полезный опыт, чтобы думать впредь, что делают.

— Пока не понял, в чем твой интерес.

— Это моя девчонка. Черт, не в том смысле, что — моя… Она сестра одного моего друга. И это…

— Теперь понял.

— Дослушай, Терри. Это личное дело. И «Псы» не обязаны вписываться.

— Ты сам-то понимаешь, что говоришь? Ты один из нас. Так же как и Ушастый, и Барсук с Хоботом. Ты нас вписал, брат, и вписал втемную.

— Переводи на меня. Я пойду к Серрано и сам отвечу.

Адвокат устало вздохнул.

— Ты такой крутой, Мак. Техасский, мать твою, рейнджер...

— Блин, Терри! Что мне сделать?! — воскликнул Шон в отчаянии.

— Тебе, гаденышу, надо помнить, что ты не волк-одиночка! — заорал Адвокат. — И включать голову хотя бы иногда! Ты подставляешь меня и парней под войну, которую нам не вытянуть!

Далее следовал список эпитетов, с которыми Шон где-то даже был согласен, и каждый из которых втаптывал его в грязь и безнадежность. Он слушал Адвоката через разливающийся в голове звон, чувствуя себя не то, чтобы уже мертвецом, но близко к тому.

— Чтобы мы за своих не вписались, такого не было и не будет! — закончил «Снежный Пес», переводя дыхание. — Я сам поговорю с Серрано, а ты не суйся! И за то, что я узнал обо всем от него, а не от тебя, будешь отвечать!

— Окей, спасибо, — проговорил Шон, кажется, в уже отключившийся телефон.

Он, наконец, нашел банку пива и выпил ее залпом, едва различая вкус.

В том, что Адвокат разрулит ситуацию, Шон не сомневался. Однако на сей раз тот действительно был зол и, в общем — за дело. Не поставить его в известность о налете на чужую территорию было проступком, заслуживающим наказания. Шон об этом знал. Но ничего не мог поделать. Времени на разговоры с Адвокатом у него не было, да и потом, он был почти уверен, что тот одобрения не дал бы. И тогда Шону пришлось бы ехать в «Сомбреро» одному, а один он бы не справился. А даже если бы и справился каким-то чудом, его добили бы свои. Потому что идти против прямого приказа гораздо хуже, чем в самоволку.

Каким изощренным способом Адвокат будет снимать с него шкуру, Шон не взялся бы даже гадать. Убивать его он не станет по множеству разных причин. А все остальное. наверняка сведется к тому же, что и всегда: придется отвечать на вопросы дьявола. Шон к этому привык. И это не страшно. Обычно он отвечает так, что дьявол остается доволен.

4.

Винсент вышел из спальни в начале десятого на запах кофе. Спал он странно, будто тоже «под транками», провалился в черную зловонную яму и не помнил, что ему снилось, но ощущения были какими-то гадкими, поэтому он предпочел больше не засыпать. Кристен, по-прежнему, крепко спала, но уже не выглядела неживой, она перевернулась на бок и завернулась в одеяло, ресницы ее дрожали, ей явно что-то снилось, и хотелось верить, что не кошмар. Осторожно, чтобы не разбудить, Винсент коснулся губами ее лба.

Шон развернул на кухне бурную деятельность. Стол был заставлен пакетами из службы доставки. На сковороде жарился бекон, и кофе пах просто умопомрачительно.

Винсент заглянул в пакет, нашел упаковку с маффинами и извлек один.

— Ты вообще спал? — спросил он, усаживаясь на край стола.

Шон как будто и не раздевался со вчерашнего вечера. Он был одет в ту же футболку и в те же джинсы. Винсент подумал, что он совершенно потрясающе смотрится со спины, и за его манипуляциями у плиты можно смотреть бесконечно. Если, конечно, силы воли хватит, — просто смотреть.

— Спал, — отозвался Шон. — Немного. Как-то не спалось.

Он обернулся к Винсенту.

— Кофе?

— Угу...

Винсент подошел и сделал глоток из его чашки, запивая маффин.

— М-м, вкусно!

— Яичницу будешь?

— Давай.

— Как там Белоснежка?

Винсент застонал и поперхнулся кофе.

— Ох, прекрати! — выдохнул он, откашлявшись. — Я боюсь твоих сказочных ассоциаций! И твоих фантазий на тему!

Шон весело фыркнул.

— Однотипных?

— Достаточно однотипных, чтобы быть пугающими до дрожи!

— Мне казалось, это интересно: ты называешь персонаж, я придумываю сказку. Ладно, согласен, все мои сказки одинаковые и фантазией не блещут.

Шон сделал грустное лицо.

— Еще скажи, что мои слова тебя задели, — удивился Винсент.

— Конечно. Еще как. Обидеть художника, знаешь, очень просто. И внушить ему комплексы, что он бездарен и повторяется. А, между прочим, нормальный маньяк должен повторяться. Это называется «почерк».

— Шон, все это не смешно.

Винсент смотрел на него в замешательстве, не вполне понимая, как реагировать. Слова Шона можно было счесть шуткой, но они не звучали, как шутка, и у него был странно одухотворенный взгляд, и движения казались какими-то дергаными.

— Все утро думал об этом, — Шон разбил в сковородку несколько яиц и уменьшил нагрев конфорки. — Хорошо, допустим, Белоснежка свое отыграла. И это была отличная игра, мне понравилось. Но есть более простая и просто-таки классическая история. О Красной Шапочке...

Он отвернулся от плиты и тоже глотнул кофе из чашки.

— Смотри, Красная Шапочка доверяет Волку. Она не считает его чудовищем, она даже и Волком-то его не считает. Она, может быть, вообще с ним давно знакома, это ее добрый, милый и обходительный сосед. А ночами она спит и не знает, что в полнолуние сосед становится меховым и клыкастым. Может быть, даже не полностью меховым, а как луп-гару. Тело человека, голова волка...

Винсент смотрел на него с ужасом, — смотрел в глаза, видя, как они темнеют, как разгораются азартом, как расширяется зрачок, почти перекрывая радужку. И ему показалось, что оттуда, из глубины, на него со злым любопытством смотрит не Шон, а кто-то другой, что-то другое, чужое и страшное, то, что знает так же хорошо, как и Винсент, эта сказка на самом деле не сказка.

— Казалось бы, все просто, — продолжал Шон развивать свою мысль. — Но интересно, кто такой в этой истории Охотник. И нужна ли ему волчья шкура и победа добра над злом. В его примитивном понимании, что такое хорошо и плохо? А может быть, он захочет присоединиться к пиршеству Волка и Красной Шапочки и съест бабушку с ними вместе? Потому что, не забываем, на дворе четырнадцатый век, зима, голод. А бабушка все равно уже стала похлебкой, так что, почему бы и нет, в конце концов... Что думаешь? Чью роль ты бы выбрал, Винсент? Охотник, Волк или Красная Шапочка?

— Перестань, — прошептал Винсент немеющими губами. — Пожалуйста, перестань.

Шон смотрел на него удивленно, не понимая, что его так потрясло.

— В эту сказку уже сыграли. Давно. Семнадцать лет назад. Красная Шапочка мертва. Охотник и Волк съели похлебку. Потому что ты прав: зима, холод, и бабушке уже все равно. Ты бы нашел общий язык с моей сестрой. С моей другой сестрой, — с Селмой. И выбора у меня нет. Я, как это ни парадоксально, в этой сказке должен быть Волком.

Чувствуя, как глаза наполняются слезами, Винсент шагнул к Шону и обнял так крепко, насколько хватило сил.

— Когда играешь так, как ты любишь, неизвестно, во что это может вылиться, — пробормотал он, пытаясь совладать с голосом. — Это тебе и нравится, правда? Непредсказуемость... Господи, ну как так получается, что в одном человеке сочетается самое хорошее и самое ужасное, что только может быть?!

Шон замер на миг, будто хотел что-то сказать, но передумал, и просто обнял его в ответ.

Яичница получилась суховатой, но они все равно ее съели, поделив пополам.

Шон ни о чем не спрашивал, но Винсент и так понимал, что он ждет от него объяснений. Все это время он думал, с чего начать и как рассказать всю эту жуткую и бредовую историю их семьи, чтобы она выглядела хоть сколько-то правдоподобно. В итоге Винсент начал с того, что поверить в такое все равно невозможно, но — ты хотел знать, поэтому слушай.

Шон слушал с таким интересом, и смотрел с таким счастливым изумлением, словно ребенок, воочию увидевший Санта Клауса и убедившийся, что чудеса в этом мире бывают. Он в это, в общем-то, верил, но верить и знать это ведь не одно и то же! Винсент даже почувствовал вдохновение и рассказ его, поначалу унылый, расцветился яркими красками и леденящими душу подробностями.

— Я как будто в кошмарном сне. Понимаю, что нужно что-то делать, как-то со всем этим разбираться, а я думаю только о том, чтобы проснуться, — закончил он.

Шон ничего не ответил, поглощенный собственными мыслями. Казалось, каждое мгновение в его голове происходят маленькие новые открытия, одно другого вдохновеннее и интересней.

— Я ведь чувствовал что-то такое! — наконец, проговорил он. — Видел в тебе! С самого начала, еще когда ты только появился у меня на катере! Только не мог понять, что именно. И в Кристен, кстати, это тоже есть. Нечто нечеловеческое!

— Ой, перестань, пожалуйста, нагнетать мистицизм, — поморщился Винсент.

Он боялся, что именно так все и будет. И теперь этот сияющий взгляд и эта неуместная радость здорово его раздражали.

— Как я могу не нагнетать? Ведь это значит, я не настолько болен на голову, как некоторые думают! Ведь это меняет все! Черт! Если они, в самом деле, есть. Духи... Существа из каких-то других миров... Да мало ли кто еще!

— Инопланетяне, — вздохнул Винсент.

— Может, и они тоже.

— Не хочу тебя огорчать, но я думаю, это именно что мистификация. Я не понимаю, как это сделано и для чего. Но все может быть объяснено рационально, если думать именно в эту сторону и не вестись на мистическую лабуду. Но к тебе это не по адресу, конечно...

— Ты же видел монстра, — удивился Шон.

— Видел... Но чем больше проходит времени, тем сильнее я сомневаюсь. Это могла быть какая-то инсценировка. Или наркотики. Хотя я ничего не ел и не пил перед этим... Черт, Шон, я не знаю! Но рациональное объяснение должно быть!

Шон молчал какое-то время, напряженно жуя маффин.

— Я хочу увидеть твоего отца. Это можно как-то устроить?

— Можно... Но если я вернусь домой, мне придется пройти гребаный ритуал. Селма меня заставит. Будет давить на жалость, на совесть, пока я не сдамся.

— Если ты считаешь его мистификацией, то чего боишься?
— Боюсь того, чего не понимаю. Эта история тянется бог знает сколько лет. Не знаю, как насчет более древних времен, все может быть выдумкой. Но мой дед и мой отец совершенно определенно проходили ритуал и становились убийцами. Против воли. Почему? Селма видела монстра внутри них, — почему?

— Может быть, потому что он там есть? Не понимаю, почему тебе так трудно в это поверить? Потрясающая упертость, ты не веришь даже собственным глазам, потому что привык считать, что чего-то «не бывает»! Девочка-тьма дарит мне драгоценные камни, каждый раз утром я нахожу один у себя в руке. Откуда они берутся?

— Этому тоже может быть рациональное объяснение.

— Какое?

— Ты находишь эти камни заранее, перед тем, как везти кого-то в джунгли. Может быть, в местной лавке покупаешь, не знаю... И вычеркиваешь сей факт из памяти, потому что помнить об этом тебе не надо. Потому что у тебя есть история в голове, которую ты играешь. Потому что так тебе интереснее.

— У меня нет провалов памяти. Дней, часов, минут, в которые я не помнил бы, что делал.

— Естественно. Ты их не хочешь видеть. Тебя устраивает все, как есть. Ты и твоя больная голова существуете в абсолютном консенсусе!

— Ну, отлично! И, по-твоему, я должен убедить себя этот консенсус разорвать и придумать себе несуществующие провалы памяти?!

— Ты спросил, какое может быть рациональное объяснение. Я привел пример, только и всего!

В кухню, покачиваясь, вошла Кристен. Она двигалась, как сомнамбула и даже, кажется, не могла по-настоящему открыть глаза.

— Очень хочется спать, но есть тоже хочется. У вас тут вкусно пахнет... А еще вы так орете!

Винсент поднялся ей навстречу.

— Извини, что разбудили. Что ты будешь? Яичница, бекон, тосты?

— Все буду.

— Как ты себя чувствуешь?

— Никак. В голове туман. Вспоминаю о чем-нибудь ужасном и — никаких эмоций. Такой кайф...

Винсент усадил ее за стол.

— Начинай с тостов. Кофе сейчас налью... Двух яиц хватит? — обернулся он от плиты.

— Наверное.

— Кристен, ты знаешь про монстра? — спросил ее Шон.

Кристен, которая устроила голову на локте и, похоже, собиралась продолжить спать за столом, с усилием открыла глаза. Посмотрела на него удивленно.

— Знаю, конечно.

— Откуда?

Девочка фыркнула.

— Нужно быть глухим, слепым и безмозглым, чтобы ничего не видеть и не знать, — она подняла глаза к потолку. — Прости мама, прости Винсент. Но это так.

Винсент посмотрел на нее с укором, но Кристен в это время укладывала на хлеб кусочки ветчины, поэтому все пропустила.

— Мне никогда ничего не рассказывали, — сказал Винсент.

— Мне тоже, — ответила Кристен. — Ко мне всегда относились так, будто я какое-то домашнее животное или вообще пустое место. Стоит попасться кому-то на пути, только и слышишь: иди в свою комнату, займись чем-нибудь полезным, ты сделала все домашние задания? Ладно, это не важно... Когда тебя не воспринимают всерьез и уверены, что твой интеллект не выше, чем у насекомого, это даже удобно. Отец и Селма всегда вели себя странно и даже не пытались это скрывать. Как два заговорщика, постоянно запирались в отцовском кабинете, причем с такими лицами, что сразу становилось понятно, они там что-то замышляют. Под дверью подслушать, о чем они говорят, было невозможно, а вот под окном — запросто. Особенно летом.

— И что ты узнала?

— Много интересного. Такого, что порой волосы шевелились на голове и приходилось пальцы кусать, чтобы не завизжать и не убежать, куда глаза глядят, только бы подальше. Жить в фильме ужасов это так себе удовольствие.

— Твоя жизнь не была бы похожа на фильм ужасов, если бы ты не лезла, куда не просят, — проворчал Винсент, ставя перед ней чашку кофе.

— Согласна, — грустно кивнула Кристен, делая глоток. — Или хотя бы помалкивала, когда не спрашивают. Тогда Саймон остался бы жив, и все шло бы по плану.

Они посмотрели друг на друга, и Винсент отвел взгляд, испугавшись серьезных, больных глаз сестры. Это она так выросла за одну ночь? Или давно уже, только он не замечал?

— Ты видела его когда-нибудь? Ледяного великана внутри отца? — спросил он, садясь с ней рядом.

— Нет. Только Селма его видела.

— Почему же ты поверила во все это?

— Если бы они мне рассказывали страшные сказки, может быть, и не поверила бы. Но они обсуждали все между собой. На полном серьезе. Иногда папа плакал. Селма утешала его... Они о многом говорили. О том, что Саймон не знает, что ему предстоит, думает, наивный глупец, что какую-то светлую силу в себя примет, а на самом деле такой кошмар. О том, что наивными глупцами были все, пока не проходили ритуал, потому что правду никто заранее не рассказывает, во избежание проблем. О том, как это ужасно, когда понимаешь, что с тобой произошло. И поделать уже ничего не можешь. Потому что, хотя и кажется, что ты — это все еще ты, но, на самом деле, ты марионетка того, кто сидит у тебя внутри. И будешь делать то, что он захочет. По сути, семья просто приносит тебя в жертву. Ради общего блага.

Винсент подавленно молчал.

— Я сделала вид, что интересуюсь историей семьи, — продолжала Кристе., — Хотя, почему сделала вид, мне и правда было интересно. Я смотрела семейные альбомы. Видела фотографии... Чтобы сопоставить факты, не нужно быть семи пядей во лбу. С тех времен, когда появилась семейная хроника, ни один мужчина в нашей семье не умирал насильственной смертью. Даже во время войн, ни в Первую мировую, ни во Вторую никто не погиб. Хотя многие воевали. Никто не болел. Никто не попадал под машину. Ни одного несчастного случая. Когда составляешь сводную таблицу, становится по-настоящему жутковато. При этом девчонки и болели и умирали, как и положено.

— Почему ты не рассказала мне обо всем?

— Как это ты себе представляешь? Знаешь, Винс, в папе живет монстр?.. Ну, а потом — зачем? Тебя это все никак не касалось. Ты мог вообще всю жизнь об этом не узнать. Жил бы себе счастливо, делал все, что хотел. Расплачиваться за всех должен был Саймон, а потом Эван. После этого, старший сын Эвана. Из-за меня все пошло наперекосяк.

— Может быть, ты знаешь, как это прекратить?

— Я об этом думала... — Кристен вздохнула. — Никак невозможно это прекратить. Это семейное проклятие и ничего не поделаешь. Но ты не бойся. Я буду с тобой. Как Селма была с папой. Всегда буду рядом. И он, — она посмотрела на Шона, — тоже будет. Ему плевать, если ты станешь убийцей. Мне тоже. Вместе мы справимся. Только тебе придется жениться и нарожать детей, монстру нужен наследник.

Шон закрыл лицо ладонью, чтобы скрыть душивший его смех.

Винсент резко поднялся.

— Да вы рехнулись! — воскликнул он. — Что значит — наплевать? Мне не плевать! Я этого не хочу!

— А что? — вяло удивилась Кристен. — Выбора все равно нет.

— Подождите, — сказал Шон. — А что, за Винсом не Эван разве будет наследником?
Кристен задумалась.

— Может и Эван...

— Ну вот, по крайней мере, от женитьбы и детей мы избавились.

Винсент сурово смотрел в его смеющиеся глаза.

— Все это совсем не повод для веселья.

— Не повод, ты прав. И я тоже не хочу, чтобы в тебе сидел какой-то монстр.

— И что мы будем делать?

— Не имею представления, — Шон отправился к плите и налил себе еще кофе. — Никаких идей вообще. Нам нужно найти людей, которые во всем этом разбираются. Если мир духов существует, — давай все-таки предположим на мгновение, что так оно и есть, — не может быть, чтобы только мы об этом знали. Нужно поговорить с Шеймусом.

— А при чем тут Шеймус?

— Он умеет находить людей даже самых редких специальностей.

— Почему он станет это делать, вместо того, чтобы вызвать «неотложку»?

— Попробуем его убедить.

5.

После завтрака и кофе Кристен заявила, что больше не хочет спать и готова к полезной деятельности. Вместо этого ее повезли к врачу. Одежда в сушилке успела высохнуть и выглядела вполне прилично, темные очки и капюшон толстовки отчасти скрыли лицо. Если не приглядываться, Кристен выглядела обычным подростком. В особенности для Бронкса.

За пару часов перед приездом в больницу Шон позвонил своей старой знакомой и вкратце обрисовал ситуацию. Поэтому их уже ждали и вопросов не задавали.

Заведующая отделением хирургии больницы, расположенной в не самом благополучном районе города, была специалистом широкого профиля. Она не стала привлекать посторонних, сама провела гинекологический осмотр и взяла анализы. Кристен опасалась расспросов и сочувствия, но ничего такого не было. Врач задавала обычные вопросы и проводила стандартные в подобной ситуации малоприятные манипуляции. Вердикт был таков: повреждения незначительны и вмешательства не требуют. Результаты анализов будут готовы к вечеру. И если Шон позвонит, ему их озвучат и при необходимости выдадут рецепты на лекарства. А пока, все что нужно девочке, это антибиотики, покой и приятные эмоции. И мазь с гепарином на синяки.

— Как вообще дела, Ракель? — спросил Шон, пока Кристен за ширмой одевалась.

— Хреново. Федералы замучили проверками. Копают под Фуэнтеса, и нам всем перепадает.

— Есть за что?

Старушка хмыкнула.

— Еще бы. Видел новый корпус больницы?

— Ага.

— Как его строили, и сколько миллионов утекло в карманы Фуэнтеса и Луккезе, даже представить не берусь.

— Ясно...

— Это же Бронкс, милый. Здесь ничего не меняется.

Ракель посмотрела на него, потом на Винсента, стоявшего с безучастным видом.

— Давно не было видно ни тебя, ни Шеймуса. Нору встречала недавно, но и она мало что знает о вас.

— У нас все хорошо.

Ракель с сомнением покачала головой.

— Правда, хорошо, — улыбнулся Шон.

Старушка вздохнула.

— Не зарывайтесь, мальчики, будьте всегда осторожными. Очень осторожными. Если хапать и ртом и жопой, видите, во что это может вылиться? — она скрестила пальцы, изобразив решетку тюремной камеры. — Не дай Бог...

Из-за ширмы появилась Кристен.

— Все, идите, — махнула им рукой Ракель. — Сейчас оформлю бумажки и отправлю на анализы.

Перед тем, как они ушли, она выдала Кристен тюбик с мазью, содержащей гепарин, и рассказала, как ею пользоваться.

— Это не панацея, но станет немного полегче.

— Спасибо, — улыбнулась Кристен.

— Храни тебя Господь, милая, — улыбнулась в ответ Ракель и обернулась к Шону. — Надеюсь, Макшейн, ты разделался с негодяями?

— Конечно, разделался, — отозвался Шон.

Кристен очень хотелось сказать, что она тоже приняла участие в «разделке», но, бросив взгляд на Шона, она увидела в его глазах свою смерть и сдержалась.

— Луккезе... Это ведь одна из «пяти семей»? — задумчиво проговорил Винсент, когда они спускались в лифте. — Не иначе, хорошо приложились к бюджету, раз пошли проверки.
— И ртом и жопой, — хмыкнула Кристен.

Винсент поморщился.

— Смотри не ляпни чего-нибудь такого при маме или Селме.

— Ой, можно подумать, Селма таких слов не знает.

— Знает, но это не значит, что она будет их произносить.

— А слово «говнюк» считается бранным, Винсент? — язвительно спросила Кристен, закусив губу и глядя на него с любопытством.

Винсент тяжко вздохнул.

— Тебе стоило бы меньше подслушивать, Кристен. Это не благородно. И унизительно, прежде всего, для самого подслушивающего.

— И не подобает девочке из хорошей семьи, — добавила Кристен. — Очень смешно.

— Что именно так тебя веселит?

— Твое неуместное высокомерие, прежде всего!

На этом месте им пришлось прекратить дискуссию, потому что они приехали.

Принципиально игнорируя друг друга, Винсент и Кристен вышли из клиники и отправились к машине.

— Осмелюсь предложить высокородным господам поездку в магазин за покупками нарядов для благородной леди, — сказал Шон, усаживаясь на водительское сидение. Он посмотрел на Винсента, потом обернулся к Кристен. — Ибо есть опасения, что без смены белья благородная леди может впасть в меланхолию.

— И трудно будет ее за это осудить, — согласилась Кристен.

— Настоятельно рекомендую секонд-хенд. Знаю один неплохой на 182-ой. Это недалеко отсюда.

— Почему секонд-хенд? — удивилась Кристен.

— Потому что у благородной леди вид немного непрезентабельный. И в дорогих бутиках, к коим благородная леди, безусловно, привыкла, это привлечет к ней ненужное внимание.

— Как? — Кристен сделала круглые глаза. — Неужели высокое происхождение благородной леди может вызвать у кого-то сомнения?!

— Боюсь, что некоторые сомнения могут возникнуть.

— Ужасно. Но я не хочу надевать вещи, которые кто-то уже носил!

— Тяжело с вами, благородная леди. Ладно... Супермаркет с китайскими шмотками подойдет?

— Да ты издеваешься?!

— Нисколько. Как же благородная леди собиралась жить в Ист Нью-Йорк, куда отправилась столь лихо и безрассудно?

— Да, кстати, — Винсент обернулся к Кристен. — Так и не спросил, какого черта тебя туда понесло?

— Я познакомилась в автобусе с девушкой, — вздохнула Кристен. — Она рассказала мне, где лучше всего поселиться на первое время, чтобы не спрашивали документы и возрастом не интересовались. И где работу можно найти неофициально. Она назвала несколько мест, но я запомнила только одно.

— Кем же ты собиралась работать?

— Ну, официанткой, например. Для начала.

— Господи, какая идиотка… — простонал Винсент, откидываясь на спинку сидения.

— Сам ты идиот, — буркнула сзади Кристен.

— Куда вас везти, высокородные господа? – спросил Шон, заводя машину и выруливая с больничной парковки.

— К китайцам, – мрачно сказал Винсент. — Надеюсь, там принимают карты? У меня нет наличных.

— Не извольте беспокоиться. Даже если не принимают, у вашего покорного слуги наличные имеются.

Винсент посмотрел на него и улыбнулся краешком губ.

— Всецело полагаюсь на вас, друг мой.

Супермаркет занимал огромную площадь первого этажа торгового центра. Здесь было все: и одежда, и обувь, и все возможные товары, которые могли бы пригодиться в хозяйстве. Требовались опыт и сноровка, чтобы найти там что-то. Зато никто из немногочисленных в это время покупателей не обращал на них внимания. Разве что, девушка на кассе кинула настороженный взгляд на старательно скрытое капюшоном лицо Кристен и поспешила рассчитать их быстрее. Для успокоения ее совести Винсент расплатился картой, как добропорядочный гражданин.

— Нужно было мне остаться в машине, — пробормотала Кристен, забираясь на заднее сидение. — Все думают, что я бездомная наркоманка, и если я вот это все надену, что вы купили, ничем не буду отличаться от обитателя гетто.

— Все это на пару дней. Скоро мы вернемся домой, — сказал ей Винсент.

— Я не хочу домой, — тихо сказала Кристен.

Винсент ничего ей не ответил.

Рабочий день близился к концу, но Шеймус все еще находился в офисе, посему на местах был и штат сотрудников компании в полном составе, преувеличенно изображающих бурную деятельность. Оставив Винсента и Кристен в кафе на первом этаже бизнес-центра, Шон поднялся в офис один. Он не сомневался, что Шеймус уже знает все подробности его и Кристен приключений и даже, скорее всего, в большем объеме, чем сам Шон. Иногда ему казалось, что Шеймус знает вообще обо всем, что происходит в городе, и имеет гораздо больше источников информации, нежели те, о которых Шон осведомлен.

Шеймус пребывал в приподнятом расположении духа, значит, можно было выдохнуть, все так или иначе улажено.

— Круто повеселился прошлой ночью, — сказал он, отрывая взгляд от компьютера. — Вот умеешь ты, Макшейн. Внезапно — херак, и какое-нибудь мочилово. И чтобы офигели все.

— Все хорошо? — Шон уселся в кресло напротив, с наслаждением откидываясь на мягкую спинку.

— Да зашибись. Терри все устроил в лучшем виде, ты теперь какой-то невъебенно крутой герой, овеянный легендами. Последний пэдди, достойный наших предков с Пяти Углов. Не тем занимается наш друг Адвокат. Из него вышел бы прекрасный пиарщик. Не устаю восхищаться. О «Снежных Псах» снова заговорили, слава ирландских банд жива. Я слышал, что в итоге мальчишки, которых ты отымел, огребли и от «Королей». Вот правда: даже хочется сделать для Терри что-нибудь хорошее.

— Надеюсь, ты еще не предложил ему свои услуги? Он с нас и так взыщет, поверь мне.

Шеймус рассмеялся.

— Я верю! Терренс Брэди — чертов гений!

— Я ему теперь должен. И он будет думать, как это использовать для своей выгоды.

— Например?

— Ну, например, заставит взять вину за кого-то, кто не хочет в тюрьму и готов заплатить за это. Или что-нибудь еще в этом же духе. Я не знаю, что он придумает, но что-то будет непременно.

— И ты не сможешь отказаться?

— Не смогу. И он будет рассчитывать, что вмешаешься ты, будешь пытаться меня отмазать и предложишь ему что-то, что покроет мой долг.

— Я понимаю, о чем ты, — Шеймус усмехнулся. — Брэди спит и видит, как получить долю в бизнесе. Скорее всего, именно это и будет его условием. Либо какая-то подстава для тебя, либо его жопа в соседнем кресле в этом офисе. Но хер ему. Я не лезу в его сферу влияния, он не лезет в мою. Все довольны и счастливы. Если он захочет что-то изменить, я знаю, чем ему ответить. — Шеймус молчал несколько мгновений, потом добавил задумчиво. — Но вообще, то, что ты творишь, это полный пиздец, Мак.

— Ты просто завидуешь, — улыбнулся Шон.

— Еще как. Стоило мне один раз пойти на дело, и я на него не дошел, получил пулю в голову. А тебе все сходит с рук.

— Каждому свое.

— Тут ты прав.

— И к слову, мне нужна твоя помощь.

— Тебе? Или нашим новым друзьям, которые ждут под дверью?

— Внизу в кафе.

— Ммм, — Шеймус погасил монитор, и, отвернувшись от компьютера, посмотрел на Шона с преувеличенным удивлением. — Что-то не решается мордобоем? Надо же.

— Как ни странно.

— Я тебя слушаю.

— Они сами тебе расскажут. Мне ты не поверишь.

— Вот как? Становится все любопытнее.

Шон набрал номер Ушастого, дежурившего у входа на этаж, и попросил его сходить вниз за Винсентом и Кристен.

Какое-то время они молчали. Шеймус отправился к бару и плеснул виски на дно стакана, кинул туда же несколько кубиков льда из холодильника. Жестом предложил и Шону, но тот отказался. Глядя на старого друга, Шон думал о том, что не так давно сказал ему Винсент: Шеймус повернут на том, чтобы все контролировать. Это было правдой, Шеймус терпеть не мог темных зон вокруг себя. И никогда ни на кого не полагался всецело. Так было всегда, даже в детстве. А уж сейчас... Ты сам доверял бы такому, как ты, Макшейн? И твоим друзьям, появившимся из ниоткуда? Так стоит ли озвучивать очевидное?

— Ты ведь проверил Винсента, верно? Знаешь, кто он? — спросил Шон.

Шеймус сделал глоток виски, обдумывая, как лучше ответить.

— Я не собирался поднимать эту тему.

— Ты мог бы спросить у меня.

— Ты мог бы не дожидаться вопросов, — Шеймус упал в кресло и шумно выдохнул. — А если честно, мне нужна была информация из независимого источника.

— Ну и... Ты ею удовлетворен?

— Как тебе сказать... С одной стороны, я в полном ахуе, с другой, пока у меня нет причин что-то предпринимать. А как говориться, не знаешь, что делать, ничего не делай.

Шон усмехнулся.

— Раньше ты не был поклонником буддийских догматов. Хочешь победить, бей первым. Так что спасибо, что я еще не на дне Гудзона.

— Пожалуйста! — Шеймус повернулся к нему, зло сверкнув глазами. — Кто угодно может отправиться на дно Гудзона. Но ты не кто угодно. И я останусь на твоей стороне, даже если будет риск, что это кончится плачевно. Так же, как и ты останешься на моей. Мы трое против всего мира, как и раньше. Все остальное — ветер приносит и уносит!

— Ты в это веришь, Шеймус?

— Да. Иначе ничего не имеет смысла.

Они успели встретиться взглядами, и в тот момент в дверь сунулась голова Ушастого.

— Приглашать?

Шеймус устало махнул рукой.

— Зови.

Винсент выглядел смущенным, Кристен суровой и угрюмой.

Шеймус смотрел на них с любопытством, отмечая, что со времен их первой встречи высокомерный денди как-то поутратил великосветский снобизм, безупречную осанку и взгляд свысока. Он казался измученным и даже как будто осунувшимся. Что ж, это не удивительно, — когда в твою размеренную и благополучную жизнь врывается неведомое зло с изнанки мира, существование которой прежде ты мог себе позволить игнорировать, это заставляет на многое взглянуть иначе. И, может быть, даже что-то переосмыслить.

Шеймус знал теперь значительно больше, но он так и не смог понять главного, что могло объединить столь разных, казалось бы, людей как Винсент Хельстад и Шон Макшейн. Ничто в биографии Винсента не указывало на возможность такого союза. И тут имелось два варианта: либо Шон знал его с какой-то другой стороны, знал что-то, что не было известно больше никому. Либо осуществлялся какой-то хитроумный план агента Дэмпси. Либо имело место и то и другое одновременно, и непонятно что превалировало... А может быть, — что тоже вероятно! — Шеймус усложнял что-то очень простое, забывая в очередной раз, что люди примитивные животные и движут ими простые инстинкты. В конце концов, происшествие с Кристен вообще не вписывалось ни в какую схему. Синяки и ссадины на лице девочки, кстати, выглядели ужасно, не нужно было обладать развитым воображением, чтобы понять, насколько сильно ей досталось. Макшейн чертов отморозок, но он прав, такое не должно было остаться безнаказанным.

А теперь — им нужна его помощь. И это очень интересно. Это может что-то прояснить.

— Приветствую, — Шеймус пожал протянутую Винсентом руку и повернулся к его сестре, растягивая губы в улыбке.

— Я так понимаю, это и есть Кристен? — он посмотрел на нее, потом на Винсента. — Вы похожи.

— Добрый вечер, — Кристен вскинула голову, глядя с вызовом и, на всякий случай, демонстрируя, что ни в чьей жалости она не нуждается и в выражении сочувствия тоже.

— Устраивайтесь, кому где удобно, — Шеймус опустился в кресло. — И рассказывайте. Макшейн уже убедил меня, что это важно, я весь внимание.

Винсент и Кристен переглянулись.

— Лучше ты, — вздохнул Винсент.

Кристен высокомерно пожала плечами. Она и сама считала себя наиболее компетентной в вопросе. Подслушивать нехорошо? Ну-ну...

В итоге, они рассказывали эту историю втроем. Начала Кристен, Винсент не смог удержаться и вставлял свои ремарки, которые, как ему казалось, привносили рациональное зерно в совершенно бредовое повествование. Шон порывался с ним спорить, делая выводы, исходя из рациональности в своем ее понимании.

Шеймус слушал их, пытаясь поддерживать маску невозмутимости на лице, но, вероятно, не слишком хорошо ему это удавалось: у рассказчиков складывалось впечатление, что он не верит ни единому их слову, из-за чего они старались казаться еще более убедительными, найти по-настоящему правильные слова, а в промежутках спорили, ругались, впадали в скорбь и отчаяние, потому что понимали, что бесполезно, и во все это невозможно поверить просто потому, что невозможно.

— Я продолжаю считать, что все подстроено, — не преминул заметить Винсент, когда в очередной раз воцарилось тягостное молчание. — Но я не могу понять, как и главное, зачем. Я надеялся, что может быть, что-то придет тебе в голову.

Шеймус покачал головой.

— Не знаю, что сказать. История настолько... странная, что я даже готов в нее поверить.
Винсент посмотрел на него с изумлением.

— На самом деле, нет, — успокоил его Шеймус. — Но если допустить, что рассказанное вами происходило именно так, вы правы в том, что нам нужен специалист. Кто-то, кто хорошо разбирается в скандинавской мифологии. Подозреваю, что корни сих удивительных событий все же где-то там. На севере Норвегии в позапрошлом веке.

— И где нам найти такого специалиста?

— Я найду.

Винсент подождал подробностей, но их не последовало. Ладно...

— Сколько времени это может занять?

— Как повезет.

— Я не могу ждать слишком долго! Селма сегодня звонила уже два раза. Синяки Кристен неплохая отмазка, но ненадолго.

Шеймус какое-то время смотрел на него задумчиво.

— А что вы, собственно, суетитесь? Что изменят день, два, три?.. Продлят страдания твоего отца? Ничего, пострадает.

Винсент не нашелся, что ответить на это.

— Вас вынуждают принимать решение в спешке, не раздумывая. Из-за этого вы делаете глупости. Одну за другой.

Возразить было нечего. Винсент грустно улыбнулся.

— Ладно. Но следующий звонок Селмы переадресую тебе.

— Мне уже кажется, что она и есть главное зло. И не нужно мне такого счастья. Ты большой мальчик, Винсент, сам разбирайся со своей сестрой.

После того, как они ушли, несколько минут Шеймус смотрел в потолок застывшим взглядом, пытаясь прийти в себя и уложить в голове полученную информацию. Не получалось. Мозг вскипал. И становилось как-то жутковато.

Он надеялся, этот разговор что-то для него прояснит. Черта с два. Стало только хуже.

Шеймус набрал номер на телефоне и крутанулся в кресле, закидывая ноги на стол.

— Мне нужна более полная информация о семье Хельстад. Досье на главу семьи и его остальных детей, помимо Винсента. И, — по возможности, — все, что можно найти на их предков. Фамилия известная, информации много... Попробуй порыться поглубже. Обращай особое внимание на странности, если они будут... Какие? Любые. Чем страннее, тем лучше... Не срочно. Два-три дня. А еще мне нужен специалист по скандинавской мифологии и эзотерике... Как бы это сформулировать: осведомленный в магической составляющей вопроса. Лучше практикующий что-то такое... Да, типа как викканцы или сатанисты, только почитающий Одина и всего, что с ним связано. И человек должен быть адекватным при этом... — услышав ответ, Шеймус рассмеялся. — Ну, ты же любишь сложные задачи... Вот это — срочно. К утру.

Отключившись, Шеймус подумал, что, как и все, идет туда, куда его направляют. Винсент, вроде бы, сопротивляется, но, на самом деле, тоже следует заданным путем. Потому что искать специалиста по магии и эзотерике это значит в глубине души сдаться и признать невероятное.

6.

Чтобы не заморачиваться этим дома, поужинали в кафе, практически в полном молчании. Обсуждать больше было нечего: все уже сказано по кругу несколько раз, яснее ничего не стало, новых идей не появилось. Винсент чувствовал усталость и опустошенность и думал о том, что уже, пожалуй, готов сделать все, что скажет Селма. И будь, что будет. Чего суетиться?.. Да, в самом деле, все равно они не придумают ничего. Если монстр есть, придется с ним жить, потому что иначе перемрет куча народа, в том числе те, на кого Винсенту не наплевать. Если монстра нет, ничего не произойдет. Так расслабься и иди уже на свою голгофу.

В гнетущем молчании они доехали до дома.

Кристен ближе к ночи становилась все более сумрачной, она устроилась на диване и отключилась от внешнего мира, глядя в айфон. Дождавшись, когда Винсент ушел в душ, она бросила бессмысленно листать «Тумблер» и подняла взгляд на Шона, в тот момент размышлявшего у открытого холодильника, стоит ли начинать вечер с пива или лучше сразу с чего-то покрепче.

— Можно мне таблетку? Как вчера, чтобы уснуть и ни о чем не думать.

— Можно, если нужно.

Шон захлопнул холодильник и отправился к бару, — пожалуй, стоит начать с вискаря. Жаль, что девчонке нельзя. Если бы не Винсент, старательно изображающий старшего брата, он бы налил и ей.

Кристен стискивала побелевшими пальцами айфон, глядя на погасший экран.

— Нужно. Я все время думаю... Обо всем, что было в эти ужасные два дня. Как только закрываю глаза, все бесконечно повторяется. В подробностях. Мне было так страшно, как никогда в жизни... Вроде все кончилось. Но этот страх не уходит... Иногда мне кажется, что я сплю, и когда проснусь, то снова окажусь там. И что никогда-никогда не вырвусь, — она зажмурилась и с трудом перевела дух. — А еще я боюсь, что ночью за мной придет тот парень, которого я убила. И утащит в ад. Как в фильме «Привидение».

Шон несколько мгновений молчал, потом кивнул.

— Ладно. Пей таблетку. Но имей в виду, подсаживаться на колеса не лучший выход.

— Что мне с этим делать?

Кристен подняла на него глаза, полные слез.

— Время пройдет, станет легче. Воспоминания затрутся, утратят яркость.

И, возможно, тебе захочется что-то обновить…

— Да... Должно быть так, — Кристен кивнула и слезы покатились из глаз, она стерла их ладонью, шмыгнула носом. — Ты ведь убивал людей? Как это было? Помнишь... первого?

— Насчет первого не уверен, — Шон налил себе виски и, сделав глоток, сел на диван рядом с ней. — Это была уличная драка, после которой осталось несколько трупов. Я не знаю, на чьей они совести. Может, кто-то на моей. Но в этом не было ничего личного. По-настоящему, первый убитый был на войне. И это запомнилось надолго.

— Их было много? Ты помнишь всех?

— Пей таблетку и иди спать, Кристен. Зачем тебе все это?

— Потому что я теперь, как ты.

Шон фыркнул.

— Вот дурочка.

Кристен вымученно улыбнулась.

— Они не приходили к тебе ночами? Не стояли рядом с кроватью? Не пытались... прикоснуться? Никто из них?

— Нет, — Шон очень надеялся, что голос его звучит ровно. — Все, что тебе кажется, ты видишь, это только в твоей голове.

Кристен выпила таблетку и свернулась калачиком на диване.

— Я пока тут, ладно? Одной страшно...

Какое-то время она лежала молча, о чем-то размышляя.

— Шон?

— М-м?

— То, что на войне — не считается.

— Почему?

— Это не личное. Ты просто солдат и выполняешь приказ. Поэтому они не приходят. Не могут тебя найти. Ты для них, всего лишь человек в форме. Один из тысяч.

— Что, по твоему, личное? Когда убиваешь злейшего врага?

— Когда убиваешь того, кого сам выбираешь. Не по приказу, а потому что хочешь сам, понимаешь? Когда это твой выбор.

Шон посмотрел на нее удивленно.

— К чему ты клонишь?

Кристен зевнула.

— Я про то, что папа — не убийца. И Винсент тоже не будет убийцей. Как его заставить это понять?

Она уснула, не дождавшись ответа, и вышедший к тому времени из ванной брат, отнес ее в спальню.

Усевшись на место Кристен на диване, Винсент погрузился в интернет, задумавшись, что именно ввести в поисковую строку, чтобы найти научные работы по скандинавской мифологии. Шон плюхнулся рядом, заглянул в его телефон.

— Не нужно этого делать. Напрасная трата времени и сил. Оставь разведку профессионалам. Завтра у Шеймуса будет вся информация по ледяным великанам. Поверь мне.

— Вот как?.. — Винсент посмотрел на него подозрительно. — Интересно, для чего риэлтерскому агентству иметь такой крутой аналитический центр?

— Кто владеет информацией, владеет миром.

Шон налил ему виски и подал стакан.

— Пей и выброси все из головы. Забудь до завтра.

Он взял его руку и положил себе на ладонь.

— Зубы и когти волка против ножа охотника. Что думаешь?

Винсент с сомнением посмотрел на свои ногти.

— Не очень равноценное оружие.

— Можем поменяться.

Винсент почувствовал, как внутри разливается тепло. И даже как будто повело немного. Неужели от пары глотков виски? Допив до дна, он на мгновение закрыл глаза, потом повернулся к Шону, встречаясь с ним взглядом.

— Мне нравится, когда нож в твоей руке.

— Тогда пошли.

Шон кивнул в сторону ванной.

Он прихватил с собой бутылку и стаканы и устроил их на тумбочке у раковины.

Прислонившись к стене, Винсент наблюдал за тем, как он раздевается, как разливает виски по стаканам. Пить вискарь чистоганом — это серьезная заявка на отличный вечер. Может быть, в самом деле, существует такая доза, после которой можно будет выбросить и забыть все, что мучает?

— Ну что же, охотник, ты меня поймал, — Винсент глотнул виски и усмехнулся. — Что теперь?

Шон притянул его к себе за пояс халата. Одно движение, и халат оказался на полу.

Волк смотрел на охотника одновременно с вызовом и с любопытством.

Они уже встречались когда-то, мягкая шкура волка была исчерчена шрамами, и теперь пальцы охотника скользили по ним, узнавая. Этот — про неожиданные открытия, сделанные в подвале притона далекого южного города, этот — про испытание доверия во влажной духоте тропического леса, а этот — про то, что лишиться шкуры иногда не самое страшное...

Винсент закрыл глаза, отдаваясь ласке, прижимаясь плотнее, прикасаясь щекой к щеке Шона, вдыхая запах его кожи. Сожри его... Если ты волк, ты должен уметь... Волк обнял охотника, запуская лапы в его волосы, скользя по коже когтями, касаясь зубами мочки уха. Рука Шона, скользившая по его боку, замерла. Он будто ждал чего-то.

Все чувства волка обострились до предела, запах, вкус, тепло... Чуть сильнее сжать зубы, попробовать... Он слишком сосредоточился на том, что делает, и острая боль, молнией вспыхнувшая под веками, когда лезвие ножа полоснуло по нежной коже живота, была неожиданной и отрезвляющей.

Волк дернулся, но охотник был сильнее и не позволил ему отстраниться.

Еще немного и он выпотрошит тебя… Готов ли ты сдаться так легко?..

Захватив зубами кожу у основания его шеи, волк крепко сжал челюсти, слыша, как резко выдохнул охотник, и с изумлением чувствуя кровь на губах.

Винсент отпрянул, ошеломленно глядя на Шона.

Тот улыбнулся и кивнул, переводя дыхание, потянулся губами к его губам, слизнул кровь, скользнул кончиком языка по его зубам, будто пробуя, насколько они острые.

Нет, волк пока еще не стал монстром, но что будет, когда его зубы превратятся в клыки, а ногти — в ледяные кинжалы?

Винсент тряхнул головой, отгоняя этот образ. Ничего еще не случилось. И не случится. Они придумают что-нибудь. Найдут Гунгнир, копье Одина, которое убивает всякого, в кого попадает. Или молот Тора... Если существуют мифологические твари, то должно быть и мифологическое оружие против них.

Винсент закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, отдаваясь ощущениям: горящей раны и жадного языка, скользящего по коже, вкусом крови на губах, сладким жаром, разливающимся в паху.

Шон заставил его опуститься на бортик ванны и, встав на колени, уткнулся лицом в его живот, слизывая капли крови с пореза. Винсент выгнулся, подставляясь и почти непроизвольно шире раздвигая колени. Он глубоко вздохнул, когда губы сомкнулись на влажной от крови головке члена.

Удовольствие было настолько сильным, что захватило дух, в паху становилось все горячее, невыносимо горячо… Винсент вцепился в край ванной и со стоном подался вперед. Где-то в подвздошье закипала радостная эйфория.

Винсент сжал в пальцах волосы Шона и оттянул назад его голову, заставляя оторваться от себя, ошеломленно глядя в его совершенно одуревшее лицо и пьяные глаза, такие же безумные, как когда-то в тайских джунглях.

Он сполз на колени рядом с ним, прижался тесно, кожа к коже, так что рану обожгло болью.

— У тебя железный коготь, — выдохнул он, — но теперь ты в моих лапах, охотник, и я сделаю с тобой все, что захочу. Потому что могу. И потому что ты позволишь.

Мягкие человеческие ногти лишь слегка царапали кожу на его груди, и Шон нажал на руку Винсента так, чтобы пальцы впились в него сильнее.

— Не бойся сделать мне больно, волк. Следы от твоих клыков и когтей я хочу унести на себе как трофей. Как ты носишь на себе следы моего ножа.

Шон нажимал слишком сильно, и согнутым в суставах пальцам было больно, а когда он потянул его руку вниз, под ногтями сделалось горячо и влажно. Винсент хотел отдернуть руку, но Шон только сильнее прижал ее к себе.

— Не останавливайся, — прошептал он. — Что ты чувствуешь, когда рвется кожа?
Винсент поморщился.

— Больно...

— Забудь о том, кем ты был когда-то, теперь ты — волк. Волку нравится...

Винсент не дал ему договорить.

— Я не могу, Шон! Не могу так! Мне — не нравится!

Чувствуя, как поднимается со дна желудка тошнота, и понимая, что ничего не получилось, он досадливо дернулся, но Шон удержал его.

— Тише-тише... Ты можешь не делать то, чего не хочешь.

Шон говорил так, что невозможно было не верить.

Будто это в его власти. Будто можно выбирать, — можно решать самому!

— Что, серьезно?! — Винсент вскинул на него взгляд.

Шон отпустил его руку и отвел глаза.

Винсент наклонился и поцеловал набухающие кровью царапины на его груди. Неожиданно глубокие, — неужели так можно ногтями?! — неровные, рваные, горячие... От мысли о том, что он только что сделал, горло сжалось болезненным спазмом.

Вот только истерики не хватало...

Видя несчастное выражение его лица, Шон заставил Винсента сесть к себе на колени и обнял, гладя по спине, запуская пальцы в волосы на затылке. Хотелось сказать какую-нибудь глупость, вроде: все будет хорошо. Вместо этого он спросил:

— Еще виски?

— Давай, — пробормотал Винсент, прижимаясь щекой к его шее. — Рыдать у тебя на плече это не совсем то, как я планировал провести вечер.

Шон потянулся к тумбочке, забрал бутылку и стаканы. Налил Винсенту. Тот с жадностью выпил сразу все залпом.

— Полегчало?

— Не уверен.

Шон наклонил его голову ближе к себе и поцеловал глубоко и нежно.

— А так?

— Так лучше, — улыбнулся Винсент, прижимаясь теснее.

7.

Разбудил их мобильный телефон, жужжащий на полу, как упавший на спину огромный рассерженный шмель. Шон осторожно сдвинул на подушку лежащую у него на плече голову Винсента и свесился с дивана, пытаясь его нащупать. Глаза категорически не открывались. Но прежде чем ответить на звонок, все же пришлось это сделать. Звонил Шеймус. И время — первый час дня. Ничего себе.

— Слушаю... — прохрипел Шон в трубку. — Нет, все нормально, живой...

Винсент слушал, боясь пошевелиться. После перекладывания головы, мозг его будто взболтали, казалось, там внутри зловонная болотная жижа, густая, мутная, распирающая череп изнутри и готовая разорвать его при любом неловком движении.

Шон поднялся с дивана и, прижимая трубку к уху, отправился в сторону ванной, вероятно, разыскивать свою одежду. Винсент очень надеялся, что он прихватит и его одежду тоже. Он со стоном сел на постели и порез на животе обожгло болью. Надо же — аккуратная повязка, надежно закрепленная кусочками пластыря. Винсент не помнил, каким образом она появилась, видимо, к тому времени уже покинул мир живых. Воспоминания о прошлой ночи вообще были какими-то отрывочными. Тело болело в неожиданных местах, на коленях красовались синяки и даже ссадина. Определенно трахаться на диване было бы гораздо удобнее, чем в ванной на полу.

Шон принес его вещи, и Винсент поспешил одеться, хотя больше всего ему хотелось снова завалиться на диван и еще немного поспать. Но время было позднее, и могла проснуться Кристен.

Пошатываясь, он добрел до стола и с неизъяснимым удовольствием выпил стакан воды.

— Что сказал Шеймус?

— Он нашел подходящего чувака. И, прикинь, даже в Нью-Йорке. Оказывается, в городе куча всяких сообществ, проводящих семинары по магии и эзотерике. Есть такие религии и секты, о которых мы и не слышали никогда, а у них до хрена адептов. Скандинавская мифология популярна не менее христианской. Одину до сих пор приносят какие-то жертвы. Нормально, да?.. Но чувак, которого нашел Шеймус, не какой-нибудь фрик, он преподает в университете этнографию, ведет курс по скандинавской истории, мифологии и быту. И, — что в нашей ситуации особенно интересно, — собирает факты о контактах между людьми и представителями скандинавской нечисти.

Будь Винсенту не насколько плохо, он был бы потрясен. А так — нашел в себе силы только вяло удивиться.

— И что, реально такие контакты были?

— Поговорим с чуваком, узнаем. У нас встреча в кафе в 16-30.

Шон посмотрел на часы.

— Еще есть время. Спасибо Шеймусу, что позвонил заранее.

— Да уж...

По дороге в ванную Винсент заглянул в спальню к Кристен и с изумлением обнаружил ее сидящей в постели с айфоном в руках. Если учитывать, что вчера вечером ее мобильник оставался в гостиной, значит, Кристен проснулась раньше них, и заходила. Бля...

Винсент с ужасом смотрел на сестру, чувствуя, как кровь отливает от лица, и пытаясь вспомнить, были ли они с Шоном хотя бы накрыты одеялом.

— Наконец-то, — Кристен обратила на него тяжелый взор. — Ну вы и дрыхнете... Хотя, конечно, две бутылки вискаря, это круто. Я бы сдохла. А вы сильны. Выжили. Хотя видок у тебя так себе, — она укоризненно поцокала языком. — И если ты, Винсент, еще хоть раз посмеешь читать мне нотации...

— Все! — Винсент ткнулся лбом в дверной косяк. — Хватит, Кристен! Сейчас просто выходи завтракать, ладно?

Он развернулся и ушел, слыша за дверью хихиканье.

Ванная выглядела прилично, значит Шон уже успел здесь убрать. Как тут было до этого, страшно даже вообразить. Винсент почистил зубы, печально глядя на себя в зеркало. Видок действительно так себе. А ведь предстоит встречаться с людьми, вести диалог и вникать во что-то эзотерическое. Вообще не хочется об этом думать. Пир во время чумы. Матрица, перезагрузка. Винсент усмехнулся своему отражению. И это было неплохо, правда? Если бы еще не так болела голова...

Шон уже варил кофе и выглядел, в отличие от него, вполне бодрым.

— Я есть не буду, — сказал Винсент. — Только кофе.

— Угу. А что Кристен, проснулась?

— Проснулась. И давно, — скорбно сказал Винсент.

Шон обернулся к нему от плиты.

— Насколько давно?

— Достаточно давно.

— Ясно, — Шон хмыкнул.

— Мы что, две бутылки ухерачили?

— Ага. Одну в ванной, другую здесь. Шерлок Холмс все нашел?

— Все нашел... Слушай, чего она так рано проснулась? В прошлый раз спала, как сурок, полдня.

— Из вредности.

Они переглянулись и рассмеялись

Кристен появилась через пару минут. Впервые за последние дни она выглядела довольной. С сочетанием синяков и зловещей улыбки она была похожа на куклу Чакки. Злокозненный ребенок.

Кристен с аппетитом слопала сэндвич и выпила чашку кофе, не забывая украдкой поглядывать на Винсента, который явно чувствовал себя не в своей тарелке и чинно пил кофе, стараясь ни на кого не смотреть.

И Кристен не удержалась, фыркнула в чашку, и подняла на Винсента смеющиеся глаза.

— Слушайте, а что, в ванной — это типа особенно круто как-то? Ведь, кажется, неудобно... Жестко...

Винсент медленно поднялся из-за стола, чувствуя, что, как кретин, краснеет.

Не то, чтобы кофе подействовал, как живительный эликсир, но вроде полегчало, и голова уже болела не так сильно.

Он посмотрел на телефон, до похода в кафе оставалось еще три часа.

— Пойду, пройдусь по магазинам. Куплю что-нибудь из одежды. В этом нельзя встречаться с приличными людьми.

— А я?! — воскликнула Кристен.

— С тобой этот вопрос решили вчера.

— В китайском супермаркете?! Так нечестно!

Винсент рассмеялся сатанинским смехом и ушел, хлопнув дверью.

— Ну вот... — Кристен вздохнула, глядя ему вслед.

— Не нужно было его дразнить, — сказал Шон, усаживаясь на место Винсента и готовя себе сэндвич. — И не смотри на меня так. Я не буду обсуждать с тобой технику секса.

— Да я и...

Шон посмотрел на нее сурово.

— Тебя никто не учил тактичности, ребенок?

— Ладно, Шон, я не права! Я больше не буду... — Кристен закрыла лицо ладонями и рассмеялась. — Но это же невыносимо, смотреть на него такого и не потроллить! Ну, невыносимо же!

Шон ничего ей не ответил из педагогических соображений. Хотя уж ему-то с какой стати изображать старшего брата?

8.

Специалист по скандинавской мифологии выглядел занятно. Он был одет в темный костюм с галстуком-бабочкой в виде английского флага. Также он обладал гладко выбритым черепом, колечками в ушах, круглыми очками, как у Гарри Поттера, сияющим открытым взглядом и очень милой располагающей улыбкой. Рядом с ним сидела женщина внушительных габаритов в просторном клетчатом платье, как чуть позже выяснилось — жена. Она смотрела на пришедших исподлобья, слегка выдвинув челюсть, и, кажется, с ходу была готова залепить кому-нибудь из них в ухо.

Представились они как Алекс и Анна.

Что именно им рассказали, знал только Шеймус и то, лишь в общих чертах. Договариваться ходил Ушастый, как наиболее благообразный из парней.

Как выяснилось, Ушастый был немногословен и оставил этнографа в крайней степени задумчивости.

— Очень вежливый молодой человек в строгом костюме подошел ко мне утром перед лекциями и попросил о консультации на тему скандинавской мифологии, — сказал Алекс. — По выражению его лица я понял, что не стоит отказываться и даже вопросы задавать лучше не стоит...

— Молодой человек был не в курсе подробностей, — мило улыбнулся Шеймус, — если он повел себя неподобающе, мы просим прощения.

— Нет-нет, ничего страшного. Молодой человек был так любезен, что позволил мне выбрать удобное время и место. Да и потом, мы с Анной в любом случае с радостью помогли бы вам, — Алекс обернулся к жене. — Если только это в наших силах.

Они оба слушали внимательно и напряженно и даже не пытались скрыть, что потрясены.

— Нам попадались свидетельства того, что йотуны вселялись в тела людей, — проговорил Алекс, когда рассказ в общих чертах был закончен, и собравшиеся воззрились на него в ожидании вердикта. — Что-то подобное упоминается в некоторых не очень известных сказаниях. Но никогда-никогда я не слышал о том, чтобы это случалось в современности!

Он обвел окружающих изумленным взглядом.

— Впрочем, сейчас контакты с древней силой вообще сведены к минимуму. Мало кто верит. Так что это не удивительно.

— Неверие не всегда защищает, — грустно сказал Винсент.

— Неверие никогда не защищает, — улыбнулся Алекс. — Неверие и незнание очень опасны. Неверие — особенно. Когда убежден, что чего-то совершенно точно не может быть, ты не станешь этого опасаться. А напрасно. Чудовище, в которое ты не веришь, может убить тебя, несмотря на неверие. Очень запросто.

— А вы почему верите? — спросила Кристен. — Вы сами сталкивались с чем-то… — она запнулась, пытаясь подобрать слово, — волшебным?

— Я бы так не сказал... — Алекс задумался на миг. — Мы наблюдали проявления силы. То, как работают руны... Но все это не особенно эффектно визуально. Вас бы не впечатлило. А, не имея веры, вы бы сказали, что все это самовнушение и галлюцинации... Я вас не буду ни в чем убеждать, я расскажу, что знаю из источников. Те, не самые распространенные факты, которые подтверждают ваш рассказ. Йотунов обычно изображают огромными неуклюжими великанами, но такие описания не точны. Эти существа достаточно аморфны и могут принимать разную форму, в зависимости от того, что им нужно в данный момент, увеличиться до гигантских размеров или уменьшится до размеров собаки. Йотуны не обладают такой властью, чтобы насильственно вселиться в человека или даже в животное. Им нужно на это согласие. Нужен, — как вы совершенно верно заметили, — некий ритуал. Большинство существ, наделенных магической силой, привязаны к ритуалу. Для них это важно. Согласно мифологии, прародители йотунов, инеистые великаны, некогда жили в нашем мире, но были изгнаны асами в другой мир, называемый Йотунхеймом. С тех пор минуло несколько тысячелетий. Йотуны не могут жить в нашем мире, климат им категорически не подходит, однако по какой-то причине они его любят. Во многих сказаниях упоминается их тоска по утраченному миру людей, возможно, потому, что здесь лучшее поле для охоты, — огромные пастбища жирных непуганых животных… Но это все общая информация, которая вам и без меня известна. Скажу сразу, хотя я перечитал, кажется, все существующие источники на эту тему, о вселении йотунов в людей я не припомню ничего, кроме пары туманных, очень туманных свидетельств…

— А нет ли в источниках чего-нибудь о том, как можно изгнать йотуна из человека или, может быть, уничтожить? – поинтересовался Шеймус.

Алекс покачал головой.

— Магический договор невозможно просто расторгнуть. Если, конечно, не было никаких дополнительных условий. Как бы это сказать… сносок мелкими буквами, помеченных звездочками. Их ведь не было, верно?

— Мы ничего об этом не знаем, — сказала Кристен. — Нам известно только то, что мы рассказали вам сейчас.

— Значит, будем считать, что расторгнуть договор без последствий вряд ли возможно. Кстати, и йотун расторгнуть его не может, даже если бы захотел. Магическое соглашение налагает обязательства на обе стороны. А уничтожить… Это вовсе неосуществимо. Убить ледяного великана может, разве что, кто-то из богов. Оставшись без защиты человеческой оболочки, йотун будет вынужден спешно покинуть этот мир, но он не погибнет. И ничто не помешает ему перед уходом исполнить тот пункт договора, где речь идет об уничтожении всех потомков человека, этот договор подписавшего.

За столиком некоторое время царило молчание.

— Все, что можно сделать в данной ситуации, — продолжил Алекс, после некоторых раздумий, — это изгнать йотуна, не нарушая условий договора. Старший потомок Йонаса Хельстада должен дать свое согласие на его переселение в свое тело. Но йотун не должен до него добраться. По независящим от оного потомка причинам.

— Каким образом асы изгнали инеистых великанов из нашего мира? – спросил Шон.
Алекс посмотрел на него удивленно.

— Это знание нам никаким образом не поможет. Вы знаете, через что пришлось пройти Одину, чтобы обрести магическую силу?

— Он прибил себя копьем к дереву. И кому-то отдал глаз.

— Примитивно выражаясь – да. Магическую силу невозможно получить просто так, по щелчку пальцев, прочитав заклинания или вырезав руны на клинке меча. К ней идут долгие годы: отрешение от мира, учеба, практика, полное посвящение себя одной цели… И даже в этом случае, боюсь, никто из ныне живущих не смог бы уподобиться Одину. Хотя бы в какой-то мере.

— А если донести до него, что в подвластном ему мире шатается существо, которого здесь не должно быть?

— Донести? – Алекс вскинул брови. — Одину? Каким образом?

— Что если Винсента посвятить Одину? – задумчиво проговорила Анна. — Защитные руны могут сработать. Йотун выйдет из одной человеческой оболочки и не сможет войти в другую.

— Может получиться, — согласился Алекс. — Но, боюсь, договор будет нарушен. Человека нельзя посвятить богу без его на то согласия.

— Ловушка?

— Не хватит силы. И йотун в нее не пойдет. Мы же не в сериале «Сверхъестественное», Анна!

Муж и жена напряженно смотрели друг на друга.

— Отвлечь?

— Я вызываю тебя на бой, о, йотун?

— Сделать тело непригодным для переселения?

— Как? Его даже убить невозможно. Потому что магическая сила защищает всех мужчин семьи Хельстад.

— В момент перехода йотун уязвим. Он выходит в агрессивную среду и вся его сила направлена только на то, чтобы его не унесло в Йотунхейм, и на то, чтобы скорее переселиться под защиту человеческого тела. У йотуна на это считанные секунды! Он ведь не в Норвегии в разгар зимы! Здесь у нас лето, и он как у дьявола на сковородке!

— Мы не знаем, насколько он уязвим. Мы не знаем, как работает его магия. Даже суть договора мы знаем весьма приблизительно.

— Да, но это единственный момент, когда можно попытаться как-то ему помешать. Иных вариантов все равно нет.

— Никто из нас не сможет противодействовать йотуну.

— Кроме Одина.

— А если воин Одина, защищенный оберегами…

Лица этнографов просветлели, и они довольно кивнули друг другу.

— Воин Одина… А ты знаешь, может быть, есть шанс.

Оба, как по команде, обратили взгляды на Винсента.

— Я ничего не понял, — сказал тот на всякий случай.

— В древние времена, перед решающей схваткой с врагом, и в особенности с нечистью, наделенной магической силой, воина посвящали Одину, – любезно пояснил Алекс. — На его тело и оружие наносились защитные руны. Якобы, таким образом воин получал покровительство бога и становился для враждебной магии неуязвим.

— Но меня нельзя посвятить Одину?

— Нет. Это нарушит условия договора. Одину можно посвятить того, кто вас убьет. Защита от постороннего магического воздействия может позволить ему это сделать. Кстати! – Алекс снова обернулся к жене. — Если йотун не сможет защитить потомка Йонаса, это будет означать, что он первым нарушил договор!

Анна медленно кивнула.

— Да, вероятно… Какие в этом случае накладываются санкции на нарушителя?

Она посмотрела на Кристен, как на человека наиболее компетентного в вопросе.

— Я не знаю, — пробормотала девочка.

— Ну, в любом случае, йотун отправляется домой.

Этнографы выглядели крайне довольными собой и друг другом.

— Чуваки, да вы охренели, — сказал Шон.

Алекс и Анна посмотрели на него удивленно, будто их вдруг вернули с небес на землю.

— Разумеется, никто не собирается осуществлять этот план, — произнес Алекс. — Это всего лишь наши измышления, исходя из знания предмета и логики. Теоретические…

— Нам бы что-нибудь практическое, — заметил Шеймус.

— Нужно подумать, – Алекс удрученно вздохнул. — Может быть, что-то еще придет в голову… Никто никогда не сталкивался с чем-то подобным. Вы же понимаете: рецептов нет. На вашем месте я бы рискнул пройти ритуал. И понадеялся бы на то, что, как и

— Вы тоже не верите, — сказала Кристен.

— Есть вещи, в которые не очень хочется верить. Если сейчас мы все дружно решим верить в монстра, нам придется взять на себя ответственность. Либо за убийство вашего брата, юная мисс. Либо за то, что в скором времени ваш брат начнет убивать людей. Вы хотите, чтобы вам предложили что-то простое и легкое, что решило бы проблему. Похоже, так не получится.

— Я готова взять на себя ответственность! – зло воскликнула Кристен. — Пусть лучше умрут какие-то люди, которых я не знаю, чем мой брат!

Винсент застонал.

— Кристен, помолчи. Ты глупости говоришь. И, в любом случае, это мне решать, только мне.

— Нет! – Кристен в ярости ударила кулаком по столу. — Не тебе! Ты не можешь нас бросить! Не можешь! Как Саймон!

Она всхлипнула и прижала ладони к лицу. Винсент притянул ее к себе и обнял.

— Если ты думаешь, что мне очень хочется умереть, ты ошибаешься.

Шон посмотрел на часы.

— Ладно, — проговорил он. — Ясно, что ничего не ясно. Сейчас уже поздновато, а завтра утром мы едем в Балтимор и навестим вашего отца. Если монстр сидит у него внутри, я его увижу. Исходя из этого, будем думать дальше. Вы двое тоже едете, — Шон посмотрел на Алекса и Анну. — Захватите с собой книжки, пособия… что там еще сочтете нужным. За вами заедут к восьми утра.

Алекс с энтузиазмом согласился.

— У тебя завтра лекции, — с сомнением посмотрела на него Анна.

— Ничего. Попрошу Эрни меня подменить. Он мне должен, — Алекс с усмешкой посмотрел на Шона. — К тому же, по-моему, нас не спрашивают, а ставят перед фактом.

— Вот это мне и не нравится. У меня такое чувство, что нас втягивают во что-то, чему мы не будем рады.
Анна хмуро посмотрела на Шона.

— Цена вопроса? – спросил тот.

— Идите к черту! Не в этом дело! Я не хочу брать на себя ответственность… за что бы то ни было!

Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами.

— Вам не придется, — сказал Шон.

— Милая, — Алекс положил ладонь на сжатую в кулак руку жены. — Мы должны им помочь. Особенно если придется брать ответственность.

Анна шумно выдохнула и возвела глаза к потолку.

— С чего вы взяли, что увидите монстра, которого не видит никто? – спросила она Шона.

— Моя сестра его видит, — вставила Кристен.

— Кстати, почему именно она и только она из вашей семьи? – полюбопытствовал Алекс.

— Она родилась с этим, — сказал Винсент. — Видела монстра внутри деда, потом – в отце. Она не знает, почему так. Может быть, действительно есть люди, которые рождаются со способностями видеть незримое другим. Может быть, – все оттого, что мы все отчасти потомки монстра.

— А вы? – Анна продолжала пристально смотреть на Шона.

— У меня свои причины.

— Я не из праздного любопытства интересуюсь. Я так понимаю, что многое будет зависеть от того, увидите вы что-то или нет. Откуда ваши сверхъестественные способности?

Шон молчал некоторое время, пытаясь сформулировать, как ответить коротко и так, чтобы это не казалось совсем уж бредом. Он всегда считал, что всем, что с ним происходит, он обязан предсмертному проклятию Ашрафи. Шеймус пытался его убедить, что всему виной необратимые химические изменения в его мозгу. В некотором роде, сейчас должен был наступить момент истины. Мертвая девочка в джунглях Камбоджи была Шону нужна. Йотун – нет. Его голова не родит этого монстра. Он либо есть, либо его нет.

— Примите как факт, — сказал он и поднялся, демонстрируя, что разговор окончен.

Шеймус покинул их, сославшись на дела, и уехал с водителем обратно в офис. Пока Винсент общался с этнографами, что-то еще рассказывая им напоследок, Шон и Кристен вышли на парковку.

— Ты мне соврал, — прошептала девочка, пихнув его кулаком в бок.

— В чем?

Шон закурил, и Кристен попросила сигарету себе тоже.

— Они приходят к тебе. И не только в голове.

— Нет. Это другое. Когда-нибудь расскажу. Может быть.

Кристен глубоко затянулась и закашлялась.

— Ты ведь не позволишь ему умереть? То, что эти придурки наговорили – бред. К этому нельзя относиться всерьез, правда?

Шон не отвечал.

— Давай, ты скажешь, что монстра нет? – взмолилась Кристен. — В любом случае?

— Можно, я сначала посмотрю на него?

— Нет! Ты должен обещать мне прямо сейчас!

Шон затянулся, глядя куда-то поверх крыш домов.

— Шон, пожалуйста…

Кристен не договорила, видя идущего к ним брата.

Винсент подошел и тоже вытянул сигарету из пачки.

— Они милые. И действительно хотят помочь. Зря мы втягиваем их во все это.

— Они должны быть счастливы, — ответил Шон. — Такая возможность выдается раз в жизни и то не всем. Будет, что рассказывать на семинарах.

Вскоре после того, как они вернулись домой, позвонила Селма, сообщив, что завтра им отдают Саймона. А на послезавтра назначены похороны.

Винсент сказал ей, что завтра утром они приедут. И Кристен все еще похожа на куклу Чакки, но уже не так вопиюще.

— Можно будет использовать грим, но мама, наверняка, все равно заметит. И как-то придется объяснять ей, отчего после пребывания в гостях у любимой подруги, у Кристен синяки на лице.

— Упала с лошади? – предположила Селма. — Маме сейчас не до того, чтобы вникать во все это. Врач прописал ей курс таблеток. Теперь она или спит, или бродит по дому, как сомнамбула и, по-моему, не очень замечает, что происходит вокруг.

— Ну, это к лучшему сейчас. Скажи Эмме, чтобы приготовила две гостевые спальни.

— Для кого?

— Все расскажу, когда приедем.

— Винсент, что ты задумал?

— Не по телефону, пожалуйста…

9.

Селма была похожа на брата и сестру. Они все были похожи, будто сделанные по одному лекалу. Судя по фотографии с траурной лентой, стоящей на каминной полке в гостиной, Саймон тоже являлся одной из вариаций на тему. Казалось, природа училась на детях Ларса Хельстада, как из одного и того же набора запчастей собрать четырех разных людей, постепенно совершенствуясь. Саймон получился самой неудачной моделью, – слишком бесцветный, слишком резкие черты лица. А Кристен вышла самой хорошенькой. Хотя, конечно, трудно сравнивать людей сорока и пятнадцати лет, юное создание всегда окажется в выигрыше.

Анна пыталась понять, на кого они похожи, — на мать или на отца. Но и это оказалось непросто. Удивительным образом супруги Хельстад выглядели одинаковыми. Оба светловолосые, светлоглазые, совершенно классический нордический фенотип.

— Ваша мама тоже из Норвегии? – спросила Анна, оборачиваясь к Селме.

— Мамины предки приехали из Германии. Семья владела мебельной фабрикой в Мюнхене. После смерти отца, прадед оставил все младшему брату и отправился покорять Америку. Открыл здесь филиал, расширил производство и преуспел.

— Очень интересно было бы взглянуть на ваше генеалогическое древо.

— Его никто не составлял. Но я понимаю, о чем вы. Не все наши предки выходцы из Скандинавии и Германии. Бабушка со стороны отца была еврейкой. У жены Саймона в роду есть французы. Не думаю, чтобы происхождение имело значение…

— А Италия? Греция? Ирландия? Россия?

— Насколько я знаю, нет. Вы видите в этом какую-то систему?

— Не знаю, имеет ли это значение или просто совпадение, но вы нигде не пересекались с другими сильными божествами. Можно не исповедовать культ, можно не помнить и не верить, более того, можно быть истовым христианином, но в крови по-прежнему живет сила древних богов, которых почитали наши предки, — Анна помолчала, пристально глядя на Селму, и по позвоночнику пробежал волнующий холодок. Так обыкновенно и буднично прозвучали ее слова. Так спокойно и без удивления приняла их Селма. Будто это само собой разумелось. Будто боги действительно жили здесь. Будто не обрывалась связь времен, и все, во что они с Алексом верили, к чему так жаждали прикоснуться, на самом деле, существовало всегда. Только раньше они не могли это найти, как ни пытались. Но вот случилось чудо, – и они здесь, в этом совершенно обычном доме, где живет древняя магия. А эта измученная женщина была ее хранительницей всю свою жизнь.

— Вы, в самом деле, его видите? – спросила Анна, и слова ее невольно прозвучали с какой-то жалобной надеждой.

По лицу Селмы скользнула тень.

— Ледяного великана? Всегда видела, — вздохнула она. — Но сейчас кто угодно может.

— То есть? – удивилась Анна.

— Хотите, взгляните сами, тогда поймете.

Селма обернулась к креслам у кофейного столика, в которых расположились Винсент с Кристен и приехавшие с ними гости.

Она все еще не вполне понимала, как к этому относиться. Злиться ли на брата за то, что он вовлек посторонних людей в их семейные дела, раскрыл им тайну. Ужасаться ли тому, что все, что много лет шло своим чередом, теперь разрушено и уже точно не будет, как прежде. Или следует радоваться переменам. Тому, что может быть, кто-то сумеет – или хотя бы попытается! — освободить их всех от проклятия и ее саму хотя бы от части проблем. Не будет требовать от нее принятия решений. Что-то возьмет на себя. Все к лучшему? Или станет только хуже? Ведь это только кажется, что хуже быть уже не может… Может…

Когда-то Селма во всем полагалась на отца и на Саймона. Имея прочную опору под ногами, проще и спокойнее было нести груз семейной тайны и верить в величие своей миссии. Но потом обе опоры рухнули в одночасье. То, что Селма считала незыблемым, оказалось иллюзий. И нести ответственность за живых и за мертвых выпало ей. Селма старалась выглядеть сильной и уверенной в себе, но сама-то понимала, что не справляется. Это папа мог сказать, как следует поступать, и все его слушались. А она ни для кого не авторитет. Без папы и Саймона их всех завертело в хаосе, и она не могла помочь никому, – ни маме, ни брату с сестрой…

В последние годы Селма все больше жалела, что не вышла замуж. Да, она не встретила никого, кто хоть сколько-то походил бы на отца. Да, она не перестала чувствовать снисходительное презрение ко всем знакомым особям мужского пола. Но нужно было пересилить себя, нужно было смириться с несовершенством этого мира и научиться с ним существовать. Отец пытался убедить ее в этом, однако Селма всегда с негодованием отвергала его попытки выдать ее замуж. В конце концов, отец смирился. Наверное, даже с облегчением. Но вот теперь она осталась совершенно одна.

Нет, девственницей Селма не была, что бы ни думал Винсент. Но все ее отношения получились какими-то дурацкими, их и отношениями-то назвать было сложно. На последнем курсе университета на вечеринке у соседки по комнате Селма трахнулась с парнем практически на спор, в качестве доказательства того, что она вполне себе тоже «может». Они были пьяны, им было весело, соитие вышло неловким и каким-то ненастоящим. Наутро Селма пыталась вспомнить, действительно ли что-то было, и она распрощалась с девственностью. В итоге решила считать, что спор она выиграла, а остальное – неважно.

Спустя пару лет в ее жизни появился Гэвин, глава благотворительной организации, занимавшейся помощью нелегальным эмигрантам, в работе которой в то время Селма активно принимала участие. Их объединило общее дело, которым оба были очень увлечены, они сдружились, и в один прекрасный момент дружба как-то случайно дополнилась сексом. Это было приятное времяпровождение и ничего более. Гэвин был счастливо женат, Селму это вполне устраивало, серьезных отношений никто из них не планировал. Секс от случая к случаю на диване в приемной или в кабинете на столе приятно разнообразил их рабочие будни. И закончился он так же необременительно, как и начался, — когда наскучил. А вскоре закончилась и их совместная работа, когда головной офис решил закрыть филиал в Балтиморе. Гэвин с семьей уехал куда-то на восточное побережье, и Селма потеряла с ним контакт.

Наверное, ей следовало принять ухаживания кого-нибудь из друзей семьи. Даже сейчас найти супруга было вполне возможно, но мысль о том, как она сможет посвятить постороннего человека в их проблемы, приводила Селму в смятение. Все слишком сложно, слишком запутано. А так, как раньше, чтобы иметь тайны от членов семьи, – теперь не получится.

Ничего уже не получится.

Ей и любовника уже не завести. Она никогда не умела это делать так лихо и запросто, как обаятельный красавчик Винсент. Даже в лучшие свои годы. Да и не встречались ей такие мужики, от одного взгляда на которых понимаешь, что пойдешь за ним, куда он скажет, и будешь делать то, что скажет… Винсенту повезло, а все, что остается ей — это немножко зависти и немножко сожаления. Ей уже под сорок, ее время прошло, у нее никогда не будет никого похожего.

Шон вел себя подчеркнуто вежливо, и в отличие от специалистов по мифологии, в основном молчал. Но было понятно, что в этой странной компании именно он принимает решения. По тому, как все они смотрели на него. Будто ждали чего-то.

Словно почувствовав ее взгляд, Шон поднялся, поставив на столик чашечку с кофе.

— Селма, я могу сейчас увидеть вашего отца?

— Можете.

— И мы можем присоединиться? – спросила Анна.

— Я думаю, можно пойти всем, — сказала Селма. — Отец уже несколько дней не приходил в сознание. Мне кажется, его уже… там нет. И выглядит он очень странно. Вы поймете, когда увидите. Я стараюсь поменьше людей допускать сейчас к нему. Только сиделку, которая с нами уже несколько месяцев. И личного врача. Они не спрашивают и не удивляются, может быть, привыкли, потому что видели изменения изо дня в день. А может быть, они сочли, что лучше не спрашивать.

Не нужно было обладать какими-то особенными способностями, чтобы понимать, что с Ларсом Хельстадом что-то не так. От него уже ничего не осталось. Его плоть истончилась и стала почти прозрачной, и, казалось, просвечивала синим.

— Врач удивляется, за счет чего он живет. Но он живет.

Селма подняла взгляд на датчики у изголовья отцовской кровати, мерно отсчитывающие сердечный ритм.

— Он не ест и не пьет, питается внутривенно, все органы почти отказали. Работает только сердце.

Затаив дыхание, Шон подошел к умирающему ближе. Он видел синий свет, сочащийся из-под воскового цвета кожи и не хотел верить глазам своим. Потому что это приводило его в отчаяние.

Там внутри определенно что-то было. Кто-то был. Кто-то живой, подвижный.

Выглядело это настолько странно, что взгляд не мог сфокусироваться. Глаза не понимали, что им видеть, либо одно, либо другое, – но не все сразу. Существо, созданное из желеобразной, будто наполненной кристалликами льда массы, находилось внутри другого, созданного из плоти и крови, теплого. Как вообще возможен такой симбиоз?

Чудовище, казалось, дремало, но когда Шон склонился над телом умирающего, оно встрепенулось и открыло глаза.

От неожиданности Шон отшатнулся.

Ледяной великан смотрел на него удивительными, сияющими хрустальной синевой глазами. Это были глаза ангела, завораживающие и пугающие до оцепенения. Требовалось изрядное усилие воли, чтобы не вогнать в один из этих глаз нож. Шон, может быть, и попытался бы, — что если ему удалось бы добить Ларса Хельстада, и, лишившись оболочки, чудовище сгинуло бы в Йотунхейм? Но он промедлил, и тех нескольких секунд, что они с йотуном смотрели друг другу в глаза, Шону хватило, чтобы понять, что ничего не получится.

В почти разрушенной человеческой оболочке йотун нисколько не ослабел. Древнее, бессмертное, безжалостное существо было неизмеримо сильнее человека и могло бы убить его одним движением, разрезать надвое острым когтем, который прятался внутри расслабленно лежащей на простыне руки. Оно являлось хозяином этого тела, оно повелевало и управляло. Оно сокрушало и размалывало в пыль жалкую человеческую волю, так же, должно быть, как человек мог бы сокрушить волю животного, сумей он вселиться в его тело.

Совершенно невозможно было отдать ему Винсента.

До последнего не разрывая контакта глаз, Шон склонился ниже, к самому уху умирающего. Почти прикоснувшись щекой к его щеке, он почувствовал исходящий из-под иссохшей пергаментной кожи жуткий вымораживающий холод.

— Возьми меня, — прошептал он.

— Ты мне не нужен, — едва слышно прошелестели губы Ларса Хельстада. — Ты чужой.

— Ты связан договором?

— Он связан договором. Я не могу больше поддерживать в нем жизнь. Все должно случиться сегодня или я буду считать, что договор расторгнут. Они умрут.

— Не сегодня. Завтра. Когда все уедут на похороны Саймона.

— Я не собираюсь ждать до завтра.

— Ты подождешь. Думаю, тебе не очень хочется возвращаться в Йотунхейм, верно?

Монстр скрежетнул зубами.

— Хорошо. Завтра. Завтра – последний срок!

Никто не слышал, о чем они говорили. Этнографы, Винсент и Кристен стояли у двери, не осмеливаясь подойти ближе. Никто, кроме Селмы и Шона не видел чудовище, но все видели странное голубое свечение над телом умирающего, видели синий свет, льющийся из его внезапно открывшихся глаз. Если у кого-то и были сомнения, то после этого их не осталось. Ларса Хельстада внутри этого тела уже не было, Шон говорил с йотуном.

После того, как чудовище закрыло глаза, и это невероятное синее сияние скрылось под его сомкнутыми веками, Анна первая отважилась приблизиться. Ей было так страшно, что подгибались колени, и она не решилась подойти слишком близко, оставив Шона между собой и неподвижно лежащим на кровати телом. Вслед за ней очень тихо подошел Алекс. Остальные приближаться не стали. Наследникам Ларса Хельстада не было необходимости что-то видеть. Кристен намертво вцепилась в руку Винсента, будто его могли отобрать у нее прямо сейчас. Винсент смотрел на Шона, пытаясь по выражению его лица прочитать свой приговор. А Селма смотрела куда-то в сторону безучастным взглядом.

Шон кивком головы указал им на выход. И все так поспешно покинули комнату, будто боялись, что на них могут напасть. И только вернувшись в гостиную, смогли перевести дух.

— Ты говорил с ним, — удивленно глядя на Шона, сказала Селма.

— А ты – нет?

— Я никогда не пыталась. Я не знала, что он сможет… захочет…

— Может быть, он и не стал бы. Но он в отчаянном положении. Ему нужно переселяться.

— Что ты сказал ему?

— На следующий день после похорон.

Селма медленно кивнула.

— Хорошо… У нас есть еще два дня. Я боялась каждую минуту, что он может уйти и разорвать договор. Что произошло бы тогда? Мы все просто упали бы замертво?

— Об этом я не стал его спрашивать. Мне не показалось, что он расположен вести пространный дружеский диалог.

— Поразительно! Вы говорили с йотуном! Это же поистине поразительно! — воскликнул Алекс.

Он обернулся к жене.

— Анна, ты понимаешь, что произошло сейчас?!

Анна ничего не отвечала. Она все еще не могла оправиться от страха, и была не в состоянии разделить этот исследовательский азарт.

— Это чудо! — продолжил Алекс. — Но, Господи Иисусе, что же нам с ним делать?!

Анна зажмурилась на миг: бежать, бежать отсюда как можно дальше. И постараться забыть.

— У меня в голове полнейший сумбур, — проговорила она. — Мы должны что-то придумать. Но что?.. Мы слишком мало знаем. Нам нужно постараться найти кого-то, кто знает больше… Посоветоваться? С кем?

Она растерянно посмотрела на Алекса.

Тот покачал головой.

— Советоваться всегда приходили к нам, дорогая. Нет таких знаний, за которыми мы могли бы к кому-то пойти. И нет времени закапываться в источники.

— Свежий взгляд? Новые идеи? Может быть, написать Ингрид? Слейпниру?

Анна обернулась к Селме.

— У вас ведь есть вай-фай?

— Конечно.

— Нам нужно немного времени.

— До вечера, — сказал Шон. — Пишите, кому хотите. Но никаких имен и описаний уголовно наказуемых деяний.

— Это само собой разумеется, — обиделась Анна.

И они с Алексом удалились в отведенную им комнату.

Селма занялась подготовкой к похоронам. Она удивительным образом была спокойна и собрана, будто бы снова все было под контролем и шло как надо. Она звонила по телефону, отдавала распоряжения, о чем-то договаривалась, думая про себя, что, когда все закончится, — а скорее всего, несмотря на панические попытки срочно «что-то придумать», все закончится неизбежностью пройти ритуал, — было бы хорошо и правильно, если бы Винсент оставил свою работу в ФБР и вернулся домой. Они должны быть все вместе, сплотиться и жить дальше, неся свое бремя. Так проще и правильнее. Начинается новая эпоха, когда все члены семьи причастны тайне и помогают друг другу. Разве что маме лучше, по-прежнему, оставаться в неведении. Если бы еще Шон мог поселиться с ними… Осталось только придумать, в качестве кого?.. Вот это был бы самый идеальный расклад! Но даже если Винсент не захочет жить дома, – пусть уезжает. Подконтрольный ледяному великану он не сможет делать глупости. И если Шон будет с ним рядом, она, Селма, будет спокойна. Не так, как если бы они все жили дома, конечно. Но все-таки.

Кристен не знала, к чему себя приложить. Она ничего не могла, от нее ничего не зависело. Винсент увел Шона: «пойдем, я покажу тебе твою комнату». Она не могла отправиться за ними хвостом, и пришлось идти к себе.

Оглядев комнату, Кристен села на кровать и разревелась от безнадежности всего и жалости к себе. Здесь все оставалось, как прежде, – даже вещи, которые она разбросала, спешно собираясь к побегу из дома. Кристен ругала Эмму, когда во время уборки та что-то перекладывала, и домработница старалась весь ее творческий бардак оставлять там, где он был. Вся прошлая жизнь Кристен застыла на том ужасном моменте отчаяния, когда она покидала ее, как думала — навсегда. Но пришлось вернуться. И только теперь девочка поняла, как сильно изменилась за эти несколько дней. Видеть все вокруг прежним ей было невыносимо. Хоть снова беги из дома, куда глаза глядят.

Винсент и Шон наверняка обсуждали что-то важное, и Кристен многое отдала бы, чтобы узнать, что именно. Она надеялась, что они не будут обдумывать на полном серьезе возможность убийства Винсента. Это как-то уж слишком… Но Шон выглядел непонятно, когда она говорила с ним об этом. Будто он такого не исключал. Если бы только знать, что он задумал. Почему он отказался дать ей обещание? Чисто из вредности? Он ведь не может хотеть смерти Винсента! Он должен быть на ее стороне!

Утерев слезы, Кристен прошла по коридору мимо гостевых комнат. За обеими дверями было тихо. И под окном не подслушаешь, – второй этаж, если никто не будет говорить на повышенных тонах, ничего не услышишь.

Горестно вздохнув, девочка свернула в соседнее крыло и дошла до комнаты мамы. Дверь была приоткрыта. Кристен заглянула и с удивлением увидела, что мама не спит. Мама сидела в кресле у окна и смотрела куда-то вдаль.

Кристен замерла на пороге, не зная то ли зайти, то ли сбежать. Мама выглядела странно, будто спала с открытыми глазами. Она посмотрела на нее, казалось, не узнавая.

— Мам? – холодея, прошептала Кристен.

Мама поманила ее жестом. Облегченно вздохнув, Кристен подошла и, как в детстве, устроилась у нее на коленях, обнимая.

Винсент и Шон сидели на диване, плечом к плечу, и некоторое время молчали, пытаясь как-то уложить внутри себя изменившуюся картину мира. Это было невозможно, и Винсент где-то даже этому радовался. Сейчас следовало выключить воображение и просто принимать происходящее, как данность. После посещения отца, после разговора Шона с йотуном, ему все виделось совершенно определенным и ясным, и размышлять уже было не над чем.

— Они ничего не придумают, — сказал он. — Конечно, будут пытаться и изображать бурную деятельность. Но им так же, как и нам с тобой, понятно, что ничего другого невозможно, кроме того, что они придумали вчера в кафе.

— Херня все, что они придумали, — отозвался Шон. — Может ничего не получиться. Даже наверняка – не получится. А ты умрешь.

— Выбора все равно нет, придется попробовать.

Шон обернулся к нему, печально посмотрел в глаза.

— Что ты делаешь со мной, Винсент?

Винсент поспешно отвел взгляд.

— Неужели ты не понимаешь, что так и должно быть? – проговорил он. — Именно для этого мы встретились. Никто никогда не уговаривал тебя убить себя. Я понимаю, что ты не хочешь... Ты привык сам решать, с кем и когда это сделать... Но ты можешь для меня поступиться этим правилом? Мне больше некого просить. И никто не сможет, как ты, сделать все быстро и безболезненно. Ты же понимаешь, что я не смогу жить с этим существом внутри. Так или иначе, я уже мертв… Что мне сделать, чтобы уговорить тебя?

С трудом переводя дыхание, — почему-то дышать было больно, — Винсент заставил себя повернуться к Шону. Он боялся не выдержать его взгляд, боялся увидеть в нем крушение мира, отчаяние и апокалипсис, но Шон смотрел на него спокойно, будто они обсуждали меню на ужин или решали, какой фильм посмотреть перед сном.

— Ничего, – сказал он. — Я сделаю все, что ты хочешь.

Винсент, который уже готов был продолжить свою убедительную речь, от неожиданности захлебнулся воздухом, как выброшенная на берег рыба.

Он вдруг почувствовал головокружительную звенящую пустоту, словно легкие наполнились гелием. Казалось, он мог бы сейчас взлететь.

Винсент вздохнул и улыбнулся, откидываясь на спинку дивана.

Спасибо, спасибо, спасибо, что тебе это будет легко. Если тебе будет легко, то и мне – тоже.

— Спасибо… — прошептал он.

Перспектива стать оболочкой для монстра наполняла его таким ужасом, что теперь даже страшно не было. Решение принято, не о чем больше думать. Один миг, – и его не станет. И все кончится. И не придется мучиться всю жизнь. А о том, как не хочется умирать, как не хочется прощаться, он не будет думать. Просто не будет думать. Он не будет перебирать свою жизнь минута за минутой. Не будет рефлексировать, сожалеть, воображать себе не осуществившееся будущее. Он не один такой, кому пришлось умереть молодым. Многие умирают бессмысленно – от нелепой случайности или от болезни. А он может управлять процессом. И он сам выбрал оружие. И его смерть будет не напрасной, она спасет чьи-то жизни. Он будет думать об этом, и ни о чем другом.

— Нужно как-то убедить Алекса с Анной… — проговорил он.

— Угу, – ответил Шон. — Поговорю с ними вечером. У меня еще есть надежда, что они найдут другой способ решить проблему. Ну, а если нет, им придется посвятить меня Одину. Все произойдет завтра во время похорон Саймона. Нужно, чтобы в доме не оставалось… — Шон задумался, подбирая слово.

— Гражданских, — улыбнувшись, договорил за него Винсент.

— Именно. Только мы с тобой, Алекс и Анна. Больше никого. Во-первых, здесь может быть опасно. Во-вторых, твои сестры, скорее всего, захотят нам помешать. Они ничего не должны знать. Поэтому, пока все будут на кладбище слушать надгробные речи, ты незаметно сбежишь и приедешь сюда. У нас должно быть как минимум пара часов.

— Как же я могу сбежать с церемонии?

— Придумаешь что-нибудь.

— Хорошо, я постараюсь.

Хотя Винсент старался не думать об этом и вести себя, как обычно, как-то само собой получилось, что он выпал из мира живых, будто его отгородила от него невидимая стена. Все что происходило вокруг, больше его не касалось, и было ему неинтересно. Внутренним взором Винсент обратился в себя, общался с окружающими через силу и радовался тому, что все заняты и никому до него нет дела. Должно быть, верно говорят, что человек рождается и умирает в одиночестве, даже если окружен в этот момент толпой родственников. Переходить за грань всегда приходится одному.

Это было странное чувство, и оно нравилось Винсенту. Оно позволяло не испытывать боли и страха, погрузив его в состояние внутреннего онемения. Винсент надеялся, что не потеряет его до самого конца.

Тем не менее, ночью он спал плохо, лежал с закрытыми глазами или просто смотрел в потолок. Хотелось ни о чем не думать, но в голову лезло разное. Воспоминания из детства и юности. Смерть Дейзи. Уютные домашние праздники, когда все еще были живы, счастливы и думали, что так будет всегда. Студенческие вечеринки. Первые влюбленности. Незамутненная радость бытия и поиски новых впечатлений. Всего этого было так много… Так мало… Винсент зажмурился от внезапно затопившей его тоски. Ну вот, только не это, пожалуйста, только не это…

Очень хотелось выбраться из постели и отправиться в комнату Шона. Просто смотреть на него, касаться его, не быть одному.

Свое одиночество мы с тобой могли бы разделить на двоих. На пороге вечности – я и ты, моя смерть. Что ты делаешь сейчас? Неужели, просто спишь?

Но нет, идти к нему было никак нельзя. Это значило бы расклеиться окончательно. А с Шоном всегда не очень понятно, — о чем он думает, что чувствует. Злится на него? Разочарован? Обижен? Предвкушает интересный финал сказки о Красной Шапочке? Что бы там ни было, главное чтобы он не передумал. Вдруг, почувствовав его слабость, Шон откажется следовать их прекрасному плану? Вдруг, увидев его, Винсент и сам от него откажется? Нет уж, лучше продолжать оставаться мертвецом. А быть мертвым это значит не мучится и не сожалеть. И не являться живым посреди ночи.

Выбравшись из постели, Винсент открыл окно и уселся на подоконник с сигаретой. Ночь была теплой и оглушительно стрекотала цикадами. От земли тянуло сыростью и сладким запахом трав.

Винсент вспоминал Таиланд.

Удушающую жару раскаленных на солнце улочек Патонга.

Непроницаемую черную глубину моря. Сковывающий холод, ужас, смешанный с восторгом. Испуганный взгляд Шона за маской ныряльщика. Его бледное лицо и ввалившиеся глаза, и трясущиеся от холода синие губы, когда завернувшись в одеяла, они пытались согреться в каюте, еще не веря, что смогли спастись.

Улыбаясь, Винсент вспоминал его перепачканное кровью лицо и сияющие глаза, его удивление и недоверчивую радость от того, что вот так неожиданно он нашел кого-то, кто готов играть с ним вместе в его чудовищные извращенные игры. Так бывает? Да, еще и не то бывает…

Винсент вспоминал мокрые джунгли и облака тумана вокруг висящих на растяжке лампочек, огромные звезды над лесом и вопли лягушек, и самое странное в его жизни признание в любви, когда, мучительно возвращаясь с того света, он пытался справиться с выкручивающей внутренности болью и заново научиться дышать. Это ведь было оно, правда?..

Однажды он уже умирал на руках Шона. И тогда ему совсем не было страшно. Может быть, потому что он точно знал, что Шон не позволит ему умереть. А может быть просто… Просто не было страшно… Просто с ним не страшно.

10.

Должно быть, они все немного выскользнули из реальности и не очень отдавали себе отчет в том, что делают. Иначе, почему они согласились?.. Да, они не смогли придумать ничего лучше. Да, они видели чудовище, живущее внутри полумертвого человеческого тела. Да, они, так или иначе, становились соучастниками убийства. Но все же, – одно дело, когда ты знаешь, что где-то на земле бродит ледяной великан, который убивает людей, и ничего не делаешь. И совсем другое, — дать согласие самому участвовать в убийстве. И дело не в том, что их могут посадить за это в тюрьму. Шон обещал, что никто и никогда не узнает об их участии в этом деле, и Анна, в принципе, ему верила. Но как им самим после этого жить дальше?

Ночью они с Алексом не ложились, даже помыслить об этом было странно.

Тщательно сверяясь с записями, которые вела много лет, выверяя и пробуя разные рецепты, Анна приготовила магический эликсир, – так она его называла, – из ингредиентов, которые привезла с собой. Здесь были порошок из коры дуба, истолченные лепестки яблоневого цвета и семена ясеня, частички священных деревьев викингов, которыми когда-то писали защитные руны. Анна не впервые готовила подобное зелье, но никогда еще она не делала этого с таким трепетом. Она верила в магию рун, чувствовала заключенную в них силу и готова была спорить хоть со всем светом, если бы ее взялись убеждать, что все это только ей «кажется». Но все же, вера и знание — это не одно и тоже. Теперь Анна знала, что боги есть и есть чудовища. Есть иные миры, Асгард и Йотунхейм. И даже, может быть, Вальгалла. И магия пронизывает все вокруг. Душа ее наполнялась восторгом и ужасом, пытаясь постичь такое невероятное расширение границ сущего, а мозг вскипал. И Анна старалась об этом не думать. Может быть, – она подумает потом. Потому что сейчас на это совершенно нет времени.

Анна знала, что все делает правильно, в точности так, как описано в древних сказаниях. Но там магию творили сплошь великие колдуньи и колдуны, чуть ли не к богам ходившие в гости на чашечку кофе. А она всего лишь слабая женщина, лишенная выдающихся способностей. Достаточно ли одного только старания, чтобы руны обрели силу? Такую силу, чтобы стать доспехом?

Когда эликсир был готов, Анна разрезала палец и капнула в него кровью.

Вот теперь – все. Теперь действительно все…

Потом они с Алексом схематично нарисовали на листе бумаги человеческое тело и начали прикидывать, как расположить на нем защитные руны. Спорили вполголоса, что-то стирали и писали заново, сверялись с книгами и звонили по скайпу старым друзьям, которые тоже не спали и готовы были помочь, сами точно не зная в чем, но явно в чем-то очень значительном и важном.

Под утро, когда все, наконец, согласились с тем, что схема составлена идеально, Анна разрыдалась в отчаянии, потому что вдруг поняла, что все придуманное ими полнейшая чушь, и ничего у них не получится. Алекс утешал ее, уложив головой к себе на колени и нежно гладя по волосам. Пытаясь убедить, что дело не в них и не в их ничтожных силах, а только в том, будет или нет у Одина желание помочь им. А они просто сделают все, что смогут. Потому что должны. И вообще Анне стоит сейчас немного поспать. Хотя бы час или два. Потому что прошедший день был богат на события и эмоции и грядущий обещает стать еще хуже. А ей предстоит тяжелая и ответственная работа. Которую нужно будет сделать максимально хорошо, даже несмотря на то, что она не верит в себя и не верит в успех.

Под ласковым теплом его руки Анна действительно задремала, ей даже успело что-то присниться, мрачное и тревожное, не добавившее ей ни решительности, ни ясности сознания.

С раннего утра в доме началась суета, телефоны разрывались звонками, приезжали какие-то люди, – многочисленные родственники и сослуживцы покойного, которые почему-то не хотели ехать сразу в церковь и жаждали принести соболезнования семье прямо здесь и сейчас.

Селма пыталась находиться одновременно везде и контролировать все, будто это было смыслом всей ее жизни, чтобы все прошло идеально.

Винсент старался быть рядом с мамой и Сильвией, ограждая их от излишнего общения с окружающими.

Кристен в строгом черном платье, в огромных темных очках и с тонной тонального крема на лице, сама выглядела как свеже загримированный мертвец. Но хотя бы синяки не бросались в глаза, и можно было надеяться, что никто их не заметит и не будет сплетен и пересудов. За воротами уже стояли журналисты, готовые запечатлеть скорбящих родственников для новостных колонок местных газет. Ради сохранения душевного равновесия, никто из семьи принципиально не интересовался, каким образом подавалось в прессе загадочное самоубийство наследника одного из самых внушительных состояний штата Мэриленд. То, что домыслов на эту тему предостаточно, и без того не оставляло сомнений.

Несмотря на надежный камуфляж, Кристен старалась не особо отсвечивать. В ожидании, пока велят спускаться к машинам, она сидела в своей комнате, потом не вынесла неизвестности и отправилась к Шону. Заходя, она заметила, что перед тем, как она постучала в дверь, тот говорил с кем-то по телефону. И явно был не очень рад, что разговор пришлось прервать.

Кристен пожалела, что не догадалась приложить ухо к двери и прислушаться. В коридоре сейчас никого не было, никто не уличил бы ее в преступлении.

— Что тебе нужно? – спросил ее Шон.

— О, да ты просто сама вежливость, — Кристен сняла очки и зло посмотрела на него. — Ты сам знаешь, что мне нужно. Я хочу знать, что вы задумали.

— Тебе не пора ехать на церемонию?

— Не смей вышвыривать меня, как собачонку!

Шон молчал, и Кристен сделалось страшновато под тяжестью его взгляда. От этого она разозлилась еще больше.

— Я знаю, что вы, придурки, собрались делать! Так нельзя, пойми! Он привыкнет! Как и все!

— Он не сможет.

— Откуда ты знаешь?!

— Я знаю. Когда ты намеревалась выйти в окно, о чем ты думала?

— Ни о чем! Мне было слишком плохо и хотелось, чтобы все прекратилось! Это было глупо и эгоистично, и я сожалею!

— А что если бы «слишком плохо» растянулось на много лет? На всю твою жизнь? Ты, в самом деле, готова видеть Винсента несчастным живым мертвецом, костюмом для монстра? Будешь думать, что так и должно быть?

— Папа не был живым мертвецом! Он вел обычную жизнь большую часть времени! Зачем вы придумали себе какие-то ужасы?!

В кармане Кристен зазвонил телефон, она увидела имя Селмы и поняла, что пора идти.

— Я не позволю вам, Шон. Не позволю, так и знай! Я пойду в полицию и скажу, что ты хочешь убить моего брата!

— Иди, — ответил Шон. — Ты уже влезла однажды. Можешь сделать это еще раз. Ты ведь точно знаешь, как лучше.

Кристен ахнула, словно получила удар под дых.

— Ты не человек, ты какое-то чудовище. Еще похуже, чем йотун! – воскликнула она.
И вылетела из комнаты, хлопнув дверью.

Убедившись, что она действительно ушла, Шон снова набрал номер на телефоне. Еще до того, как ему ответили, он увидел в окно, как кортеж машин отъезжает с парковки к воротам. Ну, наконец-то… Можно начинать.

В доме почти никого не осталось. Из посторонних – только девушка, помогавшая Эмме по хозяйству, и сиделка Ларса. Обе они были заняты своими делами. Сиделка не выходила из комнаты пациента. Помощница Эммы суетилась на кухне. После похорон в доме планировался поминальный обед для самых близких родственников и друзей, и она занималась последними приготовлениями.

Этнографы выглядели спокойными и сосредоточенными, и, вроде бы, устраивать истерики не планировали, что не могло не радовать. Их комната была завалена книгами и рисунками исписанных рунами частей тела. Шон отметил, что рисовать они умели так себе.

Анна была одета в длинное свободное платье из грубо обработанного льна, с вышивкой по вороту и подолу. Длинные русые волосы роскошными кудрями лежали по ее плечам. Она преобразилась — и выражением лица и взглядом. Движения стали более плавными и уверенными. Шон подумал, что, может быть, именно так и происходило в древние времена. Ничего особенного и сакрального: вчера ты была матерью и хозяйкой, а сегодня творишь магию, отправляя воина в бой. Повседневная жизнь скандинавской женщины.

— Готов? – спросила Анна.

Шон кивнул.

— Я вижу и ты готова.

Анна кивнула в ответ.

— Времени потребуется много, так что пора приступать. Для начала мне нужно оружие.
Шон молча протянул ей нож.

— Я проливал им кровь, — сказал он. — Не всегда праведно. Никогда это не было праведно, если честно.

Анна посмотрела на него иронично.

— У тебя есть другое оружие?

— Нет.

Анна пожала плечами, будто говоря: так о чем разговор?

Усевшись за стол, она положила нож на чистый лист бумаги и окунула тонкую кисточку в свой магический эликсир. Отвар имел темно-коричневый цвет с оттенком золота и вкусно пах лесом.

— Это самое простое, — пробормотала она. — Всего три руны…

Кисточка скользнула по лезвию, оставляя влажный след. Шон удивился, как легко и как будто даже не особо стараясь, Анна выводит руны. Видимо, сказывалась частая практика. А может быть, в самом деле, на нее снизошло вдохновение. Благословение богов. Шон почувствовал, как загорается где-то внутри огонек волнующего ожидания. А что, если и правда, у них все получится?

Подождав, пока начертанное просохнет, Анна перевернула нож и написала те же руны с другой стороны лезвия. Посмотрела придирчиво и осталась довольна.

— Должно высохнуть. И так, чтобы ничег