Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 20191

Заезжий мастер фехтования

саммари: Сложная история двух сложных людей.
Написано на заявку "Чэнь/Цзин, примирение, поругались и мирятся".
предупреждения: 1) отсутствие информированного согласия; 2) графичные телесные наказания; 3) канон полностью сохранен, кто не уполз там, не уполз здесь; 4) видали мы и поангстее, но все-таки ангст. 5) Цзинъянь бы никогда.
1.
Через четыре года после Мэйлин Цзинъянь теряет время в заброшенном гарнизоне на юге Великой Лян. Считай — на краю Поднебесной.

Его послали прекратить разбой, но по приезде стало понятно: разбойников здесь нет, и грабить решительно некого. Из всех поселений — деревня в горах, единственная на много ли. Принца Цзина просто в очередной раз выслали прочь, под первым попавшимся предлогом.

Что ж, принцу Цзину не привыкать. Остается запастись водой и провизией, дать людям отдохнуть и двинуться в обратный путь.

За водой и провизией Цзинъянь посылает отряд в деревню. Приказывает вести себя вежливо и не брать у людей последнее. Его люди возвращаются без воды и еды, зато изрядно помятые. Свою неудачу они объясняют довольно странно: «На дороге нас встретил мастер фехтования и избил всех палкой, которую использовал вместо меча». Учитывая, что пострадавших десять человек и все крепкие мужчины и опытные солдаты, в подобное объяснение верится с трудом. Однако десятник повторяет ту же версию, а Цзинъянь знает его как человека надежного. Кроме того, травмы действительно нанесены палкой, о чем свидетельствует полковой лекарь.

На вопрос, за какими демонами неизвестному мастеру фехтования потребовалось преграждать им путь, солдаты отвечают довольно невнятно. Кто-то вспоминает, что разбойник представился лекарем и вроде бы угрожал какой-то болезнью... Вытянуть из них больше не смогли бы и в управлении Ся Цзяна.

Однако вода нужна, да и запасы провизии не помешало бы пополнить.

Цзинъянь собирает второй отряд и во главе едет сам — просто из любопытства.

***

К его удивлению, мастер фехтования действительно обнаруживается. Он сидит прямо на земле, на подступах к деревне — рослый плечистый детина с неубранными на варварский манер волосами. Его платье от сидения в пыли не слишком страдает: материал и крой простые, как у монаха из бедного монастыря. Впрочем, для последователя Будды у господина на голове слишком много волос, а для смиренного ученика даоса — слишком наглая физиономия.

В руке незнакомец держит посох, предположительно тот самый, коим отделал десять крепких солдат. Посох, отмечает Цзинъянь, тоже простой, но выглядит увесистым.

— Да что же вам неймется-то! — громко сетует господин, вскакивая на ноги. — Сказано же: в деревне кишечная хворь! О «грязной смерти» слышали? Спешите умереть от горячки и поноса? Да ещё и пронести заразу через полстраны до самой столицы?

— Вы лекарь? — уточняет Цзинъянь, выезжая вперед.

— Он самый, — коротко и сердито отвечает незнакомец.

Говорить в подобном тоне с хорошо вооруженным отрядом в доспехах императорской армии рискнул бы не каждый. Однако сам Цзинъянь — сын лекарки и труд лекарей чтит глубоко. Поэтому он не спешит доставать оружие и говорит мирно:

— Мы не будем вступать в разговор с местными. Нам просто нужна вода.

— Вот только воды из заражённых колодцев вам не хватало! — бесцеремонно взвивается лекарь. Будто и не замечает высоких знаков отличия на одежде Цзинъяня. — Хотите потерять четверть людей через два дня, еще четверть через пять?

— Умереть от жажды мы тоже не горим желанием, — терпеливо возражает ему Цзинъянь. — А заражённую воду можно и прокипятить.

— Ой, вот этого не надо! — лекарь взмахивает руками, зачем-то пытаясь придержать и так короткие рукава. — Ты, господин командующий, может, и будешь осторожен. А из солдат обязательно кто-нибудь выпьет сырой водицы! Или схватит шаловливыми ручонками что-нибудь в деревне, а потом потащит в рот!

— У меня дисциплинированная армия, — сухо замечает Цзинъянь.

Лекарь строит презрительную гримасу:

— Пфи! Все сначала говорят: у меня дисциплинированная армия. А потом не успевают хоронить своих мертвецов!

Люди Цзинъяня мрачнеют, но слушают молча, не смея вступать в разговор. Цзинъянь делает им знак ждать и трогает поводья, чтобы подъехать к лекарю ближе.

Не тут-то было: лекарь проворно вытягивает перед собой свою длинную палку:

— Не приближайся! Я ведь и сам могу быть болен!

«Этот малый определенно умеет доводить людей», — думает Цзинъянь мрачно. Однако он знает от матушки: не всякая болезнь проявляет себя сразу. Иная хоронится до времени, как хорошо обученный шпион, не только тайно принося ущерб несчастному, но и заражая других. Неприятный человек, назвавший себя лекарем, во всяком случае поет складно и сам себе не противоречит.

«С другой стороны, врать тоже можно складно», — напоминает себе Цзинъянь и заходит с другого конца:

— Где гарантия, что в деревне действительно хворь? Что вы не пытаетесь хитроумно избавиться от нас, пожалев воды и пищи?

Лекарь разводит руками:

— Какие я тебе могу дать гарантии? Ну отправь кого-нибудь со мной! Одного. Только пусть не сходит с коня, не приближается к людям, а уж тем более — к мертвецам, и ничего не трогает руками. И пусть знает: нарушит хоть один пункт — обратно не выпущу!

— Вообще-то у меня неподалеку армия стоит, господин, любящий покомандовать, — не выдерживает такой наглости Цзинъянь. — Так что не тебе здесь устанавливать порядки!

Лекарь со значением поднимает палец вверх:

— Порядки должен устанавливать тот, кто не обделён разумом. Выкажи разумность — тогда и командуй!

«Я ему слово, а он мне два, — удивляется Цзинъянь. — Или он действительно великий мастер фехтования, или же вовсе не любит жизнь».

Однако если лекарь не врет, при дурном воспитании он делает благое дело.

— Ладно, — кивает Цзинъянь после короткого раздумья. — Я поеду с тобой и буду выполнять все, что ты скажешь.

Лекарь неожиданно хмурится и трясет головой:

— Нет, нет, нет! Отправь кого-нибудь попроще, господин командующий! Опасно!

— Суди о своём деле, а я буду судить о своём! — отрезает Цзинъянь. — Давай, иди вперед! Обещаю, что не подъеду к тебе ближе, чем сейчас.

Лекарь имеет наглость закатить глаза, но, к счастью, хотя бы больше не спорит: разворачивается и быстрым шагом идет к деревне.

— Ждите меня здесь! — командует Цзинъянь солдатам и трогает коня следом в неторопливый шаг.

***

Они проходят совсем немного, и Цзинъянь чувствует запах. Спутать этот смрад с чем-то другим невозможно: где-то совсем рядом разлагаются трупы.

— Почему вы не хороните мертвых? — спрашивает Цзинъянь, невольно морщась.

Лекарь бросает на него мрачный взгляд.

— Я и сам хотел бы это узнать. Вот сейчас дойдём до места и выясним, почему глупцы, которым я поручил спешно закопать тела, медлят. Спорю, они притащились туда всей деревней и проводят похоронный обряд.

— Как же иначе? — удивляется Цзинъянь, — Не могут же они позволить своим близким стать неприкаянными духами!

— Они сильно помогут близким, лично сопроводив их на тот свет?

Цзинъянь пожимает плечами:

— Страх за жизнь не должен перевешивать долг перед семьей.

И получает еще один сердитый взгляд:

— Если бы ты сам умирал от заразной болезни, господин командующий, своей семье бы что сказал?

— Держаться от меня подальше. Но близкого человека проводил бы так, чтобы он обрёл покой. Я — военный и ставлю долг выше жизни.

— Военный, говоришь? — усмехается лекарь. — Я видел много полей сражений, в три слоя покрытых мертвецами. И кроме волков и воронов никто не совершал над ними обряды. Что ж ты, считаешь, все они теперь — неупокоенные духи? Все непохороненные воины, с давних времён? Тебя послушать, так неупокоенных духов в Поднебесной больше, чем живых людей.

«Может, так оно и есть», — думает Цзинъянь и стискивает поводья в кулаках, до белизны костяшек.

Проклятый лекарь, не целясь, попал ядовитой стрелой ему в сердце. Сколько раз он думал о непогребенных, неоплаканных телах тех, кого любил! Тех, по кому даже поминальную табличку поставить — государственное преступление. Тех, по кому никто не совершит обрядов.

— Прикуси свой язык, — советует он лекарю сухо. — И не суди о том, чего не знаешь.

***

У места, откуда несется вонь, и правда обнаруживается довольно много людей. Над ними зловеще вьются мухи. Видимо, мертвых тел немало.

Цзинъянь тяжело вздыхает: лекарь не соврал, деревня действительно в беде.

— Подожди немного, — бросает ему лекарь и, с посохом наперевес, направляется к собранию.

— Я кому сказал, не подходить к мертвецам! — зычно кричит он, на ходу замахиваясь палкой.

Цзинъянь ждет, что с лекарем вступят в драку, и даже кладет ладонь на рукоять меча, чтобы помочь. Но он ошибается: увидев лекаря, люди с криками бросаются наутек. Лекарь бежит за ними, нарочито громко ругаясь. Тех, кто мешкает, безжалостно дубасит палкой, впрочем, не причиняя большого ущерба. С такой способностью к убеждению из него, пожалуй, вышел бы неплохой десятник. Если не сотник.

Когда люди разбегаются, Цзинъянь видит мертвецов. Их около пятнадцати: мужчины, женщины, дети, все разных возрастов. Мухи, вспугнутые людьми, снова оседают на них черным клубящимся облаком.

Цзинъянь отворачивается. Он тоже повидал поля, в три слоя заваленные телами. Но к некоторым зрелищам невозможно привыкнуть.

— Дядя, ты откуда? — раздается рядом детский голос.

Цзинъянь вздрагивает от неожиданности и оборачивается на звук. Почти рядом с его конем стоит девочка лет пяти, чумазая, но хорошенькая, и смотрит на Цзинъяня, улыбаясь.

— Дядя, ты красивый, — заявляет она, не дожидаясь ответа на вопрос и ничуть не смущаясь того, что «дядя» в доспехах и вооружён. — Хочешь, я подарю тебе мячик? Лови!

И бросает Цзинъяню грязный тряпичный мяч.

Цзинъянь бездумно выбрасывает руку вперед, чтобы поймать его. И тут же вскрикивает, когда его запястье опаляет болью.

— Жить надоело? — кричит он в бешенстве лекарю, отдергивая руку.

Тот с невозмутимым видом опускает свою палку. Пострадавшее запястье ноет: проклятый лекарь припечатал его безо всякой пощады.

Цзинъянь приходится сделать усилие над собой, чтобы не достать из ножен меч.

— Ты мог бы быть аккуратнее! — цедит он тем ледяным тоном, после которого его солдаты обычно падают на колени.

— А ты мог бы быть умнее, — огрызается лекарь. — «У меня дисциплинированная армия, у меня дисциплинированная армия...» А у самого память, как у курицы!

— Ты злой! — вмешивается девочка, обращаясь уже к лекарю. Она успела поднять свой мяч и нежно прижимает его к себе. — Не даешь играть!

Лекарь оборачивается к ней и делает свирепое лицо:

— Разве я не говорил тебе не брать у других людей вещи и самой им ничего не давать?

— Нет! — радостно отвечает девочка. Похоже, пререкаться с лекарем ей нравится не меньше, чем возиться с мячом.

— Да ну? — драматически удивляется лекарь. — А кто сидел рядом со старостой, когда я все это говорил?

— Ты говорил не мне! — звонко возражает девочка. — А всем! А мне ты ничего не говорил!

И радостно смеется, довольная победой. Видимо, среди тех пятнадцати, что лежат рядом, нет никого из ее семьи.

Лекарь тяжело вздыхает и вновь поворачивается к Цзинъяню:

— Увидели, что хотели? Не сомневаетесь больше, что здесь «грязная смерть»?

На одежде некоторых мертвецов явственно виднеются следы нечистот.

Цзинъянь кивает:

— К сожалению.

— Тогда ступайте, — распоряжается лекарь, будто из них двоих принц — он. — В двух днях пути отсюда к югу есть река. Вам лучше будет потерпеть и брать воду уже из неё. Дело, конечно, ваше, но таков мой лекарский совет.

Цзинъянь снова окидывает взглядом мертвецов,

— Я бы хотел помочь, но...

Лекарь досадливо морщится и обрывает его:

— Вы поможете, если немедленно уйдете отсюда!

— Тогда, может быть, стоит оставить солдат, чтобы оцепить деревню? — колеблется Цзинъянь. Ему не хочется терять людей, но обеспечить кордон — его долг.

Лекарь усмехается и трясет неприбранными волосами:

— Не волнуйтесь. Не вы один готовы мне помогать. Уводите отсюда своих людей как можно быстрее — и лучшей помощи будет не придумать!

***
Вернувшись в столицу, Цзинъянь тщательно выясняет, нет ли известий о море на юге. К счастью, подобные новости так и не приходят. Видимо, склочному лекарю и его неизвестным помощникам все-таки удалось остановить опасный недуг.

2.

Через два года на другом конце Великой Лян Цзинъянь собирает новобранцев. На этот раз — на севере.

Воевать Цзинъянь любит больше, чем рекрутировать, но одного не бывает без другого. Приходится идти от селения к селению и собирать императорскую жатву.

Крестьяне редко желают идти в солдаты. Чаще правдами и неправдами пытаются избежать этой стези. Чего только Цзинъяню не приходится выдерживать в подобных походах: взятки, слезы матерей, даже попытки самоубийства. Он ненавидит все это, но без людей не будет армии. А без армии не будет Великой Лян.

Не обходится без дезертиров.

Цзинъянь не желает крови и старается не казнить без надобности. Беглым дуракам обычно приказывает дать палок, от души, и поставить в строй, как только снова смогут ходить. Рубит головы только тем, кто бежит дважды.

С одним из таких молодчиков и случается конфуз. Некий Ли Сюй, горожанин из бедной семьи, бежит в первый же день. Его ловят через четыре дня, у дома его матери, и, разумеется, наказывают. Едва оправившись от побоев, к удивлению его десятника, упрямец бежит снова. Второй раз поймать его и вовсе не составляет труда. Бедолагу пытаются казнить за городом — но внезапно терпят неудачу.

«На нас налетел неизвестный мастер фехтования, — отчитывался перед Цзинъянем десятник Сун Ши, то краснея, то бледнея. — Свирепый, как зимний ветер. Нанес нам тяжелые побои и скрылся, забрав с собой этого негодного Ли Сюя».

К Цзинъяню десятника притащил Ле Чжаньин, просто чтобы повеселить заскучавшего командующего. Собственно, на сбежавшего молодчика всем плевать: дезертиром больше, дезертиром меньше. Розыск в Великой Лян — дело управления Сюаньцзин, и уж кто не жалуется на умело поставленную работу, так это они.

— Вы не представляете, ваше высочество, какую смешную байку поведал мне сегодня Сун Ши под видом доклада, — рекомендует Ле Чжаньин Цзинъяню свою историю. — Помните случай про грязную смерть на юге? Так вот, определенно, у нас тот же случай.

Случай действительно похож.

— И как же выглядел ваш мастер фехтования? — уточняет у десятника Цзинъянь. — Рослый широкоплечий детина, серое простое платье, неприбранные волосы по плечам и в руках посох? Он посохом вас отделал?

Между севером и югом — высокие горы и бескрайние равнины. Но если Цзинъянь смог оказаться и там, и там, отчего же не смочь и скандальному лекарю? Или Цзинъяню просто везет на безумных бродяг, любящих дубасить императорских солдат чем ни попадя?

— Нет, — трясет головой десятник. — Верхнее платье голубое, а нижнее — белое, ткань дорогая и длинные рукава. Волосы забраны в хвост, и посоха не было. А ростом да, высокий, и в плечах широк.

— Чем же отлупил этот мастер моих доблестных воинов? — едва сдерживая смех, интересуется Цзинъянь.

Выясняется, что для преступных своих деяний негодяй использовал длинный цзянь, который так и не вынул из ножен.

— А он ведь насмехается над нами, — замечает Цзинъянь, когда десятник уходит.

Он имеет в виду не десятника, но Ле Чжаньин его понимает:

— И судя по вашему описанию, за пару лет успел приодеться.

Цзинъянь усмехается и тут же распоряжается искать незнакомца.

— Если будет нужно, привлеките управление Сюаньцзин, — завершает он свое распоряжение. — В конце концов, этот человек совершил государственное преступление. Но когда поймают, пусть передадут его мне.

***

Обращаться к Сюаньцзин не потребовалось: оказалось, человека с длинным цзянем и длинными рукавами в городе знает практически каждый.

— Так это же лекарь Лань! — говорит хозяин дома, в котором Цзинъянь остановился.

Он зашел предложить знатным господам чаю и услышал обрывок разговора.

Цзинъянь с Ле Чжаньином разворачиваются к нему и упирают руки в бока одним движением, как близнецы.

— Кто таков? — хором спрашивают они.

— Где живет? — тут же добавляет Цзинъянь.

— А ведь и правда лекарь! — подытоживает Ле Чжаньин. — Неужели тот самый?

***

В дом сумасбродного лекаря они идут вдвоем, прихватив с собой два десятка лучших бойцов — просто на всякий случай.

Ле Чжаньин уверяет, что дом будет пустовать. Цзинъянь понимает ход его рассуждений: для преступника, напавшего на императорских солдат, исчезнуть — самое мудрое решение. Да что там, единственное решение, не попахивающее безумием.

Однако сам Цзинъянь отчего-то уверен, что лекарь никуда не собирается бежать.

— Лан... — размышляет Цзинъянь вслух перед входом в нужный им дом. — «Лан» как драгоценность? Уж не имеет ли он отношения к Архиву Ланъя?

— Лань! — кричат из-за двери, и Цзинъянь узнает голос. — Как орхидея! Заходите, чай остывает!

Брови Ле Чжаньина взлетают, да так и остаются высоко поднятыми.

— Хорошо, что мы не спорили на деньги, ваше высочество, — бормочет он пораженно.

— Это было бы нечестно, — поясняет Цзинъянь. — Ты же его в прошлый раз не видел.

***

Убранство дома на первый взгляд кажется скудным.

Выложенный светлым деревом пол. Почти в тон полу ковер без рисунка. У окна столик для письма, рядом чайная доска, жаровня и несколько подушек. Вдоль одной из стен — многочисленные полки, занятые где-то книгами и свитками, где-то — сосудами разных размеров и форм. Все предметы разложены в идеальном порядке, будто тот, кто их расставлял, тренировал аккуратность, а не просто искал место своим вещам.

Тем же порядком веет и от остального: пол чище самой чистоты, на ковре ни единого пятнышка. Отчего-то Цзинъянь этому удивлен.

Но удивлен приятно: он не любит леность и небрежность, стремление же к порядку, напротив, ценит высоко.

Хозяин дома — тот самый — поднимается из-за столика им навстречу:

— Рад вас видеть снова, господин командующий!

Лекарь складывается пополам в поклоне, как и положено простолюдину. Отчего-то он упрямо не упоминает титул Цзинъяня, хотя теперь-то не знать его точно не может.

— Да, мы давно не виделись, господин... Лань? — Цзинъянь подходит к полкам, с любопытством рассматривает свитки и содержимое прозрачных сосудов. Когда-то он так же рассматривал полки своей еще молодой матушки. — Кто-то выжил в той деревне?

— Больше, чем я надеялся, — охотно откликается лекарь Лань. — Четверть умерла. Еще четверть переболела тяжело. А остальные или перенесли болезнь на ногах, или вовсе не заразились. Есть некоторые способы помочь телу противостоять этому неприятному недугу... Но пока заставишь идиотов следовать лекарским наставлениям, поседеешь весь...

Цзинъянь разворачивается к нему. За два года лекарь вовсе не изменился, и в волосах его по-прежнему ни одного серебряного волоса.

— Я выразился поэтически, — любезно поясняет лекарь, поймав его взгляд. — Однако вы и ваш спутник проделали большой путь от своего дома до моего и наверняка утомились. Позволите напоить вас чаем?

Расстояние между их домами вовсе не велико, и замечание, поданное как забота, звучит издевательски. Ле Чжаньин снова поднимает брови, а потом сурово сдвигает. Вот кто терпеть не может, когда над ним пытаются смеяться.

Цзинъянь бросает на него успокаивающий взгляд. Они могли бы взять лекаря под стражу прямо сейчас и на этом закончить дело. Но Цзинъяню отчего-то нравится говорить с этим чудаком.

— Что вы любитель нападать на солдат императорской армии, для меня не новость — говорит он, глядя на лекаря в упор. — Но кем вам приходится человек, ради которого вы теперь примете наказание?

Цзинъянь уже решил не казнить наглеца. Но палок тот получит, и мало ему не покажется.

— Учеником, — загибает пальцы господин Лань, — тем, кто станет лучшим лекарем в округе. А главное — жертвой обмана и злоупотребления.

С последними словами он падает на колени и распластывается перед Цзинъянем в нижайшем поклоне:

— Прошу справедливости, господин командующий!

Цзинъянь смотрит на Ле Чжаньина. Ле Чжаньин смотрит на Цзинъяня. Они одновременно пожимают плечами: этот Лань точно безумный.

Цзинъянь закладывает руки за спину, холодно уточняет:

— Так у тебя ко мне челобитная?

— Именно так, господин командующий! — подтверждает лекарь, все еще лежа лицом в пол.

«Вот и пусть полежит», — думает Цзинъянь. И сам себе удивляется: он никогда не был тираном. Во всяком случае, ему нравилось так считать.

— И что же хотел попросить у меня человек, дважды напавший на моих солдат?

— Молю о справедливости, мой господин! — с чувством сообщает господин Лань в пол. — Вы, господин командующий, славитесь неподкупностью и уважением к закону! Кому как не вам защитить простого человека от притеснений чиновников?

Цзинъянь и Ле Чжаньин снова переглядываются.

— И что же тебе сделали чиновники, лекарь Лань? — спрашивает Цзинъянь. Ему уже и самому интересно.

— Не этому ничтожному, господин командующий! Несчастному юноше по имени Ли Сюй!

— Этот тот сбежавший дезертир? — обращается Цзинъянь к Ле Чжаньину.

— Он не дезертировал, господин командующий! — вместо Ле Чжаньина отвечает лекарь Лань. — Не может дезертировать из армии тот, кто на самом деле не должен быть в нее призван!

— С чего ты взял, что он не должен?

В смиренном поклоне лекарь Лань вызывает меньше раздражения. Не то чтобы Цзинъянь любит, когда перед ним валяются в пыли. Но развязность и наглость его бесят с раннего детства.

— Это нетрудно проверить, господин командующий! — с готовностью отвечает лекарь. — Весь город знает, что Ли Сюй — единственный сын своей старой больной матери. Кроме него у этой почтенной женщины никого нет. И разве не вы сами распорядились не брать в солдаты единственных сыновей?

— Об этом распорядился не я, — хмурится Цзинъянь. — Это императорский указ. И как же получилось, что юноша Ли попал в списки новобранцев? Ты уверяешь, что это не ошибка, а умышленное нарушение?.. И встань уже.

Лекарь поднимается, но остается на коленях. Без ухмылки его лицо кажется открытым и умным.

— Проверьте, господин командующий, прошу вас! Это не составит вам труда, а пожилой матери вернет сына.

— Второй раз этого Ли Сюя поймали у дома матери, — тихо сообщает Ле Чжаньин. — И, кажется, соседи говорили, что он действительно ее единственный сын.

Цзинъянь хмурится еще больше. Отобрать у матери единственного ребенка — отвратительное деяние.

— И кто, по-твоему, совершил подлог? И куда делся тот, кто на самом деле должен был быть в списке?

— На ваш второй вопрос у меня нет ответа, — лекарь разводит руками. — Что до первого вопроса, то имя чиновника, составлявшего списки, должно быть вам известно.

— И Юньшэн, — говорит Ле Чжаньин. — Чиновник, отвечавший за списки.

— Я помню, — кивает Цзинъянь и снова обращается к лекарю: — Ты обвиняешь этого человека?

— Я всего лишь нижайше прошу провести расследование и освободить невиновного!

Лекарь снова падает лицом в пол.

Цзинъянь смотрит на него два удара сердца, размышляя.

— Твоя жалоба услышана, и расследование я проведу, — говорит он наконец, — но даже если этот... Ли Сюй был изначально невиновен, теперь-то он успел натворить дел. Нападение на императорских солдат — серьезный проступок.

— Так при чем здесь Ли Сюй, господин? — поднимает лицо лекарь. — На ваших людей напал я, мне и нести наказание!

— И ты согласен отправиться в тюрьму ради этого человека? С чего вдруг такая жертвенность?

— Ли Сюй — хороший ребёнок, — твердо отвечает лекарь. — Смышленый, благонравный и усердный. Однажды он станет лучшим лекарем в этих местах и принесет много пользы. Вступиться за такого разве не долг порядочного человека?

Ле Чжаньин, молчавший до сих пор, все-таки не выдерживает:

— Зачем же было нападать на солдат? Почему этот благонравный юноша не подал жалобу?

— Он клянётся, что пытался, — невозмутимо отвечает лекарь. — Но кто станет слушать новобранца?

«Это правда, — думает Цзинъянь. — Чего только не сплетет человек, дабы не быть оторванным от своих корней. Эти небылицы действительно никто не слушает».

— Я проведу расследование, — подытоживает он. — А ты, лекарь Лань, отправишься в тюрьму, не причиняя нам более беспокойства. Если я обнаружу злоупотребления, это станет смягчающим обстоятельством в твоей судьбе. Однако ты должен понимать, что наказание в любом случае будет суровым.

— Доверяюсь мудрости и милосердию господина командующего! — торжественно изрекает лекарь.

«Почему ты не упоминаешь мой титул?» — хочет спросить его Цзинъянь. Но воздерживается: не стоит потакать собственному желанию продлить пустую беседу.

На улице лекарю связывают руки. Тот не сопротивляется, даже помогает, поворачиваясь удобнее. С его физиономии не сходит самодовольная снисходительная ухмылка.

Цзинъянь отдает десятнику распоряжение для начальника тюрьмы и посылает конвоем двадцать солдат — практически всех, с кем пришел. Ле Чжаньин смотрит на него с удивлением.

— Я не видел, как он дерется, — поясняет ему Цзинъянь тихо, — но брат Мэн со связанными руками легко раскидает и десять, и пятнадцать человек. Лучше проявить осторожность.

Цзяня при лекаре не обнаруживается.

***
Господин Лань оказывается прав: в бумагах чиновника И Юньшэня обнаруживаются подтасовки.

Казалось бы, принцу Цзину должно быть все равно, кем именно пополнять свою армию, лишь бы количество совпадало с требуемым. Но Цзинъянь терпеть не может беззакония и ненавидит взятки, без коих в деле, разумеется, не обошлось. Он велит найти семьи, уплатившие мзду, и совершить обратный обмен: тех, кто попал в армию по произволу, и тех, кто собирался откупиться. Только двое из взятых несправедливо просят оставить их в солдатах. Цзинъянь оставляет; но и тех, что хотели уклониться, забирает тоже.

Разжаловать И Юньшэня Цзинъянь не имеет права: тот назначен личным указанием принца Юя. Пятый брат в фаворе, и его слово чтится почти так же, как слово отца-императора. И Юньшэнь все равно униженно ползает у Цзинъяня в ногах и умоляет о пощаде.

Цзинъянь зол. Подмена рекрутов — ерунда, но этот И Юньшэнь ведает многим. Сколько еще продажных чиновников, пригретых пятым братом, пьет кровь из этого города? А из этой провинции? Да и по всей Великой Лян?

Беспомощная ярость накрывает Цзинъяня знакомой душной пеленой, заставляя вспомнить, почему он обычно бежит любых дел, кроме армейских. Видеть обман, корысть и лицемерие и не иметь возможности вмешаться — невыносимо.

Главное в такие минуты — не вспоминать принца Ци.

Чтобы отвлечься от тяжелых дум, Цзинъянь идет в тюрьму.

Увидев его, лекарь радостно машет ему рукой из-за решетки. Он выглядит довольным и отдохнувшим. Видимо, в тюрьме ему хорошо спится.

— Господин командующий! Какие новости?

Лекарь подходит совсем близко к решетке, и Цзинъянь замечает, что тот не прикован.

«Надо будет сделать выговор начальнику тюрьмы», — думает Цзинъянь.

Впрочем, он не собирается держать господина Ланя в неволе долго.

— Я провел расследование, — говорит он. — И Юньшэнь действительно совершал подлоги. Ли Сюй отпущен на свободу.

Крупные губы лекаря расплываются в радостной улыбке.

— Благодарю вас, господин командующий! Воистину вы милосердны, как Гуаньинь, и справедливы, как само Небо.

— Касаемо тебя, — продолжает Цзинъянь строже, — ты же понимаешь, что, напав на моих солдат, совершил преступление?

— Я ужасно раскаиваюсь! — восклицает лекарь проникновенно.

Ни намека на раскаяние на его физиономии нет.

Цзинъянь кивает:

— Очень хорошо. Тогда ты наверняка понимаешь, почему должен понести наказание?

— Признаюсь, нет, — лекарь не слишком убедительно изображает на лице огорчение. — Я, видите ли, от природы туповат. Но полностью доверяю вашему суждению!

Цзинъянь думает пару мгновений. Ему хотелось бы просто отпустить паршивца. Но подкреплять произвол безнаказанностью он позволить себе не может.

— Мое суждение таково, — говорит он наконец: — Завтра ты получишь двадцать палок. Я думал о пятидесяти, но радение о справедливости смягчает твою вину.

— Я рад, что мое радение о справедливости не осталось неоцененным! — с чувством откликается лекарь.

Он совершенно не выглядит расстроенным.

Цзинъянь складывает руки на груди:

— В следующий раз, когда захочешь просить о правосудии, иди, как порядочный человек, с челобитной, а не нападай на людей.

Лекарь Лань улыбается ему широко и с симпатией.

— Какой прекрасный совет, господин командующий! И почему мне самому не пришла в голову столь удачная мысль? Воистину, вы очень мудры, но я это и так знал!

«Ох уж мне эти наглецы из цзянху», — усмехается Цзинъянь и качает головой. Несколько мгновений он все еще колеблется, потом разворачивается и уходит.

Начальнику тюрьмы он дает распоряжение дать заключенному двадцать палок и сразу же отпустить.

Вечером ему сообщают, что наказание заключенным Ланем получено.

***
Цзинъянь выбрасывает это дело из головы. Но на следующий же день видит злополучного лекаря на центральной улице, бодрого и ничуть не страдающего телесно. Тот придирчиво выбирает овощи в корзине торговки и одновременно оживленно разговаривает с молодым мужчиной в дорогих одеждах. Спутник господина Ланя Цзинъяню незнаком. Впрочем, ему в этом городе вообще мало кто знаком.

Увидев Цзинъяня, лекарь радостно машет рукой.

Цзинъянь хмыкает и, приказав своим людям ждать, идет к нему.

— Я думал, вы были наказаны, — говорит он, не отвечая на приветствие.

— О да! — лекарь сводит брови домиком, старательно изображая страдание. — Двадцать палок! Это было так больно!

Цзинъянь уж и не знает, злиться ему или смеяться. В том, что господин Лань врет, сомнений нет никаких. Даже очень здоровый человек в первый день после двадцати ударов лежал бы пластом, или же, во всяком случае, передвигался с большим трудом. Этот же даже не пытается изобразить затруднение в движениях, легких и точных, как и раньше.

— Я думал, ты предпочитаешь не давать взяток, — замечает Цзинъянь.

Лекарь усмехается.

— Предпочитаю не давать. И не даю. Взятки, знаете ли, развращают. А я, хоть по мне и не скажешь, — господин Лань со значением подмигивает, — не люблю развращать.

«Он не просто бродячий лекарь, — думает Цзинъянь, рассматривая его в упор. — Скорее всего, чей-то шпион. Но чей?»

— И кстати, раз уж мы заговорили о взятках, — господин Лань придвигается ближе. — Зная ваш прямолинейный характер, могу предположить, что вы подадите жалобу на господина И. Так вот: я вам не рекомендую. Этот господин, видите ли, является ставленником другого, очень влиятельного господина. А тот, в свою очередь, пользуется покровительством кое-кого в столице, с очень убедительным головным убором.

— Это вы так неизящно намекаете на принца Юя? — прищуривается Цзинъянь.

— Неизящно? — господин Лань снова изображает на лице страдание. — Какой безжалостный навет! Я не намекаю, а прямо говорю, что если вы дадите этому делу ход, не пострадает никто, кроме вас.

— И откуда лекарь из цзянху знает тонкости столичных интриг? — спрашивает Цзинъянь уже напрямую.

Господин Лань доверительно понижает голос:

— Видите ли, так уж сложилось, что я понимаю язык птиц и зверей. Они-то мне и нашептали. Особенно много, скажу вам по секрету, могут нашептать голуби.

«Шпион, и не скрывает этого».

— Понимаю. И чьи же голуби так любят с вами поговорить?

Лекарь многозначительно поднимает брови:

— Все голуби болтливы. Поступайте как знаете, но я вас предупредил.

Он разворачивается и уходит так стремительно, что Цзинъянь не успевает решить, нужно ли его удерживать. Всего через два удара сердца лекарь теряется в толпе.

***
Вечером Цзинъянь идет в дом лекаря, но ему открывает незнакомый старик и говорит, что господин Лань уехал из города.

В тот же день Цзинъянь снова видит мужчину, с которым господин Лань выбирал овощи, и спрашивает, кто это. Тот оказывается старшим сыном начальника тюрьмы.

По приезде в Цзиньлин Цзинъянь все-таки пишет жалобу на И Юньшэня. Но не получает ничего, кроме гнева отца-императора.

3.

Проходит еще год, но положение Цзинъяня во дворце не улучшается.

Он был бы рад удрать от позора и унижений на войну. Но как назло соседи, что с севера, что с юга, ведут себя смирно.

Цзинъянь учится принимать свою участь спокойно; если не с достоинством, то хотя бы с безразличием. Это дается ему с трудом. Особенно тяжело почтительно кланяться четвертому и пятому брату — и это зная об их делишках! — и не вспыхивать в ответ на насмешки. К счастью, Цзинъянь не только горд, но и упрям. Проходит время, и его кулаки перестают сжиматься по десять раз на дню. Самое большее пару раз... но он продолжает совершенствовать свое смирение.

Его мучает бессонница. Сны не остаются в памяти, но, просыпаясь в слезах, Цзинъянь знает: ему снился брат Ци или Линь Шу. Он даже подумывает тайно заказать поминальные таблички им обоим. И не осуществляет свой план только ради матушки.

В одну из таких тяжелых, опустошающих, бессонных ночей к нему стучат.

Стук слышится со стороны сада, а вовсе не от двери. Его немногочисленные слуги не тревожат его ночью, и уж тем более никто бы не впустил к нему гостя в такой час.

Цзинъянь бесшумно встает с постели, вынимает из ножен меч и отодвигает ставню.

Среди цветущих персиковых деревьев перед ним стоит лекарь Лань. На этот раз он в черном боевом ханьфу и такого же цвета шарфе. Удачное одеяние, чтобы слиться с темнотой ночи.

— Как ты сюда попал? — спрашивает Цзинъянь, вынимая из ножен меч. Но тревогу не поднимает.

— Я с удовольствием отвечу на ваш вопрос, господин командующий, — отвечает лекарь Лань любезно, — но сперва позвольте войти.

Цзинъянь молча отходит в сторону, освобождая проход.

«Скоро я и Янь-вана впущу в дом, лишь бы не сходить с ума в одиночестве», — думает он горько. А еще он думает, что теперь сомнений нет: господин Лань — шпион.

***
Четверть стражи он слушает своего странного гостя. Тот ведет рассказ, то и дело вскакивая и кружа по комнате, сопровождая повествование жестами.

Сначала господин Лань подробно объясняет, как обманул первую стражу и как проник в сад мимо второй. Затем, без какой-либо связи, переходит к драке в парчовом домике. Которую, как он уверяет, ему навязали — прямо перед тем, как он отправился к «господину командующему». Причины, по которым лекарь не счел возможным избежать мордобоя, остаются туманными, но сам мордобой господин Лань описывает в деталях.

Когда он воспроизводит особенно красочные моменты потасовки, Цзинъянь ощущает мощь чужого нэйгуна — и волоски на его коже становятся дыбом.

В этот раз господин Лань при цзяне.

«Если он захочет меня убить сейчас, смогу ли я ему помешать?» — спрашивает себя Цзинъянь, не пытаясь что-либо предпринять.

— Надеюсь, вы не приговорите меня к палкам за вторжение! — внезапно заключает свой рассказ лекарь. И, церемонно расправив халаты, садится.

— А смысл? — усмехается Цзинъянь. — Во всем доме не найдется больше человек, чем ты когда-то избил одним лишь посохом. Да и начальнику тюрьмы наверняка снова дашь взятку.

— Я не давал взятку господину Чжоу! Мы просто старые друзья!

Господин Лань даже не пытается отрицать преступный сговор. Но Цзинъяня, конечно же, заботит не это.

— Если ты пришел не убить меня, то зачем?

Лекарь Лань тепло улыбается:

— Просто шел мимо. Думаю, дай зайду к господину командующему, наверняка ведь не спит.

— Почему ты решил, что я не сплю?

Лекарь улыбается шире:

— Люди с тяжелым характером редко спят хорошо. Поверьте врачу!

— Свой характер ты, надо полагать, считаешь легким?

— Конечно! — отвечает лекарь, радостно и убежденно. — Сплю как младенец, клянусь вам!

Внезапно он подбирается, теряя все свое благодушие, и прислушивается, слегка склонив голову набок. В ночи тихо, лишь где-то вдали лает собака. Господин Лань удовлетворенно кивает, встает и, даже не пытаясь объясниться, одним движением цзяня гасит все свечи. Выглядит это так, будто он срубает пламя, и в другое время Цзинъянь бы полюбовался. Но сейчас...

«Самое время закричать», — думает он. Хотя, конечно, кричать уже поздно, что бы опасный гость ни задумал. Вместо крика Цзинъянь вскакивает и выхватывает меч.

Он вздрагивает, когда на его губы ложатся пальцы.

Лекарь мерно дышит совсем рядом, не пытаясь нападать.

На всякий случай Цзинъянь отступает вглубь покоев и встает в боевую позицию. Он не видел лекаря в деле. Но скорость и точность его движений, как и сила его нэйгуна, не оставляет Цзинъяню шансов на превосходство. Даже на равенство не оставляют.

И все же это его дом и за стеной его солдаты, и если лекарь нападет...

Лекарь стоит к нему спиной и смотрит на выход в сад, через который пришёл сам.

«Ждет незваных гостей из сада, — понимает Цзинъянь. — И закрывает меня».

Цзинъянь чувствует, как кровь бежит быстрее. Одному Небу известно, с чего лекарь Лань решил, что будет покушение. Но как же он соскучился по бою!

В саду, совсем рядом, слышится шорох. Затем снова воцаряется тишина.

Лекарь совершенно неподвижен, и Цзинъянь неподвижен тоже.

А в следующий момент кто-то резко отодвигает в сторону ширму, и вспыхивает ослепляющий свет. «Фейерверк», — понимает Цзинъянь. За первым — второй, третий. Цзинъянь с трудом различает две фигуры с цзянями. Давая зрению восстановиться, он отступает, занося для удара меч.

Однако лекарь медлить не собирается. Взвивается с места и разворачивается подобно вихрю, описывая своим цзянем широкий страшный круг.

Головы незваных гостей отлетают быстрее, чем те успевают отразить удар. У Цзинъяня тоже не было шанса, теперь это ясно как день.

Кстати, о дне... Последние остатки фейерверков гаснут, и они снова погружаются во тьму.

— Хорошо, что ничего не загорелось, — замечает Цзинъянь спокойно.

— Должны быть ещё люди, — говорит лекарь. — Зовите стражу, а я пошёл ловить.

Он выскальзывает в сад. Цзинъянь поднимает тревогу.

После сад и дом тщательнейшим образом обыскивают. В саду находят еще три тела. Все убиты с одного удара.

— У вас появился загадочный покровитель, ваше высочество? — спрашивает Ле Чжаньин, рассматривая изувеченные трупы.

— Даже не знаю, что тебе на это сказать, — задумчиво отвечает Цзинъянь.

Он и правда не знает, что сказать.

На следующее утро они с Ле Чжаньином вносят изменения в охрану дома, учтя урок загадочного лекаря.

Сам лекарь так и не появляется. Может, не любит объяснения. Или его хозяин подобного не поручал.

Кто может владеть подобным слугой и при этом интересоваться судьбой Цзинъяня — остается загадкой. Даже большей, чем то, кому могла понадобиться жизнь ни на что не претендующего опального принца.

4.

В том же году погибает князь Му.

Это огромная потеря для Великой Лян и лично для Цзинъяня. Не говоря о Нихуан, верной подруге детства и единственном человеке в Поднебесной, что убивается по сяо Шу больше, чем сам Цзинъянь.

Теперь она потеряла еще и отца, и Цзинъянь хочет быть рядом. Война в Юньнани еще в разгаре, есть надежда, что именно его пошлют на помощь. Не Юя же с Сянем, в конце концов.

Так и случается: его отправляют в Юньнань. Не в Сучжоу, где стоит лагерем Нихуан, южнее. Цзинъянь сможет встретиться с ней, только сметя чусцев, но это его не смущает: тем больше будет поводов победить. Ни в чем он так не уверен, как в собственном военном таланте.

Разумеется, он пишет Нихуан письмо. Это не слишком прилично — писать личное послание незамужней молодой княжне. Но даже если отцу донесут, у него всегда есть два оправдания. Первое: они оба командующие одной армии и должны поддерживать отношения. И второе, главное: Цзинъянь, очевидно, туп как полено, вырождение породы, что с него взять.

Репутация бревна долгое время бесит его, заставляя вскидываться там, где нужно стоять, опустив глаза. И только со временем он понимает: лучшей во дворце и не сыскать. Просто ее, как и все остальное, нужно уметь использовать.

Цзинъянь учится.

Он спешит в Юньнань, не жалея ни себя, ни своих солдат. В армии его боготворят и сносят многое, за что у других бы давно взбунтовались.

В Юньнань они приходят через три недели. В первом же поселении, еще не задетом войной, они останавливаются на ночь. В деревне полно раненых, местных и чужих, тех, кого смогли сюда доставить. Дома забиты ими и бежавшими от чусцев родичами, так что Цзинъянь распоряжается ставить шатры. Нечего изматывать постоем и без того измученных людей.

Расположившись, он идёт пообщаться с ранеными.

В домах его встречают с почтением, но говорят: раненые спят, лекарь Лань запретил им нарушать распорядок дня. Услышав о лекаре Лане, Цзинъянь почти смеется. Это чудо в перьях, похоже, его преследует. Ну, или Небеса решили соединить их судьбы. Хотя в то, что господин Лань — шпион, Цзинъянь верит больше.

Он просит отвести его к господину Ланю, а заодно пытается узнать его второе имя. Личного имени лекаря не знает никто: мастер Лань и мастер Лань.

Мастер Лань обнаруживается в бараке, где раньше держали скот, а теперь натаскали раненых. «Тех, кто потяжелее», — поясняет Цзинъяню проводник. В бараке густо пахнет гноем и кровью, а стоны мешаются с криками.

Между циновками снуют помощники лекаря, человек десять, все крепкие молодые люди с южными чертами.

Самого лекаря Цзинъянь видит сразу. Тот сидит, привалившись спиной к стене, в сером простом халате, волосы гладко убраны назад. На его руках — наспех вытертые разводы крови, такой же след тянется вдоль щеки. Глаза господина Ланя закрыты, под ними — глубокие тени. Он явно отдыхает после больших трудов, и Цзинъянь колеблется, прежде чем решается подойти.

— Мастер Лань, — приветствует он, все-таки решившись.

Лекарь открывает глаза.

— Вы быстро, — говорит он, непонятно, с одобрением или нет. — Хотите поболтать с ранеными о положении на границе? Лучше бы вам подождать до утра. И начинать не отсюда, здесь мало кто в сознании.

— Хорошо, — соглашается Цзинъянь.

И, повинуясь внезапному порыву, предлагает:

— Хотите выспаться в моем лагере? Я организую для вас отдельный шатёр.

Лекарь Лань качает головой:

— У меня ещё три ампутации. Это как раз до утра. А там нужно будет посмотреть тех, кого я наоперировал сегодня.

Они разговаривают, как старые знакомые, хотя встречаются в четвертый раз. Цзинъянь чувствует к лекарю необъяснимый прилив теплых чувств. Он — очень осторожный и мнительный человек, это семейное. Доверчивость — одно из самых недопустимых в его положении качеств. И все же он продолжает:

— Я все равно распоряжусь разбить для вас шатёр. Приходите когда захотите. Мой лагерь рядом с деревней.

— Я знаю, — кивает лекарь и снова закрывает глаза.

Не слишком почтительно. Но кто знает, сколько он уже не спит, выполняя свой долг.

Не найдя ничего лучшего, Цзинъянь просто уходит. В других обстоятельствах он предложил бы помощь. Людей, продукты, лекарства. Но ему предстоит война, и лишнего у него нет.

***

Лекарь заявляется в лагерь в конце следующего дня. Требует обещанный шатёр, а также много горячей воды и чтобы ему постирали платье. Обескураженный его наглостью, десятник бежит к сотнику, сотник — к Ле Чжаньину. Ле Чжаньин с хохотом рассказывает о происшествии Цзинъяню. Цзинъянь тоже смеется и распоряжается исполнять любое желание лекаря в рамках разумного.

Впрочем, больше наглых требований тот не предъявляет. Помывшись и съев совсем немного еды, тут же заваливается спать.

Спящим его Цзинъянь и обнаруживает. Лекарь Лань лежит на спине, в одном нательном, вольно разметавшись по циновке.

Больше Цзинъяню здесь делать нечего, но он отчего-то не уходит. Садится на край циновки, смотрит на спокойное, расслабленное лицо. Когда лекарь Лань не паясничает, не болтает без умолку и не сердится, его черты кажутся строгими, почти суровыми. Даже пухлый рот, что больше подошел бы певичке из парчового дома, очерчен четко.

Цзинъянь смотрит на этот рот долго, без всякого разумного повода. Чуть позже он понимает, что любуется. Как бы сильно это ни удивляло.

Лекарь открывает глаза совершенно внезапно.

Цзинъяню нечем объяснить то, что он сидит рядом и разглядывает чужое лицо. Хотя он и перед теми, кто держит в руках его судьбу, обычно не слишком спешит объясняться. Лекарь же — просто незнакомец из цзянху. Цзинъянь даже не отводит взгляд.

Лекаря это ничуть не смущает.

— У меня к вам есть предложение, господин Лань, — говорит Цзинъянь наконец, впервые обращаясь к лекарю уважительно. — Хотите пойти со мной? У меня будет много раненых, и мне нужны такие люди, как вы.

— Такой человек, как я, — любезно поправляет его лекарь. Его голос чуть хрипловат после сна, и это Цзинъяню нравится. — Других подобных вы вряд ли найдёте.

— Так вы согласны? — улыбается Цзинъянь, вычленяя из хвастовства главное. Хороший лекарь, умеющий быстро организовать помощников, на войне — на вес золота. — Я обещаю держать вас как можно дальше от линии боя, предоставлю вам людей и постараюсь не постоять за ценой.

— Ну раз вы постараетесь не постоять за ценой... — улыбается лекарь.

Приподнимается на локте, протягивает руку и крепко хватает Цзинъяня за тщательно уложенную косу.

На мгновение его рука замирает в волосах Цзинъяня — достаточно для того, чтобы Цзинъянь почувствовал, как расширяются его глаза. И чтобы успел выказать недовольство. Но Цзинъянь молчит. Тогда лекарь тянет его за косу на себя. Хватка у него железная, но Цзинъянь, конечно, мог бы сопротивляться. Одному Небу известно, почему он даже не думает об этом.

Губы у лекаря поначалу мягкие и осторожные, затем — смелее. Когда в зубы Цзинъяню настойчиво толкается язык, он открывает рот, и их дыхание смешивается.

— Это и есть ваша цена? — уточняет Цзинъянь, когда они, спустя много ударов сердца, отрываются друг от друга.

Губы лекаря припухли и потемнели. А ведь Цзинъянь еще толком с ними не начинал. И стоит начать прямо сейчас. Он протягивает руку, ведёт большим пальцем вдоль нижней. И совершенно отчетливо представляет, как эти губы с усердием смыкаются вокруг его янского стебля.

Лекарь отстраняется, улыбается зацелованным ртом:

— Почему нет? Я не из тех, кто готов продешевить.

Насчет усердия Цзинъянь, возможно, поспешил. Но когда он боялся чужого своеволия?

— Оставим это, — распоряжается он коротко. — Помоги мне раздеться.

***

Он ошибается: лекарь стелет мягче пуха.

С охотой становится на колени, ублажает ртом, без капризов и условий. В весенних играх он искусен и не ведает стыда. Его старания приносят удовольствие, столь острое, что Цзинъяню приходится зажать себе рот ладонью, чтобы на стоны не прибежала стража.

Он изливается быстрее, чем учит любой из весенних трактатов. Видит, как движется кадык господина Ланя, как сжимаются плотнее пунцовые губы — и содрогается в первом, самом жалящем, шаге на вершину. А потом взмывает выше, закусив кулак, в безмолвии, под звук лишь двух слитых воедино дыханий.

После он лежит на циновке, глядя в потолок шатра, и слушает, как успокаивается сердце. Господин Лань разглядывает его, расположившись на боку и подперев щеку рукой. Время для ответной ласки, но играть на флейте простолюдину из цзянху для Цзинъяня как-то все-таки слишком.

— Хочешь, ублажу тебя рукой? — спрашивает он.

В ответ лекарь смеется.

— Кто тут действительно умеет ублажать руками, так это я, — говорит он с присущей ему, очевидно, склонностью к хвастовству. — Лучше пригласи меня к себе, господин командующий, и я выну усталость из каждой самой малой части твоего тела!

— Ты имеешь в виду весеннюю схватку? — уточняет Цзинъянь. — Прости, но с меня на сегодня хватит и одного сражения.

Это правда. Он измотан дорогой и захвачен думами о предстоящей войне. Удовольствие было острым, но повторять пока желания нет.

— Не угадал, несравненный командующий с красивым лицом и впечатляющим янским стеблем! — весело трясет головой лекарь. — Я предлагаю не битву, а заботу. Сделаю так, что твое тело забудет боль и запоёт от радости!

Цзинъянь хмыкает.

— И каким же образом?

Его ноги, плечи и спина действительно привычно ноют — но боль неизменный спутник долгих поездок верхом.

— Вот таким, мой прекрасный командующий, — охотно отзывается лекарь. Берет руку Цзинъяня, задрав рукав до локтя, быстрыми сильными движениями массирует кисть и запястье, а затем и предплечье.

Сначала это больно, а потом хорошо. Когда же лекарь отпускает его, Цзинъянь и вправду чувствует разницу.

Ему немного неловко, он все-таки был не слишком вежлив. Стоило настоять на удовольствии господина Ланя, все же тот — не барышня из веселого дома, которой заплачено заранее. Цзинъянь даже готов к игре на флейте, раз уж взыскательного лекаря не устроили грубые походные ласки...

Но лекарь встает, энергичный и полный воодушевления, и накидывает голубое ханьфу прямо на исподнее, не озаботившись нижним халатом.

— Я не разочаровал почтенного лекаря Ланя на ложе? — на всякий случай уточняет Цзинъянь.

— Напротив! — радостно откликается почтенный лекарь. — Это было весьма многообещающее начало!

Начало. Каков же наглец.

***

Тем не менее Цзинъянь разрешает лекарю пойти с собой. Тот молча и почтительно сидит у входа в шатер, пока Цзинъянь беседует с Ле Чжаньином (ничего секретного, обычный отчет о размещении людей, провизии и лошадях).

Когда Ле Чжаньин уходит, господин Лань исключительно вежливо просит разрешения войти.

Цзинъянь не знает, что так улучшило его манеры: время, понимание, что вокруг — вооруженная армия, или надежда на продолжение весенних игр. Цзинъянь бы поставил на третье. Но сегодня лекарю придётся обойтись.

Господин Лань с порога деловито засучивает рукава. Достает сосуд из тёмного стекла, торжественно демонстрирует его Цзинъяню и поясняет:

— Целебное масло из тысячи трав.

Двусмысленный жест: Цзинъяню известно, что масло нужно и для южных забав.

— Из тысячи? — уточняет он, усмехаясь.

Лекарь поводит плечами:

— Поэтическое название, не я придумал. На самом деле туда входит около двухсот ингредиентов. Трав — еще меньше.

— И зачем оно нам?

— Его расслабляющее действие нельзя переоценить, — охотно поясняет лекарь. — Но вы и сами сейчас увидите. Однако после процедуры вы захотите спать, и столь сильно, что вряд ли сможете сделать что-либо ещё. Нам стоит начать, когда вы будете готовы ко сну.

Цзинъянь много раз бывал в руках лекарей и не припоминал, чтобы лекарские процедуры оказывали на него столь сокрушительное действие. Если, конечно, в ход не шла маковая роса. Он с подозрением косится на сосуд с бальзамом. Двести трав, говорите?

Его подозрительность унимает лишь одно. Желай лекарь причинить вред, мог бы сделать это уже несколько раз.

— Хорошо, — соглашается он после короткого раздумья. — Не сочтите за труд, позовите кого-нибудь из слуг.

— Зачем? — удивляется лекарь. — Думаете, я не способен помочь пациенту раздеться?

Он произносит «пациенту», чтобы убрать весенний подтекст, это понятно, но Цзинъянь все равно морщится.

— Мне еще нужно переплести косу на ночь, — говорит он. И тут же понимает: за эту работу лекарь тоже возьмется с готовностью.

***

Господин Лань умудряется расчесать его волосы, ни разу не дёрнув. Подобной чуткостью не обладает даже матушка. Цзинъянь расслабляется под ласковыми руками, сам не заметив, и, когда коса сплетена, уже почти спит.

— Ну вот видите, как вы на самом деле утомлены, — говорит ему господин Лань. И добавляет: — Исподнее тоже нужно снять.

Цзинъянь позволяет раздеть себя донага. В конце концов, если лекарь решит поиграть в тучку и дождик, его всегда можно одернуть.

Лекарь в тучку и дождик играть не собирается. Первые же его прикосновения настолько болезненны, что Цзинъянь недовольно вскрикивает.

— Эй, ты калечить меня решил?

— Вас калечит застоявшаяся ци, — тон у господина Ланя теперь совсем другой, назидательный и надменный, не дающий забыть, кто здесь лекарь, а кто пациент. — Я же вас исцеляю. Кстати, у меня есть приспособление, дабы удерживать крики. Желаете себе такое в рот или сами потерпите?

— Ты еще и кляпы с собой носишь, — обреченно вздыхает Цзинъянь. — Не удивлюсь, если ты работаешь на управление Сюаньцзин.

— Я не знаком лично с этими почтенными господами, — усмехается лекарь. — Хотя кое-что и слышал о них. Дышите глубже. Скоро станет легче.

Цзинъянь дышит глубже и терпит. Он и не знал, что голыми руками человеческому телу можно причинить столько неудобства.

***

Боль проходит внезапно. И так же внезапно тело наполняется жизнью. Исступленным почти ликованием. Однажды Цзинъянь чувствовал подобное. Тогда, после тяжелого ранения, он три луны не поднимался с постели, а встав и выйдя на улицу, ощутил, как жадно наслаждается каждым движением.

Впрочем, сейчас по его телу разлита истома, и двигаться не хочется. Там, где спины касаются руки лекаря, кожа горит, но это приятный, возбуждающий жар. Слишком возбуждающий, чтобы уснуть.

— Достаточно, — говорит Цзинъянь, с трудом двигая языком. — Можешь идти.

Он ждет, что лекарь отступит, но тот, не отнимая рук, склоняется ближе, его волосы рассыпаются по плечам Цзинъяня. А затем Цзинъянь слышит шёпот, в самое ухо:

— Вы, вероятно, шутите, господин командующий. Кто же расставляет силки, чтобы отпустить добычу?

Почувствовав опасность, Цзинъянь дергается. Его не пускают. Дёрнувшись сильнее, он понимает: без толку. Диспозиция проигрышная, он на животе, лекарь удерживает его, навалившись сверху. Могучее предплечье придавливает шею так, что толком ни вырваться, ни вздохнуть. Небо, как его угораздило?

Тело, что так радовало несколько мгновений назад, оказывается неспособным к малейшему усилию — тяжёлое и ватное, как в дурном сне, где ноги наливаются тяжестью и не могут бежать.

«Это и правда ловушка», — думает Цзинъянь с яростью и снова пытается сопротивляться. Все-таки убийца? Но почему так сложно?

Лекарь отстраняется, все еще прижимая предплечьем его шею, а коленом — поясницу. Цзинъянь слышит, как тот возится с одеждой.

«Он что, собрался насиловать принца крови?» — даже сквозь гнев удивляется Цзинъянь.

Ничто не мешает ему закричать.

Цзинъянь рассматривает эту возможность — и отбрасывает. Стража, конечно, прибежит. Но если его застанут вот так, анекдоты будут рассказывать и после его смерти. Даром что Цзинъяня в армии обожают, любовь — любовью, а забавная история — забавной историей. Лекарь и правда хитер: предусмотрел многое.

Но ради чего?

Цзинъяню двадцать шесть, и от канона красоты он дальше даже, чем от почестей в императорском дворце. Или же лекарь Лань из тех, кто любит хватать демонов за хвост и хвастаться победами над лянскими принцами? Так много не нахвастает.

«Убью сразу же, как освобожусь», — думает Цзинъянь и принимает неизбежное.

Он пробует вырваться еще раз, когда предплечье исчезает с его шеи. С силой толкается руками, чтобы приподняться — но его коварный противник только и рад воспользоваться: подхватывает Цзинъяня под живот, крепко прижимает к себе. Ладонь другой его руки запечатывает наконец рот Цзинъяня.

— Я знаю, что вы не будете звать на помощь, — говорит лекарь голосом, ничуть не сбившимся от борьбы. — Но поверьте, кричат не только по этой причине. Вам будет проще не беспокоиться о пустяках.

Он абсолютно, беспримесно безумен, этот лекарь из цзянху.

Цзинъянь дергается, когда чужая плоть проникает в него. Лекарь наваливается всем весом, разом вгоняет копье до корня — и Цзинъянь орет ему в ладонь. Но звук теряется.

Цзинъянь кричит снова и вырывается, не жалея сил, он весь — одна ярость, одна сплошная борьба, и не важно, что он проиграл. В этом есть что-то пьянящее.

Лекарь тихо стонет ему в плечо.

— Мне вот... никто не зажимает... рот, — жалуется он тихо и хрипло. — Приходится... самому.

«Бедняга!» — хочет ответить Цзинъянь и пытается укусить лекаря за руку.

Он понимает, как сильно возбужден, только когда сияющий пик уже совсем рядом. Ему хорошо от ударов чужого копья, не плохо, а хорошо, впрочем, это не имеет значения — он продолжает борьбу, даже когда острое блаженство затапливает его с головой.

— Ну ты и силён драться, господин командующий, — бестрепетно изрекает лекарь, когда они оба в изнеможении валятся на постель. — Все ребра мне помял.

— Как же тебе не повезло, несчастный. Но ничего, сейчас я распоряжусь отрубить тебе голову, и с рёбрами полегчает, — откликается Цзинъянь.

Он верно говорит: самое время казнить обидчика. Но истома так тепло и приятно разливается по телу, что казнь может и подождать.

— На все-то у вас, сильных мира сего, один ответ, — вздыхает лекарь.

И, пододвинувшись, с обезоруживающим видом кладет голову Цзиньяню на грудь.

Можно его скинуть, конечно. Но Цзинъянь впечатлён.

— Ты понимаешь, что преступно злоупотребил моим доверием? — спрашивает он, исключительно из любопытства, что лекарь ответит.

Лекарь приподнимается на локте, рассматривает Цзинъяня без тени страха.

— Неловко слушать подобные упреки от человека военного. Разве не пристало в бою выказывать хитрость и коварство?

— Вступая в бой, — медленно произносит Цзинъянь, — я знаю, что, потерпев поражение, заплачу головой. Но я рассчитываю на победу. А на что рассчитываешь ты?

— На твою безграничную милость, мой господин. И еще немного на то, что тебе понравилось. И разве же не верно и первое, и второе?

И первое, и второе верно, понимает Цзинъянь. Он славится вспыльчивостью и жестким характером. Одним небесам известно, почему ярость, бушевавшая так неистово совсем недавно, ушла без следа.

— Мне стоило бы выгнать тебя палками из лагеря прямо сейчас, — говорит он задумчиво.

Лекарь мог бы посмеяться над столь быстрым переходом от казни к нескольким палкам. Но тот делает испуганное лицо.

— А вот это было действительно страшно, мой господин! — говорит он проникновенно. — Как я теперь лишусь счастья смотреть на тебя? Лучше теми же палками прогони меня сквозь строй!

И снова кладет Цзинъяню голову на грудь.

— Вряд ли тебе тогда будет до любования, — замечает Цзинъянь. Ему до сих пор хорошо, кажется, что каждая, самая малая частица его тела поет песню радости. Он не знает, лекарская ли процедура сделала свое дело или то, что последовало за ней. Скорее, и то, и другое.

— Истинная страсть творит чудеса, мой прекрасный командующий со вздорным нравом, — откликается лекарь. Приподнимает голову, устраиваясь подбородком там, где только что лежала щека, и говорит, меняя тон. — Я хочу тебя ещё раз. Позволишь?

— Пошел прочь!

Цзинъянь с силой выталкивает его с ложа, и господин Лань беспомощно и нелепо катится на пол.

Не лекарь, а актер в бродячем театре.

— Я сказал — вон! — повторяет Цзинъянь.

— Жестоки сильные мира сего с простыми разбойниками из цзянху, — печально вздыхает лекарь и тянется за своим нательным. — Вы же позволите мне сохранить толику достоинства и выйти отсюда не голышом?

Цзинъянь уверен, что и голышом он бы себя прекрасно чувствовал. Сложно представить, что бы могло поколебать его беспечную самоуверенность. Разве что действительно прогнать сквозь строй, да не один раз.

— И с каких пор ты уже разбойник, а не лекарь? — уточняет Цзинъянь, пока пройдоха возится с ханьфу. Медленно возится. Снимал куда быстрее.

— Все мы в цзянху немного разбойники, — охотно поясняет лекарь.

Закончив с поясом, он внезапно становится на колени.

— Благодарю вас за милосердие, господин, — говорит он совершенно серьезно и нелениво гнется в поклоне. — Если то, что я сделал, оскорбило вас — назначьте мне наказание. Я здоровый человек, и выдержу многое, и не буду в обиде. Если мои старания не пришлись вам по вкусу — скажите, и я немедля удалюсь и не посмею вернуться.

— Помылся, отоспался, отодрал командующего без дозволения — и пошел по своим делам? — усмехается Цзинъянь. — А работать кто будет?

Лекарь поднимается с колен и в очередной раз очень печально вздыхает.

— Так я и думал, что все, что вам от меня нужно — мое мастерство. Что вам нет дела до моего горячего сердца!

Цзинъянь усмехается.

— Пока ты мне продемонстрировал лишь свой горячий янский стебель. Все, проваливай, разбойник из цзянху, мне нужно спать. Завтра к тебе приведут всех армейских лекарей, распоряжайся ими, как сочтешь нужным.

— Ничтожный исполняет приказ. Сладких снов, мой прекрасный как Небо господин!

Лекарь снова кланяется, не жалея спины, и, напевая под нос, выходит прочь.

Напевая.

5.

На следующий день лекарь Лань развивает бурную деятельность. У Цзинъяня то и дело уточняют: позволено ли лекарю Ланю знать количество солдат, имена сотников и десятников? Может ли лекарь Лань осмотреть запасы лекарств? Должны ли прочие армейские лекари подчиняться ему беспрекословно?

Цзинъянь отвечает «да» на все, без тени сомнения. Никаких разумных доводов у него для этого нет. Но есть чутье. Он побывал с Ланем уже в нескольких передрягах и заметил одно: интересы этого господина, как правило, совпадают с его собственными. Как сильно бы на первый взгляд ни казалось обратное.

«Возможно, я просто увлёкся, и вместо нежной красавицы мной крутит плечистый пройдоха из цзянху». Он говорит об этом с Ле Чжаньином — очень осторожно, иносказательно, но искренне.

— Знаете, ваше высочество, я тоже считаю, что этот Лань — хорошее приобретение, — говорит ему Лет Чжаньин. — Ну не похож он на чуского шпиона.

Может, и не на чуского, но на шпиона лекарь похож куда сильнее, чем Цзинъяню бы хотелось. Впрочем, его таинственный хозяин, кажется, Цзинъяню благоволит.

«Если окажется предателем, убью», — обещает себе Цзинъянь в очередной раз.

***

Они едут до темноты, а потом ещё стражу ведут совет с Ле Чжаньином и сотниками.

Когда лекарь приходит среди ночи, Цзинъянь знает: будет разумно его прогнать. Но не гонит.

На этот раз Цзинъянь сам становится на колени, сам склоняется, уткнувшись лицом в подушку. Лекарь снова не щадит его, но больше не зажимает рот, держит обеими руками за бедра — так жестко и так хорошо, из этой хватки не вырваться, как ты ни бейся, поэтому Цзинъянь бьется от души, ни о чем не думая и ни за что не отвечая.

Когда их сражение в самом разгаре, он вдруг понимает, чего хочет еще сильнее.

— Остановись! — командует он внезапно ясным голосом. Лекарь замирает, без промедления и вопросов, как хорошо обученный солдат. Желание сжигает Цзинъяня изнутри, но он медлит мгновение, наслаждаясь напряжением чужого тела, опасным, как натянутая тетива.

— Хочу видеть твое лицо.

Лекарь молча подается назад. Цзинъянь чувствует, как их слитые вместе тела разъединяются. А в следующий миг его рывком швыряют на спину — не слишком бережно, но зато так, как он и хотел.

Лекарь задирает его ноги, укладывает себе на плечи и опускается ниже, сгибая Цзинъяня почти пополам.

Это очень странное положение. Неловкое и беззащитное, куда беспомощнее предыдущего. Лекарь нависает над ним, опираясь на руки. Его копье снова проникает внутрь, снова раз за разом бьет в цель, чуть иначе, чем прежде, но так же сладко.

Цзинъянь накручивает его волосы на кулак, тянет к себе и впивается зубами в шею. Лекарь крупно вздрагивает и стонет так громко, что Цзинъянь сжимает волосы сильнее:

— Молчи!

Следующий удар копья так резок, что причиняет боль, но огонь уже взвился до небес, и боль ничему не мешает.

Цзинъянь безжалостно кусает подставленные ему шею и плечи, впивается ногтями в спину без всякой пощады. Лекарь поражает его нутро, удар за ударом, как поражают врага, и на его лице такое чистое наслаждение, какого Цзинъянь не видел никогда в жизни.

После Цзинъянь просит зажечь свечу. Лекарь повинуется, хотя наверняка тоже обессилен. Но Цзинъяню хочется насладиться видом причинённого ущерба.

— В весенних сражениях ты великий воин, — говорит наконец лекарь, закидывая ногу Цзинъяню на бедро.

Его шея и плечи выглядят так, будто на него напала стая плотоядных демонов — и каждый хорошо пообедал. Цзинъянь рассматривает следы и не испытывает сожаления — только удовольствие.

Он никогда не был прилежным учеником в почтенной науке внутренних покоев. Пока сяо Шу засматривался на красоток, он сам предпочитал боевое оружие и книги по военной стратегии. Даже жену, а после единственную свою наложницу, и тех посещал кое-как, больше из долга, нежели следуя желанию.

Меньше всего он ждал от себя столь бурной страсти, однако та только что полыхнула в нем подожженным порохом. И он чувствует: новый огонь разгорается там, где только что потух предыдущий.

— Ты чем-то опоил меня? — спрашивает он у лекаря. Хотя практически уверен в том, что этот, новый, огонь — его собственный.

— Не веришь, что сам способен так отделать противника? — ухмыляется лекарь. — Нет, мой прекрасный воин, вся победа — твоя.

Цзинъянь ведет пальцами вдоль пунцового, припухшего следа на его шее.

— Если я навредил тебе, скажи — и я принесу извинения.

— Идёт, — соглашается лекарь. — Так и сделаю, если навредишь. Но того же жду и от тебя. Согласен?

Цзинъянь кивает. Где-то там, в промежутке между всполохами пламени, в груди прорастает благодарность. Он целует лекаря в губы, так нежно, как только способен.

— Говорю сразу, — сообщает он, оторвавшись. — В этом у нас не будет равенства. Можешь делать со мной, что пожелаешь, но ты не должен оставлять следов.

***

Лекарь не оставляет, хотя их тела беспощадно сплетаются всякий раз, когда у них есть хоть немного времени.

Они нагоняют чусцев, и три дня идёт сражение. У Цзинъяня лучше оружие и в кои-то веки больше людей, его же стратегический дар — особая ценность, равных ему во всей Поднебесной наберется человек десять. И никто из них сейчас не воюет против него. Так что его задача — не только победить, но и сохранить как можно больше людей.

Лекарь показывает себя с самой лучшей стороны: никогда прежде у Цзинъяня не выживало так много раненых. Другие лекари стонут и падает с ног: господин Лань безжалостен не только на ложе. Но те, кому в иное время рыли бы могилу, начинают есть и пить, а те, кто не надеялся сохранить руки и ноги — остаются непокалеченными.

Некоторым не везёт, конечно. Когда чусцы бегут и приходит время хоронить мертвых, этим тоже занимается господин Лань.

Цзинъянь приходит к нему, как только заканчивает совет. За последние три дня он спал от силы часов пять и почти бредит от усталости. Но вместо сна упрямо смотрит на господина Ланя, с такими же кругами под глазами и красными, как у демона, прожилками на белках. И говорит:

— Идем со мной.

Лекарь Лань, в платье, от подола до рукавов выпачканном в крови, усмехается:

— Эк тебя приперло.

И идёт, ни словом не возразив, только бросив армейским помощникам: «Знаете, что делать».

И снова не оставляет следов.

***

Они гонят чусцев, как зайцев, все ближе продвигаясь к Сучжоу. Цзинъяню не терпится скорее увидеть Нихуан. Облегчить ее ношу. Стать рядом с ней у погребальной таблички князя Му, рукав к рукаву. Ведь у неё нет мужа, и больше нет возлюбленного, а княжич еще так мал, чтобы стать опорой.

Он не уверен, что сможет объяснить ей: кто ему его лекарь. Он и сам этого не знает.

Иногда, глядя, как тот спит, утомленный весенней схваткой, Цзинъянь размышляет: хорошо бы позвать его с собой. Седьмой принц не богат, но на содержание столь полезного человека у него хватит средств. Он понимает, что нужны и подарки. Он даже готов подумать над этим, во всяком случае, обсудить с господином Ланем его условия.

Но разговор все не складывается.

Лекарь скрытен и совсем не прост. Цзинъянь так и не знает его личного имени. Спросив однажды, натыкается на удивление: зачем тебе это, господин командующий? Разве нам с тобой плохо без имен? Имя самого Цзинъяня он не может не знать, но избегает его так же старательно, как и титула. Цзинъянь пожимает плечами и принимает игру. Почему нет?

— Кто твой господин? — спрашивает он в другой раз.

— Господин? — удивляется лекарь. — Ах, господин... Мой господин щедр и справедлив, хотя иногда со стороны и не скажешь. Я доволен им.

Цзинъянь привстает на локте. Он не ожидал, что лекарь станет отвечать.

— И не скажешь мне его имя?

— Отчего не скажу. Скажу, — щедро обещает лекарь. — Каждый знает моего господина. Его имя — великое Небо. Но разве у тебя другой господин?

— У меня много господ, — фыркает Цзинъянь, снова падая на постель. Было глупо ожидать, что этот пройдоха что-нибудь расскажет. — Император, Великая Лян, капризы и произвол старших братьев... Я устану перечислять.

— Действительно много, — соглашается лекарь. — Я бы умом тронулся. Но мы в цзянху любим простоту.

***

С вольными нравами цзянху ближе к Сучжоу случается неприятная история.

Цзинъянь осматривает пленных, решая, кого взять для допроса. Чуские солдаты молча стоят на коленях. Кто-то плачет. Кто-то трясётся от страха. Большинство все-таки выказывают мужество — и Цзинъянь этому искренне рад.

Вдруг один из пленных смотрит на лекаря Ланя, что привычно болтается рядом, и его лицо озаряется радостной улыбкой.

Он быстро и радостно говорит что-то лекарю на своем наречии. Цзинъянь отчетливо слышит слово «Лань». Господин Лань тоже оживляется и, ничуть не стесняясь присутствующих, что-то отвечает — на бойком чуском. Цзинъяню кажется: задает вопрос.

Пленный улыбается еще шире и отвечает в свою очередь — коротко и тепло.

Лекарь удовлетворенно кивает.

— О чем они говорят? — спрашивает Цзинъянь у толмача.

Толмач вздрагивает от резкости его тона и быстро переводит:

— Пленный сказал: «Здравствуйте, мастер Лань». Мастер Лань ответил: «И ты здравствуй. Как твое плечо?». На что пленный ответил: «Как новое, мастер Лань».

Взгляды всех присутствующих лянских воинов, от простых солдат до генерала Ле, обращаются к лекарю, и в каждом горит подозрение.

— Вы лечили чуских солдат, мастер Лань? — спрашивает Цзинъянь сурово.

Лекарь, ничуть не смутившись, пожимает плечами.

— Я — лекарь из цзянху, господин командующий. Мне что Южная Чу, что Великая Лян — разница небольшая. Единственное, что меня волнует — болен человек или здоров.

— Надеюсь, ты лечил чусцев до войны, — замечает Цзинъянь позже, когда они одни. Выяснять подробности прилюдно он не рискнул: репутация господина Ланя в армии и так под угрозой.

— Да нет, война уже шла, — беспечно отвечает невыносимый Лань. — Я шёл из Южной Чу сюда, и часть пути постоянно встречал их армейских.

— И помогал им, — мрачно заключает Цзинъянь. — Воевал против Великой Лян.

— Если я с чем и воюю, так только с горячкой, нагноением и заражением крови, — отрезает лекарь и меняет тему.

Любого другого Цзинъянь бы погнал. Но господин Лань слишком самоотверженно помогает, чтобы этого не ценить.

***
Его лекарь уходит сам в тот день, когда они занимают Сучжоу. Ничто не предвещает исчезновения, и ночью они самозабвенно сплетают тела. Не обнаружив Ланя утром, Цзинъянь не слишком удивляется. К тому же у него много дел — и все они связаны с Нихуан.

Вечером Цзинъяню докладывают, что лекарь Лань оставил лагерь. Отдал каждому из армейских лекарей распоряжения, попрощался с ранеными. Даже с Ле Чжаньином перекинулся парой слов. Единственный, для кого у господина Ланя слов не нашлось, — его любовник и покровитель.

Цзинъянь крутит в руках лист бумаги, который лекарь оставил ему вместе с вместительной шкатулкой.

«Прекрасному как Небо командующему. Средства от ядов и хворей», — вот и все, что написано на листе. У лекаря Ланя идеальный почерк. Цзинъянь знает немногих, кто столь искусно владеет каллиграфией.

В шкатулке травы, пилюли и настойки, все пронумерованы, и к каждой прилагается подробное описание.

***

Когда Цзинъянь показывает шкатулку матушке, та всплескивает рукавами, а потом долго разглядывает баночки и читает описания.

— Эти лекарства стоят дороже золота и яшмы, — говорит она. — Хорошо, что мало кто способен это понять.

«Значит, мой лекарь оставил мне щедрый подарок за ласку, — смеется про себя Цзинъянь. — Только он мог перепутать принца крови с певичкой из парчового дома».

Он тоскует по своему лекарю. По его живым глазам, глубокому голосу и веселому неунывающему нраву. Но больше всего — по огню, что разжигали они на двоих.

Цзинъянь пробует добыть этот огонь с другими. Посещает веселый дом, меняя барышень. Делает предложение одному из сотников, красивому, статному и славному тем, что не брезгует южными утехами. Не срабатывает ни одно из средств — и Цзинъянь машет рукой. Возможно, думает он, однажды снова появится кто-то подходящий, и потухший пожар разгорится сам собой.

Ну а нет... что ж, на нет и суда нет.

6.

Проходит еще три года, и Цзинъянь постепенно забывает о лекаре.

Его положение не становится лучше, однако и хуже тоже не становится. Падение опального принца замирает где-то близко к полному презрению двора, но жизнь, свобода и армия остаются при нем.

Он редко бывает в столице, в основном месит сапогами грязь на всех возможных рубежах Великой Лян. Подобное обстоятельство его более чем устраивает: он ничего не имеет против той грязи, что под ногами. В отличие от той, что в умах и сердцах у... некоторых.

Со временем Цзинъянь даже учится осторожности. Больше не подает бессмысленных жалоб на прихвостней старших братьев. Все меньше поднимает взгляд в императорском дворце. В присутствии отца заставляет себя забыть все слова, кроме «сын слушает приказ отца-императора» и «недостойный сын просит о наказании». Ни о чем, кроме наказания, он давно уже просить не смеет. Даже о встречах с матушкой, которые становятся все реже. Только ради неё одной Цзинъянь и пьет горькую чашу смирения.

А потом во дворце он встречает другого простолюдина, еще более странного, еще более ускользающего. Тот предлагает ему спасти Тиншэна — и в итоге переворачивает всю его жизнь.

***

Когда Ся Цзян говорит: «Это Линь Шу», — Цзинъянь, конечно, не верит. Первое, что он думает: Ся Цзян помутился рассудком от перенесенных лишений. Вторая мысль: сановник Ся невероятно хитер, и его коварство страшнее безумия. А потом господин Су берет слово. Цзинъянь не отрываясь смотрит на него, слушает спокойный насмешливый голос и понимает, ясно и необратимо: Ся Цзян прав.

Понимание ранит его вернее стрелы. Заставляет пульс понестись вскачь, а голову — закружиться. Но именно в такие моменты воля должна стать крепче. Цзинъянь собирается, готовый к смертельному бою. Он защищал бы господина Су, поставив на кон свою голову. Сражаясь же за сяо Шу, он не имеет права проиграть.

Полстражи после обвинения Ся Цзяна — самая страшная битва в его жизни. Он побеждает.

Они с сяо Шу побеждают — вместе.

После этого Цзинъянь почти бежит к матушке, подгоняемый воспоминаниями и тоской, и плачет у неё на коленях. Он не плакал со дня казни принца Ци. Но то другие слёзы: с каждым всхлипом, с каждой жалобой он чувствует, как оживает что-то внутри. Нечто, что он привык считать навсегда мертвым и присыпанным пеплом.

Вечером Цзинъянь торопливо шагает по подземному переходу. Он не собирается мучить сяо Шу разговорами, просто посмотрит. Просто убедится, что с сяо Шу все в порядке.

Его встречает не сяо Шу. Другой человек, которого Цзинъянь совсем не ожидал увидеть. Его бродяга-лекарь.

На этот раз господин Лань одет в голубой шелк и причёсан тщательно, хоть и на варварский манер. На бродягу он больше не похож, да и вид имеет надменный и суровый.

Впрочем, увидев Цзинъяня, господин Лань улыбается.

— Господин командующий! — говорит он громко, и Цзинъянь вздрагивает, услышав знакомый голос. — Рад видеть вас снова! Не могу не отметить, что с каждым годом вы все прекраснее!

— Лекарь Лань, — кивает ему Цзинъянь. Раз лекарь не озаботился церемониями, то и Цзинъяню их соблюдать незачем. — Где он? Все ли с ним в порядке?

Уточнять, кто «он», Цзинъянь не видит смысла. И господин Лань, похоже, тоже.

— Вы о Мэй Чансу? — тут же откликается господин Лань. — Он отдыхает. Спит. Я как лекарь вас к нему не пущу. Но готов заверить вас, что он вне опасности.

Лекарь улыбается, и становится заметно, как устало он выглядит. Цзинъяня не обманешь: он знает каждую черту этого лица.

— Вы тоже беспокоились о нем? — спрашивает он напрямую.

Господин Лань вздыхает и кивает:

— И продолжаю. Но худшее позади.

Цзинъянь кивает в ответ. Все сказано, и следует уйти. Но Цзинъянь пробует еще:

— Мне точно нельзя его просто увидеть?

Лекарь Лань качает головой.

Цзинъянь не спорит. А возвращаясь по туннелю назад, чувствует, как в сердце тихо расцветает надежда. Он видел господина Ланя в деле, и искуснее лекаря не встречал. Жизнь сяо Шу в надежных руках, можно ли хотеть большего?

***

Через три дня надежд и тревог Цзинъяню сообщают, что сяо Шу очнулся. Через четыре они наконец встречаются. Сяо Шу почтительно склоняется, вставая Цзинъяню навстречу. Цзинъянь отвечает красноречивым взглядом. Сяо Шу усмехается и выпрямляет спину.

— Я смотрю, безумные откровения сановника Ся произвели впечатление и на наследного принца, — говорит он, улыбаясь.

— Насколько я помню, кроме откровений сановника Ся, я слышал ещё и ваше признание, — напоминает ему Цзинъянь.

— Мое признание было насмешкой. Ходом в запутанной игре. Вам не стоит принимать его близко к сердцу.

— Нет уж, я буду принимать его близко к сердцу. — Цзинъянь закладывает руки за спину, всем видом выказывая решительность.

Сяо Шу снова тонко улыбается:

— Как будет угодно вашему высочеству.

Цзинъянь почти готов дать ему гневную отповедь. Но замечает, как бледен сяо Шу, даже на фоне собственной обычной болезненности, какие глубокие тени залегли у него под глазами — и воздерживается.

Они говорят о дальнейших планах, коротко, понимая друг друга с полуслова. А затем Цзинъянь, неожиданно для самого себя, предлагает:

— Я так и не смог посмотреть на камеру, где умер брат Ци. Ты мог бы меня сопроводить туда?

Сяо Шу некоторое время задумчиво смотрит в сторону.

— Согласие будет моим абсолютным признанием, ваше высочество, — говорит он наконец. — Но вы и без него уже уверены.

— Так ты пойдёшь со мной?

В ожидании ответа Цзинъянь замирает. Говорят, влюблённые ждут так заветного «да» или убийственного «нет». Цзинъянь никогда не был влюблен, но теперь ему знаком этот трепет.

— Да, — произносит сяо Шу и сбрасывает маску почтительной отстраненности.

***

Не проходит и стражи, как они стоят, рукав к рукаву, возле «холодной камеры». Цзинъянь никогда не желал быть наследным принцем и не стремился к этому. Но став, ощущает себя естественно, как в хорошо сшитом ханьфу. Однако легкость, с которой он теперь осуществляет любые свои намерения, все еще обескураживает.

Сяо Шу подходит к решетке вплотную, почти прижимается к толстым прутьям лицом. Цзинъянь кожей чувствует его напряжение. На виске сяо Шу бьется жилка.

Цзинъянь заставляет себя посмотреть туда же — в пустое пространство за решеткой. Он никогда не смел думать о том, что чувствовал брат Ци, беря в руки чашу. Он слышал, что яд белой смерти всегда приносят в серебре, и его нужно немного. Значит, чаша была маленькой и серебряной.

— Какого цвета «белая смерть»? — спрашивает он, не подумав. И тут же осекается.

Но сяо Шу отвечает:

— Это бесцветная жидкость. В серебряном сосуде. Примерно вот такого размера.

Он показывает пальцами размер. Действительно небольшой.

— У него почти нет вкуса, — продолжает сяо Шу. — Лишь небольшая горчинка.

Цзинъянь закрывает глаза. Ему так больно, что даже слезы не текут — и это, вероятно, к лучшему.

— Я просил моего лекаря сварить для меня «белую смерть», — рассказывает сяо Шу, не оборачиваясь. — налить в чашу нужного размера и дать мне подержать в руках.

Цзинъянь ничего не отвечает. Он хотел бы обнять сяо Шу, но их близость пока ещё так хрупка, что он не смеет.

***

Когда Цзинъянь приходит к сяо Шу в следующий раз, тот пьет чай с лекарем Ланем. Не просто пьет — сяо Шу смеется. Цзинъянь останавливается, завороженный. Несколько раз он видел на неизменно строгом лице господина Су недобрую усмешку. Еще реже тот улыбался — вежливо, совсем редко — мягко. Но хохочущим господина Су Цзинъянь видит впервые.

Он немного ревнует к лекарю, но и рад. Если сяо Шу смеется, значит, идёт на поправку. Ну или хотя бы не умирает.

Поэтому с лекарем Цзинъянь здоровается очень тепло.

— Господин Лань, — говорит он. — Я очень рад вас видеть.

— Господин командующий! — радостно взвивается навстречу лекарь Лань и отвешивает поклон.

Сяо Шу одинаково удивленно вскидывает брови и на «лекаря Ланя», и на «командующего».

С «командующим» все ясно, Цзинъяня нынче величают иначе. Что до «Ланя», Цзинъянь с самого начала понимал: имя вымышленное. Он не собирается выяснять настоящее, если его не сообщили ему по доброй воле.

— Кажется, вы знакомы ближе, чем я думал, — замечает сяо Шу и смотрит на лекаря, как Цзинъяню кажется, недовольно.

— Что тебе сказать, — отвечает лекарь, — Один раз господин командующий хотел побить меня палками, другой — убить. По мне, вполне достаточно, чтобы счесть знакомство как близким, так и приятным.

— Дважды господин Лань напал на моих людей, — любезно подхватывает Цзинъянь. — Один раз сбежал из тюрьмы, в которую я его посадил. А после этого продолжил выказывать мне симпатию таким образом, что любая ненависть рядом блекла. Другими словами, в прошлом мы ладили.

Лекарь Лань с довольным лицом кланяется ему ещё раз. Брови сяо Шу на мгновение сдвигаются к переносице, и он обжигает лекаря Ланя взглядом. Однако когда он поворачивается к Цзинъяню, на его лице лишь безмятежность.

— Я хочу поговорить с вами, — тихо бросает Цзинъянь лекарю, перед тем как распрощаться. — Я теперь живу в другом месте, но вы, полагаю, это знаете.

***

Лекарь приходит неприлично поздно.

Пока Цзинъянь, лично вышедший его встречать, ведёт его в кабинет, он непрерывно осматривается и издает одобрительные возгласы.

— Вам нравится убранство Восточного дворца? — вежливо спрашивает его Цзинъянь.

— Мне нравится то, насколько сложно сюда проникнуть незваным гостям, — откликается лекарь. — Мастерство зодчего достойно всяческих похвал, и стража расставлена с умом. Не то что в вашем предыдущем доме.

Возвышение Цзинъяня, похоже, не произвело на него большого впечатления. Или почтительность просто не в его природе. Как ни странно, Цзинъянь от этого чувствует облегчение. Его бы расстроило, начни лекарь лебезить.

Цзинъянь предлагает гостю вина, и тот охотно соглашается.

— Прежде чем мы начнем приятную беседу, — говорит он, подняв первую чарку, — должен предупредить: о господине Су я не скажу вам ни слова.

Цзинъянь принимает его слова спокойно. Он освоил эту манеру сразу, как только стал наследным принцем. Облеченный истиной властью не должен выказывать раздражение или нетерпение.

— Я не потребую у вас раскрытия секретов господина Су, — сдержанно отвечает он. — Только осведомлюсь о его здоровье.

Лекарь хмыкает.

— Здоровье господина Су — его главный секрет. Во всяком случае, он так считает.

— Я не требую от вас подобного рассказа, — настаивает Цзинъянь. — Всего лишь хочу знать, как далеко господин Су от смерти.

Лекарь Лань хмыкает, насмешливо и, как кажется Цзинъяню, горько. Цзинъянь хмурится, вмиг охваченный острой тревогой.

Лекарь Лань пристально смотрит на него, затем качает головой.

— Скажу так. Он старается, и я стараюсь. Большего вам не обещают и боги.

Цзинъянь вглядывается в его лицо, но оно совершенно непроницаемо. Только видно, что господин Лань тоже очень устал.

— Не будет хвастовством, — признаётся он, — если я назову себя довольно бесстрашным человеком. Но, видит Небо, когда я думаю о том, что господину Су может стать хуже, меня охватывает ужас.

Лекарь сосредоточенно оправляет рукава, затем заявляет:

— У меня нет возможности разделить ваши тревоги, как бы ни хотелось мне произвести на вас благоприятное впечатление. Лекарь при трудном больном — что полководец в бою. Страх и сомнения были бы мне плохими советчиками.

Очевидно, с ним иметь дело немногим проще, чем с сяо Шу.

— Что ж, — сдается Цзинъянь, — Я не буду более докучать вам расспросами. Но надеюсь, что вы обратитесь ко мне с любой надобностью.

Лекарь кивает, и воцаряется тишина.



Цзинъяню хочется спросить, почему тогда, в Юньнани, лекарь оставил его, не сказав ни слова. Не то чтобы сердце хранит обиду или даже малую царапину. И все-таки Цзинъянь хорошо обходился с любовником, и ему любопытно, что тому было не так. Однако говорить о вздоре, когда они оба заняты куда более существенными делами, недостойно просвещённого правителя.

Цзинъянь уже собирается сказать, что более не задерживает почтенного мастера Ланя, когда лекарь ухмыляется.

— Должен предупредить еще вот о чем, — говорит он, с заговорщицким видом наклоняясь вперед. — Если вы вызвали меня только чтобы поговорить о Чансу, сложностей не возникает. Но если вы вдруг желаете меня на ложе, в этот раз вам придётся обойтись добровольностью.

Цзинъянь прищуривается:

— Неужели за прошедшие годы ваши моральные качества улучшились?

Лекарь удрученно качает головой.

— Едва ли. Но даже у моей варварской дерзости есть границы.

Он говорит это с таким искренним огорчением, что Цзинъяню становится весело. Его жизнь сейчас гораздо лучше, чем тогда в Юньнани. Он снова обрел сяо Шу, он в силах восстановить справедливость, порядок в Великой Лян теперь его забота. Почему бы не получить немного радости на ложе?

— Я понял вас, — кивает он. — Вы пришли вовремя для того, о чем просите. Подождите здесь. Я приготовлюсь ко сну и позову вас.

Лекарь делает обиженное лицо.

— Разве я плохо заплетал вам волосы, неблагодарный? Или думаете, я не соображу, как снимается ваше новое платье?

— Я думаю, что вам следует не обсуждать мои указания, а просто принимать их к сведению, — говорит Цзинъянь доброжелательно, но твердо.

Они не в цзянху, и даже не в Юньнани. Если лекарь хочет быть рядом, он должен усвоить свое место.

Слуги приводят лекаря через четверть стражи. Цзинъянь сидит на постели, в платье для сна и с ночной прической.

— Почему вы удрали из Юньнани? — все-таки спрашивает он.

— Удрал? — удивляется лекарь. — Вместо того, чтобы спешить к тяжелому больному, я больше трех недель прохлаждался с тобой. Когда моя совесть окончательно меня одолела, я двинулся в путь и, к счастью, обнаружил Чансу в не слишком плохом состоянии. Хотя меня до сих пор гложет совесть за проявленную слабость.

— Он знает? О нас. Господин Су.

Лекарь пожимает плечами.

— Я никому не докладываюь, с кем делю ложе. Но у Чансу свои источники, и если кто умеет болтать с голубями лучше меня, так это он.

Цзинъянь усмехается. С нежностью, думая не о лекаре, а о сяо Шу. А потом снова думает о лекаре и говорит:

— Иди сюда.

***

С господином Ланем они встречаются реже, чем с сяо Шу. Последний бой все ближе. Их деятельное ожидание почти не оставляет времени на удовольствия. Однако Цзинъянь не отменяет встречи с лекарем: после каждой из них он чувствует прилив сил.

Пожалуй даже, он снова увлечён. Настолько, что сяо Шу замечает.

— Что у тебя с Линь Чэнем? — спрашивает он как-то, будто невзначай.

Так Цзинъянь узнает настоящее имя своего любовника.

Он рассказывает сяо Шу правду. Просто потому, что эта связь может повлиять на его планы. Прятать от сяо Шу камни на доске Цзинъянь не готов.

Сяо Шу выслушивает его с обычной отрешенной улыбкой.

— Твою благосклонность к Линь Чэню я понимаю, — говорит он затем, не меняя своей привычной рассудительной манеры. — В нем много добродетелей, и его обаяние неоспоримо. Однако скоро ты станешь императором Великой Лян. Иметь подобную связь будет для тебя невозможно.

Цзинъянь не уверен, что это действительно так. Но с сяо Шу не спорит. В конце концов, это тигр еще не убит — делить его шкуру преждевременно.

— Ябеда, — говорит ему этой же ночью Линь Чэнь. — Как же меня из-за тебя взгрели.

Он вовсе не похож на пострадавшего, и Цзинъянь не собирается его жалеть.

***

Когда меч отца упирается ему в грудь, он видит слезы матушки. Слышит, как в едином порыве задохнулись от ужаса сановники, и думает о том, сколько раз мог погибнуть в бою. Он не боится смерти — только того, что станет с матушкой, Тиншэном и сяо Шу. Он не пытается уклониться от лезвия, упирающегося в кожу там, где чуть глубже бьется сердце. Невозможно уклониться от собственной судьбы.

Он побеждает, и это не выигранный бой. Выигранная война.

Сяо Шу выходит из дворца и, ничего не говоря, только кивает. В его глазах слезы, но когда Цзинъянь делает шаг к нему, он отворачивается. Так быстро, что невозможно отступить.

Однако его появление и его кивок говорят громче любых слов: отец согласился пересмотреть дело Чиянь.

Позже Цзинъяню зачитывают повеление отца-императора. Когда евнухи уходят, он долго держит в руках приказ. Рассматривает его, пытаясь поверить: главная мечта его жизни только что сбылась.

***

Он пытается выспрашивать Линь Чэня о здоровье сяо Шу. Хочет лучше понять, насколько сильно сяо Шу страдает. Уточнить, не нужно ли сяо Шу чего-нибудь, о чем тот, в силу гордости или благородства, не просит.

Увы, подобные разговоры не только безрезультатны, но и чреваты ссорой. Линь Чэнь тут же становится мрачнее тучи, показательно расправляет рукава и интересуется, не слишком ли он утомил господина командующего своим присутствием. А то он ведь может и удалиться. «Я прихожу сюда, чтобы получить толику телесной радости, а не ради болтовни о пациентах», — раз за разом заявляет он. Цзинъянь не знает, на самом ли деле его любовник столь черств, или сяо Шу связал его словом.

***
Все меняется, когда приходит война. Когда сяо Шу говорит на совете, что поведет войска против Великой Юй. И еще он говорит: «Я чувствую себя лучше, и рядом со мной хороший лекарь. Спроси у него, выдержу ли я поход».

В тот же вечер Линь Чэнь начинает разговор сам.

— Чансу просил меня дать тебе подробное описание его состояния здоровья. От подробного описания воздержусь, но скажу главное. В поход на Великую Юй его следует отпустить.

Все демоны семейной подозрительности Цзиньяня тут же поднимают голову.

— С чего вдруг такие перемены? — спрашивает он, впиваясь в лицо Линь Чэня взглядом. — Разве совсем недавно вы не называли его тяжелым пациентом?

— Называл, — Линь Чэнь не отводит взгляда, но в его взгляде только собранность и ни намёка на хоть какое-нибудь чувство. — Но положение изменилось. Здоровье Чансу становится лучше день ото дня.

— Четырнадцать лет ему становилось все хуже, а сейчас он ни с того ни с сего пошёл на поправку? И — какое совпадение — именно тогда, когда ему надо получить мое разрешение на поход на север?

Цзинъянь не прячет сарказм. Если любовник собирается обмануть его доверие, Цзинъянь не собирается церемониться.

Линь Чэнь морщится.

— Я не обещал Чансу, что буду вас убеждать. Он просил меня подтвердить, что способен идти в поход. Я подтвердил. Спорить с... — Линь Чэнь, видимо, глотает крепкий эпитет, какая похвальная вежливость, — ... с вами я не буду.

— Я не прошу вас спорить, — чеканит Цзинъянь. — Я требую привести доказательства, которые меня убедят. В ином случае о назначении Чансу во главе Северной армии не может быть и речи.

Линь Чэнь долго и мрачно смотрит на него. Затем отворачивается.

— Значит, у вас нет доказательств, — подытоживает Цзинъянь. — Я так и думал.

Линь Чэнь разворачивается к нему. Взгляд у него злой, но уверенный.

— У меня есть доказательства, — говорит он, медленно, будто взвешивая что-то внутри. — Но чтобы их привести, я должен изложить вам свои лекарские наблюдения.

Цзинъянь показывает на место у окна, где он читает документы, когда ему не спится.

— Извольте. Я готов слушать вас столько, сколько потребуется,

Линь Чэнь начинает говорить.

Яд огня-стужи, говорит он, — особенный. Ни один другой так не связывает плоть и душу. Он, Линь Чэнь, недооценивал это обстоятельство раньше, хотя и замечал, что Мэй Чансу становится лучше всякий раз, когда его планы удаются.

— После того, как император согласился на расследование дела Чиянь, — продолжает Линь Чэнь, — самочувствие Чансу заметно улучшилось. Исчезли застарелые хрипы в груди, ток ци стал заметно живее, и даже пульс, разрываемый жаром и холодом, бьется теперь гораздо гармоничнее.

Линь Чэнь делает паузу и смотрит на Цзинъяня.

— Завтра же с утра прилив его сил станет настолько очевиден, что его заметите даже вы, без всякого лекарского навыка. И с каждым днем Чансу будет расцветать все больше и больше.

Цзинъянь смахивает слезы, которые наворачиваются на глаза:

— Вы ведь не врете мне, мастер Линь? Линь Чэнь! Прошу тебя, не обманывай меня так жестоко!

— Я отвечаю на ваш вопрос! — неожиданно резко огрызается Линь Чэнь. — Я — лекарь, а не нянька. Извольте слушать и не требуйте от меня еще и утешать вас!

— Если все так хорошо, почему вы не рады? — ставит новый камень Цзинъянь. — Вы бы первый пели и плясали, если дела обстояли так, как вы описываете!

— Я беспокоюсь о стабильности улучшений, — отрезает Линь Чэнь. — И именно поэтому считаю, что Чансу лучше поехать на проклятый север!

— В чем связь?

— В том, что ничто так не терзает Чансу нравственно, как чувство невыполненного долга! Если он останется в Цзиньлине, и особенно, если Великая Лян проиграет Великой Юй, боюсь, Чансу вновь впадет в уныние. Тогда все, чего я добился большими трудами, может пойти насмарку.

— Как он может винить себя в подобном? Что за глупости!

— Кто здесь лекарь, вы или я? Вы хотели мое заключение, вы его получили!

Линь Чэнь звонко бьет ладонью по столу. Фарфор чайного набора жалобно звенит.

Не самый уместный способ вести беседу с наследным принцем. Но от внезапной спешки Линь Чэня Цзинъянь успокаивается.

— Простите мое недоверие, мастер Линь, — говорит он покаянно. — Ваши рассуждения звучат странно. Но у меня нет оснований сомневаться в вашей преданности и вашем мастерстве. Обещаете ли вы мне, что поход не навредит сяо Шу? Или навредит не больше, чем пребывание в столице?

Линь Вэнь смотрит на него целую вечность. Затем медленно и веско произносит:

— Обещаю.

Как ставит печать.

И хотя сердце у Цзинъяня все еще не на месте, у нет больше оснований удерживать сяо Шу.

***

Две армии — на север и на юг — отправляются одновременно. Цзинъянь стоит на городской стене и смотрит, как сяо Шу беседует с Нихуан. Их лиц он не видит, но чувствует, как сильно связаны эти двое друг с другом.

Цзинъянь сжимает в кулаках подол, не в силах справиться с тоской и беспокойством. Его не видят — и он может на пару мгновений потерять лицо.

«Только вернись! — шепчет он, отчаянно, как молитву. — Сяо Шу, пожалуйста, только вернись!»



7.

Известие о смерти сяо Шу приходит вместе с известием о победе над Великой Юй. Цзинъянь долго держит письмо в руках, не в силах прочитать ни строчки.

Все это время ему писал Мэн Чжи — каждые три дня, как и обещал. И в каждом письме сообщал радостно: сяо Шу все лучше. Сяо Шу проехал верхом весь день, а после смеялся с людьми у костра. Сяо Шу больше не кашляет. У Сяо Шу цветущий вид. Да благословят небеса лекаря Линя, кажется, сяо Шу теперь с нами надолго.

Цзинъянь исправно писал ответы. Заклинал беречь генерала Мэя как зеницу ока. Близко не подпускать к месту сражений, чтобы не долетела ни одна шальная стрела.

Северная армия побеждала — могло ли быть иначе? — и Цзинъянь с нетерпением ждал, когда сяо Шу вернется в Цзиньлин. Гордый победой, в сиянии славы. Выздоровевший.

Ждал он и Линь Чэня. Для человека, вернувшего сяо Шу с того света, сердце Цзинъяня было открыто навсегда. «Если мастер Линь захочет и дальше делить со мной ложе, буду ему нежнейшим любовником, — думал Цзинъянь. — А не захочет, стану преданным другом».

Теперь Цзинъянь бессмысленно вертит письмо и не верит в происходящее. «Это сон, — повторяет он про себя. — Дурной сон. Ошибка. Недоразумение. Происки врагов. Небо, спаси его ещё раз, и я принесу любую жертву!»

Небо молчит.

***

Два дня он не объявляет о гибели генерала Мэя и не тревожит алый покров, скрывающий поминальную табличку Линь Шу. Посылает навстречу Северной армии людей, требует провести разбирательство, найти Линь Чэня.

На третий день приходит письмо от Мэн Чжи.

«Мы убиты горем, — пишет брат Мэн. — В тот вечер сяо Шу собрал нас и сказал, что умирает. Мы стали сетовать, и кричать, и задавать вопросы. Но он остановил нас и приказал молчать и слушать. Никто не осмелился ему противиться, даже я. Сяо Шу отдал каждому из нас распоряжения о будущем, мне же передал свои записи и карты с примечаниями. Я сначала не верил, но потом взглянул на Линь Чэня, что тоже стоял рядом. Его губы были белее снега, а из глаз лились слёзы. Тогда я поверил. И тоже заплакал, но брат Шу строго прикрикнул на меня и напомнил мне о моем долге. Так, обливаясь слезами, мы и выслушивали его. Потом я набросился на Линь Чэня с вопросами и угрозами, но тот только отмахнулся и ушел в шатёр к сяо Шу. Я не видел их обоих до утра.

Когда же Линь Чэнь вышел утром из шатра, его рукава были в крови. Он сказал: генерал Мэй мертв. Я обезумел и бросился на него. Сейчас мне стыдно за то, что горе настолько помутило мой рассудок. К счастью, мастер Линь — воин лучше меня, и я не смог причинить ему вреда. Он не отвечал на мои вопросы до обряда погребения. А затем рассказал, что, перед тем как покинуть столицу с Северной армией, сяо Шу принял пилюлю бинсюй. Эта пилюля дает немощному человеку силы на три месяца, но по истечении срока убивает вернее стрелы, пущенной в сердце. Именно поэтому, сказал лекарь Линь, сяо Шу чувствовал себя так хорошо. Но смерть зрела в его теле подобно тому, как в животе женщины зреет плод. Случившееся было неизбежным, и сяо Шу выбрал свою судьбу с открытыми глазами. Так сказал мне лекарь Линь. Мы хотели задать ещё вопросы, но он ушел, и больше мы его не видели».

Цзинъянь откладывает письмо, не в силах читать дальше.

— Ты присутствовал на погребении генерала Мэя? — спрашивает Цзинъянь у гонца.

— Да, ваше высочество, — отвечает тот. — Мы все горько плакали, видя, как его тело забирает земля.

— Удостоверились ли, что это действительно господин Мэй?

— Удостоверились, ваше высочество. Командующий Мэн, лекарь Линь и все тысячники стояли у гроба. Каждый из них видел генерала Мэя много раз, ошибки быть не могло!

***

Он верит, только когда снимает с погребальной таблички красный шелк — и обнаруживает положенную в основание жемчужину.

Уезжая, сяо Шу знал, что едет на смерть.

Цзинъянь судорожно всхлипывает — и складывается пополам от рыданий.

***

Следующей ночью он возвращается в святилище Линей.

И замирает, едва закрыв за собой дверь.

Напротив поминальной таблички сяо Шу, на коленях, спиной к нему, стоит человек в знакомом голубом ханьфу. Варварская причёска с разметанными по спине волосами Цзинъяню тоже знакома.

Чужое присутствие в храме раздражает, путает планы, кажется неестественным. Цзинъянь собирался провести ночь наедине со светлым духом сяо Шу. И все же...

«Ты-то мне и нужен», — думает Цзинъянь мрачно и идет к лекарю.

Он ничего не говорит, просто останавливается на два шага позади и ждёт.

— А вот и твой друг Сяо Цзинъянь, — доносится до него. — Я ещё не все сказал, Чансу. Продолжу в следующий раз.

Линь Чэнь зачерпывает из чаши ритуальные деньги и кидает в жаровню.

Он не поднимается с колен, пока последняя палочка не догорает.

Цзинъяню некуда спешить. Он тоже смотрит, как пламя сначала уродует, потом пожирает дерево — и думает о страданиях сяо Шу.

— Мастер Линь, — говорит он ровным, чужим голосом, когда лекарь наконец встает и поворачивается к нему. — Я хочу задать вам пару вопросов.

— Ну еще бы, — отвечает ему Линь Чэнь. — Конечно, хотите.

«Я приду позже, сяо Шу», — обещает Цзинъянь мысленно и тоже кидает в огонь горсть.

***

Они идут в усадьбу Линей.

На воротах — все еще запрещающая печать. Цзинъянь собирался восстановить усадьбу, когда сяо Шу вернется. Даже если бы тот не стал жить в ней — мог бы заходить, когда посещал храм предков.

Как они сейчас.

Цзинъянь крепче сжимает губы и делает одному из стражников знак: приведи еще людей. Его разговор с лекарем будет долгим. Линь Чэнь не должен удрать.

Пока Линь Чэнь удирать не собирается. Заходит в неприкосновенную усадьбу, как к себе домой, быстро и без сомнений находит главный зал. Сворачивая за ним то направо, то налево, Цзинъянь думает: сам он не вспомнил бы устройство этого дома так легко.

— Бывали здесь? — спрашивает он, когда стражники, установив факелы, выходят.

Линь Чэнь обводит пространство взглядом.

— Бывал, и не раз. Чансу показывал мне этот дом. Рассказывал, что где было. До того, как перестало быть.

— Он доверял вам, — глухо роняет Цзинъянь.

Лекарь хмыкает.

— Ну еще бы!

В его голосе — злая насмешка, неуместная и кощунственная.

Цзинъянь морщится, но удерживается от замечания. Сначала допрос, суждения потом.

— Расскажите мне о пилюле бинсюй!

— Откуда вы... — начинает Линь Чэнь, но тут же кивает: — А. Командующий Мэн.

У него опухшие веки, но во взгляде — ни скорби, ни раскаяния. Одно лишь деловитое спокойствие. Так он смотрел на раненых в сооруженном наспех госпитале, на юге, жизнь назад.

— Пилюля бинсюй, — повторяет Линь Чэнь. — Ну, слушайте.

Бинсюй — редкая трава, говорит он, ее находят раз в сто лет, а то и реже. Ее лечебные свойства потрясают воображение.

— Однако, — продолжает Линь Чэнь, — все не так просто. Как бы ни решил лекарь использовать это растение, оно обязательно потребует жертву.

Линь Чэнь останавливается и выразительно смотрит на Цзинъяня.

— Продолжайте! — приказывает Цзинъянь.

— Жертва, — подчиняется Линь Чэнь, — всегда человеческая жизнь. Можно, например, сварить из травы бинсюй особый эликсир, исцеляющий от яда огня-стужи...

Цзинъянь вздрагивает.

— ... но для исцеления одного больного придётся убить десять человек. Чансу этот вариант, кстати, предлагали. Думаю, не надо объяснять, почему он отказался.

— Не надо, — соглашается Цзинъянь, — но вы выбрали другой вариант?

— Верно. Из травы бинсюй также можно сделать особую пилюлю. Принявший ее тотчас почувствует прилив сил. Какова же жертва, спросите вы. Я вам отвечу: собственная жизнь больного. Пилюля даст ему здоровье на три месяца, но ровно через три месяца он упадёт замертво.

— И зная это ужасное обстоятельство, вы все равно приготовили ее?

— Приготовил, — соглашается лекарь. — Я собирался дать ее Чансу позже. Когда его время пойдёт не на дни, а на часы. Таким образом я бы продлил бы ему жизнь...

— Но вы поступили иначе!

— Но я поступил иначе.

Цзинъянь приходит в себя, только когда уже сжимает ханьфу Линь Чэня в кулаках и кричит:

— Его время не шло на часы! Зачем вы отдали ему проклятую пилюлю так рано? Зачем солгали мне?

Линь Чэнь не пытается сопротивляться, но лицо его становится усталым, почти презрительным. Цзинъянь хочет ударить его так сильно, что у него жжет кулаки. Он не помнит, чтобы когда-нибудь так сильно терял самообладание.

С отвращением оттолкнув Линь Чэня, он делает шаг назад.

— Отвечайте, зачем вы дали ему смертельный яд? — повторяет он уже спокойнее.

Лекарь подчеркнуто старательно оправляет одежду.

— А почему бы мне было этого не сделать?

Он спрашивает так, будто интересуется чем-то естественным. Почему бы не одеть теплый плащ зимой. Не позавтракать утром.

— Потому что этим вы убили его? — помогает Цзинъянь.

Линь Чэнь кивает.

— Убил. Но что ж. Мне не раз приходилось убивать больных по их просьбе. Это обычная часть лекарского дела.

Цзинъянь едва удерживается от того, чтобы снова схватить его за грудки.

— Обычная часть лекарского дела? Вы убили лучшего человека Поднебесной и называете это деяние обычным?

Линь Чэнь равнодушно пожимает плечами.

— Я всего лишь дал упрямому больному то, о чем он попросил. Спорить с ним было слишком утомительно. В любом случае, он сам распорядился своей жизнью.

— Но вы знали, как он ей распорядится! И могли привлечь меня!

— Знал и мог. И что?

Равнодушие, выказанное столь открыто, возмущает небо и землю. Если бы Линь Чэнь пал на колени и, побивая себя кулаками в грудь, кричал о своей вине и скорби... Цзинъянь готов был бы понять. У него не поднялась бы рука наказать того, кто скорбит и раскаивается — пусть этот человек и обманул его столь жестоко. В конце концов, дар убеждения сяо Шу Цзинъянь испытал на себе...

— Тем не менее, — тихо начинает Цзинъянь, — вы пришли в ночи к поминальной табличке Линь Шу. Значит, вам было о чем просить его дух?

— Просить мне его не о чем! — отрезает лекарь. — Но кое-что я ему не договорил. Мы, знаете ли, сильно повздорили перед его смертью. И этот неблагодарный умер, не дослушав всех моих упреков!

— То есть вы не только способствовали смерти Линь Шу, но и пришли тревожить злословием его дух? После всего? В священном месте?

— После всего? — переспрашивает лекарь и складывает руки на груди. — Знаете, как отравляет жизнь капризный пациент? Пятнадцать лет мороки и ни слова благодарности!

Больше Цзинъяню говорить с ним не о чем.

— У вас нет ни сердца, ни совести, — подытоживает он.

И смотрит на человека, которого знает уже много лет. С которым делил ложе. Которому верил, полностью и беспрекословно, словно... словно малое дитя! Как он, Сяо Цзинъянь, сын своего отца, мог быть так слеп?

— Я не могу обвинить вас в отравлении, — медленно выговаривает он после паузы. — Однако вы солгали мне, наследному принцу Великой Лян, в военное время, в ответ на прямой вопрос, связанный с успехом северного похода. Подобное деяние равнозначно измене. Вы арестованы и будете осуждены. Стража!

Стража врывается в зал, и Цзинъянь с удовлетворением отмечает, что количество солдат удвоилось.

Он ждёт потасовки. При Линь Чэне нет оружия, но даже с голыми руками тот — опасный противник.

Однако Линь Чэнь только хмыкает, вновь оправляет ханьфу и сам заводит за спину руки, когда к нему подходят, чтобы связать.

Цзинъянь смотрит, как его уводят, и почему-то думает только о том, что подол и рукава одежд Линь Чэня сплошь в дорожной грязи.

***
Он провожает Линь Чэня под конвоем в городскую тюрьму. И даже спускается в подземелье, чтобы лично проследить, что на того надели колодки. На протяжении всего пути Линь Чэнь не пытается сопротивляться или даже заговорить. Подчиняется указаниям с отрешенным видом.

Его внезапное смирение Цзинъяня несколько смягчает. Он уже не думает о смертной казни, тем более — мучительной. И светлый дух Линь Шу наверняка осудил бы его за излишнюю жестокость.

Однако лекарь, принявший столь ужасное решение и скрывший его, должен быть наказан, и наказан серьезно. Передать дело в суд Цзинъянь не может, речь идёт о неприкосновенных тайнах двора. Наказание придётся выбрать ему саму. Палки? Плети? Плети подходят, но сколько? Двести?

Линь Чэнь — крепкий молодой мужчина с сильным нэйгуном. Но даже среди крепких и молодых двести ударов выдерживают двое из трех... Сто пятьдесят?

Ярость кипит в Цзинъяне слишком сильно. Сто пятьдесят ударов Линь Чэнь выдержит наверняка. Но достаточно ли будет ему страдания, чтобы ощутить всю бездну его вины?

Демоны гнева в груди Цзинъяня кричат: мало! Мало! И впервые за долгое время Цзинъянь не хочет их усмирять.

Наконец он макает кисть в тушечницу.

«Линь Чэнь, лекарь из цзянху, должен получить наказание в двести ударов плетей...»

Кисть замирает на мгновение. Цзинъянь плотнее сжимает губы и дописывает:

«... Однако если во время наказания состояние Линь Чэня ухудшится настолько, что возникнет опасность для его жизни, наказание нужно будет немедленно прекратить».

Цзинъянь кладет кисть и закрывает лицо руками.

— Сяо Шу, ты хотел, чтобы я стал милосердным государем, — говорит он, не отнимая рук. — Видишь? Я стараюсь!

***
Так и не сомкнув ночью глаз, утром Цзинъянь понимает, что хочет присутствовать на наказании Линь Чэня лично.

Природа этого желания не слишком понятна ему. То он вспоминает, как лихо Линь Чэнь избежал когда-то палок, а ведь тоже был доставлен в тюрьму. То думает, что сможет вмешаться, если наказание окажется слишком суровым и тюремный лекарь пропустит опасный момент. Иногда его затапливает гнев, и он жаждет удостовериться, что Линь Чэнь достаточно страдает. В иные моменты он размышляет: отдавая судьбу любовника в чужие руки, не выказывает ли он трусость?

При всей противоречивости этих мыслей, они все ведут к одному решению.

Цзинъянь едет в городскую тюрьму.

Его с почтением провожают во внутренний двор. Спрашивают, как поставить скамью. Его высочеству будет угодно видеть лицо преступника или следы, что оставит плеть на спине?

Цзинъянь чувствует, как его горло сжимается в попытке судорожно сглотнуть, и отворачивается, чтобы скрыть слабость. Пусть думают, что оба вида Цзинъяню противны — и в некотором смысле так оно и есть. Одновременно — и Цзинъяню стыдно признаваться себе в подобном — не слишком знакомая ему, темная и страшная часть его души не может выбрать: какое зрелище будет слаще.

Он выбирает спину, и скамью ставят в соответствии с его указанием.

Проходит совсем немного времени, и выводят Линь Чэня.

Он в одном нательном белье и без кричащих голубых шелков. Цзинъянь отмечает, как сильно лекарь похудел. И все же он выше и шире в плечах служащих управления наказаний, что сопровождают его, — и вовсе не выглядит хрупким.

На запястьях Линь Чэня застегивают браслеты, закрепляя руки для наказания. С этого момента и до полного исполнения приговора Цзинъянь не увидит его лица. Отчего-то Цзинъянь сразу об этом жалеет. Но попросить переместить скамью означает выказать слишком много интереса и произвести ненужную суету.

Плеть взвивается с характерным щелчком и звонко опускается на спину Линь Чэня. На ткани нательной рубахи загорается длинная алая полоса.

— Один, — громко произносит служащий.

Когда плеть взвивается еще раз, Цзинъянь опускает взгляд. Он слышит звук удара и знает, что теперь кровавых полос две.

— Два!

Щелчок. Удар.

— Три!

Щелчок. Удар.

— Четыре!

«Смотри!» — приказывает себе Цзинъянь. «Смотри!» — вторит жадная тварь в груди.

Цзинъянь поднимает голову и смотрит.

— Восемь!

— Десять!

— Пятнадцать!

Линь Чэнь не издает ни одного звука и почти не дергается от ударов. Только напряжение в спине и стиснутые кулаки выдают его боль.

Глядя на эту неестественную сдержанность, Цзинъянь страдает. Его мучает не сострадание — что-то иное. Он сам — такая же сжатая пружина. Он хочет, чтобы она распрямилась. Хочет закричать. Или пусть закричит Линь Чэнь. Закричит и забьётся в путах. Цзинъянь представляет это — и ему становится легче, буквально, физически.

Он крепко сплетает на коленях пальцы, прикрыв их рукавами, и смотрит еще более жадно и внимательно. Кто победит: упрямство Чэня или боль? Цзинъянь всем сердцем на стороне плети.

— Пятьдесят!

— Пятьдесят пять!

— Шестьдесят!

— Восемьдесят!

Линь Чэнь все так же напряжен и почти неподвижен. Но Цзинъянь — жажда внутри него — подмечает малейшие изменения. С каждым ударом Линь Чэнь вздрагивает чуть сильнее. Нити воли, что удерживают его, истончаются, слабеют. Скоро они порвутся.

Цзинъянь ждёт этого момента почти сладострастно. С почти непристойным желанием.

— Сто!

— Сто пять!

— Сто двадцать!

Линь Чэнь крупно вздрагивает и выгибается, натягивая путы.

— Сто двадцать один!

— Сто двадцать два!

Теперь Линь Чэнь выгибается каждый раз. Он по-прежнему молчит. Но когда плеть ложится на спину, все его тело вибрирует в немой музыке боли.

Цзинъянь пьет эту боль, как рыба-змея из южных морей — кровь беспечной жертвы. Он слышал, рыбы-змеи чувствуют каплю крови в воде за много ли. Цзинъяню кажется: это его трясет и выворачивает в путах. Ему самому так больно, что он не может вздохнуть, и именно в этом — облегчение. Впервые после того, как он узнал о смерти сяо Шу.

— Сто пятьдесят!

— Сто пятьдесят пять!

— Сто шестьдесят!

— Сто шестьдесят два!

Внезапно Линь Чэнь обвисает, безвольно вывернув руки. Его тело, только что живое и страдающее, расслабляется — неестественно и страшно.

Сладострастное безумие рассеивается, будто и не было. Внутри Цзинъяня — лишь гулкая пустота, будто это в него плеснули водой из ведра, что стоит рядом с палачом.

Он видит, как один из служащих поднимает ведро. Прежде чем на Линь Чэня обрушится ледяной поток, он встает и произносит:

— Остановить наказание! Не надо воды. Пусть его осмотрит лекарь.

Лекарь уже бежит через двор. Когда он подбегает, Линь Чэнь приходит в себя, поднимает голову и что-то произносит. Что-то достаточно длинное.

— Преступник говорит, что у него обычный голодный обморок, — тут же докладывает Цзинъяню растерянный надзиратель. — Утверждает, что забыл поесть, но от этого не умирают. Говорит: как лекарь не сомневается, что выдержит еще сорок восемь ударов без опасности для жизни.

«Забыл поесть, — медленно повторяет про себя Цзинъянь. — Есть хотя бы что-то в Поднебесной, что этот человек не превратит в ярмарочный балаган?»

— Позаботьтесь о его ранах и накормите, — распоряжается он. — А потом пусть проваливает на все четыре стороны.

Он идёт прочь, когда в спину ему несется:

— Ваше высочество!

Не поел, а покричать силы есть.

Цзинъянь разворачивается. Линь Чэню освободили руки, он стоит на коленях в пыли, упираясь в землю ладонями.

Цзинъянь делает над собой усилие и идет к нему.

Нательная рубаха на плечах Линь Чэня сплошь в крови. Где-то ткань лопнула, обнажая вспоротые до мяса частые багровые борозды. Эти шрамы не сойдут никогда.

Линь Чэнь поднимает голову. Он бледен, как бумага, но взгляд у него осмысленный.

— Благодарю его высочество за милосердие, — говорит он четко и ясно. И добавляет, одними губами: — Прости.

Это вынести уже совсем невозможно. Цзинъянь приходит в себя, только выйдя за ворота тюрьмы.

— Пусть лекарь осмотрит его внимательно, — говорит он коменданту, пожелавшему лично проводить наследного принца до ворот. — Наказанный должен получить необходимое лечение. За его смерть ответите головой.

8.

Потом Цзинъяню не до Линь Чэня — его ждут государственные дела.

Отец-император плох, война на всех четырёх границах обескровила страну. У Цзинъяня есть помощники, но он не мыслит правления без пристального надзора за сановниками, пусть и самыми толковыми и добродетельными.

Вечером он посылает человека в тюрьму справиться о здоровье Линь Чэня.

Слуга приносит известие: наказанный ушел еще утром. Позволил промыть себе раны и наложить повязки, отверг целебную мазь, обозвав ее никчемными помоями, отказался также и от еды, сославшись на траурный пост. Потребовал свое ханьфу и ушел.

— Да как же он ушел после ста шестидесяти плетей? — взвивается Цзинъянь. Гнев вспыхивает в нем мгновенно, готовый полыхнуть до небес. Слуга падает на колени и простирается в поклоне. Отвечает дрожащим голосом:

— Ничтожный докладывает его высочеству наследному принцу! Так передал мне комендант тюрьмы. Ничтожный не знает подробностей!

Цзинъянь берет себя в руки. Гнев, столь пугающий людей, не к лицу просвещённому правителю.

— Я понял тебя, — говорит он спокойно и видит, как слуга, не поднимая лица, переводит дух. — Можешь идти.

***
Перед тем как снова посетить святилище Линей, Цзинъянь заезжает в тюрьму. Его уверяют, что Линь Чэнь держался на ногах. «Немного пошатывался», но «ни разу не упал».

В столь сказочную выносливость верится с трудом.

Цзинъянь встревожен и раздосадован, но злиться теперь может только на себя. Стоило отдать приказ удерживать упрямца в постели силой. Он этого не сделал — и разве виноваты теперь простые служащие?

Позже, опускаясь на колени перед поминальной табличкой сяо Шу, Цзинъянь замечает произошедшие с ним перемены. Мертвенность, маета, тупое оцепенения — все это ушло без остатка. В груди только боль, горячая, невыносимая, живая.

Цзинъянь плачет всю ночь, но уже иначе. И говорит с сяо Шу, и почти не вспоминает Линь Чэня.

***

Проходит еще день, и в Восточный дворец приходит человек по имени Ли Ган.

— Глава просил передать вам это, как только придёт известие о его смерти, — говорит он, низко склоняясь и протягивая Цзинъяню письмо. — Получив сообщение, мы тронулись в путь тотчас. Но перевалы размыты дождями... Мы запоздали немного. Нижайше просим ваше высочество простить нас.

— Вы не властны над дождями и перевалами, — отвечает Цзинъянь. — Я не виню вас и благодарен за труд.

Он пытается наградить Ли Гана, но тот только кланяется и отнекивается. Видна выучка сяо Шу — и Цзинъянь не настаивает.

Уединившись, он дрожащими руками разворачивает письмо.

«Цзинъянь».

На своём имени, выведенным незнакомым почерком генерала Мэя, совсем не похожим на почерк сяо Шу когда-то, он спотыкается. И долго перечитывает, снова и снова, пытаясь восстановить в памяти интонацию, с которой произносил его имя советник Су.

«Я обманул тебя», — пишет сяо Шу следом, и дыхание Цзинъяня на миг замирает.

«Я сделал это обдуманно и ничуть не жалею. Уж таким я стал теперь человеком, тебе не стоит пытаться отрицать очевидное. Несмотря на то, что я умираю счастливым и удовлетворённым своей судьбой, ты, несомненно, все равно будешь страдать. Это печалит меня, на твою долю пришлось слишком много потерь. Видит Небо, я хотел бы избавить тебя еще от одной. Но это не в моих силах...»

Цзинъянь останавливается, чтобы вытереть слёзы.

«Я не посмел рассказать тебе, обремененному столькими заботами, о близости моей кончины, — поясняет дальше сяо Шу, — Приняв пилюлю бинсюй, я ускорил свою смерть незначительным образом, но обрёл возможность вернуться на Мэйлин. Я знаю, что прямой обман главнокомандующего в военное время — измена, и, возвратившись в столицу, с готовностью предстал бы перед судом. Но судом мне станут следующие воплощения. И те чувства, что я оставлю в твоем сердце. Говоря о последнем, я смиренно прошу о пощаде».

«Смиренно прошу о пощаде», — перечитывает Цзинъянь. Ох, сяо Шу!

На этом короткая личная часть письма заканчивается, и сяо Шу переходит к подробным и обстоятельным наставлениям будущему императору. Из них преимущественно послание и состоит.

И только в конце сяо Шу снова переходит к личному делу.

«Есть еще одна просьба, с которой твой недостойный друг должен обратиться к тебе. Ты знаешь моего лекаря и молодого хозяина Архива Ланъя — Линь Чэня. Я поступил с ним жестоко и несправедливо, еще более жестоко и несправедливо, чем даже с тобой. Эта вина останется со мной в будущих воплощениях. Но я прошу тебя хотя бы отчасти смягчить мой долг. Прошу тебя, позаботься о нем! Линь Чэнь горд и упрям и будет скрывать как свое горе, так и свою безмерную доброту. Если он не появится в Цзиньлине — напиши ему ласковое письмо. Я бы не смел просить тебя, если бы не видел, что ты и сам к нему благоволишь. И не вздумай злиться на него за обман, я был беспощаден и не оставил ему выбора...»

Цзинъянь закрывает глаза.

Получи он это письмо прошлым утром — отменил бы наказание. Но что он может сделать теперь? Как ужасно сложились обстоятельства!

«Не обстоятельства виновны, — безжалостно поправляет он себя. — А моя вспыльчивость и поспешность. Если бы я дал себе время остыть и лучше обдумать решение, не подвел бы сяо Шу».

И не нанес бы оскорбление будущему хозяину Архива Ланья. Как он мог не выяснить, кто перед ним, вынося приговор? Архив Ланья не вмешивается в политику. Но Цзинъяню ли не знать, как долго умный и умеющий плести интригу человек, затаивший мстительные чувства, может ждать своего часа? А затем принести непоправимый вред одним лишь замечанием, сказанным вскользь нужному человеку в нужное время!

Стоило сяо Шу оставить его, как он снова стал вспыльчивым и тупым, как бревно, водяным буйволом!

Однако содеянного не исправить. Можно лишь запомнить на всю жизнь, как сильно он подвёл сяо Шу!

Цзинъянь возвращается к письму с тяжелым сердцем, и даже нежные слова, которыми сяо Шу завершает послание, не приносят утешения.

«Несмотря на то, что я был холоден с тобой, всякий раз, когда я смотрел на тебя, в моем сердце расцветала радость. Умирая, я благодарен Небу за то, что меня почтил дружбой такой человек, как ты. Прощай, Сяо Цзинъянь, мой благородный друг. Я почту за честь, если нам суждено будет встретиться в следующих воплощениях».

Время, отведённое на перерыв, иссякает слишком быстро. Некогда утопать в слезах, и посыпать голову пеплом тоже некогда.

Позже, во время беседы с сановниками, у Цзинъяня кружится голова, и он едва не падает в обморок. И лишь тогда осознаёт, что почти не ест и не спит уже много дней. «Забыл поесть», — вспоминает он слова Линь Чэня. Это воспоминание обжигает новой, нежданной болью.

Как удар плети, лёгший поверх предыдущих.

***

С этих пор Цзинъянь старается есть, и спать, и проводить рядом с поминальной табличкой сяо Шу не больше чем полстражи в день.

Перед сяо Шу он отчитывается о совершенных делах. Так ежедневная рутина обретает смысл, и даже боль утраты становится полезной. Цзинъянь описывает не только содеянное, но и то, что только планирует. Проговаривая свои размышления перед светлым духом сяо Шу, Цзинъянь видит их изъяны. Видит, где был предвзят, где поддался гневу, где проявил излишнюю доверчивость.

Каждый раз он извиняется перед сяо Шу за то, что пренебрёг его последней просьбой. Что подвёл его.

***
Приезжает Нихуан, и они разговаривают больше двух страж.

Нихуан знает про пилюлю бинсюй, знает с самого начала. Слышала тот разговор, во время которого сяо Шу вытребовал ее.

«Тоже мне ничего не сказала», — думает Цзинъянь, но не позволяет упреку сорваться с губ. Он и так наломал дров на жизнь вперед.

Нихуан пересказывает спор сяо Шу с Линь Чэнем. Слушая ее, Цзинъянь полностью на стороне лекаря: злится вместе с ним, упрекает вместе с ним — и вместе с ним сдается.

Впервые Цзинъянь думает: откройся сяо Шу ему, он так же отчаянно спорил бы и так же бы проиграл.

Но сяо Шу не открылся — и этого Цзинъянь не понимает. Неужели он опасался, что Цзинъянь не примет его условия? Но Цзинъянь бы принял! Мог ли человек столь проницательный и читающий в человеческих душах не понимать этого?

«Не мог», — отвечает себе Цзинъянь. Сяо Шу двигало что-то иное.

«Забота!» — внезапно догадывается Цзинъянь.

Сяо Шу не боялся препон. Он не хотел, чтобы Цзинъянь был причастен к его решению. Хотел оставить его безвинным!

Это так просто. И так очевидно. Цзинъянь медленно дышит и слушает, как бьется за ребрами сердце. Нежность и печаль его столь огромны, что могут разорвать грудь, если он сделает слишком резкий вдох.

«Как бы я жил сейчас, если бы разделил с сяо Шу его решение? Смог бы не считать себя убийцей?»

Он знает: не смог бы. Именно поэтому сяо Шу обманул его. Именно поэтому его обманул Линь Чэнь.

Линь Чэнь...

Воспоминания приходят так быстро, что Цзинъянь не успевает отогнать их прочь. Широко разведённые руки. Багровые полосы на рубахе. Тело, выгнутое дугой, трепещущее от боли.

Небо. Что он натворил.

***
Новое объяснение отвечает на все вопросы разом.

Не только превращает жестокость сяо Шу — которую Цзинъянь, конечно, оправдывал, но как он смел такое подумать! — в милосердие той незамутненной, надёжно спрятанной чистоты, что была так свойственна благородной натуре сяо Шу. В новом свете понятны и действия лекаря. Зачем Линь Чэнь фактически оговорил себя. Почему безропотно подчинился там, где легко мог скрыться. Цзинъяню кажется, что он постиг души обоих — и на их фоне выглядит чудовищем.

Он никогда не обольщался насчет своего характера. Но мнил себя справедливым и верным благородным устремлениям души. То же утверждал и сяо Шу... Бедный сяо Шу, как он ошибся!

Помимо острого отвращения к себе Цзинъяня мучает еще одна тема, весьма практическая. Если уж многострадальная Великая Лян оказалась в руках натуры столь несовершенной... Как уменьшить возможный ущерб? Как исправить грубость суждений и вспыльчивый нрав? Как отличить истину от того, что удобно ею мнить?

Если мудрейшие учителя юности и присутствие сяо Шу не помогли ему стать лучше — что поможет?

Цзинъянь пребывает в отчаянии. Он по-прежнему трудится на пользу Великой Лян не покладая рук. Но его вечерние доклады перед сяо Шу меняются.

Вместо прежнего хвастовства он говорит об ошибках.

Это помогает. Он становится сдержаннее и осмотрительнее.

Ему докладывают, что сановники за глаза хвалят его. И даже матушка, с губ которой часто срываются слова нежности, но редко — слова истинной похвалы, роняет в одну из встреч: как ты повзрослел, Цзинъянь.

Что ж. Ему скоро исполнится тридцать пять, и отец так плох, что императором он станет раньше. Взрослеть, мягко говоря, пора.

***
Помимо государственных дел, есть и обязанности мужа. Весенний пыл Цзинъяня рассеялся как не бывало, он вообще предпочел бы держать траур. Но наследник трона сам должен иметь наследников. Хотя бы одного — и срочно.

Цзинъянь дисциплинированно посещает покои жены. Соблюдает рекомендованные лекарями дни, и на ложе старается принести радость. Матушка находит ему двух молодых наложниц: будущий император совсем без гарема вызывает подозрения. Цзинъянь все понимает. Но очень надеется, что на двух матушка остановится, и даже позволяет себе высказать эту надежду вслух.

Есть ещё одно обстоятельство. Оно сильно омрачает визиты во внутренние покои.

В последние годы Цзинъянь не слишком стремился к весенним радостям. Самые яркие его воспоминания связаны с Линь Чэнем.

Когда жена развязывает его пояс, он тут же вспоминает другие руки — уверенные и нахальные. Желая излиться, он закрывает глаза и представляет себе другое тело и другое лицо. Это не лезет ни в какие ворота, однако иначе он не приходит к пику. А если нет пика — откуда взяться ребенку?

В любом другом случае Цзинъянь запретил бы себе думать в весеннем ключе о человеке, которого оскорбил столь сильно и непростительно.

Увы, чем дольше он размышляет о невиновности и благородстве Линь Чэня, тем сильнее тоскует. Люди говорят: нет вещи ценнее потерянной. Вся жизнь Цзинъяня — одно сплошное этому доказательство.

***

Разумеется, он думает об извинениях. Не ради того, чтобы вернуть Линь Чэня на ложе, об этом не может быть и речи.

Но тяжкая вина должна быть признана, даже если нет пути ее искупить.

Сначала он думает о письме. Но куда посылать его? В Архив Ланья? Но Линь Чэнь ни разу не упомянул свою причастность. Уж наверное, если бы хотел, чтобы Цзинъянь ему писал, — сообщил бы адрес. Кроме того, Архив Ланья подчеркнуто далёк от политики. Если вскроется, что наследный принц Великой Лян шлёт послания молодому хозяину, не будет ли ущерба для репутации Архива? Опять же, неизвестно, как в самом Архиве обрабатывают почту... К кому попадет письмо Цзинъяня вначале? Его может прочитать отец Линь Чэня, и будет ли Линь Чэнь этому рад?..

Помимо прочего, извинения в письме кажутся Цзинъяню трусливыми. Честно было бы посмотреть Линь Чэню в глаза. Преклонить колени, не прячась за тушь, бумагу и расстояние.

К счастью, посещение Архива — анонимно, конечно, — не такое уж сложное предприятие.

Можно, например, отправиться в инспекцию по западным землям, а по дороге тайно завернуть на гору Ланья. Отец-император не причинит беспокойства. Тем более, в столице Мэн Чжи и Нихуан, четыре армии поддерживают Цзинъяня, и сановники им довольны... От небольшого путешествия не будет вреда.

Он дает себе две луны на то, чтобы завершить дела, не терпящие отлагательств.

Но в ту же луну умирает император, и о поездке больше не может идти и речи.

9.

В день смерти сяо Шу он спешит в семейный храм Линей — впервые засветло.

Ему есть чем порадовать сяо Шу. За год они изрядно потеснили Великую Юй на севере и справились с наводнениями на востоке. Цзинъянем довольны народ и сановники. Его восшествие на престол окружено благоприятными событиями. Разве не этого они оба хотели?

В святилище его встречает запах благовоний. Цзинъянь увлечён своими мыслями, и взгляд его обращён внутрь, поэтому он не сразу видит второго посетителя. Но когда видит — забывает, как дышать.

Линь Чэнь стоит на коленях перед поминальной табличкой сяо Шу. Все в тех же голубых шелках, одним небесам известно, чем ему мило именно это ханьфу.

Цзинъянь не знает, как себя повести. Уйти, не омрачив своим присутствием чужую скорбь? Остаться и поклониться Линь Чэню в ноги?

Хорошо бы сделать сначала одно, затем второе. Но никто не видел, как Линь Чэнь проник в храм. Исчезнет он наверняка так же незаметно.

Не найдя решения, Цзинъянь просто стоит у дверей.

— Ваше величество, — оборачивается к нему Линь Чэнь. Его лицо сильно изменилось, ушли краски и спали щеки, и скулы заострились. Но Цзинъяню он все равно кажется очень красивым. — Что стоите, как неродной?

Линь Чэнь кивает на место возле себя и добавляет:

— Неужто нам двоим не хватит места в таком большом храме?

Цзинъянь на негнущихся ногах идет к нему.

— Прости меня, сяо Шу, я пришёл к тебе, но у меня есть неотданный долг, — говорит он поминальной табличке.

И простирается в земном поклоне перед Линь Чэнем.

— Нет, Чансу, ты видел? — слышит он веселый голос Линь Чэня. — По-разному меня встречали в твоей Великой Лян. Но чтобы сам Сын Неба поклоны бил, такого ещё не бывало!

— Сын Неба бесконечно виноват перед вами, мастер Линь, — произносит Цзинъянь, не поднимая головы. — Не смею молить о прощении. Лишь признаю вину.

— Да ладно вам.

Широкие ладони обхватывают Цзинъяня за плечи и пытаются поднять. Цзинъянь сопротивляется.

— Что за удовольствие валяться в пыли? — уговаривает его Линь Чэнь. — Вставайте! Еще неизвестно, кто перед кем больше виноват. Если примемся друг другу поклоны бить за каждое прегрешение, не управимся до утра.

Цзинъянь нехотя выпрямляет спину. Теперь они стоят на коленях, друг перед другом.

Во взгляде Линь Чэня — ни капли гнева, одна только так хорошо знакомая Цзинъяню веселая нежность.

— Болят ли шрамы, что нанесли по моему приказу? — спрашивает его Цзинъянь, не в силах вынести эту нежность.

Линь Чэнь делает вид, что не понимает. Ведь не может же он действительно не понимать!

— Шрамы?.. От плетей, что ли? Уж извини, чего нет, того нет. Я бы оставил, но мой почтенный отец свёл каждый собственными руками. Замечу, что сводить подобные повреждения куда болезненнее, чем наносить. Так что папенька уж точно не сомневался, кто из нас двоих виноват в произошедшем. И был, замечу, прав!

— Да в чем же твоя-то вина, Линь Чэнь? — не выдерживает Цзинъянь. Личное обращение само срывается с языка, и вовсе не потому, что он хочет проявить неуважение.

— В чем моя вина? — снова удивляется Линь Чэнь. — А кто довёл тебя до слепого бешенства, осознанно и без всякой жалости? Кто подлил масла в пылающий костер вместо того, чтобы утешить друга в печали?

Он тоже говорит «ты», и слаще музыки нет для слуха Цзинъяня.

— А кто сорвал гнев на невиновном, поддавшись ослеплению и даже не попытавшись разобраться? — пылко возражает Цзинъянь.

— А я что говорю: оба хороши! Но если начнём каяться, изрядно утомим духов рода Линей!

Он прав, хоть шутки его и на грани приличия. Хуже места для объяснений и не придумаешь! Цзинъянь опускает голову, соглашаясь.

— Давай принесём Чансу и его достойным предкам жертвы, — предлагает Линь Чэнь. — А после пойдем, как у нас уже завелось, в их усадьбу и поговорим. Чансу, ты ведь не против, если мы проведём у тебя в усадьбе немного времени?

Он оборачивается к поминальной табличке и прислушивается.

— Чансу сказал: конечно, друзья, буду рад, если вы наконец перестанете валять дурака, — заявляет он, снова поворачиваясь к Цзинъяню.

— Не кощунствуй! — хмурится Цзинъянь. — У сяо Шу был слог высокообразованного человека, а не молодчика из Цзянху.

— Ты слышал? — тут же жалуется табличке Линь Чэнь. — Он назвал меня необразованным. Меня! Хозяина сам-знаешь-чего!

Цзинъянь невольно усмехается. Между ними сейчас столько легкости и тепла, будто один и не пытал другого. Цзинъянь этим глубоко смущён.

— Я не должен отделаться так легко, — бормочет он себе под нос.

— Вот я тоже так считал, — тут же откликается Линь Чэнь. — Учти, эта стратегия ведёт в пропасть!

Цзинъянь молчит, оглушенный чужим великодушием.

Они в четыре руки приносят жертвы. Жгут ритуальные деньги, раскладывают фрукты, льют вино. Их движения слаженны, как когда-то на ложе.

«Неужели Линь Чэнь позволит мне позаботиться о нем? — думает Цзинъянь с замиранием сердца. — Неужели я смогу выполнить твою последнюю просьбу, сяо Шу?»

Он чувствует, как по его лицу текут слёзы. Линь Чэнь ничего ему не говорит.

***

Они, не сговариваясь, идут в главный зал, как и год назад. По приказу Цзинъяня за усадьбой Линей ухаживают, но там по-прежнему нет ничего кроме стен, и их шаги гулко отдаются в пустоте.

Как только они закрывают за собой двери, Цзинъянь снова пытается простереться в поклоне. Но на этот раз Линь Чэнь его подхватывает и бесцеремонно ставит на ноги.

— Я тут подумал, — говорит Линь Чэнь, улыбаясь.

Его руки лежат на плечах Цзинъяня, и он, кажется, не собирается их опускать.

— Я тут подумал, — повторяет Линь Чэнь, и его улыбка становится шире. — Пока сын Неба считает себя столь виноватым, он не станет наказывать ничтожного лекаря за дерзость. Удобно, не правда ли?

Цзинъянь почти понимает, о чем он. Почти — но по телу его уже проходит сладкая дрожь.

А потом Линь Чэнь крепко прихватывает его за волосы, как когда-то давно, под Сучжоу, — и целует, долго и сладко.

— Так я прав? — спрашивает Линь Чэнь после, безжалостно сминая верхнее платье Цзинъяня, задирая подолы. — Сын Неба ведь не накажет ничтожного?

Цзинъянь стонет, когда его ягодицы сжимают почти до боли. Весь год он просил Небо послать ему чуть больше весеннего пыла. Видимо, Небо услышало его — от весеннего пыла его почти трясет.

— Не накажу, — обещает он и лезет Линь Чэню под подолы в ответ. — Но здесь неудобно. Поедем во дворец?

— Да ладно, неудобно, — отрезает лекарь. — Просто встанем к стене. Я одолжил у Чансу немного масла.

— Ты осквернил святилище? — пытается вырваться Цзинъянь. Деяние Линь Чэня отвратительно, но жажда так сильна, что возмущаться трудно.

— Тихо, тихо, — Линь Чэнь, чудовище из цзянху, действительно тянет его к стене. — Я пошутил. Взял с собой. Думал: вдруг встречу Сына Неба... Повернись... Пожалуйста... Да, так...

***
После они пытаются оправлять друг на друге одежды, но это заканчивается лишь еще одним соединением тел.

Цзинъяня пошатывает. Никогда прежде он не испытывал удовольствия столь острого и сокрушительного.

— Твоя любовная власть надо мной растет, — замечает он Линь Чэню.

Тот как раз делает новую попытку привести халаты в порядок.

— Ни слова больше! — просит Линь Чэнь. — Иначе мы тут застрянем надолго.

Цзинъянь смеется.

— Императоры Великой Лян позволяли себе всякое. Но я хотел бы войти в историю без скандалов. Что же мне делать с платьем и прической?

— Не беспокойся! — заверяет его Линь Чэнь. — Сейчас лекарь из цзянху возьмет себя в руки, и ты увидишь, как мастерски я убираю следы!

К страже Цзинъянь действительно выходит в приличном виде. Во всяком случае, его солдаты никак не выказывают удивления, смущения или любопытства.

— Каковы планы почтенного мастера Линя? — церемонно спрашивает Цзинъянь.

Он не ждёт, что Линь Чэнь станет соблюдать приличия. Но тот опускается на колени и кланяется.

— Отвечаю его величеству. Мои планы пока туманны и зависят от многих обстоятельств.

— Встаньте, — распоряжается Цзинъянь. — Я буду рад видеть вас своим гостем во дворце. Что скажете?

— Скажу, что это большая честь для меня.

Линь Чэнь кланяется снова — и снова безупречно, будто провёл жизнь во дворце.

***

— Значит, ты можешь быть не только неотесанным варваром из цзянху? — спрашивает Цзинъянь, когда они вместе едут в повозке.

Его ладонь поглаживает колено Линь Чэня, и тот не думает возражать.

— Могу, — соглашается Линь Чэнь, — но подозреваю, что варваром нравлюсь тебе больше.

Это неправда, думает Цзинъянь. Ему вообще, пожалуй, нет дела до видимости.

И еще, думает он, надо будет, хитростью и лаской, впихнуть в Линь Чэня как можно больше заботы.

Тогда в следующий раз он сможет встать перед поминальной табличкой сяо Шу без стыда.
дракон72020.10.05 18:30
своим рассказом автор доставил истинное удовольствие.спасибо
Ласточка А2020.10.06 00:18
Спасибо!
Подмастерье из Архива2020.10.07 17:13
Фик прекрасный и цепляющий, и вот что мне в нем особо нравится. Очень во многих фиках мы видим Цзинъяня - хорошего и честного человека, склонного к справедливости, раненого потерей друга и винящего себя во многом, связанном с сяо Шу. Часто бывает Цзинъянь-Буйвол, прямолинейный, упрямый и недоверчивый, с его предубеждением к политическим интригам. Но не так часто попадается Сяо Цзинъянь - именно сын дракона, принц, не самое худшее подобие своего отца, боевой генерал, властный и жесткий. А тут он такой с самого начала - и именно с таким замечательный наглый лекарь из цзянху крутит роман и именно такие его качества использует, чтобы заставить его поступить по-своему. Очень хорошая трактовка персонажа.
Ласточка А2020.10.07 23:11
Подмастерье из Архива, спасибо за этот отзыв! (лав, лав) Именно такую историю я и хотела рассказать, лучше не сформулируешь.
цитировать