автор: enco de krev

Охотник на крыс

номинация: Западные книги, фильмы, комиксы 15К+
тип работы: текст
количество слов: 33049
примечания: История кубка Алонсо позаимствована из «Галантных дам» Брантома, фрагменты сказки, которую переводит Ричард, — из ирландского народного творчества. Присутствует эпизод с поеданием человеческой плоти (все происходит во сне).
предупреждения: au, ooc, фурри, ust, пересказ канона, секс только в эпилоге, первый раз, грубый секс
саммари: Написано по заявке с кинкфеста: "У Ричарда есть хвост, которого он очень стесняется, считает жутким уродством и трагедией, и так боится, что о хвосте узнают, что не решается переспать даже с трактирными девушками, не говоря уж о Марианне и пр. На войне Алва случайно видит хвост и его так вштыривает, что у них сразу и все!"

Ричард вздрогнул и очнулся. Сердце быстро колотилось, спину покрывал холодный пот. Где он? Почему голова так тяжела?

Перед глазами расползались пятна тумана. Ровные линии ломались и двоились — Ричард будто смотрел на отражение в глади пруда, по которому ветер гнал зыбь. Мимо проплывали круги света, зеленые кляксы, полосы серебристой стали, осколки зеркал (или оконца в чудесный подводный сад), но Ричард не двигался. Его ноги даже не касались паркета. Он лежал или полулежал на кровати, странно кривой, тесной, словно люлька младенца. Правый бок прижимался к теплой стене, слева в подмышку и бедро упирались толстые столбики, а лодыжки свешивались с края. Да где он, закатные твари?! Ричард с силой зажмурил веки, чтоб не мутило, и рванулся из... откуда-то.

— Тише, тише, дор, — охнули рядом. — Скоро ваша комната.

Голос звучал прямо над ухом. Ричард повернул голову и уткнулся взглядом в горбатый нос домоправителя. Как там его? Ах, да...

Хуан засопел, шевельнул плечом, поудобнее перехватывая ношу, которая соскользнула на сгиб локтя. Ричард пару мгновений бездумно таращился на натянувшие черное сукно коленки, на острые мыски туфель из телячьей кожи. Как вдруг в мозгу со щелчком соединились шестерни — так щелкает замок, прежде чем открыться, — и его осенило: на руках у Хуана не тюк полотна и не скатанный гобелен, а он, Ричард! Ужас вонзился иглой в спинной нерв, и он подскочил, словно обнаружил за пазухой гадюку.

Его несли.

Несли!

И один Создатель ведал, что Хуан успел нащупать, поднимая его на руки.

— Не буяньте, дор, себе же хуже...

Хуан зашипел, проглотив ругательство, — это Ричард врезался лбом ему в челюсть. Ненароком. Он пока плохо владел собой.

— Отпустите меня! Отпустите!

Ричард затрепыхался, забрыкался, выгнулся дугой, саданул Хуана локтем в живот, отчего воспаленная кисть вспыхнула болью, глаза повлажнели. Хуан зашатался, покраснел от натуги. Ричард рос сильным. Не чурался драк, каждый день скрещивал шпаги с братишкой, лазал по скалам, ездил верхом наперегонки. Удержать его против воли, наверное, смогли бы двое или трое дюжих грумов, а Хуан — низкий лоб, густые брови и обещавший недоброе взгляд, будто ты украл любимый подсвечник герцога Алва, — был всего лишь мажордомом. Почти стариком, который давно не поднимал ничего тяжелее счетных книг.

Хватка разжалась. Не ожидавший этого Ричард замолотил ногами в воздухе, тщась найти опору, и плюхнулся на пол против черных, начищенных до блеска сапог.

— Уймитесь, дор! Что вы творите? Рветесь, будто я вас в пыточную тащу! Вы точно из дикого леса явились, человеческого обращения не понимаете.

— Кто дал тебе право носить герцога Окделла, словно сомлевшую девицу?!

— А что же прикажете? — Хуан усмехнулся сверху. — Оставить вас на пороге в кабинете соберано никак нельзя было. Господин мой выйти хотел, а вы ему мешали. Небось через герцога Окделла и переступать не очень-то позволительно?

Ричард понимал, что над ним подшучивают, но от облегчения — его не держат! не трогают! не обличают! — готов был простить и большую фамильярность.

— А нюхательных солей в вашем доме нет? Мог бы вернуть меня в чувство, я и сам бы ушел.

— К чему, дор? Соберано велел вас отнести в постель, чтоб вы после операции поправлялись. Больным покой нужен, отдых. С чего бы я стал вас тревожить?

Ричард вообразил, как Хуан разоблачает его, беспамятного. Выпутывает из черного камзола, расходившегося ниже пояса множеством складок; стаскивает багряную сорочку, широкие сборчатые штаны; под ними обнаруживает тугую повязку на все бедро, и похолодел. Нужно сегодня же написать в Надор и попросить, чтобы прислали Тэдди — слугу Ричарда с детских лет. Но как? Проклятая рука!

— Так что, дор, мне вас покинуть и отчитаться соберано, что вы отказались от помощи? Или пойдем в вашу комнату помаленьку?

— Пойдем, — решил Ричард. — Помоги мне встать.

Хуан отступил и наклонился, молча предлагая обхватить себя за плечи. О Создатель, придется ковылять чуть ли не в обнимку с этакой рожей! Но выбора не было, и Ричард принял помощь.

В покоях со шпалерами цвета весеннего неба, которые выделил ему эр, Ричард подтвердил: «Нет», он разденется сам; «Да», левой рукой; «Да», справится со всеми крючками и шнуровкой; «Абсолютно уверен». Хуан тяжело вздохнул (еще чуть-чуть и языком бы сокрушенно поцокал), попросил не запираться, дабы вечером лекарь не заставлял дора подниматься с постели. Ричард согласился и наконец остался один.

До чего же назойливый тип! Впрочем, Ричард не обманывался на свой счет: выкажи Хуан холодность, подойди к своему долгу поверхностно, это задело бы его за живое. Вечно сомневавшийся в себе, Ричард слишком чутко улавливал, когда и другие относились к нему без сердечности.

«Точно из дикого леса явились», — знал бы Хуан. Ричард тронул узелок спрятанной под штанами повязки. Его секрет, его уродство — золотисто-пепельный хвост с темным подшерстком — сегодня не обнаружили. Длинный, невообразимо пушистый, превращавший Ричарда из человека в демонского выродка. Как Рокэ Алва, потомок Леворукого, отнесся бы к такому украшению у своего оруженосца?

Ричард принялся медленно раздеваться. Наверное, завтра нагрянут портные — снять мерки и сшить костюм в сине-черных цветах. Не позволит же герцог Алва Ричарду носить то, в чем он приехал из Надора? Тем более, что рукава камзолов стали ему коротки, а сорочки — узки в плечах. Нужно будет непременно настоять на таких же фасонах, пусть они и давно вышли из моды. Штанины-пузыри и фалды — для него не каприз, а маскировочный костюм, как для пушных соболей светлая шерсть зимой — отнюдь не роскошество.

Рану начало дергать. Должно быть, иссяк эффект снадобья, которым Алва его опоил. Ричард сжал зубы, отогнул край покрывала и лег осторожно, чтобы не потревожить запястье, но, уронив голову на подушку, все равно застонал. Что о нем скажут друзья, когда узнают о присяге Ворону? А матушка? Граф Штанцлер? Его отправляли в Олларию не для того, чтобы он осрамил чужое имя. Но и не для того, чтобы он с позором вернулся домой.


«Простите меня, сын. На мне лежит вина, но носить на себе клеймо — вам, — сухо говорила матушка вечером перед отъездом в Лаик. — Вы достаточно повзрослели, чтобы услышать правду».

Они закрылись на вершине Гербовой башни, в святая святых — покоях отца, и матушка исповедалась перед Ричардом, как перед духовником. Рассказала о путешествии к чудодейственному источнику у руин эсператистского аббатства, которое молодые герцог и герцогиня Окделл предприняли сразу после свадьбы; о мольбах подарить им с мужем счастье и много детей; о том, как муж ночью проник в ее келью, а утром об этом не помнил. Матушка раскраснелась, точно маков цвет, Ричард не знал, куда девать глаза от стыда.

«Темные крестьяне верят, что в лесу возле аббатства обитает зловредный дух Силсэбл, о чьей похоти ходят легенды, — закончила матушка. — Надеюсь, вы не станете меня строго судить. Я искренне верила, что исполняю свой долг».

Она спрятала лицо в ладонях. У Ричарда стоял в горле ком. Эгмонт Окделл, борец за правое дело, герой, убитый Рокэ Алвой, — не его отец? Он подкидыш? Кукушонок? Ублюдок!

«Я, — губы Ричарда дрожали, — выходит, я не имею права на свой титул? В действительности Надор принадлежит Алану?»

«Если вы объявите об этом во всеуслышание, моя честь будет погублена, — отозвалась матушка. — Я верю в вашу порядочность, Ричард. Вы не возьмете чужого. Прошу вас только об одном — дайте мне умереть с миром. Владейте титулом — вы же помните, Эгмонт любил вас, как родного. Алан на год младше вас, но вы спокойнее и рассудительнее его на целую жизнь. Если вы любите брата, погодите, пока он повзрослеет, наберется ума, и откройте правду. Или откроем ее вместе, если Создатель позволит мне дожить до той поры. Сейчас же... Пусть все считают, что Окделлов двое, пусть знают, что у вас есть кровный наследник. Так будет лучше для нас».


Ее голос сделался громче набата, заполнил голову Ричарда. Заткнуть бы уши, но как? Он съежился, скрутился клубком, и забытье накрыло его пуховым одеялом.

Перина обернулась озерной гладью. Вода обволокла, подхватила под ноги и руки тысячей теплых струй, закачала, и боль в запястье ушла. Ричард не шевелился, наслаждался тем, как течение ласкает тело. Полная безмятежность... Вот бы пролежать так целый круг. Не успел он об этом подумать, и на грудь ему спрыгнул кто-то. Зверек! Размером с маленькую лисицу, с длинным пушистым хвостом, острой мордой и шкуркой, чей оттенок менялся от серебристого до карамельного. Соболь. Силсэбл. Зверек толкнул Ричарда лапами в плечи, и он прорвал пелену ряски, погрузившись в озеро.

В висках запульсировала паника. Ричард задрыгал руками и ногами, а пятно света на поверхности все отдалялось, будто он барахтался в трясине, которая засасывала тем быстрее, чем яростнее жертва противилась. Он греб, выталкивал себя вверх. Сердце выпрыгивало из груди. Толща воды давила на голову, перед глазами плясали черные точки. Дышать. Дышать! Он рванулся к вожделенному воздуху, но вода под ступнями разошлась, и Ричард провалился в пустоту. Удар о песчаное дно вышиб из него дух, он открыл рот и... вдохнул, а не захлебнулся.

Он очутился в огромном пузыре, под сине-зеленым озерным сводом. Поднялся, сделал шаг, другой и обнаружил, что идет по морисскому ковру из кабинета своего эра. Просвет среди кувшинок превратился в окно, белые коряги торчали точно клыки кабаньих чучел, из водорослей соткались стол и кресло. Ричард упал в него, слабый, будто голодал много дней.

— Вы что-то забыли? — с тритоньей плавностью у подлокотника возник Рокэ Алва. В его руке поблескивал скальпель, волосы колыхались без ветра, без течения.

Ричард попытался ответить: «Сам не понимаю, как здесь оказался», но вместо этого по-звериному заскулил. Он вдруг скукожился, опал, утонул в собственной одежде — невозможно, нет! Хотел закричать, но затявкал.

Дурная кровь проявила себя.

— Занятная метаморфоза, юноша. Или как вас теперь называть?

Лицо Алвы, надменное, отталкивающее, не переменилось, он склонился и погладил соболя между ушей. Вот еще, снизошел! Ричард забился в угол кресла, ткнувшись спиной в собственный гордо торчащий хвост. Когти вонзились в обивку, задние лапы подогнулись, и он распластался на брюхе, беспомощный, бессловесный в новом теле. Какой позор! За что?! И почему превращение свершилось именно перед Алвой? Ему не оставили даже капли достоинства, вывернули наизнанку самые интимные тайны и швырнули под ноги тому, кто не замедлит сострить на их счет.

— Вы голодны? — спросил Алва. — Не вздумайте бежать на улицу. Попадетесь торговцу пушниной, а мне будет недосуг вас вызволять.

Ленивый голос — как на площади, как в кабинете: «Меньше оруженосца мне нужен только духовник». Ричард вывернул голову и цапнул умащенную персиковым маслом руку. Мелкая месть, но не терпеть же, когда тебя без обиняков называют меховым ковриком! Да и о какой улице речь? Они же на дне озера. Ричард огляделся: почудилось, что между зеленых камней за границами их воздушного пузыря шмыгнула крыса. Не может быть. Наверное, карп или щука обплывают владения. Наверное, шевельнулась тень от широкого листа кувшинки.

— Я понял ваш намек, юноша, — Алва приподнял уголки губ. Посмотрел на укушенный палец, а затем — Ричард не поверил своим глазам — поднес скальпель к ладони и одним точным движением срезал полоску мяса.

Скулеж застыл у Ричарда в глотке. Безумец, не зря предупреждал граф Штанцлер, Алва — безумец. Он поднес алое от крови мясо к носу соболя, покачал им в воздухе, будто поддразнивал гончую. И соболь — да нет же, он, Ричард, — с готовностью впился зубами в угощение. Проглотил, облизнулся, вытянул шею за добавкой.

Алва довольно рассмеялся. В его смехе Ричарду померещился шорох маракасов и шелест волн.

— Понравилось?

Ричард застыл, не сводя глаз с Алвы и его кровоточащей ладони. Вернет ли он себе прежний облик, после того как попробовал человечины? Или Создатель покарает его, навечно оставив зверем?

— Вижу, что понравилось.

Алва отрезал новую полоску мяса, от которой Ричард не смог отказаться, а после протянул ему руку, точно говоря: нечего мелочиться, ешь так. От неожиданности Ричард вжался в угол.

— В Кэналлоа верят: если заберешься высоко-высоко в горы, сам не спустишься. Сиди на утесе и жди ворона, чьи крылья присыпаны снегом. Ворон вынослив, снесет вниз даже великана, но в пути его нужно кормить. Догадываетесь чем?

В Надоре рассказывали похожие сказки. «Заблудишься в глухой чаще, жди белого волка. Корми его, не жалей себя. Будешь щедр, волк все раны залижет, и назад отрастет съеденное...».

Алва поманил его пальцем, и Ричард осмелел, зашевелил усами, обнюхивая предложенную кисть. Пахло железом и кровью, отчего пасть наполнилась слюной, нос защекотал аромат притираний. Он фыркнул в сторону. На глаза снова попалась крыса — не карп, не щука, а именно крыса! Она стояла на валуне и тыкалась мордой в стенку пузыря.

— Вас тоже нужно кормить, юноша. Чтобы вы вывели меня отсюда. Всему своя цена.

Ричард не слушал. Высунул язык, провел по незащищенной плоти — Алва даже не поморщился. Он привстал на передние лапы и принялся зализывать, как велел сказочный рецепт, и там, где он уже побывал, рана исцелялась без следа. О жуткой кормежке напоминала лишь нежно-розовая кожа на ребре ладони.

Алва благодарно почесал его загривок, подставил локоть, и Ричард, словно дрессированный, взбежал к нему на плечо. Обнюхал шею, ухо, волосы — сколько незнакомого, пугающего! Огненный перец и щиплющий ноздри апельсин, горькие духи, винная нотка у рта. Алва улыбнулся, зарылся пальцами в густой мех на боку Ричарда.

— Вы умилостивлены? Показывайте путь на волю.

Почему нет? Ричард и сам охотно выбрался бы из озера. Он поднял морду и тявкнул. Разве Алва не знает, что выход наверху?

— Увы, я не умею летать. Иначе обязательно воспользовался бы вашим любезным советом. Попробуйте отыскать другой выход.

Но тогда... Ричард опять посмотрел на каменную межу, на стенку пузыря, за которой они очутились. Валуны облепили крысы — жирные, усатые, мерзкие, с желтыми зубами, как у твари из Лаик. Много ли им противопоставит Алва? В легких шелках, босой, безоружный, если не считать скальпеля? Его же обглодают до костей. Человек уязвим: у него тонкая кожа, тупые зубы, слабые ногти и совсем нет привычки пускать их в ход, когда драка идет не на жизнь, а на смерть. А что он, Ричард? Зверь. Маленький охотник. Может быть, для этой битвы он оснащен лучше?

Шаг за шагом они приближались к камням. Ричард выгнул хребет, вцепился когтями в рубашку Алвы, прорвав шелк. Крыса оскалилась, глумливо блеснула глазами-бусинами. Ричард прочел на ее морде: «Иди-иди к нам, пушистый обед».

— Куда дальше? — спросил Алва.

Вместо ответа Ричард зарычал. Быстро же судьба потребовала доказать, что бой эра — и его бой тоже. Тельце соболя подобралось, напружинились мышцы. Ричард оттолкнулся от плеча Алвы (быть может, вспоров ему кожу) и выстрелил собой, как снарядом, прямо на спину крысе. Вода расступилась, теперь валуны с серыми стражами были в воздушном пузыре. Тварь истошно завизжала, попыталась перекатиться, чтобы скинуть его, но челюсти Ричарда уже сомкнулись на ее горле. В пасть хлынула гнилая кровь. Соседняя крыса бросилась на него, увязла резцами в меху, и Ричард успел опрокинуть ее, полоснуть когтями по мягкому подбрюшью. Получай! Получай, дрянь, за Лаик и за все прочее! Он наступил ей на горло лапой, как триумфатор, и ощерился — кто еще посмеет схватиться со мной?

Крысы разбежались. Чего и следовало ожидать.

— Вы оказали мне большую услугу, юноша, — Алва стоял совсем рядом, теперь он, похоже, и сам видел путь на поверхность. — Паразиты чересчур расплодились и забыли свое место. Разводить их и дальше — слишком большая роскошь для нас с вами.

Ричард распушил шерсть, окинул линию валунов орлиным взором. Не мелькнет ли где серый бок? Не зарозовеет ли морщинистый хвост? Алва улыбнулся, наклонился и подхватил его на руки. И сияющий коридор на поверхность возник сам собой.


***


— Мне в наследство достался дивной красоты кубок, — Рокэ вытянул руку с бокалом, посмотрел невидяще: вместо невесомого хрусталя он любовался серебром и самоцветами, добытыми из недр памяти. — Карл Юбочник преподнес его на свадьбу маршала Алонсо и прелестной Раймонды Карлион. Тончайшая филигрань... А сколько оттенков эмали, — он зажмурился, будто смаковал «Дурную кровь» на языке. — Нигде после я не встречал подобного. Вообразите: вокруг граненой ножки отлиты фигурки людей, которые совокупляются в наипричудливейших позах. А сверху схожим образом изображены животные. Львы, собаки, лошади, единороги...

— Какая непристойность! — Людовина Кракл, мягкая и белая, словно ягненочек, тряхнула головой, отчего кудряшки на ее висках подпрыгнули, закачались жемчужные серьги.

— То-то ювелир натешился, изготавливая заказ, — хохотнул Анри Дарзье. — Вина, баронесса? Мы уже четверть часа не пили за здоровье ее величества.

Людовина сморщила нос. Ничуть не обескураженный Дарзье подлил только себе и вернул кувшин на низкий столик черного дерева, вокруг которого разместилась их компания.

— Раньше нравы были грубее, и дар короля приветствовали солеными шутками, — Рокэ, извиняясь, склонил перед ней голову.

Недурна собой и, судя по слухам, сговорчива, но взгляд уж больно пустой. С такой заскучаешь, не дойдя до кровати.

— Вы, конечно же, прячете его в старом шкафу, подальше от случайных глаз? — лукаво улыбнулась Элиза Фарнэби.

— Боюсь вас разочаровать, сударыня, но кубок хранится в столовой на самом почетном месте, — в тон ей ответил Рокэ. — Всякий раз, когда у меня обедает дама или юная девица, я приказываю виночерпиям подавать вино именно в нем.

Элиза поджала нижнюю губу. Обиделась, что не получила приглашения отобедать вместе, пока они были близки? Прошлой осенью Рокэ провел с ней пару ночей и расстался без бурных сцен, о чем до сих пор вспоминал с искренней теплотой. Кто мог предположить, что ее уязвит такая мелочь?

— А вы шутник, — щеки Дженнифер Рокслей зарумянились. От нее пряно пахло виноградом и подвядшими розами, пышная грудь натягивала лиф платья при каждом вдохе. — Как же ваши гостьи утоляют жажду? Держу пари, у многих при виде столь откровенных сцен пересыхает во рту?

— Кто давится и разливает вино, кто краснеет, но пьет... признаться, я давненько не принимал у себя дам.

Рокэ смерил ее оценивающим взглядом. Хороша. Жаль, что Дженнифер всегда оставалась равнодушна к его комплиментам.

— А кавалеров? — спросил Дарзье. — Я бы полюбопытствовал.

Эмиль прыснул.

— Согласитесь, виконт, без дам этакие вещицы теряют половину своей прелести, — Рокэ качнул бокалом, и рубиновая капля перетекла по донышку взад-вперед. — Чего вы там не видели? Совсем иное дело, когда рядом неискушенное существо, которому все в новинку.

— Или искушенное существо, с которым вы еще чего-то не попробовали, — добавил Эмиль, отсмеявшись.

— Прервите свое затворничество, герцог, — Дженнифер раскрыла веер из павлиньих перьев, чтобы остудить лицо. — Оруженосца вы уже взяли, начните давать приемы.

«Взял», — взгляд Рокэ безошибочно нашел Ричарда Окделла у беломраморной колонны. Тот озирался, как воробышек перед стаей ворон — настороженно и задиристо. Гирлянда из королевских гвоздик свисала Ричарду почти до макушки, свет ближнего канделябра окрашивал русые волосы в цвета бронзы и старого золота, подчеркивал матовую бледность щек, тени у глаз. Следовало оставить его дома, — видно, слабость после воспаления еще не прошла.

— Вам так не терпится полюбоваться кубком, графиня? — Людовина Кракл потеребила приколотую к рукаву лилию.

Дженнифер не снизошла до ответа, она тоже рассматривала Ричарда.

— Бедный мальчик совсем один. Герцог, вы не находите, что в этом костюме он очень напоминает кавалера с музыкальной шкатулки? Такой изящный, взгляните на его кисти и лодыжки.

О, лодыжки Рокэ прекрасно видел. Как плотно облегал их голубой шелк чулок, как они плавно расширялись от колена и сужались к ступне, словно петельки в вензеле. Как вышитые серебром стрелки упирались в пряжки туфель. И надо всем этим — нелепые пуфы, словно у комедийной маски.

— Я бы сказала, нескладный, — заметила Элиза Фарнэби. — Об изяществе можно будет судить лет через пять, а то и позже. Да и манер мальчику не достает. Слышала, он устроил переполох в будуаре ее величества?

— Пустое, — усмехнулся Рокэ. — Ему почудилось, что под ноги баронессе Дрюс-Карлион шмыгнула крыса, и он решил с юношеской непосредственностью оповестить об этом меня, кардинала и кансилльера. Ее величество вовремя запрыгнула на туалетный столик, поэтому никто не пострадал.

Он будто вновь услышал этот вскрик — Ричард забыл, что ему нужно следить за произношением, и мягкое, смазанное «Осторожнее, ваше величество!» обласкало слух акцентом, который давно запал Рокэ в душу. Кэналлийцы говорили на талиг — точно выстреливали каждым словом, отдавали приказ; надорцы напротив — перекатывали звуки во рту, как прибой сглаживает прибрежную гальку, терпеливо, размеренно.

— Какой остроумный предлог задрать юбки понравившейся дамы, — заухмылялся Эмиль. — «Крыса, сударыня! Нет? Как нет? Я же видел, она забежала вам под подол. Наверное, показалось. Ну-ну, обладательнице самых очаровательных ножек в Золотых землях не пристало сердиться на смиренного раба своей красоты». Мальчик далеко пойдет.

Сценка была разыграна с неподражаемым артистизмом, и даже строившая из себя святошу Людовина Кракл не удержалась от смешка.

— У меня создалось впечатление, что он смутился куда сильнее обеих дам, — разгневанное лицо Катарины, осознавшей, что она выставила себя не страдалицей, а визгливой дурочкой, Рокэ теперь числил среди своих самых приятных воспоминаний.

— Герцог, как вы позволили ему одеться по моде наших дедов? — Анри Дарзье озвучил мысль, которая явно посетила не его одного.

Рокэ пожал плечами.

— Молодой человек убедил портных, что в этом ему будет лучше всего. Кто я такой, чтобы спорить?

— А мне нравится, — решительно объявила Дженнифер Рокслей. — Раз уж наш разговор касается столь откровенных тем, позволю заметить, что в широких штанах, по крайней мере, сразу заметно, симпатична ты кавалеру или нет. А с нынешней модой на бриджи из лосиной кожи нам только и остается, что мучиться неизвестностью.

Людовина Кракл прикрыла рот рукой, словно боялась, что оттуда вырвется что-то неподобающее, — например, взвизг ужаса. Эмиль в восхищении поцеловал Дженнифер запястье.

— Вам не откажешь в житейской сметке, — усмехнулся он. — А знали бы вы, до чего неудобно в них влезать.

— Герцог, нехорошо с вашей стороны бросать мальчика на произвол судьбы, — Дженнифер мягко высвободила руку. — Он ведь никого не знает при дворе. Вы должны ввести его в общество. Представить знакомым.

— Мальчик еще не оправился от болезни, я отпустил его домой сразу после церемоний, — объяснил Рокэ. — Ума не приложу, почему он еще здесь.

— Вы жестоки, герцог, — Дженнифер стукнула веером по краю столика. — Ему любопытно! Или... вдруг он боится заблудиться в коридорах и смущается попросить вашей помощи? Вот и ждет, пока вы сами не отправитесь домой.

— Ему ужасно не повезло заполучить в эры такого невежу, — Людовина улыбнулась, не размыкая губ. — Жаль, что граф Рокслей договорился с Приддами, уж вы, Дженнифер, обязательно взяли бы мальчика под свое крыло.

— Случайно не так, как брала под крыло юного виконта Валме и покойного графа Васспарда? — спросил Дарзье.

— А почему нет? — Дженнифер с вызовом вскинула брови. — Приняв покровительство, мальчик не раскаялся бы, ручаюсь. Кто бы представил нас друг другу? Герцог, не окажете ли любезность?..

— О нет, — улыбнулся ей Рокэ. — Я сегодня побуду невежей до конца и сообщу вам, графиня, что, узрев супругу Человека Чести в шлейфе винных паров, мой оруженосец может составить о ней слишком превратное впечатление.

Дженнифер не слушала: лишь уловив, что ей отказали, зашарила взглядом по залу.

— Я вижу графа Васспарда, он-то нас и познакомит.

Она поднялась легко, будто ничего не пила, и, шурша юбками, направилась к наследнику Придда. Решительно взяла его под руку и подтащила к Ричарду. Юнцы смерили друг друга неприязненными взглядами, но, так или иначе, знакомство герцога Окделла и графини Рокслей состоялось.

— Дженнифер рискует войти в историю, как «Ворота Роз», — процедила Людовина Кракл. — Она пропускает через себя всех, кто приезжает с севера.

— А как же Валме? — спросил Дарзье.

— А он сделал круг, потому что ворота Лилий в тот день были закрыты, — ухмыльнулся Эмиль Савиньяк, покосившись на рукав Людовины.

Рокэ поднял бокал и посмотрел сквозь него. Плечи Дженнифер, ее прическа с вплетенными розами и зарумянившийся профиль расплылись, над хрустальной кромкой склонилась голова Ричарда, который что-то увлеченно рассказывал. Рокэ качнул бокалом, салютуя ему через половину зала, а затем резко опрокинул себе в рот последнюю каплю.


***



«...На дне рождения ее величества я имел честь познакомиться с графиней Рокслей, коя любезно пригласила меня навещать графа Васспарда в ее доме»

Ричард прикусил перо. С каким удовольствием он дописал бы «...и окружила истинно материнской заботой», но не хотелось заканчивать враньем первое же письмо в Надор.

Графиню вдруг утомила музыка. Почему не договорить в карете, раз уж им по пути? Ричард смутно подозревал, что его вовлекают в легкомысленное, едва ли не скандальное приключение, но доверился женскому чувству такта. Разве придворная дама королевы не должна разбираться в светских приличиях лучше, чем дядюшка Эйвон, обучавший его этикету? Эйвона называл чересчур церемонным еще отец!

«герцог Эгмонт», — поправил себя Ричард. Нить воспоминаний выскользнула из пальцев — словно его тычком пробудили от грезы.

Усилием воли он вернулся к балу. Когда скрипки запели что-то по-деревенски разбитное, не звучавшее в их танцевальном классе, а капельмейстер застучал быстрее, Ричард галантно, как подобает рыцарю, вывел графиню в весеннюю ночь и велел слугам с гербами Рокслеев подавать экипаж. Она скромно принимала ухаживания, но когда они сели в карету, случилось то, что он даже про себя не осмеливался называть иначе, чем «роковым помешательством».

Ричард опешил, однако не позволил захмелевшей графине сгубить свое доброе имя, за что был нещадно бит — сперва веером, потом холеными ручками с длинными ногтями. У ограды с воронами карета остановилась, лишь чтобы красный, исцарапанный Ричард вывалился на мостовую, и после сердитого окрика сразу же сорвалась с места. Только чудом он не угодил под колеса. Но этим мера позора на день не исчерпалась! Едва Ричард затворил за собой дверь спальни, дабы в тишине и покое обмозговать события вечера, как объявился Хуан с подорожниковой примочкой для боевых ран. И откуда узнал? Словно у него в доме тысяча глаз. Кошкин кэналлиец ничего не сказал, но как смотрел, как смотрел! Будто это Ричард, неотесанный, спустившийся с гор дикарь, пытался обесчестить графиню в ее собственной карете, а не наоборот! И ладно бы Хуан обвинял. Ричард сумел бы опровергнуть поклеп. Но в глазах Хуана плясали искры плутовского веселья — словно при нем бедолагу, забредшего в игорный притон, разули и раздели догола. Впрочем, чего еще ждать от этакого разбойника?

А ведь была еще крыса из будуара. Ричард мог бы поклясться на Эсператии, что видел серую гадину — она выскочила из-за ноги графа Штанцлера и понеслась к юбкам девицы, державшей шпильки королевы. Усы, проплешины на боках, лысый хвост... бррр. Куда только смотрят дворцовые слуги и дворцовые коты? Естественно, Ричард закричал и затопал ногами, отпугивая тварь. Что после этого началось, невозможно было вспоминать без стыда и содрогания. Грохнулась на пол шкатулка с гребнями, раскатились баночки из цветного фарфора, высыпались румяна и белила, в воздухе повисло облако пудры, две склянки с маслами разбились, и будуар заполнил удушающий запах роз. Королева и ее фрейлина... в их сторону Ричард старался не глядеть, благо эр Штанцлер сразу же предложил обеим дамам нюхательной соли. Алва хохотал как сумасшедший, а кардинал устремил на Ричарда тяжелый, буравящий взгляд.

Если подытожить, на приеме Ричард вызвал неудовольствие всех влиятельных персон, с кем только пересеклась его дорожка.

Нет, лучше не описывать Алану, каким провальным оказался его первый выход в свет. Пусть Ричард действовал из самых чистых побуждений, когда предупреждал о крысе, обернулось это огромным конфузом. А матушке и подавно не след читать о царящих при дворе нравах. Страшно вообразить, что стало бы, если бы задумка графини Рокслей удалась. Она обнаружила бы повязку, спросила, что под ней, он растерялся бы, принялся мямлить... ужас! Ричард потряс головой, чтобы избавиться от докучных картин. На сей раз все обошлось, а следующего он не допустит.

Поскорее бы настала осень, и братишка поступил в Лаик. Ричард навещал бы его, как только выдастся свободный вечер. Пусть первые четыре месяца к унарам не пускают родичей, кто запретит ему перелезть через каменную ограду и найти Алана в парке? Постучать в окошко его кельи? А с собой Ричард привезет еще теплых булочек с лотка. Он улыбнулся, представив, как порадовался бы гостю сам.

Интересно, кто возьмет Алана в оруженосцы? Вряд ли Дорак второй раз снизойдет до запрета, когда первый преступили столь нагло. Но, с другой стороны, — уж очень известное имя придется выкликнуть перед всем двором. Кто осмелится бросить перчатку в лицо королю и «навозникам», выбрав тезку убийцы? Кому такое сойдет с рук?

Ричард вскочил со стула и нервно заходил из угла в угол. Он надеялся раззнакомиться с приятелями эра, а перед днем Святого Фабиана попросить об услуге. Дружба с Рокэ Алвой любого оградит от подозрений, ведь правда? Что угодно, но Алан не должен с позором вернуться в Надор. Ричард и без того чувствовал себя вором, а если Алана вышвырнут, как намеревались поступить с ним самим, получится, что он не просто похитил титул младшего брата, а еще и его судьбу.

Ричард остановился перед зеркалом. Наль приглашал посетить петушиные бои, но с расцарапанной физиономией разве высунешь нос из дома? Чтобы каждый встречный-поперечный гадал, откуда следы? Нет уж. Письмо в Надор тоже не задалось — сложно излагать мысли на бумаге, если вынужден то умалчивать, то привирать, — и он решил размяться.

Кошка наблюдала за клевавшим землю воробьем, ее хвост подергивался от предвкушения удачной охоты, пусть дичь и была ей на один зуб. Внутри Ричарда все подобралось, словно он тоже вот-вот на кого-то кинется. Он отвернулся. Босоногий паренек мел двор, и черенок метлы торчал над его смоляными вихрами, прутья скребли мозаичные плиты, поднимая пыль. Двое мальчишек поливали из садовой лейки апельсиновые деревья в кадках. Ричард спустился с крыльца и медленно двинулся вдоль стены из старых камней, останавливаясь у окон: заглянуть в чужой мир, уловить обрывок разговора в коридоре. Поневоле забудешь, что Кэналлийские Вороны выстроили эту резиденцию еще до падения Кабитэлы — в доме Алвы не пахло ветхостью. На потолках белела подновленная лепнина, драпировки и портьеры радовали глаз индиговой синевой, панели защищал от жучка лак, нигде ни следа паутины и сажи. Не сравнить с разрухой в Надоре.

Ушей коснулся звон стали, Ричард ускорил шаг и, вывернув из-за угла, увидел дерущихся. Трое нападали на одного, нападали грамотно, не мешая друг другу, но он чудом отражал все атаки. Висельники? Грабители? Откуда, закатные твари, посередь бела дня?.. Рука потянулась к поясу — проклятье, когда нужно, при нем нет даже кинжала! Ричард внимательнее вгляделся в лица, и все встало на места.

Он застал не драку, а тренировку.

Алва повязал волосы косынкой, чтоб не лезли в глаза. Сменил отороченную кружевами сорочку на черную рубаху, да и ту не удосужился зашнуровать — в распахнутом вороте на цепочке раскачивался медальон. Он носит знак Великого Дома, кто бы мог подумать? У Ричарда защемило в груди. Медальон, который пять лет считал своим, он надел на шею Алану, покидая Надор.

Шпаги мелькали как молнии, вспыхивали тусклым серебром. От лязга дрожал воздух, собранные в хвосты волосы хлестали по спинам, а из-под сапог кэналлийцев поднималась пыль. Топот наслаивался на хриплые выкрики, но кто именно кричал, было неясно. До чего же красиво — не свалка, а танец железа и смерти, воплощенные сила и ловкость в каждом взмахе рукой, шаге, скупом движении... Сдается, нет ничего естественнее, чем крутнуть кистью, вскинуть клинок, защищаясь от двух атак разом и готовясь парировать третью, но Ричард знал: сам-то он непременно растерялся бы и, в итоге, не отбил ни одной. Слишком медлительный. Он рассматривал картины с рыцарями, облаченными в латы от макушки до пят, в правой руке — длинный меч, через левую — перекинут дубовый щит, и жалел, что живет в иную эпоху. Эпоху финтов и уверток. Алан не любил примерять доспехи предков, жаловался, что через забрало ничего не увидишь, а у Ричарда в них горделивее расправлялись плечи, и он был готов в одиночку пойти на целую армию врагов.

Алва отступил от своих противников на два шага, опустил шпагу и отдал приказ на кэналлийском. Трое вернули оружие в ножны и низко поклонились — тренировка подошла к концу. Посмеиваясь и переговариваясь звонкими голосами, они удалились. Алва утер взмокший лоб рукавом.

— В ваши покои влезла дикая кошка, юноша? — спросил он, не отнимая руки от лица. — Или дворцовая крыса решила отомстить?

«У вашего оруженосца очень живое воображение, герцог, — сказал кардинал, когда крысу в будуаре королевы так и не нашли. — Не мудрено, вряд ли жизнь в Надоре била ключом». Интересно, Алва тоже считает, что он все выдумал?

— Нет, — Ричарду захотелось юркнуть обратно за угол. — Нет, это... я не могу сказать.

Его застигли за подглядыванием — какой стыд. Ричард не понимал, почему злится на себя больше — из-за того, что завороженно пялился на руку, убившую герцога Эгмонта, или что топтался в сторонке, как худородный проситель, а не подошел поглазеть открыто. После того как полвечера таращился на компанию эра во дворце! Чего доброго, Рокэ Алва подумает, что Ричард Окделл способен только следить за ним взглядом побитой собачонки.

— Надеюсь лишь, что ее когти не были ядовиты, — Алва фыркнул, — и ваши раны заживут без следа. Иначе дамы решат, что я изуродовал вас из зависти. К слову, как поживает укус?

— Все прошло, благодарю вас.

— Покажите, — Алва приблизился, требовательно протянул ладонь.

Ричард вложил в нее руку. Сухие и горячие, пальцы Алвы пробежались вдоль запекшегося рубца, он удовлетворенно кивнул. Заживало действительно хорошо — сошли краснота и припухлость, а через день-другой отпадет и кровавая корочка. Алва отпустил его, и Ричард отстранился, напоследок вдохнув полными легкими запах — свежего пота, железа и кожи, ткани, которую полоскали в лавандовой воде. Ничего особенного, но Ричард с ужасом ощутил, как шерсть на его (трижды проклятом, накрепко примотанном к ноге!) хвосте встопорщилась.

— Четвертый по фехтованию в Лаик? Практиковаться вам еще рано, — решил Алва. — Не сочтите за труд подать мне воды.

— Но... где? — Ричард огляделся, радуясь возможности отойти.

Тот кивком указал на притаившийся в тени колодец. Ричард нахмурился. Крутить ворот было недостойно герцога, но не отказывать же в воде страждущему? Видно, Алва устал, если просит. Эсператия содержала притчу о торгаше, который отказал нищему в кружке воды, и... кажется, ничем хорошим это для него не закончилось. Пусть Алва походил на нищего меньше всего, как и Ричард — на торгаша, он направился к вороту. И пока опускал пустое ведро, а поднимал его уже полным, Алва стоял, привалившись к стволу каштана, и глубоко дышал. Его взгляд прожигал Ричарду спину.

Алва выпил первый ковш до дна, второй — лишь на половину, а остаток опрокинул себе на макушку и затряс головой, как выбравшийся из речки пес. Ричард улыбнулся почти против воли.

— Забыл у вас спросить в прошлый раз, — произнес Алва тоном, слишком отчужденным для их непринужденной беседы, — вы знаете язык, на котором говорят в надорских деревнях?

— Да, — Ричард напрягся. На надабри говорила старая Нэн и другие слуги, потому в последние полгода перед Лаик Ричарда старательно отучали от местного акцента. Неужели в его речи что-то проскальзывает, и эр решил сделать ему замечание?

— В библиотеке хранится книга сказок на языке вашей родины. Старая, еще рукописная, но мне давно хочется прочесть ее. Был бы очень признателен, если бы в свободное время вы надиктовали перевод моему секретарю.

Откуда у него книга надорских сказок? Может, это намек на то, что тайна Ричарда раскрыта? Все пропало?..

— Удивлены?

— Да, — ответил Ричард, чувствуя себя дураком. Знает он или не знает? Как спросить?

— О, это старая фамильная реликвия, которая имеет отношение и к вашей семье. Если не переведете, то хотя бы почитайте, — взгляд Алвы на миг остекленел, и он отрешенно добавил: — Не знаю, сколько лет ее не брали в руки.


***


— Входи, — отозвался Рокэ после стука. Он узнал тяжелые шаги домоправителя еще издали.

— Соберано, дору оруженосцу передали сладости, — доложил Хуан с порога. — Как велите распорядиться?

— Покажи.

По столу рассыпались приглашения на приемы, куда Рокэ смертельно не хотелось идти. Он смахнул их (розовая и зелено-желтая карточки перелетели через край), и Хуан водрузил на освободившееся место корзинку из кондитерской лавки. Число бантов, бумажных цветов и атласных лент на ней равнялось числу мушек прекрасной Марианны — то есть, не поддавалось подсчету; отрез белой тафты защищал лакомства от пыли и грязи. Рокэ приподнял его уголок и скептически обозрел кремовые купола, увенчанные ягодами клубники в сахарной пудре.

— Уродись герцог Окделл кокеткой, что раздает авансы направо и налево, я счел бы подношение уместным, но посылать «холмики Манон» молодому человеку? На что намекает даритель?

Он склонился ниже, испачкав нос в белой посыпке, и втянул приторный аромат.

— Мышьяком как будто не пахнет.

От сахара в горле запершило. Рокэ выпрямился — откашляться и стереть белый след платком.

— Стало быть, ухаживают за дором? — Хуан воспринял реплику господина, как дозволение высказаться. Ему никогда не затыкали рта: соображал старый пройдоха быстро и пустословить не любил.

Ухаживают? Рокэ представил, что вокруг его оруженосца увивается герцог Фиеско — потасканный господин, который старательно запудривал то ли оспины, то ли язвы от дурной болезни, — и поморщился. Торгаш Фома изгнал его из Урготеллы за связь с сыном вице-канцлера. Даже при дворе Дивина, где привыкли к скандальным романам, возмутились, когда Фиеско стал захаживать к духовнику императрицы Софии. Обосновавшись в Олларии, этот гонимый отовсюду дворянин купил полковничий патент, завел дружбу с бароном Капуль-Гизайлем и объявлялся в обществе то с одним, то с другим его флейтистом. Забавно, что «солдафонский Талиг», как частенько величали гайифцы северного соседа, оказался снисходительнее к человеческим слабостям, нежели «жемчужина Золотой Империи».

На балу Рокэ не заметил ургота-изгнанника, но тот вполне мог отсиживаться в алькове, чтобы не мозолить глаза порядочной публике. Ричард — только вчера из провинции, ему будет в новинку каждая сплетня, каждый анекдот, коих у Фиеско в запасе — уйма. Мальчишка падок на почести, внимание иноземца ему польстит. Выслушав историю о бессрочной ссылке, он, чего доброго, разглядит в этой похотливой обезьяне страдальца за правду и жертву сильных мира сего. Абсурд! Но Рокэ почти видел, как Ричард широко распахивает свои серые глаза, приоткрывает рот для очередного «Ах» и смотрит на нового знакомца, словно на икону...

— Такое присылают куртизанке или любовнице, если желают отдать должное ее прелестям, — процедил Рокэ. — Слабо верится, что мой оруженосец успел свести с кем-то в столице столь близкое знакомство. Да и северная добродетель неспроста вошла в поговорки.

— Любовь — дело молодое да нехитрое, — напомнил Хуан, будто для его господина эта пора давно миновала.

— Посыльный ушел? — спросил Рокэ с прохладцей.

— Умчался, соберано, — Хуан с преувеличенной исполнительностью склонил голову.

— Записка? Карточка? Впрочем, о чем я. Разумеется, даритель предпочел сохранить инкогнито.

Хуан степенно кивнул.

— Корзину принес мальчик из лавки Сполетти. Если велите, я живо отправлю выяснить, кто заказывал подарок для дора.

— Озаботься, будь добр. А пока пусть пирожные постоят здесь. До утра им ничего не сделается. Тем более, что «холмики Манон» славятся отнюдь не вкусом, а своей наружностью. Дома спокойно?

— Как в мастерской часовщика, соберано.

— Чем занят мой оруженосец?

— Сидит в библиотеке с секретарем Филиберто. Расшифровывают какую-то рукопись.

— Похвальное прилежание. Я поручил перевести манускрипт, который Ричард Горик подарил Рамиро-младшему на именины первенца. Герцогу Окделлу будет полезно вспомнить, что наши семьи не всегда враждовали. Что говорят слуги? Как он обжился?

Хуан замялся, словно не знал, стоит ли повторять досужую болтовню. Рокэ вопросительно свел брови.

— Недурно обжился. Только Лола жалуется. Никак они не могут кошку изловить, которую дор у себя в покоях прячет.

— Кошку?

— Она спит с ним, все простыни в шерсти. Такая же шерсть на одном из доровых гребней. Совсем ручная животинка, выходит. Но таится — что твоя мышь. Не видать ее на кухне, будто не ест... да и в саду не видать, будто не гадит, прошу прощения у соберано.

Знакомые речи. Когда же он их слышал? И где? Да!.. Зимой в Лаик, после того как унар Куньо и священник Супре бесследно исчезли. Отпустив дознавателей обыскивать парк, Рокэ спросил Арамону о подопечных, выслушал сдержанные похвалы младшим Манрику и Колиньяру. Увы, долго лить елей горе-капитан не умел и отвел душу на неугодных. Жалобы на Окделла сыпались одна за другой, но финальной (и, очевидно, самой страшной по мнению Арамоны) стала «...протащил кошку в поместье, чтобы она изодрала лик покойного государя Франциска, уж я сколько держал подлеца на хлебе и воде, не выдает, где тварь!». Физиономия капитана при этом побагровела, глаза выпучились — если он продолжит налегать на тинту и жаркое, через год-два рискует слечь с апоплексическим ударом.

— Занятно. Ничего, подичится и сама выйдет. Животные долго привыкают к новому месту. Если это все, я тебя более не задерживаю.

Хуан поклонился и вышел.

Рокэ взглянул на корзинку. Может, отправитель — не мужчина, а женщина? К примеру, Дженнифер Рокслей, под ручку с которой Ричард покинул бал, решила напомнить о себе и подстегнуть фантазию кавалера. Или извиниться за царапины. В душе всколыхнулось что-то, чему Рокэ едва подобрал бы верное имя, — ущемленная справедливость, сочувствие к беззащитному? — ему было неприятно думать, какие искушенные соблазнители и соблазнительницы кружат возле юного простачка. Разогнать бы их к тварям. Но с чего? Рокэ — не благочестивая дуэнья, не поборник нравственности. Сколько себя помнил, он считал, что существуют ошибки, от которых мужчину мало того, что не стоит ограждать, а напротив — к которым желательно даже подталкивать. Так почему же он готов встать стеной между Ричардом Окделлом и его первым романтическим приключением?

Разлитая в воздухе сладость сделалась нестерпимой. Рокэ поднялся из-за стола, открыл окно. До чего же хороша середина весны — с ясными вечерами, когда в Верхнем городе благоухает сирень и колокольчики водовозов будто наигрывают соловьям. С лужами, в которых после дождя купается солнечный диск, капельками на молодых листьях, травинках, стеклах и дверных молотках. С девичьим смехом, что долетает из спален под чердаком, песнями парней у конюшни. Рокэ всегда размягчался в эту пору. Пору, когда он одиннадцать лет назад был убит и возвращен к жизни.

Верно, потому он и принимает беды Ричарда Окделла слишком близко к сердцу. Или нет. К тварям все тонкие материи. Пока... пока ему просто невыносимо оставаться в одиночестве.

С той же силой, с какой Рокэ любил библиотеку во дворце Алвасете (огромную, словно соборный неф, с высоким потолком и бродившим между стеллажей эхом), он ненавидел библиотеку столичного особняка. Звуки здесь приглушали песочного цвета ковры и тускло-желтые драпировки с масличными листьями, у окна примостились глубокие кресла и низенький стол. Запах книжной пыли воскрешал в памяти дни, проведенные за гальтарскими и талигскими кодексами. Так Алваро Алва, некогда Первый маршал, а позднее супрем, решил покарать наследника после авантюры на «Каммористе». Не самая веселая пора в жизни Рокэ... Признаться, ему всегда было слишком тесно под пятой отца.

— Начните с нового листа, — обратился Ричард к Филиберто, и тот зашуршал бумагой. — Следующая сказка называется «Мудрая Алив».

Затаив дыхание, Рокэ замер у книжного шкафа. Он не прятался: любой, кто посмотрел бы на портьеру, скрывавшую второй выход из библиотеки, увидел бы, что их уже трое, но Ричард и Филиберто сидели к нему спиной. Рокэ мог невозбранно наблюдать за оруженосцем, который и без того слишком часто приковывал к себе его взгляд. За обедом или во дворце — в этом всегда сквозил намек на преступление: будто он, Рокэ, подсматривал. Крал чужое, мутил воду в чистом источнике, а под его сапогом хрустели безжалостно растоптанные стебли, которые больше не поднимутся к солнцу. Будто его взгляд был не просто взглядом. Полно, разве это не правда? Разве он стоял бы безмолвнее тени, тише воды, если бы совсем не понимал себя?

Ричард придвинулся к столу. Русые пряди заправлены за ухо, мочка покраснела, — наверное, трет, стараясь отыскать слово поточнее; шея над кружевным воротом бела, будто сроду не знала солнца; на запястье виднеется розовый шрам, пальцы безотчетно поглаживают пергамент. Даже жаль, что сборчатых штанов и крутых лодыжек в голубых чулках, пока он в кресле, не рассмотреть. Зрелище, при всей несуразности, притягательное.

— «Среди духов, что водятся на вересковых болотах, есть те, кого мы зовем...» — голос Ричарда оборвался резко, точно на ветхих страницах он прочел весть о скорой смерти.

Филиберто дисциплинированно заскрипел пером, а, закончив, поднял палец в пятнышках чернил и спросил:

— Как зовем, дор?

Ричард вздрогнул, помедлил и склонился к рукописи. Затем слабо ответил:

— «Соболями-лю... любезниками».

Рокэ вообразил, как жжет язык Ричарда запретное слово. Как тяжело ему выпускать на свободу звуки, слоги, как бунтует в нем скромность, разгорается стыд, и в конце концов он подменяет более откровенное — пристойным, ведь Люди Чести никогда...

— Готово. Что дальше, дор?

— «Кое-кто верит, что явились они из Седых земель в глубокой древности, а кое-кто — что издавна обитали у нас, — Ричард говорил тихо, безжизненно, но больше не прерывался. — Оставим этот вопрос на суд читателя, а сами приступим к сказу.

— «В глухомани, где вьют гнезда бекасы, любезник поджидает миловидную деву. В облике записного красавца выходит ей навстречу и пускает в ход пылкие взоры и искусительные речи. Если девушка сдастся ему на милость, то погубит себя и свою душу и после смерти попадет в Закат. Если отвергнет ухаживания со всей строгостью, очутится в Садах Рассветных, притом скоро, ибо любезник не прощает отказа и направляет гордячку в топь. Послушайте же историю о мудрой Алив, которой хватило ума и честь уберечь, и вернуться живой со свиданья».

Нет, Ричарда заставила заикаться не скромность, осознал Рокэ. Но что? Страх перед суеверием?

Тем временем Ричард описывал, как любезник выпрашивал у Алив поцелуй, а она обещала согласиться то у осины с семью ветвями, то у развилки лисьих тропок и в конце концов вывела собольего духа на лужок, откуда до родной деревни было рукой подать. Любезник разозлился, пригрозил, что заморочит обманщицу и сведет в трясину. Тогда Алив предложила спор. Она поцелует его, если любезник разгадает хотя бы одну из трех ее загадок, а если он не справится, пусть отдаст колдовской перстенек, в котором заключена власть очаровывать людские сердца. Любезник согласился, словно не знал, что симпатии сказочника отнюдь не на его стороне.

— «И Алив спросила: как отличить верхний конец ивового прутика от нижнего, если они одинаковой толщины? — продолжал Ричард монотонно. — Долго думал любезник, ничего не придумал. И Алив ответила: брось прутик в реку, нижний конец повернется по течению, потому что он тяжелее. И задала вторую загадку: как сводить стадо овец на ярмарку, чтобы вернуться домой и со стадом и с уплаченной за него стоимостью? Снова любезник растерялся. И снова Алив ответила: нужно продать на ярмарке их шерсть, ведь она у овец самая ценная. И задала третью загадку: положим, я пожелаю прокатиться с тобой на колеснице до Битта; как близко ты подъедешь к пропасти в Коннремских горах, чтобы не испугать меня? Тут уж любезник нашелся. Он по праву считал, что забалтывать глупышек — его талант. Дескать, он возница — хоть куда, лучшего и не сыщешь, в волоске от пропасти пронесется, а вниз даже пылинки не упадет. Но Алив выслушала его и покачала головой: ты, может, и умелец на зависть многим, но в колеснице над пропастью я буду бояться все равно, так что объезжать их следует далеко, как только позволяет дорога. Уговор есть уговор. Снял любезник свой перстень, швырнул Алив под ноги, а сам побрел в болото на осмеяние собратьям. Она же вернулась в деревню и вышла замуж за богатого парня, которого любила с детских лет, да родители его от такой невестки нос воротили. А помогли Алив устроить свадьбу чары перстенька, или у нее все само сладилось, решать вам».

Бронзовые вставки переплета стукнулись о дерево — это Ричард выронил рукопись. Поднялся. Филиберто споро водил пером, на столешнице вокруг него сохли исписанные листки.

— Простите, мне, кажется, стало нехорошо от пыли, — произнес Ричард еще тише и безжизненнее, чем раньше. — Голова разболелась. Продолжим в другой день.

Филиберто забормотал себе под нос последние слова сказки, чтобы не забыть. Ричард развернулся на каблуках, бледный, с огромными поблекшими глазами, высоко вздернутым подбородком, и рванул, не разбирая дороги. Чудо, если он что-то видел перед собой! Рокэ шагнул наперерез, поймал за плечо — пусть против правил, но слов Ричард не услышал бы. Руку бездумно стряхнули, как стряхивают зацепившуюся за рукав веточку. Рокэ потребовалось несколько мгновений, чтобы уложить это в уме. Давно с ним не обращались подобным образом. Да, почитай, вообще никогда. И пока он стоял, ошеломленный, Ричард убежал через второй выход, едва не сорвав портьеру.

Что все-таки стряслось? Он не первый день занимается рукописью, дарственную надпись «возлюбленному другу Рамиро» наверняка давно прочитал. Рокэ потер висок. Неужели сказка напомнила ему о безвременно почившей нянюшке? Чужой ногу сломит...

Секретарь Филиберто вытаращился на Рокэ с невежливым изумлением. Пришлось кашлянуть, чтобы тот взял себя в руки.

— Что у вас произошло?

— Не знаю, соберано, — Филиберто замотал головой.

Иного ответа Рокэ не ждал. Рано или поздно уймется. Придет к себе. Нужно велеть, пусть корзинку с «холмиками Манон» отнесут в комнату Ричарда. Пускай заест печаль, что бы ее ни вызвало.


***


Наль слал записку за запиской, и после четвертой Ричард согласился поужинать в городе, только бы кузен отвязался. Не кузен... Создатель! Как примириться с собой, если ты самозванец, в чьих жилах течет подлая кровь? Раньше Ричард считал матушку жертвой духа-соблазнителя и сочувствовал от всего сердца, но теперь она виделась ему ведьмой, которой ничего не стоит приворожить и принца, и короля.

Узнай тюфяк Наль, о ком он так печется, гнал бы подменыша палками до Данара и дальше — в грязную речную воду на корм рыбам. Но если подумать: Повелители Скал тоже вели свой род от языческого демона. Так ли, в сущности, велико различие между ним и Аланом? Рот Ричарда болезненно искривился. По крайней мере, Алан не занимал обманом чужое место, отец любил его искренне, а не благодаря чарам кольца.

Силсэбл умел принимать чужой облик. Вот бы Ричарду передалась эта черта. Перевоплотиться в зверя, выскользнуть из смешных одежд и — в окно, через забор, по улицам и прямиком в луга, в леса, где никто не спросит, чей он сын. Он бежал бы, сколько хватит сил, добрался бы до Ренквахи, может, разыскал бы настоящих родичей, вгрызся бы в глотку тому, чья похоть его породила. Отомстил бы! Да! А потом кинулся бы в топь, чтобы разорвать порочный круг.

Или не кинулся бы?

Хватило бы у него смелости расстаться с жизнью?

Если и нет — он исчез бы. Навсегда.

Ричарда почти трясло от обеспокоенных расспросов графа Штанцлера, к которому они с Налем завернули по пути в трактир. Дом этого государственного мужа был погружен в тишину, против камина на ростовом портрете хмурился старик в доспехах, какие носили при последнем Эрнани. Верно, покойный граф Гонт осуждал мошенников, отнимавших драгоценное время его потомка. Ричард и сам себя осуждал. Но разве отмахнешься от светских приличий? Хлебнув травяного отвара, граф Штанцлер вздохнул:

— Вижу, у герцога Алва тебе живется не сладко, мой мальчик. Крепись, мы все жертвуем собой ради Талигойи. Я с удовольствием перестал бы знаться с «навозниками», но каждый день раскланиваюсь с тессорием и обер-прокурором. Когда на наших глазах королева, слабая женщина, не ропща, исполняет свой долг, мужчинам жаловаться не подобает.

«Будто я жалуюсь, — подумал Ричард. — Будто вы знаете, что меня гнетет».

Напольные часы отбили пять пополудни. Граф встал — пытка задушевной беседой завершилась.

— Эрэа Мирабелла рано или поздно простит, что ты пошел служить Ворону, — ободряюще добавил Наль, когда ворота за ними затворились. — Но на твоем месте я бы не ждал особой сердечности в первом письме из дома.

Ричард отвел взгляд. Как удержать вопль, что он не достоин, не достоин, не достоин даже капельки их участия? Если он заговорит, подведет семью. Но молчать же невыносимо!

Впрочем, брести по сумрачным улочкам Олларии плечом к плечу с Налем было всяко лучше, чем сидеть у себя и таращиться в стену, сотый раз припоминая подробности сказки.

Владела ли вправду матушка кольцом, очаровывавшим людские сердца? Не зря Ричард удивлялся, что Эгмонт Окделл терпел в наследниках бастарда. Может, он и не терпел вовсе — его заморочили, принудили, навязали выродка лесной нечисти. Мерзость-то какая! Вообразить, что строгая, набожная герцогиня Мирабелла на такое способна, не получалось. Но доказательства ворожбы налицо! Семейную тайну не доверишь письму, остается ждать осени, когда матушка приедет проводить Алана в Лаик. Осмелится ли он задать вопрос со всей откровенностью?

— Взгляни, Дикон, — Наль указал на вывеску с грудастой красоткой. — В «Веселой вдовушке» подают отличное жаркое. И по вечерам здесь поет Леонетта из Фрамбуа. Зайдем?

Ричард безразлично кивнул.

По весеннему времени очаг не горел, и общий зал освещали три масляные лампы под потолком. Стены украшали лубочные картинки, где вдовушка с вывески любезно привечала нотариуса в белом парике и потчевала скалкой ухажера-забулдыгу. Пол был чисто выметен, за столами насыщалась приличная публика: писцы из банкирской конторы напротив, городские стражники, пара купцов, чинная семья бергеров — отец, мать и трое белобрысых мальчишек. Интересно, добрались ли Катершванцы до места службы? Если бы братцы остались в столице, Ричард гулял бы с ними, а не с занудой Налем. Кто знает, может, со временем он доверил бы им свою тайну и попросил совета.

— Принесите кэналлийского, — объявил Ричард трактирщику с перекинутым через руку полотенцем. — Лучшего, какое у вас есть!

— Господин предпочитает белое или красное?

«Кровь» пьет Рокэ Алва, а значит, Ричарду сам Создатель велел выбрать иное.

— «Слезы», будьте любезны.

— У меня в погребе хранится «Дурная слеза» урожая восемьдесят первого года, принесу сию же секунду.

По столу покатились золотые кружочки с одутловатой физиономией Фердинанда Второго, трактирщик поймал их и с поклоном удалился. В особняке Алвы Ричард стыдился попросить у слуг кувшинчик вина, будто, выкажи он пристрастие к южным диковинкам, предаст себя и Надор. Но тут-то кому какое дело, что он пьет?

Словно прочтя его мысли, Наль неодобрительно поджал губы.

— Не слишком ли рано ты начинаешь?

Ричард насупился. Если Наль собрался читать ему нотации, то пусть проваливает. И без него тошно.

— Что плохого в вине?

— Знаешь ведь, как относятся в Надоре к пьянству.

— Закатные твари, Наль, мы не в Надоре! А одна бутылка еще никого не превратила в пропойцу. Напомнить тебе, как граф Эйвон и графиня Аурелия отзывались о петушиных боях, куда ты меня зазывал?

Наль скис. Но секундное торжество не подняло настроения Ричарда.

— В столице приходится посещать места с сомнительной славой, чтобы составить компанию другу... — наконец нашелся Наль, — или чтобы не прослыть бирюком. Я старше, Дикон. Дольше живу в Олларии. Поверь, мои советы чего-то стоят. Ты обрядился в шелка и бархат, обзавелся деньгами на роскошные вина и роскошных женщин. Твой эр толкает тебя в пучину разврата. Но зачем идти у него на поводу?

Ричард не ответил — трактирщик принес им оплетенную веревкой бутыль и оловянные кубки, наполнил их до краев.

«Дурная слеза» пощипывала язык, но в ней не было уксусного привкуса, который тянет поскорее запить, — только ежевичная кислинка и виноградная терпкость. Ричард опустошил свой кубок дважды и еще наполовину, когда дверь трактира хлопнула, и в залу ввалился Эстебан Колиньяр с десятком подпевал. Вот о ком Ричард предпочел бы забыть сразу после выпуска. Но пришлось вставать и отвешивать бывшему однокорытнику церемонный поклон.

— Герцог Окделл, какая неожиданность, — тот неприятно осклабился. — Поговаривают, ваши манеры произвели фурор на дне рождения ее величества? А еще — что все столичные модники спешат перенять ваш наряд. Портные дерутся за выкройки, подмастерья устраивают дуэли на ножницах.

— Вам виднее, маркиз, — отрезал Ричард. — Сплетни меня не волнуют.

— А я не брезгую пересудами, — губ Эстебана не покидала нахальная усмешка. — Хотя... вас можно понять. С репутацией вашего эра спокойнее не знать, что о вас болтают.

— И не только болтают, — добавил блондин в сиреневом камзоле. — Утром я видел свежую эпиграмму о надорских клинках, которым нужны просторные ножны.

Его сосед изобразил пальцами две округлости на уровне бедер, чтобы у публики не осталось сомнений, о чем речь.

— Простые надорцы по сей день не привыкли к штанам, — фыркнул кто-то в толпе. — Вот и ходят в юбках. Чего же удивляться, если их герцог подвязал юбку у колен и решил, что никто не заметит разницы...

— Пойдем отсюда, Дикон, — занудел Наль. — Нам нечего делать в подобном обществе.

Кровь бросилась Ричарду в лицо, или, может, это «Дурная слеза» наконец ударила в голову. Да как они смеют? Как смеют?! Он развернулся к Эстебану всем телом и смерил презрительным взглядом, предпочтя игнорировать его лизоблюдов.

— На что вы намекаете, маркиз?

— О, ровным счетом ни на что.

Эстебан лучился самодовольством: он явно знал о Ричарде какую-то пакость. Неужели пронюхал о хвосте?.. Да нет, невозможно. В Лаик Ричард берегся, точно монашка: последним ходил в купальни, отказывался от дружеских пирушек, не позировал на уроках рисования, чем навлек на себя град шуток. Зато он дал бы руку на отсечение — его тайна осталась в неприкосновенности.

— И все-таки, — с нажимом продолжил Ричард, — вы позволили себе реплику, которую сложно истолковать двояко. Объяснитесь!

— Ну, если вы настаиваете, — протянул Эстебан. — Ваш эр слывет блестящим стратегом, непобедимым фехтовальщиком, знатоком плотской любви, — он усмехнулся уголком рта, — а еще выдающимся игроком. Мы делаем ставки, чему он обучит своего оруженосца в первую очередь.

— А по-моему, вы желаете драки! — Ричард жестом велел заткнуться Налю, набравшему в грудь воздуха для очередной проповеди. Может, тот дольше прожил в столице, но так и не понял, когда говорить к месту, а когда лучше молчать.

Эстебан медленно качнул головой.

— Разве мы смеем? Ученик первой шпаги Талига наверняка выйдет победителем из любой дуэли.

И пусть он не сказал ничего особенного, от гаденького тона Ричард все равно ощутил себя грязным.

«Да, слава моего эра идет впереди него, — молнией вспыхнуло в мозгу, — а твой — вечно будет глотать пыль из-под копыт Моро».

Воображение мигом нарисовало блеклого дворянина с желтоватым, постоянно недовольным лицом, а рядом с ним Рокэ Алву — красавца и фата, которому при рождении, видно, поднесли дары двенадцать добрых фей (губы, как кровь, кожа, как снег, глаза, как летнее небо, и волосы, как воронье перо). Есть чему позавидовать. Килеан-ур-Ломбах — истинный Человек Чести, он не виноват, что взял в оруженосцы змееныша. Но все-таки Килеан струсил, Килеан нарушил данное кансилльеру и Ричарду слово, а значит, он заслуживает презрения.

— В Лаик я проиграл вам финальный бой, — напомнил Ричард. — С той поры пролетело не так много дней.

— Однако же мы трепещем от страха и готовы незамедлительно принести извинения, если вы чувствуете себя оскорбленным, герцог! — заверил Эстебан весело. — Клянусь, что не имел в виду ничего дурного. А если вас задела процитированная Лагарди эпиграмма, — блондин в сиреневом камзоле поклонился, — так он и подавно желал лишь передать вам чужой комплимент.

Ричард переводил взгляд с одного лица на другое. Эстебан и приятели явно старались его унизить, но умело виляли, жонглировали словами, и отяжелевший от вина ум терялся, за что их вызвать. Ричард чувствовал себя болваном — будто рыбак, что отправился ловить угрей голыми руками, и в итоге ничего не поймал.

— Я не нуждаюсь в сальных комплиментах от кого бы то ни было! — выкрикнул он беспомощно. Так цепная собака лает, пока грабители шныряют в хозяйском доме.

Коротышка с тараканьими усиками хихикнул. Он сказал что-то не то? Ах, акцент. Забыл, что нужно следить за акцентом.

— Разве мы могли это знать? — изумился Эстебан. — Чтобы мы загладили оплошность, не скоротаете ли с нами вечер в «Руке судьбы»?

— Это игорный притон, тебе нечего там делать, Дикон, — вмешался Наль.

— Вот уж не думал, что герцог Окделл ходит в трактир с нянькой, — заметил веснушчатый незнакомец, который раньше упоминал о надорских «юбках».

— Далеко ли туда идти? — спросил Ричард с ленцой в голосе.

— Один квартал, — Эстебан ловко обогнул стол, готовый подхватить Ричарда под руку, если он покачнется. — Мы доберемся туда в минуту. А Лагарди отнесет ваше вино, чтобы игра шла веселее.

— Не оставлять же доброе кэналлийское трусливым бабам, которым лишь бы набить брюхо, — блондин в сиреневом камзоле покосился на тарелку жаркого перед Налем.

Ричард хотел было за него вступиться, но приятели Эстебана загалдели, загрохотали стульями, вдобавок порог трактира переступила вульгарно разукрашенная певичка, и посетители приветствовали ее криками «Леонетта! Леонетта!». В таком гвалте потонул бы даже выстрел, не то что одинокий возглас.

Если бы «навозники» завели Ричарда в засаду, он, наверное, испытал бы только облегчение. Драться? Один против десяти? Да пожалуйста! После всего передуманного он никого и ничего не боялся. Осторожность утратила смысл, запреты потеряли силу — он шел за Эстебаном, чтобы очутиться в яме поглубже. Матушка считала карты и кости грехом, Эсператия обещала заядлым игрокам чаны кипящей смолы в Закате. Ричард тоже кое-что считал грехом. Пусть-ка сперва объяснится, а потом призывает его к ответу.

Они миновали особнячок с красным фонарем на воротах и вошли в двухэтажный дом, откуда лилась музыка и смех. Раньше Ричард представлял, что игроки собираются в темных, закопченных комнатушках, бросают кости, зыркая друг на друга, как звери, и выхватывают ножи по малейшему поводу. Он воображал, как вкусит преступной романтики, послушает байки «висельников», но действительность оказалась куда прозаичнее. На игорных столах горели свечи, камчатные скатерти свисали до пола, карты теребили в руках отнюдь не разбойники, а благородные дворяне. В самом деле, разве пустили бы хлыща вроде Эстебана в настоящий притон?

Ричард не желал признаваться, что не знает правил тонто и вьехаррона, потому направился к столу с костями. Взял пару черно-белых кубиков, дождался, пока Эстебан сядет напротив, и бросил первым.

Вино лилось рекой — незаметно прикончили бутыль «Дурной слезы», и подавальщик в ливрее, которая узором походила на карточную рубашку, принес два кувшина «Львиной крови». Ричард пил, не чувствуя вкуса. Кости катились по красному сукну, от мельтешения белого и черного рябило в глазах, а приятели Эстебана подзуживали продолжать, продолжать, продолжать...

— Три и два, — объявил Эстебан. — У меня два и шесть. Расплачивайтесь, герцог.

Ричард отвязал от пояса кошель и потряс его над столом. Чуда не произошло, из кожаной пасти не выпала случайно затерявшаяся монетка. Лагарди за плечом Эстебана рассмеялся. Если бы Ричард давным давно не снял фамильный перстень, который будто жег указательный палец немым укором, то без колебаний поставил бы его на кон. Но перстня не было. Ричард поднялся, схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Как видите, господа, я не рассчитывал на серьезную игру и взял с собой лишь немного мелочи. Могу оставить вам в залог свой колет. Помнится, в «загоне» вы, маркиз, любили повторять, что, если Ворону кого и брать в оруженосцы, то это первого из фабианцев. Я дарю вам шанс пофантазировать, что так оно и случилось...

Эстебан побелел, в его глазах сверкнула чистая ненависть, и Ричард почувствовал себя отомщенным за все поддевки. Руки плохо слушались, поэтому, расстегивая черно-синий колет, он вырвал с мясом несколько крючков. Наконец злосчастная тряпка поддалась, Ричард швырнул ее на стол, как швыряют под ноги победителю поверженное знамя.

— Желаю вам доброго вечера, господа, — на прощание он совершенно некуртуазно икнул.

На свежем воздухе бравада схлынула. Олларию окутал вечерний туман — или это у Ричарда все расплывалось перед глазами. Ветерок тронул спину зябкими ладонями сквозь шелк сорочки, из борделя донесся гогот, вдалеке зацокали копыта — на улицу свернула кавалькада. Ричард обнял себя за плечи, свесил голову. Нужно посторониться, чтобы его не затоптали, но в какую сторону? Ах, да не все ли равно? Пусть проваливают к Леворукому и всадники, и их лошади! Он будет тверд и незыблем, как подобает Повелителю Скал, и не сдвинется с места!

Копыта застучали громче, на Ричарда закричали, но слов он не разобрал. Первая лошадь промчалась с противоположной стороны улицы, другая заржала, зафыркала и остановилась в считанных бье. Третья и четвертая прогарцевали сзади, чуть не сшибив его с ног, — Ричард даже ощутил влажное тепло от разгоряченных тел, и под копытами что-то истошно взвизгнуло. «Крыса», — всплыло в голове, но он и под угрозой пыток не сказал бы, почему так решил.

— Прелестно. Мой оруженосец просит милостыню под игорным домом, потому что его обобрали до нитки.

У Ричарда не нашлось сил на удивление и стыд. Наверное, в том, что в столь унизительном положении его обнаружил именно Рокэ Алва, была определенная справедливость. «Ибо расплата за грех падет незамедлительно...», — всплыла в памяти излюбленная строчка отца Маттео. Ричард стоял, понурившись, и ждал, пока его обругают и оставят в покое.

— Где ваш колет, юноша? — Алва говорил из седла.

— Я его проиграл, монсеньор.

— Какое неуважение к моему гербу, — Алва, похоже, забавлялся. — Кто бы мог подумать, что Мирабелла Окделл не воспитала в своих детях отвращение к азартным играм. Завтра же восполним этот пробел. Где ваш конь? Тоже проигран?

— Он дома.

— Жаль. На вашем месте я сам искал бы повода избавиться от короткохвостого недоразумения. Антонио, скачи на площадь Оленя и передай мои извинения графу Савиньяку. Скажи, что у меня возникли непредвиденные дела. Он поймет.

— Как прикажете, соберано.

— Что касается вас, юноша... Бросать вас на произвол судьбы посреди самого злачного квартала столицы — недостойно Человека Чести, к которым я, увы, принадлежу. Так что полезайте-ка на спину Моро. Он крепкий, выдержит нас обоих.

Ричард приблизился к Алве на нетвердых ногах. Ноздрей коснулся знакомый запах — стали и кожи, сбрызнутой горькими духами, легчайшая нотка лавандовой отдушки от одежды — и хвост под повязкой вздрогнул. Моро зло всхрапнул, покосился лиловым глазом. Как видно, он возражал против второго седока. Ричард привык, что животные его недолюбливают, и отстранился, но Алва положил жеребцу ладонь на лоб, сказал что-то на кэналлийском, и тот притих.

— Полезайте же. Или вам нужна помощь?

— Нет, монсеньор.

Ричард оперся о колено Алвы (чего он трезвым никогда бы не посмел), попытался забросить ногу на круп Моро, но не смог. Вблизи запах околдовывал. Лишал воли. Вбирать бы его жадно: не только носом, а еще ртом, пробовать языком воздух, как змея, тереться щекой, чтобы им напитаться. Забывшись, Ричард ткнулся лбом Алве в бок, и тот придержал его за плечо. Прикосновение ладони, чей жар совершенно не скрадывала тонкая рубашка, подстегнуло Ричарда. Он оттолкнулся от земли и миг спустя уже сидел позади своего монсеньора.

Алва потянул за повод, разворачивая конскую морду, и Моро шагом пошел обратно, на улицу Мимоз. Согретый, убаюканный Ричард, чтобы не упасть, облапил Алву вокруг пояса и опустил тяжелую голову ему на плечо.

Удивительно, но монсеньор стерпел эту вольность совершенно безропотно.


***


Почем третьего дня закупили щелок для стирки? Из-за чего (а вернее из-за кого) подрались Пепе и Пако? Сколько мышат родилось в погребе за бочкой оливкового масла, и кто отпорол гипюр с платья герцогини Долорес, которое двадцать лет пылилось в сундуке? Хуан, словно всеведущий дух, мог ответить на любой вопрос об обитателях дома. Он-то и обратил внимание Рокэ на то, что дор оруженосец запечалился.

Ричард вяло ковырялся в тарелке, безразличный к овсянке с медом и хрустящему бекону, к выдержанному вину и лимонаду из ледника. Забросил перевод сказок. Слонялся по коридорам, равнодушно минуя слуг, которых раньше встречал и провожал настороженными взглядами. Ни разу не открыл трактат знаменитого математика Хиррара Кошрани «Об игре в кости, честной и бесчестной», хотя Рокэ велел прочесть его от корки до корки. Юношеский бунт? Как бы не так.

— Я заподозрил бы муки неразделенной любви, но вы видели придворных дам лишь раз. Или вам хватило?

Ричард вздрогнул, обратил к Рокэ бледное лицо с темными кругами у глаз. Он то ли прослушал вопрос, то ли не знал, что ответить. Острить вдруг перехотелось.

— Скверные новости из дома? Видел, вам приходило письмо.

— А, — Ричард дернул плечом. — Я просил, чтобы мне прислали слугу из Надора, но он сломал ногу в какой-то гостинице и приедет, самое раннее, через месяц. Ерунда. Я уже привык обходиться сам.

Апельсиновые деревья, карликовые гранаты и пальмы с жесткими, как пергамент, листьями уже вынесли на воздух, и сейчас оранжерея перед ними благоухала лишь ванильной сладостью орхидей из Багряных земель. Так пахло от волос матери, пока не погиб Карлос... Рокэ отломил полураспустившийся венчик Соли Агирнэ, повертел в пальцах и приложил к воротнику Ричарда — кружево оказалось на сотую оттенка темнее.

— Аскетичность в быту пригодится вам, когда поедем на войну.

— Когда? — переспросил Ричард чужим голосом. — Будет война, монсеньор?

— А разве дражайший кансилльер не поделился новостями?

Они переговаривались тихо, будто поверяли друг другу интимные тайны. Будто один не был замкнутым, подозрительным юнцом, а другой — вертопрахом, который давно не подпускает людей ближе необходимого. Следовало убрать руку, но Рокэ не разрывал прикосновения, почти желая, чтобы его оттолкнули. Или, кто знает, подали знак, что совсем не против более смелых шагов.

Он пригладил воротник Ричарда — под тканью напряглась грудная мышца, проступила ключица; жесткое от крахмала кружево подчеркивало нежность лепестков. Орхидеи — хищные цветы, прошлым летом их пыльца удушила пажа Хорхито, которого нашли с посиневшим лицом в зарослях Кровавой Инес. Ричард же, как видно, наслаждался ароматом — его ноздри жадно раздувались, взгляд блуждал.

— Кажется, нет. Или да?.. Должно быть, я все пропустил.

— Значит, точно муки неразделенной любви, — усмехнулся Рокэ. — С чем еще не смог бы посоперничать наш сладкоречивый кансилльер? Только с женскими чарами.

Он мазнул цветком по обнаженной шее. Глаза Ричарда распахнулись во всю ширь, щеки порозовели, и Рокэ до головокружения захотелось коснуться этого румянца — раздуть легкий жар в пламя, проведя белой орхидеей до скулы, а потом греть о него руки, обжигать губы и шептать такие слова, чтобы костер не гас.

Он отступил. Отнял цветок и вдел его в бутоньерку.

— Вовсе не любви, — Ричард прерывисто выдохнул.

Акцент в его речи стал заметнее — о, проникнуть бы туда, где волшебный язык издает столь непристойные звуки.

— Слово Повелителя Скал?

Подбородок Ричарда сморщился, как от неожиданного, обидного тычка. Впрочем, он быстро совладал с лицом и отстранился.

— Жду вас через пять минут во дворе, — сказал Рокэ, не услышав ответа. — Переоденьтесь для выезда.

В спину ему донеслось слабое «Да, монсеньор».

Чалый жеребчик опасливо косился на Моро, но стоял смирно. Он забеспокоился, лишь когда Ричард попытался вдеть ногу в стремя. Упряжь звякнула, прыжок — и конь смотрит на оступившегося хозяина, как на врага.

— Баловник!

Чалый поднял копыто, прижал уши к голове — вот-вот лягнет. В сторонке ругнулся Пако. Ричард потянулся к узде, и конь вывернул морду, захрапел, показывая зубы. Не нравится запах южных цветов? На скулах Ричарда вспухли желваки. Взмах кистью, короткий хлыст рассек воздух — и Рокэ поймал его за плечо, не позволяя приблизиться к животному. Сдавил (может быть, до боли), чтобы руку не стряхнули. Ричард развернулся: гнев сделал его черты жесткими, окрасил сузившиеся глаза темным, будто в их глубине сгустились тучи, пальцы крепче обхватили рукоять хлыста, и Рокэ с весельем осознал, что ударят сейчас его.

— Ваш конь слишком молод и дурно выезжен. Вам оседлают другого.

Ричард сдержался. Уронил руку, хлыст стукнул по голенищу сапога. Пако увел Баловника, весь путь до конюшни тот тряс мордой и тихонько ржал — жаловался.

— В Надоре он вел себя образцово! — выпалил Ричард с обидой то ли на коня, то ли на свидетелей своего фиаско.

— Не стану спорить, — Рокэ ослабил хватку. — Однако я помню, как он шарахался от вас еще в день рождения королевы. У этого животного дурной нрав, я запрещаю вам на нем ездить.

Ричард буравил взглядом плиты под их ногами, пересохший рот сжался ниткой: «Я покоряюсь силе, и лучше Баловника жеребца в мире нет». Рокэ беззвучно фыркнул и отпустил его. Короткохвостый надорец и его вздорный хозяин, определенно, стоили друг друга.

Соро тоже попробовал было заартачиться, но после окрика Пако присмирел и позволил Ричарду взобраться в седло.

Небо затянули облака; плотные и серые, они предвещали ненастье, но Алвасете всю зиму заливали дожди, так Рокэ ли бояться легкой мороси? Ричард, дитя севера, наверняка тоже привычен к непогоде. А значит, в путь. Они направились в казармы между Фрамбуа и Балтазой — мимо рыночной площади и собора Франциска, где толпу благословлял Ариан-отшельник; мимо тихих кварталов цветочниц и златошвеек; мимо пекарен, у которых торговали горячей сдобой и хлебами размером с мельничный жернов. Ворота Лилий, куда прибывали купцы из Кэналлоа, были распахнуты настежь. Рокэ и Ричард покинули Олларию, когда дальний колокол пробил десять раз.

У Данара полоскали белье прачки, их песня — отрывистая и злая, с какой только идти в бой на дриксов или выколачивать из простыней грязь, — гремела над Речным предместьем. У мостков валялась удочка, а босоногий рыбак увлеченно тузил братца в песке. Мальчишки вопили, пока женщина в линялой косынке не огрела верхнего вальком поперек спины, а когда он вскочил, еще и наподдала пониже. Копыта двух морисков процокали по бревнам настила, оставив позади драчунов и их мать.

Лачуги сменились вязовой рощицей, после — изумрудной травой, желтыми одуванчиками лугов. Дорогу перегородила процессия: за белым вожаком шествовали гуси и гусыни, в хвосте у старших переваливались с лапы на лапу гусята. Рокэ остановился пропустить их, обернулся к Ричарду — еще угрюмому, насупленному, переживавшему утреннюю неудачу... Или другое? Что с ним случилось, из-за чего он тоскует — будто потерял свою тень?

Когда чумазая пастушка отвесила им глубокий поклон и вприпрыжку побежала за птицами, Рокэ шлепнул коня по шее, чтобы тот поднял морду от люцерны. Ехать до казарм оставалось полхорны.

До вечера Рокэ не давал Ричарду свободно вздохнуть. Пусть сперва проверит, правдивы ли отчеты полковых лекарей и коновалов. Пусть опросит новобранцев и посмотрит, чему они научились, чтобы выявить ложных солдат. Пусть сунет нос в каждый котел на походной кухне, вытрясет душу из каждого интенданта, поинтересуется, где хранят мешки с сухарями и бочки с солониной. Исправны ли мушкеты? Сух ли порох? Все ли получили черно-белую форму, ботфорты и сумку для припасов? Запасные кремни?

— Теперь я понимаю, зачем тебе оруженосец, — улыбнулся Эмиль. — Чтобы поотлынивать от снабженческой рутины на законных основаниях.

— Я доверяю тебе, — Рокэ разгладил загнувшийся уголок карты, — но молодой человек без вражеских козней совсем захирел. Пускай взбодрится. Возвращаясь к фортификационным сооружениям Барсовых Врат...

Из распахнутых окон налетала предгрозовая прохлада. Воздух пах свежо и остро, словно и не выбивали пыль на плацу тысячи марширующих ног, не источали навозный душок кучи у конюшен, не заполонил казармы смрад людского муравейника, смрад сотен мужчин, которые редко совершали омовения, а меняли сорочки еще реже. Рокэ с Эмилем пообедали пирогом из перепелов, распили бутылку «Черной крови» за ленивой беседой о партиях при дворе Адгемара Кагетского. Ричард перехватил ломтик-другой на бегу и умчался наблюдать за стрельбами у новобранцев.

— Я бы ставил на казарского племянника... Луллака? — Эмиль сыто откинулся на спинку кресла. — Молодой, с незапятнанной репутацией, талантливый воин. За ним охотно пойдут.

— По описанию он показался мне дураком. Слишком прямолинеен. Не удивлюсь, если он возглавит лобовую атаку против пушек или вытворит похожую глупость, чтобы проиграть с честью.

— И кого же ты прочишь на трон Кагеты?

— Принц Баата — истинный сын своего отца, коварства ему не занимать. Он сумеет сплотить вокруг себя казаронов и подыщет пилюлю для их гонора.

За окном глухо зарокотало. Потемнело. Сумерки сгустились раньше обычного? Нет, это грифельно-серые тучи обвисли до самых крыш. Рокэ отпустил уголок карты, и та с шорохом скрутилась, упрятав южную границу Сагран и северный край гайифской Кипары.

— Собирается дождь, — Эмиль тоже повернулся к окну. — Заночуете у нас?

— Спасибо за гостеприимство, — Рокэ поднялся, — но пока у меня есть выбор, предпочту спать в своей постели. Блох мы наберемся в походе, не жажду приближать этот миг.

— Счастливчик, — Эмиль встал с деланным стоном, погладил набитый живот. — У тебя есть выбор!

Назад они мчались, опережая грозу. Соро несся галопом, красивый, текучий, точно скакун из живого серебра. Соловая грива полоскалась на ветру, а с ней — черно-синий плащ, который Ричард чудом не проиграл. Зато он потерял свою шляпу. Волосы — разделившиеся прядями от сырости, взъерошенные, спутанные — потемнели, стали из русых каштановыми, и шквалы прочесывали их частой гребенкой. Кожа напиталась разлитым в воздухе напряжением, зловещим голубоватым светом; кажется, погладишь щеку — и пальцы кольнут искры. Молния бросила на его макушку белый отблеск. Силуэт Ричарда вспыхнул по краю: огромные глаза, втянутая шея, поводья в кулаке — такими часто рисуют мальчишек на поле брани. Аллегория решимости и страха.

Грохнуло. Ливень разразился за пару ударов сердца: миг назад заморосило — и вот на спину и плечи уже низвергаются струи воды. Холодный поток хлынул за шиворот, одежда промокла, отяжелела. Дорога раскисла, под копытами зачавкало, по тележным колеям побежали ручейки. Рокэ заозирался, ища укрытие, но не нашел и следа людского жилья. Значит, в рощицу. Вязы и ясени шумели, дождь бил по листьям, сотрясал тонкие веточки, но в зарослях, у стволов, земля еще оставалась сухой.

— Сворачивайте, Ричард! Переждем бурю здесь!

Они оставили беспокойно фыркавших лошадей в кустах, а сами укрылись у старого вяза, осанистого патриарха, от которого, верно, вела свой род половина окрестного молодняка. Рокэ прижался спиной к шершавой коре, дернул на себя Ричарда, который топтался аккурат под прорехой в зеленой крыше. От воды его волосы почернели, слиплись, губы и лицо обескровели. С мокрых вихров на нос падали крупные капли. Рокэ обхватил его за плечи — Ричард дрожал и бездумно приник к теплу.

«Чем заслужил я твою покорность?»

Рокэ стянул перчатку, развернул лицо Ричарда боком и принялся стирать воду ладонью. Глупый предлог... Но сейчас сошел и такой. Он прикасался. Изучал Ричарда на ощупь, кожа к коже — нежность его век, подбородок с юношеским пушком, ресницы и брови, высокий лоб, прямой нос. И Ричард ловил прикосновения, как жадный до ласки кот. Сколько статуй в Гальтарах подставляли ветру его лицо? Сколько атлетических торсов из мрамора омывали ливни. Сколько сердец заходилось упоением от одного их вида. Воистину, над этими чертами поработал резец величайшего скульптора. Как жаль, что Рокэ пока не мог познать всего их совершенства.

— Эр... монсеньор, позвольте?

— Да?

Ричард высвободился, укоризненно засопел. Опомнился. Мундир Рокэ, который только-только согрелся от их тепла, вновь неприятно захолодил кожу.

— Не выдумывайте, Ричард.

Тот дернул обвисший плащ, стараясь запахнуть его на груди. Бледное лицо неуклонно розовело.

— Слышите? Вы не совершили ничего такого, из-за чего стоит шарахаться. Это естественная реакция тела.

— Но не та, которой нужно потакать, — отрезал Ричард.

— Речи, достойные добродетельного старца, а не юноши в цвете лет. Если не будете время от времени потакать своему телу, у вас испортится нрав и цвет лица.

Ричард раздраженно выдохнул. Ему было что ответить (верно, на языке вертелась дюжина цитат из душеспасительных трактатов, которыми его пичкали дома), но дерзить эру он пока не решался.

— Вернитесь, на вас же льет, — попросил Рокэ.

Глаза Ричарда недоверчиво распахнулись. «Нет, вы не ослышались», — хотел проворчать Рокэ, но сдержался. У его оруженосца грозной была только унаследованная от Окделлов наружность, а вел он себя точь-в-точь как дикий зверек — приманивался на ласковый тон и открытые ладони.

Ричард вернулся под дерево, но не к Рокэ. Встал рядом у ствола.

— Позволите один нескромный вопрос, юноша?

Тот кивнул, настороженно покосившись.

— Вы так смутились... Неужели в Лаик вам никто не предлагал разделить это невинное баловство? — Рокэ поднял кулак и двинул вверх-вниз.

Ричард задохнулся от возмущения. Отвернулся и зашел за дерево, прямой, будто кол проглотил.

— Нет? Так я и думал. А вот в мое время... — Рокэ душил смех. — Впрочем, пощажу ваши уши.

С другой стороны о ствол чем-то стукнули. Оставалось надеяться, что не лбом.


***


Они вернулись в особняк на улице Мимоз уже затемно. Обрадовавшись, что в его покоях разожгли камин, Ричард укутался в пуховое одеяло и, наверное, впервые за много дней уснул с легкой душой.

А проснулся посреди ночи от жажды — нос заложило, язык пересох из-за того, что он дышал ртом. Ричард сел, спустил ноги с кровати и задел пяткой чей-то теплый бок с жесткой шерстью.

Он не ойкнул, хотя первым позывом было именно ойкнуть. Рука сама нашарила подкованный ботфорт, и Ричард заколотил по полу, метя в крысу. Гадливость подкатила к горлу. Даже в доме у Алвы от них спасения нет! Промахнулся... Он замер и прислушался — шорох и цоканье коготков удалялось к гардеробной и вскоре совсем стихло.

...Язык ощутил привкус гнилой крови — как в том сне, как в том проклятом сне, где Алва не мог выбраться из озера! Ричард потряс головой, отгоняя воспоминания.

Зажечь свечу, позвать слуг, чтобы поставили мышеловку? Нет, если на грохот никто не явится сам, то дело потерпит до утра. Ричард ощупью нашел на прикроватном столике кувшин с водой, напился и лег досматривать сны, а утром обо всем позабыл, увидев в зеркале обметанные простудой губы. Святой Алан! Сначала нарыв на запястье, потом расцарапанное лицо, теперь это! Эр непременно съязвит, что климат Олларии пагубен для здоровья его оруженосца. И будет прав.

— Дор, вас желает видеть виконт Лар, — передал Хуан. Прежде чем выйти, он оглядел комнату, словно искал в ней еще кого-то.

Ричард запрокинул голову и застонал, как от зубной боли. Не гадая на шаддийной гуще, он мог предсказать, о чем заговорит кузен. Злополучный вечер с Эстебаном вспоминался урывками, но Ричард и без того знал, что поступил с Налем по-свински. Пожаловался ли тот на фортели родича в письме домой? Будто мало было присяги Ворону! Теперь матушка и Эйвон решат, что Ричард не вылезает из борделей и притонов. На милости судьбы он особенно не рассчитывал и готов был принять нравоучения, как неизбежную кару за проступок. Только бы нравоучениями все и ограничилось.

— Граф Штанцлер беспокоится о тебе, — сообщил Наль громким шепотом, убедившись, что их никто не слышит. — Он приглашает тебя к Драконьему источнику в семь.

Ричард поежился. Заходить в дом Алвы Наль отказался, потому они беседовали у ворот — пригревало солнце, в подсыхающих лужах плескались воробьи, но от свежего ветерка Ричарда знобило.

— Я вчера попал под дождь и дебдого приболел...

— Вижу.

— Я подибаю, что эр Август собрался сделать бде вдушедие, как друг себьи и истиддый Человек Чести. Пусть од де сочтет это за балодушие... я действительдо дездоров. Передай ебу, что бы депребеддо встретибся в другой раз.

— Поправляйся, Дикон, — ответил Наль с неожиданной покладистостью. — Я знаю одного аптекаря, примочки он изготовляет — чудо. От простуды хорошо лечит манионика.

— Да как-дибудь сабо пройдет...

— Нет-нет. Я обязательно пришлю тебе пузырек.

Наль заботится о нем, не нудит, не держит зла из-за сцены в «Веселой вдовушке». А он? У Ричарда вспыхнули уши. Он начал подбирать слова, чтобы извиниться, но, как назло, расчихался, а в это время Наль махнул рукой катившему мимо извозчику и был таков.

Ричард вернулся в дом. Эр то ли спал, то ли уехал куда-то спозаранку, слуги на глаза не попадались. Он взял в библиотеке «Историю Двадцатилетней войны» (вдруг выпадет шанс блеснуть знаниями в походе?) и «Диковинные обычаи жителей Межевых островов», чтобы поглазеть на полунагих танцовщиц, если первый фолиант окажется слишком заумным.

Солнечный прямоугольник медленно полз по паркету. Высвечивал одни ореховые планки и оставлял в тени другие, заполдень добрался до пушистого ковра у кровати, взял приступом столик на гнутых ножках, а Ричард читал главу за главой, изучал схему за схемой, воображая себя то Арно Савиньяком при Каделе, то Рене Белым Мориском в северной Придде. Кувшин с отваром шиповника засиял хрустальным боком, блюдо из-под чуррос обзавелось каемкой червонного золота. Свет пролился на усыпанное сахаром дно, когда в дверь постучал Луис. Наль все-таки сдержал слово и прислал манионику.

У зеркала Ричард откупорил склянку. Дышал он уже свободнее, но натертый нос отек и покраснел, а волдыри на губах разбухли. Натуральный кошмар. Ай... кто его здесь увидит? На памяти Ричарда эр не принимал гостей, с дворцовых церемоний он тоже отпросится. Да и кому есть дело до наружности герцога Окделла? Рядом с Алвой, которого сочли бы иконой красоты даже в рубище, обритого наголо, кого заинтересует сопливый, прыщавый юнец?

«А если бы они узнали, что я фальшивый герцог, и на порог не пустили бы», — Ричард обмакнул тряпицу в мутный настой и приложил к волдырю. Снадобье пекло до слез. Что же, чем больнее, тем, наверное, действеннее?

— Сегодня карточный вечер у Капуль-Гизайлей, — стуком Рокэ Алва себя не утрудил. — Я хочу взять вас с собой, юноша. Говорят, игрок в пылу азарта — зрелище весьма неприглядное и поучительное, а в чем же состоит мой долг, если не в том, чтобы воспитывать вас на самых назидательных примерах?

Куда только девался одетый без изысков воин? Сегодня, кажется, Алва вознамерился посрамить записных щеголей: нацепил на себя все фамильные сапфиры и бриллианты, камзол из черной парчи сверкал серебром шитья и оторочкой из серебряного же кружева с капельками камней. Шейный платок скалывала булавка, пускавшая блики на подбородок, шляпу венчало страусиное перо, которое придерживала усыпанная солнечной пылью пряжка. От блеска глаза Ричарда защипало, он заморгал, прикрыл лицо ладонями и оглушительно чихнул.

Арно как-то обмолвился, что игроки надевают побольше драгоценностей, дабы расплачиваться ими за карточным столом. Правила тонто особо оговаривали, что оставлять победителю вексель или расписку нельзя, как и уходить, дав честное слово, что погасишь долг завтра. Значит, дева удачи не всегда благосклонна к его эру?

— Будьте здоровы, — Алва затворил за собой дверь. — Вижу, спрашивать о вашем самочувствии излишне.

— Я болед, бодседьор, — Ричард отбросил измаранный платок в кучу таких же.

— Нужно было слушаться меня и не выпрыгивать под дождь, — улыбка Алвы отдавала самодовольством.

Ричард счел, что мудрее будет промолчать. То, о чем они говорили на обратном пути из казарм, и сейчас обжигало щеки своей непристойностью. Он хотел бы в ответ проронить что-нибудь хлесткое, пресыщенное, в духе Эстебана (и самого Алвы). Повести себя, как зрелый мужчина, на чьем счету уйма альковных приключений. Но нет. Он опозорился. Спрятался за деревом: я не вижу чудище, чудище не видит меня. Ну можно ли выдумать более детский поступок? Вот с ним и говорят, точно с ребенком, — «слушайтесь»... А сейчас Алва еще поймет, в каком он неавантажном виде и уедет развлекаться сам. Ричард скосил взгляд, про себя умоляя его остаться под самым надуманным предлогом.

Алва прошелся до окна — сапоги с широкими раструбами поскрипывали, одежды шуршали, словно дамские юбки. Он раздвинул занавеси, выглянул в сад и, очевидно не обнаружив там ничего занимательного, отвернулся.

— Не отчаивайтесь, юноша. И в столь плачевном состоянии от вас будет толк. Сядете за карточный стол напротив Килеана, и чихайте сколько душе угодно, — Алва встал за спиной Ричарда, и в отражении их лица оказались рядом. — Какой это дрянью вы себя опрыскали?

Предатель хвост дернулся под повязкой. Он чуял, что в затылок хозяину дышит большой, опасный зверь, хотя Ричард был чуть выше Алвы и шире в плечах. Сейчас их рост сравнялся, но лишь потому, что один стоял на каблуках, а другой — на тонких подошвах домашних туфель.

— Кузен прислал бде дастойку бадиодики.

— А благоухает она как вытяжка из семян белены.

Шеи Ричарда коснулся горячий выдох, он невольно втянул голову в плечи, обернулся. Ноздри защекотал новый чих. Святой Алан, когда же это кончится! Ричард зажал нос пальцами, съежился, чтобы сдержаться. Звякнула сапфировая цепь. Алва подхватил баночку с манионикой, задев Ричарда локтем, отвинтил крышку и помахал ладонью над горлышком.

— Вышвырните эту отраву, — породистый нос сморщился, а следом скривилось все лицо. — И немедленно умойтесь.

Ричард поплелся к умывальному тазу. Разумеется, он после прогулки под дождем напоминает отпрыска цветной капусты и Жанно Мокрого, а у Алвы даже голос не осип. И где, спрашивается, справедливость?

— Велите переодеваться, бодседьор?

— Нет. Забудьте о Килеане. Вижу, учиться хорошему вы не желаете, — Алва склонился над прикроватным столиком, где лежал нетронутым математический трактат. — Придется учить вас плохому.

Его последние слова эхом заметались в голове Ричарда — словно та моментально опустела.

Алва пододвинул кресло, переставил на пол кувшин, блюдо и книги, приглашающе кивнул Ричарду на кровать. Затем откуда-то достал карточную колоду и принялся раздавать.

— Сыграем в баржу, она как раз рассчитана на двоих игроков. Вам нужно собрать шестьдесят одно очко раньше меня. Запоминайте: сердце волн, скал, ветра или молний стоит одно очко, короли — по десять...

Их колени под столиком соприкасались, но Алва будто ничего не замечал, и Ричард стыдился показать, что сам придает этому слишком много значения. Непривычно было подпускать к себе другого человека так близко. Непривычно и волнующе. Но он должен расслабиться и позволить всему идти своим чередом. Кто знает, может, в походе им придется спать под одним плащом, делить одну палатку или один тюфяк в деревенском клоповнике. И что же теперь? Дергаться от случайных прикосновений? Правда, сколько выдержит его тайна в столь тесном соседстве, Ричард предпочитал не задумываться.

На пальцах Алвы сверкали сапфировые перстни, он обращался с картами ловко, как фокусник, как заправский плут, которому обобрать до нитки противника — раз плюнуть. Наверное, именно потому Ричард долго смотрел на последнюю взятку в двадцать очков, не в силах поверить, что он выиграл.

Они сразились снова, и снова, и снова; смеялись, в запале сталкивались коленями. Под конец Алва вытянул ноги: один сапог с широким раструбом скользнул между лодыжек Ричарда, да там и остался, а второй перегородил путь из-за столика. «Попался, попался», — мелькнула некстати мысль.

На кон не ставили ничего ценного — проигравший лишь осушал до дна кубок «Черной крови». Ричард вел со счетом один против трех и чувствовал себя почти трезвым. Между тем шляпа Алвы свалилась на пол, шейный платок тот снял сам и уронил на тулью невесомым облачком сизого газа, ослабил шнуровку камзола, чтобы вольнее дышалось.

— Король молний, — отек с носа манионика сняла как по волшебству, и Ричард уже говорил нормально.

— Семерка скал, я забираю, — Алва потянулся за взяткой.

— Но погодите! Это у меня семерка скал!

— Досадно... Я опять перепутал колоды.

Твари с две ему досадно! Ричард от возмущения привстал. Но не хватать же собственного эра за грудки, чтобы вытрясти правду? Ричард плюхнулся на перину, выронил карты. Алва извлек из-под правой манжеты одну колоду, из-под левой — вторую и третью, выложил их рядком возле той, которой они играли, и улыбнулся уголком рта. Он опять перепутал, опять! Значит, это происходит не впервые? Ричард вообразил, как его эра ловят на плутовстве при всем честном народе. Расфуфыренные «навозники» тужатся измыслить объяснение, не задевающее доброе имя столь титулованной персоны, у них на лбах выступает пот, глаза бегают, щеки краснеют, дрожат обвислые подбородки, и никто не смеет прямо обвинить Ворона, страшась дуэли...

Ричард прыснул раз, другой и, хохоча, завалился на подушки.

Когда он отдышался, Алва попивал вино, будто ничего не случилось. Да, такому плевать на мнение толпы — вспомнить только, как он шел в будуар королевы, а перед ним расступались придворные. Так распадается надвое шелковый отрез, когда его роняют на клинок бритвенной остроты. Поймай кто Ричарда на бесчестной игре, он пустил бы себе пулю в висок, не вынеся позора, а Рокэ Алва? Этот кошкин сын и хвост носил бы, точно украшение и дар небес, — с гордостью, у всех на виду. Ричард поклялся бы: на следующий же день после скандального явления новую моду подхватили бы все подхалимы Алвы. Дамы, разумеется, признали бы пушистый отросток изумительным, прелестным и интригующим. И это пока его самого высмеивают за «дедовский» костюм!

— Вы так трогательно скорбите о моем нравственном облике?

— Я... не скорблю, монсеньор, — под взглядом Алвы Ричарду вдруг стало неловко за слишком вольную позу и неприбранную постель. Он сел.

— Что же заставило вас опечалиться?

— Я не смею обременять монсеньора своими тяготами. Они мелки и глупы.

— Разве то, что монсеньор променял вечер у куртизанки на посиделки с вами, не подразумевает, что он в вас заинтересован? — сказал Алва ровно. — А то, что монсеньор задает вопросы, разве не подразумевает, что он хотел бы выслушать ваш ответ?

Таких слов Ричард ожидал меньше всего. Сердце забилось быстрее — будто птенец в скорлупе, заслышав родительский зов.

— Я не думал об этом, — он уставился на мыски домашних туфель.

— А вы подумайте. И выкладывайте. Держу пари, слушателей у вас в последнее время было немного.

Алва был прав. Закатные твари, он всегда оказывался прав, какую бы дрянь не изрекал. Ричарду в столице было не с кем поговорить по душам: Наль и эр Август опекали его на свой лад, но от их поучений хотелось удрать в Седые земли. Друзья из Лаик разъехались, да и не мог Ричард представить, как жалуется на судьбу Арно, Берто или Катершванцам. Беззаботные, прямодушные, они бы не поняли причин его хандры. По иронии лишь Алва — тот, кого Ричарду подобало бы считать врагом, — догадался спросить, что его гнетет.

— Я... — Ричард наконец решился. — Я чувствую себя самозванцем.

Он сжал зубы, чтобы не сболтнуть большего. Семейных тайн не выдал, только поделился переживаниями, а те — мало ли откуда взялись.

— На вас возлагают слишком много надежд? — спросил Алва понимающе. — Вы боитесь не оправдать их?

— Я будто не на своем месте. Живу чужую жизнь.

— А какая жизнь ваша?

— Не знаю. Мне кажется, моей жизни нет, есть только чужие. Какую я ни попытался бы прожить — все равно она будет краденой. Словно для меня нет места в этом мире.

Голос Ричарда дрогнул — никогда и ни с кем он не был так откровенен. Даже на исповеди, даже наедине с собой. Что эр о нем подумает? Кем посчитает? Одежды Алвы зашуршали, но Ричард боялся поднять взгляд и посмотреть на него.

— Это очень скверные мысли, Ричард.

— Да, монсеньор.

— Откуда они к вам пришли?

— Они... просто есть.

— Вы чувствуете себя непохожим на других людей?

Ричард поднял на Алву изумленный взгляд. Догадался? Но как?

А что, если?.. Да нет, безумие. Но все-таки — что, если отцом Алвы тоже стал злой дух вроде Силсэбла? Ведь не просто так хвост Ричарда начинает своевольничать рядом с ним. Не просто так тело охватывает истома, в которую хочется погрузиться, как в теплую воду. О Создатель, пусть это будет правдой, пусть он не ошибется! Алва носит узкие штаны — кто сказал, что признак зверя нельзя спрятать похитрее? Сейчас они поверят друг другу тайны, Алва покажет хвост пантеры — гибкий, длинный, с густым угольно-черным мехом, в который наверняка так щекотно зарываться пальцами, — и у Ричарда упадет камень с души. Какое облегчение узнать, что не один на свете!

— Судя по вашему лицу, я угадал семь из семи? — Алва собрал карты Ричарда, разложил рубашками вверх, как для пасьянса.

— Могу ли я спросить, — Ричард нервно облизнул сладкие от вина губы, — а у вас случайно не то же самое?

— Как знать, — лицо Алвы сделалось мечтательным, отрешенным. — Каждый из нас чем-то отличается от других. Кто-то рождается альбиносом, кто-то — с шестью пальцами. Кому-то боги даруют луженный желудок. А кому-то — живучесть, и сколько наемных убийц не подсылали бы к нему враги, счастливчик уцелеет в любой передряге. Последнее можно сказать обо мне. А чем провидение наделило вас? Может быть, — он улыбнулся, — талантом прятать своего питомца так, чтобы челядь с ног сбивалась?

— Питомца? — Ричард заморгал.

— Вашу кошку, — объяснил Алва, но понятнее от этого не стало. — Перлита и Тереса поспорили на нитку кораллов, что изловят ее до конца месяца.

— Так вот откуда у меня под кроватью блюдца с молоком и мясными обрезками, — пробормотал Ричард. — Я однажды вступил в такое спросонок. Было... неприятно.

— Видимо, в ту ночь ваша кошка была сыта и не опустошила его.

— Но у меня нет кошки, монсеньор! — выпалил Ричард. Как их серьезный, размеренный разговор меньше чем за минуту докатился до этого абсурда? И о хвосте теперь не спросить.

— Слуги уверены, что есть.

— Они заблуждаются.

— Не огорчайте их раньше времени. Пусть еще половят. Как вы смотрите на то, чтобы размяться со шпагами? Баржа довольно однообразна, да и я, кажется, засиделся. Выйдем во двор. Посмотрим, чему вас научил старик Серхио.

— Боюсь, монсеньор обнаружит во мне слишком скучного противника, — Ричард не блистал в Лаик, а после первых тренировок с рэем Бенсорро — вовсе потерял веру в себя.

— А, пустое, — Алва властным жестом пресек возражения.

Увы, тем же властным жестом он опрокинул кубок вина, после чего уставился на свою руку, смешно подняв брови, словно растерялся от ее вероломства. Взгляд скользнул ниже — оценить причиненный ущерб. Ричард вскочил. Со стола капало, его штаны насквозь промокли, а прохладные, пощипывающие кожу струйки стекали по бедрам и низу живота. «Черная кровь» мигом пропитала одежду, пышные складки облепили ноги и пах.

— Досадно, — произнес Алва так, будто не вполне понимал значение этого слова. — Переодевайтесь и спускайтесь во двор. Мне, гм, тоже нужно переодеться.

Он тронул пальцем винную каплю на столешнице, размазал ее, а затем поднес подушечку ко рту и облизнул. Ричард следил за ним во все глаза. Заметив это, Алва странно рассмеялся и повернулся к двери.

Эр навеселе, это ясно. Стоит ли тренироваться, когда в жилах гуляет хмель? Но ведь не у Ричарда же гуляет? Он-то в ответе за себя. Кому-кому, но точно не ему ставить под сомнение приказы собственного эра, которыми он, говоря откровенно, не избалован. Алва умелый фехтовальщик и одолеет Ричарда даже в подпитии, а если нет — пусть это станет ему наукой. «Вино — скверный друг для воина», — так писал святой Адриан, и с ним соглашались многие мудрецы, к числу коих принадлежал герцог Эгмонт.

Переодевшись, Ричард явился на тренировочный дворик. Алва уже мерил шагами плиты, и видеть его в знакомой черной рубахе с расшнурованным воротом было куда приятнее, чем в парче и самоцветах. Этот вечер напоминал другой: когда одиночество погнало Ричарда на вольный воздух, и он брел куда глаза глядят, маясь невысказанной виной. Алва отвлек от дум; не специально, просто потому что на него такого — яркого, как южный цветок, южный плод, живого, как ртуть, — невозможно было не отвлечься. Алва увез его домой после проигрыша в «Руке судьбы». Назвал его имя на площади Святого Фабиана. С некоторых пор Ричарду казалось, что вокруг этого человека вращается вся его жизнь.

Он на лету поймал шпагу с защитным колпачком и встал в позицию.

— Атакуйте, юноша.

Ричард направил клинок Алве в грудь. Первый выпад был отбит играючи, как и второй, и третий, и четвертый; на пятом Алва, щадя его гордость, перешел в наступление, и они закружили вдоль туберозовых клумб, по ажуру света и тени, которую отбрасывала молодая листва. Клинки столкнулись звонче обычного, и с ветки над макушкой Ричарда вспорхнула сорока. Сердито стрекоча и хлопая крыльями, она перелетела на перила балкона. Ричард засмотрелся, как маховые перья на солнце отливают зеленым, и немедля поплатился за ротозейство.

— Вы с ума сошли, витать в облаках!

«Слишком резкий тон, почти окрик, эр так не разговаривает», — вспыхнуло в мозгу, пока Ричард, согнувшись, пытался вдохнуть.

Он глазел на сороку, а его тело продолжало начатый финт. Неверно рассчитав, где бордюр, Ричард оступился, шарахнулся в сторону и напоролся животом на колпачок монсеньоровой шпаги. От боли перехватило горло. Наверное, только потому он не взвыл.

— Ричард, — голос Алвы сел. — Выпрямляйтесь же. Ну! Выпрямляйтесь и подбирайте оружие. Хватит держаться за бок, вам не сто лет!

Сам виноват, но от этого только обиднее. Мог надеть нагрудник из буйволиной кожи. С чего он взял, что тренировка будет шуточной? С чего взял, что обойдется без травм?

— Ричард.

Он выпрямился, но ладони от больного места не отнял. Зыркнул на Алву сквозь невольные слезы.

— Вы и в бою собрались рассматривать птичек? В таком случае многого я за вашу жизнь не дам.

Шпага Алвы зазвенела о каменные плиты, он подошел, и вблизи Ричард увидел на безукоризненном лбу испарину. Не может быть, чтобы их поединок утомил Алву, он и продлился-то всего ничего! Но как тогда это понимать? Неужели он... испугался? И забыв об иронии, накинулся с криком?

— Пойдемте, — Алва опустил ему ладонь на плечо и подтолкнул к дорожке вглубь сада. — Нужно вас осмотреть.

Ричард доковылял до скамьи и рухнул на сиденье, отчего колотье в левом боку только усилилось.

— Чувствуете тошноту? В глазах темнеет? Голова кружится?

Алва подцепил его за подбородок, чтобы заглянуть в лицо, но Ричард вырвался, стукнувшись затылком о деревянную спинку.

— Не знаю! — вот бы притянуть колени к груди, обнять их, уткнуться лбом. И чтобы мир вокруг на несколько минут забыл о существовании Ричарда. Как видно, мечтать следовало бы о чем-то поскромнее.

— Если отказываетесь отвечать, ложитесь. Я должен осмотреть вашу рану.

— Нет никакой раны, монсеньор.

— Позвольте судить об этом мне. Внутренние повреждения подчас бывают опаснее внешних. Припомните, вы чувствовали в животе что-то похожее на толчок?

— Кажется, нет, монсеньор.

— Это обнадеживает. Ложитесь же.

Ричард оперся на локоть, прогнулся и сполз вниз, стараясь не потревожить больное место. Доски грели спину даже сквозь рубашку и жилет. Он вытянул руки вдоль тела, подобрал ноги. Алва присел с краю, заставив его потесниться. «Попался, попался», — мелькнула некстати мысль, но Ричард не подал виду, что напряжен, лишь скосил взгляд на запястья Алвы, молочно-белые на фоне черных манжет.

Тот потянулся к шнуровке жилета. Развязывал бестолково: дергал, подцеплял ногтями, ронял концы, будто пальцы его не слушались; а когда узел поддался — рванул шнур из петель. Досадует на себя? Взял бы кинжал, если не достает терпения возиться с завязками! Впрочем, нет. Кто-то точно порезался бы, и Ричард знал наверняка кто. Алва задрал рубашку, но тут же выпустил, словно обжегся, словно ее соткали из крапивы, и глухо велел:

— Показывайте.

Ричард оголил живот, ткнул пальцем ниже ребер, где боль уже унималась. Алва накрыл покрасневшее пятно рукой, надавил, пытаясь нащупать что-то внутри.

— Больно? — спросил чуть слышно.

— Нет.

Было щекотно и капельку стыдно — хотя не должно, не должно. Ричард зажмурился. Жар ладони, осторожные нажатия подушечками пальцев будили в нем ответное чувство. Глубже признательности. Смелее прыжка в бездну. Острее вдруг накатившего возбуждения. Кстати о возбуждении...

Ричард перекатился на бок. Прикрылся рубашкой и запахнул жилет, благо его позор пока не стал очевиден. Алва говорил о естественной реакции тела, но только не тогда, когда воображаешь, что рука твоего эра (рука мужчины!) скользит ниже и сжимает тебя сквозь штаны. Проклятье! Зачем он подумал? Представил в красках? Вся кровь устремилась к паху, и... и... тайное стало явным для того, кого Ричард меньше всего желал в это посвящать. Почему он попадает в дурацкое положение уже второй раз?

— Пустите!

Ричард завозился, толкнул Алву коленом, и тот поднялся с присущим ему изяществом. Куда только девались рваные движения? Нетерпеливость? Алва успокоился, вернул свою выдержку, а значит, сейчас посыплются остроты.

— Послушайте доброго совета, юноша, заведите себе любовницу. Матушка и эсператистская часовня остались в Надоре, в столице полагается наслаждаться жизнью. Или вы испытываете с этим затруднения? Мне уже попеняли, что я не представил вас обществу. Это легко исправить.

— Мне не нужны никакие любовницы!

— Думаю, в вашем теперешнем виде вы им тоже не приглянетесь, — Алва улыбался совсем необидно, но за эту улыбку его хотелось придушить. — А вот когда поправитесь и похорошеете, я обязательно свожу вас кое-куда.


***


Их уносило море. Лодка покачивалась на волнах, по серо-зеленой глади бежали барашки пены, в глубине едва угадывались серебристые спины рыб. Место весел и парусов занимала скамья, которую по прихоти чьего-то помраченного рассудка украли из сада его столичной резиденции. А может, Рокэ сам отправил скамью в плавание. Иначе почему он сидит, как ни в чем не бывало, откинувшись на деревянную спинку, а не ищет пути спасения?

Ричард дремал у него на коленях, подставлял солнцу бледное лицо и робко улыбался, словно боялся, что его сейчас одернут и напомнят о долге. Рокэ взъерошил ему волосы надо лбом. Тяжелые пряди льнули к пальцам: не мокрые, но напитавшиеся влагой, растеребленные бризом, на ощупь как атлас; у корней — цвета гречишного меда, у выгоревших кончиков — цвета песка. Не размыкая век, Ричард улыбнулся шире. Приподнялся, притерся виском и щекой к груди, и Рокэ обхватил его вокруг торса, потянул, уложил затылком себе на плечо. Не мираж, настоящий, живой... тяжелый — это определение равно подходило и Ричарду целиком, и каждой его частичке. Телесный, земной. Доверчиво сонный. Его баюкали волны, а ветер насвистывал колыбельную на крошечной флейте.

Рокэ молчал. Будто после первого слова, как после первого крика петуха, волшебство ундин растает. Поддерживал Ричарда, вдыхал его тонкий, еле ощутимый запах (соль и морской йод, и молоко кожи) и прислушивался к собственному сердцу, чей перестук отчетливо различал впервые за годы. Оно откликалось на зов — звучно, правильно, такт в такт с природным оркестром, который властвовал над приливами и отливами, гнал птиц осенью на край мира. Рокэ сам стал сердцем. Мелкие заботы человека растворились, он ощущал себя частью Кэртианы, жаль, что неизлечимо больной, обреченной... Но ведь еще не сейчас? Еще не сейчас.

Он улыбался мигу блаженства. Перед кем здесь держать лицо, перед чайками и дельфинами? Подцепил край Ричардовой рубашки и потянул вверх, но тот не проснулся: откинулся назад еще доверчивее, подставляясь под тепло и ласку. Рокэ плохо понимал, зачем задирает его подол, но во сне часто придаешь смысл ерунде, и он смотрел, как ползет выше и выше складка белого льна, обнажая живот Ричарда. Овал пупка. Линию ребер. Редкие золотистые волоски на белоснежной коже — Рокэ был солнечным лучом, что скользит по ней, прежде не тронутой; был порывом ветерка, что гладит ее, упивается мягкостью; был каплей морской воды, что стекает к поясу штанов.

От желания свело мышцы ног, он с шипением вдохнул сквозь зубы, притиснул Ричарда к себе, вжался ртом в шею. Под языком отдавался мерный ток крови, нос защекотали кончики волос. На краю разума мелькнуло глупое «Нельзя, нельзя, в сказках от поцелуя принцессы просыпаются», и сон вытолкнул Рокэ, как вода выталкивает ныряльщика на поверхность.

Он застонал и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Не первый сон, но первый — такой отчетливый. Ночь развязывает черный мешок, и все то, от чего днем отмахиваешься, отворачиваешься, смотрит из горловины желтыми глазами с узким зрачком. Наверное, это было неизбежно? Не мог же он и в самом деле надеяться, что будет без конца перелетать с цветка на цветок, встревать в отношения на ночь или на две, а потом расставаться. Изувеченная гордость давно срослась, а он все не вынет ее из лубков, но сон напомнил, каково это — быть здоровым.


...Он едва волочил ноги после покушения на Винной — первого в его жизни. Ночной собор тонул в полумраке: бормотал чтец, всхлипывала старуха-богомолка в приделе, огоньки свечей трепетали, пахло ладаном, два ряда белых колон будто источали свет. Рокэ шел между ними, пошатываясь, с болезненно прямой, стянутой бинтами спиной. В исповедальне осторожно, по-стариковски преклонил колени:

«Благословите, отче, ибо я согрешил».

Ему ответил изумленный голос кардинала, молодого, не страдавшего от грудной жабы. Десять лет назад он еще изыскивал время, чтобы исполнить пастырский долг.

Рокэ рассказал обо всем: что питал нечестивые помыслы в отношении юной девы; тайно явился к ней в дом, дабы похитить у родителей; скольких убил, защищаясь, а еще (он напрягся, будто готовился отражать удар) что в разгар боя возник золотоволосый мечник в алом и черном, добил оставшихся и исцелил самые страшные раны на его теле.

«Что мне делать, отче? Как жить? Проклят ли я отныне?»

За решеткой исповедальни зашуршало, скрипнула дверца, и черная сутана кардинала заслонила свет.

«Вы подшучиваете надо мной, Рокэ?»

«Нет, ваше высокопреосвященство».

Сильвестр вздохнул, накрыл его плечи ладонями, будто хотел заглянуть в лицо, но вряд ли различил что-то во мраке. Между ними повисла почти осязаемая растерянность. Рокэ высвободился, встал, стараясь не морщиться от боли.

«Что мне делать, ваше высокопреосвященство?» — спросил требовательнее.

«Выбросите это из головы, — судя по тону, выбросить услышанное из головы желал бы сам Сильвестр. — Не было никакого Леворукого, вам померещилось в бреду».

«Иными словами, вам нечего мне сказать?»

«Рокэ... — Сильвестр снова вздохнул. — Буду честен, до сего дня я не верил ни в Создателя, ни в Повелителя Кошек. И, боюсь, уже не смогу уверовать. Церковь для меня — лишь лестница вверх, дорожка, по которой я прошел, чтобы стать наследником Диомида. Меня научили сплетать красивые словеса, чтобы утешать глупцов, но вам ведь нужно не это? Как духовный пастырь, я не могу лгать вам, но как человек, который принимает участие в вашей судьбе... стремитесь к чистоте и умеренности, и ваша душа останется неприкосновенной».

Наверное, из детской обиды на Сильвестра, которого до той поры считал мудрым и всесильным, как почившего в бозе родителя, Рокэ жил так, чтобы не исполнить его совет даже случайно.


...Он прокутил половину лета, а после отправился со стрелковым полком на север Надора, где хозяйничали гаунау. В армии вел себя как дерзкий столичный щенок: задирал ветеранов, хамил на военных советах, а когда вместе с собутыльниками наезжал в бордель соседнего городка — местные запирали ставни и спускали с цепи собак. Фок Варзов укоризненно смотрел ему вслед, но Рокэ ничего не мог с собой поделать, его несло, в нем пробудилось что-то темное, упивавшееся чужим гневом и собственной безнаказанностью. Его пьянил риск. Бессмертный, облеченный неограниченной властью, он любил врываться в гущу врагов, чтобы еще раз поставить на кон пустую жизнь и убедиться — закатный покровитель по-прежнему к нему благосклонен.

Безумная осень восемьдесят седьмого закончилась тем, что он пристрелил Грегори Карлиона и заколол на дуэли Армажу — старого, не хватавшего звезд с неба капитана, который высказал ему правду в лицо.

В Олларии, на балу в честь Зимнего Излома, Фердинанд надел на него перевязь мертвеца. Блаженный король, не желавший замечать пятен на репутации своего наследника... Пока Фердинанд развлекал себя, подписывая офицерские патенты и выдумывая новые ордена, Сильвестр с Колиньяром рука об руку очищали армию и двор от тех, кто был особенно недоволен «потаканием кэналлийскому хлыщу». Удивительно ли, что хлыщу объявили войну?

Портной явился подгонять маскарадный костюм, но, вместо того чтобы, наживляя воротник корсарской рубахи, оцарапать клиента, вонзил отравленную булавку себе под ноготь. Старичок побледнел, затрясся, рыхлая щека задергалась от тика, а на лице застыло растерянное выражение: «Почему я? За что я? Я же ради благого дела?». Рокэ отпустил его с миром, велев передать нанимателям пожелания здоровья и долгих лет. Вряд ли они сменились с прошлого раза.

Стрелок, притаившийся на крыше «Руки судьбы», своей пулей лишь сбил с головы Рокэ шляпу. Он подобрал ее, отряхнул от снега, рассмеялся и отсалютовал невидимке, пока вокруг выпучивали глаза и по-рыбьи открывали рты. Людвиг Ноймар, основательный, как бергер, предлагал вызвать городскую стражу, послать за лекарем, а после попытался напоить полынной настойкой — «Чтоб перестал улыбаться, как полоумный, раздери тебя кошки!». Но Рокэ отмахивался: в Торке к пулям привык. Весь вечер ему шла счастливая карта, и он не сразу заметил, что двое из компании — виконт Дорни и виконт Тозачини — исчезли, не попрощавшись. Больше он не видел их рядом с собой никогда.

После оргии в доме госпожи Саво Рокэ подкараулили двое — он, помнится, оскорбился: почему так мало? Но когда под колеса его кареты бросили бомбу, все встало на места. Взрыв прогремел на узенькой улочке, будто на мостовую с размаху опустился великаний молот. Брызнули булыжники, от удара повышибало окна, сорвало черепицу с крыш, но карета успела проскочить. С запяток упал лакей. Грязный снег вокруг его головы усеяли кровавые брызги. Лошади понесли, и успокоить их удалось только на площади Оленя, поэтому, когда они вернулись, Диего Нуньос был уже мертв.

«Уезжайте, Рокэ, — тем же вечером Сильвестр глядел на него сквозь завиток пара над чашечкой шадди. — Пусть улей утихнет. Не мозольте им глаза, ради всего святого».


...Через месяц, прогуливаясь по галереям дворца в Алвасете, он задержал взгляд на одной картине. Сквозь бойницы долетал плеск далеких волн — промытые в скале пещеры множили гул стократным эхом. Кричала чайка, надрывался жрец-азначей, созывая помолиться мореплавателей с Межевых островов. На полотне рыжеволосые девы обносили мясом и медом усталых воинов, а позади выписанных щедрыми мазками фигур таращился в стену мечник в алом и черном — его Леворукий.

«Пир».

Шедевр Диамни Коро, благословленный Создателем или закатными демонами, раз уж его краски не выцвели спустя тысячу лет, привел Рокэ в Гальтару. Город пыли и праха, город смерти и памяти. Глинобитные хижины полностью заросли бузиной и кизилом, их веточки цеплялись за рукав прохожего, словно канюча: «Ну послушай, послушай нас». Обломки крыш и размокшая штукатурка похоронили мозаику из цветного стекла, фрески размыл дождь, в портиках, где гетеры подводили глаза сурьмой, гнездились дикие сойки, на фундаменте храма Молний грелись ящерицы. Но цитадель Гальтар осталась неприкосновенной. Между старыми камнями по-прежнему нельзя было просунуть и лезвие ножа, как хвастал Луциан Медоуст перед мятежниками из южных провинций. Лестницу на холм четырех стел не стерли ветра и ливни. Когда Рокэ ступил на нее, его обласкала истосковавшаяся сила, и та же сила не позволила ему уйти, пока он все не узнал.

Он корчился от боли в висках. Из глаз струились слезы, в колени впивались осколки камней, а под зажмуренными веками сиял, будто язычок пламени, его Леворукий. Не порождение бездны. Живой, скорый на расправу воин в алом плаще. Он бросал обвинения брату и его сообщникам — и каждое слово отпечатывалось в мозгу Рокэ раскаленным клеймом.


...Его принимали в Сэ, когда расцветала сирень. Травы на придорожных лугах поднялись выше пояса, и телята тонули в зеленом море — до ушей Рокэ долетали обеспокоенные голоса подпасков, которые собирали стадо. Лицо гладил ветер, напоенный сладостью ландышей, копыта вороного мориска выбивали пыль из подсохшей земли. Впереди, на холме с яблочным садом, белел дом, где царила любовь.

Арно Савиньяк, не ведавший, что жить ему осталось четыре месяца, подал знак Арлетте, и та, пожелав мужу и гостю доброго вечера, удалилась из-за стола. Наполнив кубки, Арно сказал:

«Твоего отца нет в живых, некому поговорить с тобой по-мужски. Если не я, то кто?»

«Боюсь, даже будь герцог Алваро жив, я не прислушался бы к его словам».

«Прислушайся к моим. Рокэ, довольно дурить».

«О чем вы? Я убрался из столицы по первому слову Сильвестра. С Излома — ни единой дуэли. Благоразумен, как стряпчий».

«У тебя глаза человека, которого на свете ничего не держит. Я понимаю, ты любил ту девочку. Тебе больно. Но прошел уже год. Отпусти».

Рокэ удалось совладать с лицом. Девочка... Иногда он почти верил, что ни в чем ее не винит. Дочь мелкого барона из Надора, так и не вытравившая из речи деревенский говор, — разве мог он предположить, что она готова проститься с жизнью ради камарильи Анри-Гийома Эпинэ? Не мог даже в страшном сне. Он был ей до того противен, что она не согласилась подыграть ему. Не приняла браслет и привилегии, положенные герцогине Алва. Не соблазнилась влиянием, которое приобрела бы на его ум и сердце и которое могла бы поставить на службу своей партии. Слишком отвратителен, даже чтобы стать алтарем для ее жертвы... В животе заклубилась гадливость, Рокэ закашлялся, подавляя тошноту, но она шла не из горла, а из всего его тела. Плечи дернулись — словно спины коснулась холодным боком змея.

Арно между тем продолжал:

«Послушай! Ты последний из братьев, последний из рода Алва. Тебе нужно жениться. Завести детей. Заняться герцогством. Неужели ты хочешь оставить в наследство сыновьям одних врагов?»

«Какие сыновья? Я проклят и никогда не перевалю эту ношу на плечи младенца».

«Проклят? О чем ты говоришь, Рокэ?»

Сказать или не сказать? Сильвестр ему не поверил. Поверит ли Савиньяк? История о невинно осужденном эпиархе должна звучать убедительнее, чем бессвязный бред о Леворуком...

Слова падали, как камни в сухой колодец. Их было много. Рокэ замолкал, смачивал язык терпким вином, переживая все заново. Слишком тяжелый груз для одного человека, слишком страшная правда для того, кто любил жизнь и не готов отказаться от ее красок. Почему он? Чем он насолил древним?

«...Он проклял своих судей, проклял всех повелителей! В моих жилах течет кровь и Лорио, и Беатрисы, с кем бы я ни связал судьбу, меня предадут».

«Рокэ... — Арно подался вперед, желая, чтобы смысл его слов дошел до собеседника во всей полноте. — Кто сейчас помнит о гальтарских титулах? Только Раканы, у которых, кроме старой фамилии, ничего не осталось. Какие повелители? Какие проклятья? Прошло больше тысячи лет. Ты начитался пыльных книг, поверил... Будь по-твоему. Я не стану спорить с верой. Но оглянись вокруг. Посмотри на других потомков проклятых судей. Придду жена недавно родила третьего мальчишку. Клара Эпинэ мирно угасла в тени мужа и вдовствующей королевы. Об Окделле ничего не скажу, но они с женой тоже живут как все люди. Разве твои родители враждовали друг с другом? Почему именно с тобой должно быть что-то не так?»

«Потому что я видел это!» — Рокэ тоже подался вперед, впился взглядом в глаза напротив. Если бы он мог, то поджег бы Арно своей убежденностью, как поджигает щепку солнечный луч, пропущенный через линзу.

Арно медленно покачал головой.


...Он погиб в том же году, и Рокэ стало не с кем спорить о проклятьях. Сильвестр сторонился его, точно стыдился вспоминать неудавшуюся исповедь. Ноймаринен и фок Варзов охраняли север от голодных соседей. Наверное, так и вышло, что надетая однажды маска срослась с лицом, и никто не подвел его к зеркалу, чтобы показать, как это уродливо.

Рокэ выбирал женщин, которые искали только плотских утех, но стоило лишь немного заиграться, как от него начинали ждать большего. Рассудительные особы попадали во власть фантазий наипошлейшего толка. Не все, но многие. Кому, если не графине Фохштроден, удастся растопить его сердце? Кто, если не маркиза Вежур, разглядит ранимую душу под слоем сажи? Будто без всего этого их отношениям чего-то не хватало! Злодей из хроник оказался удобной ширмой: мое сердце обливается кровью, сударыня, но мы не можем быть вместе, потому что я проклят, мне нельзя никого любить. Его упрекали, припирали к стенке, ему закатывали скандалы с битьем фарфора и хрусталя, отвешивали пощечины, обвиняли во лжи, а он вспоминал своего Леворукого и покорно выслушивал оскорбленных дам, ведь это было ради их блага. И ради его спокойствия — но об этом Рокэ со временем позабыл. Если бы еще плоть не пресыщалась так быстро.

С мужчинами было проще, и их было меньше — мимолетные встречи без обещаний, без чувств, без попыток затащить к алтарю. Но и эта дорожка обагрилась кровью. Пусть не он держал пистолет, не он целился, не он стрелял, юная жизнь оборвалась из-за него. Единственное, что утешало: в истории эпиарха Ринальди не фигурировало трагически погибших возлюбленных, значит, Джастин Васспард не обрек себя, разделив с Рокэ постель. Решение приняли его родители (или их враги?), а не древний безумец, обуянный жаждой мести. Соломинка для того, кто тонет, но порой, чтобы удержать рассудок на плаву, хватало и меньшего.


На первом этаже часы пробили одиннадцать, и Рокэ очнулся. Дернул за шнур звонка, чтобы несли завтрак; за шадди с миндальными пирожными распечатал ходатайственные письма от рэя Винейро — тот умолял пристроить в гвардию трех племянников и младшего сына. В приемной уже топтался взмыленный порученец от Ги Ариго: маршал Юга расставался с полномочиями так же охотно, как коллекционер — с редким антиком. Гонцы носились с улицы Мимоз на площадь Леопарда и обратно дотемна. После обеда явился вице-тессорий в белом запудренном парике — его патрон до сих пор не уяснил, что война стоит дорого. Даже если ведешь ее на чужой земле. Даже если твой противник — дикарь без мушкетов и пушек.

Когда Рокэ вчитывался в ряды цифр и разбирал, на чем еще пытается сэкономить Манрик, принесли приглашение от Капуль-Гизайлей. Вспомнилось данное Ричарду слово. Знак? Судьба сама отвечает: не торопись, пусть он увидит, сколько дверей обещают перед ним распахнуться, и действуй, если выбор падет на тебя?

Действуй, себялюбец, и надейся, что он не будет убит по приказу собственной матушки.

— Хуан, поинтересуйся самочувствием моего оруженосца, — Рокэ перебирал одежды на бронзовых распялках. — Если он здоров, пусть оденется для неофициального выезда.

Тот поклонился и бесшумно покинул гардеробную. Рокэ указал камердинеру на чернильно-синий, вышитый мелким жемчугом камзол, к нему взял черный шейный платок, шляпу и перчатки. Перстни, булавки, шесть подвесков-воронов с крыльями из ночного сапфира и ни единой колоды в рукаве — чем серьезнее он сегодня проиграется, тем лучше. Может быть, досада на деву Удачи заслонит собой другое чувство.

Ричард не изменил сборчатым рингравам, поверх которых лег пышными волнами кафтан. Он бы еще заказал у корсетника фижмы, чтобы сильнее подчеркнуть талию... Та переходила в широкую грудную клетку и крепкие плечи — вершину конуса. На лице блестели любопытством глаза, словно серые голыши, которые облизал прибой. Икры в белых чулках мелькали, как у жеребенка, острый мысок туфли с кружевной розеткой зацепился за каблук другой, и Ричард взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Не поймешь, то ли смешон, то ли обворожителен. Рокэ опустил веки, чтобы не определяться.

Лакей раскрыл дверцу кареты, — памятуя о строптивом чалом коньке, Рокэ велел приготовить ее заранее. Они с Ричардом сели напротив друг друга, Пепе щелкнул хлыстом, и тройка дымчатых линарцев тронулась через освещенные фонарями улицы.

— Вам опять пришло письмо. Новости от слуги, который все никак к нам не доберется?

— Нет, это из Надора, — Ричард улыбнулся. — Прошел слух, что Вараста разграблена и негде будет закупить зерна на зиму. Матушка беспокоится.

— Разве это хорошее известие?

— Нет, — Ричард смутился. Пригладил волосы, согнал улыбку с губ, еще немного и вскочит, вытянется во фрунт. — Нет, монсеньор. Матушкины тревоги уместились на одном листе. А остальные пять исписал мой брат. Я был приятно удивлен тем, что он так расстарался ради меня.

— Алан Окделл, если мне не изменяет память? Весьма... смелое имя. Не сочтете ли вы слишком бесцеремонным вопрос, чем занят ум столь примечательного отрока?

— Ему интересно, поеду ли я на войну, — ответил Ричард, бросил вороватый взгляд из-под ресниц — о, ему и самому было интересно. Намек в оранжерее оставался намеком, а прямым вопросом герцог Окделл себя не унизит. Задать его — все равно как признать, что его могут не взять.

— Поедете, — фыркнул Рокэ. — Что же вы, думаете, я вас оставлю дом сторожить?

Свет фонаря в карете наложился на отблеск уличного, и показалось, будто Ричард просиял радостью весь — от острых коленей до чистого лба. Открыл рот поблагодарить, но осекся, видно, одернул себя: за что? Оруженосцы, они ведь для того и предназначены, чтобы брать их с собой на войну.

Рокэ не мнил себя знатоком людских душ, но чтобы читать Ричарда, довольно было только научиться грамоте.

— А еще он очень ждет вызова из Лаик, — продолжил Ричард увереннее, — и жалеет, что следующей весной война на юге уже закончится.

— Жалеет? Он — великий стратег, которому не терпится внедрить свои задумки?

— Нет, — Ричард опять смутился, но, хвала Создателю, сразу сообразил, что над ним подшучивают. — Он просто хочет подвигов, и приключений, и трофеев, и наград, а я...

— А вы нет?

— А я боюсь, что его никто не возьмет на службу.

О бесхитростное существо. Он молил о чуде — глазами, светлыми, как дым осенних костров; приоткрытым, влажным в глубине ртом; пальцами, вцепившимися в манжеты так, что побелели ногти. Порыв свежего ветерка раздул его воротник, кружево мазнуло по щеке — точно приласкало.

— Кто-нибудь точно возьмет, — голос подвел Рокэ. Не пожелал звучать лениво и беззаботно.

— Но кардинал Сильвестр...

— Разве церковники имеют отношение к военным делам?

— Но мне говорили, на Высоком Совете он...

— Да-да. Он высказал свои пожелания, но, держу пари, ваш брат мечтает присягнуть отнюдь не столичному шаркуну? При всем моем уважении, дражайший кардинал не сможет разослать письма с угрозами от Хербсте до Рассанны. После того как я назвал ваше имя вопреки его воле, он предпочтет поберечь авторитет. Горькая пилюля от меня — еще не смертельно, но если моему примеру последуют другие... Кто послушает его в следующий раз?

— Никто, монсеньор, — отозвался Ричард удивленно, как человек, который долго не замечал очевидного.

— То-то же.

Уютное молчание улеглось между ними, как ленивая кошка. За окном было не на что смотреть, и Ричард откинулся на подушки, глаза под прикрытыми веками забегали, будто перед его мысленным взором вереницей проносились живые картины.

А ночная Оллария бражничала, веселилась и блудила. У дверей двухэтажной таверны пьяно хохотали, кто-то предлагал заглянуть на стаканчик мансайского в «Красный подол», кто-то — завалиться до утра к тесемщице Марго. Пепе загикал, разгоняя гуляк, и знакомый визгливый голос возмутился, по какому праву чесночники требуют от благородного дворянина и Человека Чести уступить дорогу. Линарцы сбавили ход, но затруднение быстро разрешилось, — должно быть, один из клевретов подсказал покровителю, чья свита состоит сплошь из кэналлийцев.

В особняке Капуль-Гизайлей сияли все окна. Немудрено, до полуночи ложатся спать лишь те, кому вставать на службу с рассветом. Через подоконники переливался свечной жар и музыка лютни, призванная оттенить беседу, а не заглушить ее. За легкими занавесями, как бабочки в фонаре, двигались силуэты мужчин: в завитых париках и с собранными в хвост волосами, тощие и толстяки, высокие и коротышки. На нижнем этаже игроки поднимались из-за карточных столов, — должно быть, хозяева только что пригласили гостей отужинать.

— Герцог Алва, счастлива видеть вас в нашем доме, — баронесса выпорхнула на крыльцо, едва их карета отъехала в сторону. — В последнее время у нас бывает мало по-настоящему приятных гостей.

Она говорила свободно, точно не опасалась, что их могут подслушать. Да и кому здесь шпионить? Гости переместились в столовую, слуги Капуль-Гизайлей верны барону и баронессе, а не меняющимся «друзьям семьи».

Рокэ склонился, чтобы поцеловать надушенную, унизанную кольцами и браслетами руку. Ричард застыл истуканом, таращась на Марианну во все глаза. Та качнула бедрами, и юбки из ало-оранжевого шелка ожили: зашелестели, затрепетали пламенем на ветру. В складках утонул тихий перезвон, — похоже, Марианна носила на лодыжках цепочки с бубенцами, как багряноземельская танцовщица. Если она, ко всему прочему, владеет тайнами морисской любви, Ричард не выберется из ее покоев и следующим вечером.

Какая, однако же, неприятная мысль.

— Слышал, вы недавно сменили покровителя. Примите мои соболезнования, кислая физиономия Килеан-ур-Ломбаха — не то, чем тянет любоваться вблизи.

— О, если бы его недостатки исчерпывались кислой физиономией, — утомленно улыбнулась Марианна. — Впрочем, стоит отдать должное графу: проигрывать меня он не спешит.

— Присутствуй я при разгроме Валме, и ваш нынешний покровитель ушел бы, несолоно хлебавши, — произнес Рокэ с сожалением.

— Не тогда — так через неделю, не через неделю — так через месяц, — Марианна поджала губы, что ей совершенно не шло. — Кто помешал бы виконту ставить меня на кон снова и снова, раз он единожды переступил черту?

— Никто, — вынужден был признать Рокэ.

— А раз так, то не о чем и сожалеть. Не представите ли мне вашего спутника, герцог?..

— Это мой оруженосец. Простите его невежливость, он утратил дар речи, сраженный истинной красотой.

Ричард отмер. Вспыхнул и неловко поклонился. Марианна одарила его дразнящей улыбкой.

— Герцог Окделл, герой сплетен и эпиграмм. Для нас с супругом честь принимать в своем доме вашу светлость.

Они вошли в переднюю, отдали лакею шляпы и перчатки. Рокэ извлек из-под полы камзола тонкий футляр и с поклоном протянул его Марианне.

— Надеюсь, этот скромный подарок придется вам по душе.

Марианна взяла футляр, отщелкнула крышку. На ее пальцы упали желтые отсветы от засиявших в глубине камней.

— Норуэгские опалы. Редки, как солнце северным летом. Благодарю вас, герцог, ожерелье восхитительно. Но если вы правда хотите мне угодить, усадите в лужу Килеана, да так, чтобы об этом прознало как можно больше людей.

— Желание дамы в эту ночь священно для нас обоих, — Рокэ заставил себя приподнять уголки губ.

— Обоих?

— О, я подойду к кампании по всем правилам военной науки. Один из нас отвлечет врага, а другой... нанесет оскорбление, если на то будет ваша воля, баронесса.

Глаза Марианны хищно блеснули.

— И кто же станет лисой в курятнике?

Рокэ обернулся к Ричарду — тот не сводил взгляда с подкрашенных сосков, проглядывавших сквозь золотое кружево, и вряд ли осознавал, что творится вокруг. Раньше Марианна не носила столь откровенных нарядов. Охотится на смельчака, который избавил бы ее от Килеана? Недурная приманка...

Захотелось ухватить Ричарда за упавшую на лоб прядь и дернуть что есть силы: ну очнись же, очнись.

— Этот подвиг я поручу герою сплетен и эпиграмм. Пора увенчать его чело настоящей победой.

— О-о-о, — улыбка Марианны стала недоброй. — Почему бы и нет. В конце концов, уступить вам было бы ни для кого не зазорно. Совсем другое дело — юноша, лишь третий месяц обретающийся в столице, темная лошадка... Однако Килеан рьяно оберегает свой выигрыш. Не исключено, что он вызовет юношу на дуэль, когда узнает об обмане. Считаю делом чести предупредить вас об этом, герцог.

— Дуэль — это уже наша забота, баронесса. Пусть ее исход вас не тревожит.

Марианна удовлетворенно кивнула. Правила хорошего тона были соблюдены, дальше каждый станет действовать в своих интересах. Рокэ не сомневался, что вскоре, с ее подачи, Килеан обезумеет от ревности. Не умей Марианна водить мужчин на поводке и избавляться от самых назойливых поклонников чужими руками, она бы не выжила.

Путь в столовую они отыскали бы и сами, потому Марианна, извинившись, удалилась отдать распоряжения слугам и спрятать опалы. Рокэ принялся считать про себя. Когда лицо Ричарда посветлеет? Когда взгляд прояснится? Увы, даже после того как минутная стрелка напольных часов передвинулась с десяти на одиннадцать, он не опомнился, будто декольте Марианны нанесло непоправимый вред его рассудку.

Глупый, невинный. С розовым, как луч зари, румянцем на скулах. С шелушащимся носом и примятым воротником. Почему он не спорит? Где «Как вы смеете толкать меня в объятья продажной женщины!»? Куда подевалось упрямство?

А правда, как он смеет. Сам же считал, что придворные распутники недостойны марать чистоту Ричарда. Что переменилось? испугался остаться с этой чистотой наедине?

До дрожи захотелось схватить его за руку и утащить вниз — в карету, домой, в безопасность.

Ричард запнулся о край ковра. Почти растянулся на ступеньках. Едва не отдавил лапу баронессиной левретке — та выбежала обнюхать новых людей и шарахнулась из-под ног с визгливым лаем. Чуть не сбил подавальщика, который нес серебряное блюдо с запеченной форелью.

Ну нельзя же так ошалеть от вида полуодетой кокетки. Право слово, не в монастыре его держали до семнадцати лет.

Рокэ пытался глубоко дышать, пытался смотреть только вперед, но шаги позади, шелест одежд, чувство постороннего присутствия — о твари, каким же родным оно стало — сковывали все его существо. Что это? Откуда проросло? Шаги вдруг стихли. Рокэ дернулся, словно его, рыбу, держали на крючке и не пускали дальше. Он медленно повернул голову — проверить, что случилось (хотя что могло случиться в пустом коридоре, Создатель?). Зря. Невидимому Ричарду он еще мог противиться, но, покосившись через плечо, пропал.

«Нельзя быть таким беззащитным дураком. Нельзя смотреть на мир затуманенным взглядом новорожденного телка. Нельзя! На твою наивность, как на запах сдобренного медом молока, слетятся все осы. Тебя нужно скрывать за семью замками, беречь, а однажды ночью выпить залпом, чтобы задохнуться от сладости. Выпить, пока не поздно. Пока ты не натравил на меня убийц».

Зачем они здесь? Если Ричард примется грезить о куртизанке и писать ей сонеты, горячка Рокэ не утихнет. Может быть, наоборот — обострится. Но если ему будет хорошо с кем-то другим, ослабнет искушение самому закогтить эту дичь. А дальше дуэтом вступят знакомые доводы — «ради его блага», «ради своего спокойствия». Рокэ привык толковать гальтарские видения к собственной выгоде: они врачевали гордость, оправдывали малодушие и наполняли заурядную жизнь отзвуком легенд. Но что означали по-настоящему, Рокэ не понимал. Так не мудрее ли отказаться от алхимических опытов с чужой жизнью? Не мудрее ли... Кому, право, нужна мудрость.

Кажется, Ричард осознал, что возникла заминка, выражение его лица из оболваненного стало самую малость недоумевающим. Краем глаза Рокэ приметил нишу с окном — втолкнуть его за кисейную занавесь, опрокинуть на подоконник и приникнуть к пересохшему рту, пока ничего не соображает. Влезть руками под полы кафтана, покрепче ухватить. Пометить собой, своим запахом, как зверь, царапинами когтей, следами зубов, чтобы никто больше не покусился на этого дурака. Стать первым. Одна мысль, что его могут взять, теплого, доверчивого, будут трогать, нашептывать в уши непристойные комплименты, а он — дурак и есть — примет обычные постельные разговорчики за откровение сердца, будила внутри черного льва. Хотелось встряхнуть Ричарда, придушить, отхлестать по щекам, ущипнуть побольнее, забросить его лодыжки себе на плечи и долго целовать, раскрывая пальцами...

— Герцог Алва, какая честь для нас, какая честь! Неужели моя супруга пренебрегла долгом гостеприимства и не проводила вас?

«Чтоб на тебя упала люстра».

— Как можно, Коко, — запыхавшаяся Марианна появилась наверху лестницы, отрезая им путь к отступлению, — я просто немного отстала. Проходите, господа, чувствуйте себя как дома. Из погреба уже несут «Черную кровь».

Барон, коротконогий и округлый, будто носил под камзолом подушку, приторно улыбнулся жене. Объявил их имена, точно герольд, и поклонился, пропуская в арку дверей.

Слух гостей услаждал мальчик-кастрат — моду на них привез из Паоны герцог Фиеско, который угощался кроличьим паштетом во главе стола. Певцу аккомпанировал мальчик-флейтист и мальчик-лютнист. Голубые, лимонные и пунцовые птахи вплетали свои трели в романс на гайи — не то о штормовом море цвета очей, не то об очах цвета штормового моря. Позвякивало серебро приборов, журчало вино. Килеан-ур-Ломбах, сидевший нос к носу с запеченной форелью и походивший на нее, если не как брат, то как кузен, отчитывал лакея.

Трапеза прервалась — пришельцев окинули беглыми взглядами, кое-кто потеснился — и вновь потекла своим чередом. Повар Капуль-Гизайлей не зря был знаменит на всю столицу.

— Какими судьбами , герцог? — полюбопытствовал Килеан с апломбом, скорее подобавшим хозяину дома. — Прежде я не встречал вас на приемах у барона и баронессы.

Что же, слыхал он и более вежливые вариации фразы «Зачем явился». Марианна тем временем усадила Ричарда возле себя в противоположном конце стола, пододвинула ему блюдо с сырами и попросила налить ей вина. Ричард, все еще отрешенный (оболваненный, околдованный), потянулся к кувшину с «Кровью». Бледная кисть на фоне багрянца казалась вылепленной из гипса.

— Я проводил вечера под этим кровом, когда слава о красоте баронессы еще не гремела в свете, — отозвался Рокэ. — Здесь собиралось иное общество, может быть, менее лощеное, но в карты оно играло отменно. Собственно, затем я и обивал этот порог — подглядеть трюк-другой у настоящих мастеров.

— А потом мы повздорили из-за гальтарской маски, — вздохнул коротышка-барон.

— Повздорили? — Рокэ усмехнулся.

— Каюсь. Я отказался продать вам Лик Полудня...

— Страсть к антикам однажды вас погубит, Коко, — вставил Фиеско.

Барон склонил голову, как бы говоря: «Грешен, но не исправлюсь».

— Между прочим, я готов был выложить за него пятнадцать тысяч. Цену новенького фрегата, — когда-то Рокэ и впрямь искал ключ к загадкам своей судьбы в гальтарской рухляди, но быстро понял, как это глупо. — Признаюсь, меня даже посещали мысли нанять банду висельников, чтобы разлучить вас с маской.

Барон прижал руку к сердцу.

— Герцог, я всегда знал, что вы подлинно благородный человек. Видимо, дабы не искушать себя, лицезрея вожделенную реликвию, вы переместились в салон госпожи Габетте?

— Почти так.

— А теперь... не будет ли слишком смелым, если я предположу, что вы охладели к Лику Полудня и возвратите нам свою благосклонность?

— Правильнее будет сказать, что я истосковался по громким карточным баталиям. Так что, барон, играют ли у вас с прежним размахом?

— Как ни жаль, но в последние годы мы стали степеннее и скучнее. Однако неделю назад я наблюдал за битвой не на жизнь, а на смерть, и ее победитель перед вами, — барон привстал и отвесил Килеан-ур-Ломбаху поклон. — Милейший граф обыграл виконта Валме в тонто с разницей в сорок две тысячи очков.

— Это внушает почтение, — протянул Рокэ. — Надеюсь, виконт после такого разгрома не пустил себе пулю в висок?

— Я вчера видел его в гостиной графини Рокслей, — подал голос Сэц-Гонт, невзрачный приддец с оттопыренными ушами. — Он держался весьма браво.

— Что ему сделается, — процедил Килеан. — Его же не лишили наследства.

— Достойно принять поражение так же важно, как не опьянеть после первой победы, — заметил Рокэ. — Вы же не станете почивать на лаврах, граф? Я хочу бросить вам вызов.

— Никогда не видел вас с картами, но сыграть я не прочь, — хмыкнул Килеан. — Разумеется, если вы не потребуете от меня ставку, к которой прибег Валме.

— О нет, — Рокэ недобро улыбнулся, — на это я не претендую.

Они вдвоем посмотрели на Марианну — та кормила Ричарда земляникой с рук и что-то говорила, склонившись к его уху. Внутри стало пусто и холодно.

— Баронесса, вы обратили свои чары против ребенка?.. — спросил Килеан заискивающе, как провинциал, не уверенный, оценят ли завсегдатаи салонов его шутку.

Сэц-Гонт осклабился, Фиеско хрюкнул в паштет. Ричард уязвленно вскинулся (наконец-то ожил), но Марианна накрыла его плечо ладонью, успокаивая. На ее среднем пальце гранатовым зернышком сверкнул рубин.

— С высот вашего возраста, граф, я и сама ребенок, — она смерила Килеана холодным взглядом.

— Марианна, душа моя, как нелюбезно с вашей стороны напоминать, что никто из нас не молодеет, — всплеснул руками барон. — Не сердитесь на нее, граф. Дамы порой капризны и злоязыки безо всякой причины. Как вам форель? Не правда ли, лимонный соус сегодня особенно удался?

— Что вы там говорили о картах, герцог? — щека Килеана дернулась.

Рокэ отложил салфетку и встал.

— К вашим услугам, граф. Пройдемте в гостиную.

Лакей принес подсвечники и поднос с нераспечатанными колодами. Они с Килеаном разыграли сдачу, бросив монетку, и партия началась.

Сэц-Гонт и Фиеско, оккупировав пунцовый диванчик у камина, отпускали туманные замечания, делали прогнозы, сыпали приметами. Кто-то в толпе заключал пари. Зрители предвкушали грандиозную партию, но Рокэ видел, что она окончится пшиком. Килеан-ур-Ломбах играл безрассудно — не придерживал ведущую масть, не запоминал карты противника. Его ум занимало другое. Рокэ и сам мыслями был не здесь, но ему удавалось это скрывать. Думать о том, что сейчас поделывает Ричард, было слишком рискованно, потому он принудил себя отвлечься на чужие беды.

Марианна была не настолько алчна, чтобы гоняться за каждым кошельком. Не настолько бесправна, чтобы терпеть неприятного ей кавалера. Выиграв ее у Валме, Килеан добился лишь того, что посрамленный соперник навсегда покинул дом Капуль-Гизайлей, а снисходительный супруг запустил пухлую руку в его мошну. Но благосклонность Марианны не хлынула в новое русло, только потому что старое отрезала дамба. Килеан оказался в положении, даже более жалком, чем прежде. Он обладал, не обладая. Так богатый калека порой покупает роскошного скакуна, на чью спину никогда не взберется; так богатый старик порой берет в жены юную красавицу, с которой никогда не разделит постель. Правда, должность Килеана позволяла шантажировать барона и баронессу связями с Двором Висельников, но, судя по всему, время этой меры еще не настало.

— Сдается, после победы над Валме вы чем-то прогневали деву удачи, — сообщил Рокэ, когда коло закончилось со счетом семьсот сорок против тридцати в его пользу.

Килеан уронил карты на камчатную скатерть, поискал кого-то в толпе.

— Мне жаль, герцог, — сообщил он рассеянно. — Боюсь, сегодня не мой день. Я не чувствую азарта. Прекратим, чтобы не оскорблять зевками почтенную публику.

Он поднялся. Встал и Рокэ. В толпе недовольно загудели: актеры ушли со сцены в середине первого акта, ату их, господа, не завалялся ли у кого в кармане гнилой апельсин?

— Сколько я должен герцогу? — тем же рассеянным тоном спросил Килеан.

— Тысячу пятьсот тридцать таллов, — оповестил, закончив расчеты, барон Коко. — Не спешите, граф, аппетит приходит во время еды. Над герцогом Алва никогда не брали верх в поединке и на войне, разве не лестно победить его за карточным столом?

— Не лестно, — Килеан стащил с пальца изумрудный перстень. — Пройдоха Йордан оценил этот камешек в две тысячи. Не будем считать гроши.

Перстень покатился по столу, а сам Килеан обернулся к выходу, не успел никто и рта раскрыть. Гвардеец Лоу молча посторонился с его пути, дернув за рукав приятеля с капитанской перевязью. Побежали шепотки — все гадали, куда заторопился новый покровитель баронессы, и тут маркиз Салиган заметил, что ее самой в гостиной нет. Публика оживилась. Назревал скандал, а значит, вечер был еще не потерян.

— Граф, мне расценивать ваш уход, как бегство с поля боя? — лениво спросил Рокэ. — Заберите свое сокровище. Терпеть не могу изумруды, они замедляют ток витальных соков.

Килеан застыл, будто натолкнулся на стену. В проеме дверей возникли двое — Марианна в облаке ало-оранжевых шелков, в сиянии золота, а за ней мрачный, как гробовщик, Ричард. Ее губы припухли и раскраснелись, его — побелели; в ее глазах застыло сытое выражение, в его — злость. Любопытно. Рокэ ожидал увидеть разочарованную даму и осоловевшего от счастья юнца, но никак не наоборот. Кому же легче дастся притворство? Чтобы развеять последние сомнения зрителей, Марианна оперлась о локоть Ричарда, словно ее плохо держали ноги. Тот оцепенел — слишком явно мечтал отстраниться, но не осмеливался преступить этикет.

— Наконец-то вы объявились, оруженосец, — произнес Рокэ с деланным раздражением. — Извольте отыскать во дворе нашу карету, мы возвращаемся домой. Мне пообещали встречу с соколом, а выпустили пугливую перепелку. Это никуда не годится.

С гримасой оскорбленного достоинства Ричард покинул гостиную. Килеан отмер и устремился к Марианне, темнея лицом, — шпильки в адрес собственного герба он, надо полагать, не расслышал. Все вокруг пришло в движение: заскрипела кожа сапог, зашуршали камзолы, очевидцы спешили обменяться домыслами по поводу разыгравшейся сцены. Но Марианна вела себя слишком вызывающе, и двух мнений об увиденном быть не могло. Справа и слева раздавались смешки, над Килеаном, которого одурачила купленная им куртизанка, уже в открытую потешались.

Барон Капуль-Гизайль подкатился к Рокэ:

— Вы покидаете нас так скоро? Это совершенно невозможно! После полуночи начнется домашний концерт...

— Сожалею, но я не большой поклонник музыки. Благодарю за гостеприимство, господин барон, госпожа баронесса, — Рокэ поймал руку Марианны и склонился, чтобы запечатлеть поцелуй. Она быстро разжала пальцы и ему в ладонь вывалилась скомканная записка.

Прочесть ее вышло только на крыльце, в прямоугольнике падавшего из окна света.


«Герцог! Возможно, вам будет любопытно узнать, что ваш оруженосец поклялся не ложиться с женщиной, потому что намеревается миссионером уехать в Седые земли, дабы нести тамошним язычникам свет истинной веры.

С наилучшими пожеланиями,
ваша покорная слуга Марианна-Жозефина Мерсье»



Рокэ невесело расхохотался. Отговорка как раз в духе сына набожной Мирабеллы Карлион — пусть от него никто не ждал отговорок. Миссия, Седые земли... это было так глупо, что завтра в существование обета поверят все столичные сплетники. Только с поправкой, что похоронить себя в краю вечной мерзлоты юный герцог решил, вкусив от прелестей Звезды Олларии.

К крыльцу подкатил экипаж. Спрыгнувший с запяток Чоко выдвинул лесенку, и Рокэ забрался внутрь. Ричард уже сидел у противоположной дверцы. Когда карета тронулась, он обернулся и воззрился на Рокэ... должно быть, с искренним возмущением — фонарь под потолком погас, и на затененном лице блестели лишь белки глаз.

— Вы бросаете на меня столь пылкие взоры, что впору остановить карету у первого фонтана и окунуться, не то на мне затлеет одежда.

Ответом его не удостоили. Рокэ откинулся на подушки. Тьма прятала Ричарда и очень удачно скрывала его собственную улыбку.

— Выскажитесь, Ричард. Ваше сопение не настолько мелодично, чтобы я наслаждался им до улицы Мимоз.

— Это была отвратительная шутка! — по движению воздуха Рокэ понял, что того передернуло. — Отвратительная!

— Начнем с того, что это была вовсе не шутка, — его гнев был весенней грозой и теплым дождем, от которых не прячутся, а выбегают танцевать в мокрой траве.

— Я клялся служить вам, Первому маршалу! А не развлекать падших женщин, которым вы благоволите!

— По моей задумке это она должна была вас развлекать, но, видимо, что-то пошло не так? И что же, позвольте узнать?

Ричард прерывисто дышал. Как же хотелось потянуться к нему — поймать за руки, успокаивающе погладить по спине, прошептать «Спасибо, что не соблазнился ею».

— Мне показалось, она вам понравилась. Любой из ваших однокорытников почел бы за честь провести ночь с прекрасной Марианной, и будьте уверенны, для них дверь в ее опочивальню останется закрытой еще много лет.

— Почему же она сделала исключение для меня? — гнев Ричарда прогорел до угольков, остался стелющийся дымок обиды, от которой у него першило в горле. — Потому что вы заплатили? Мне не нужны ваши подачки.

— Я не платил, а извинялся за то, что не пришел на помощь, когда меня просили. А вы... Марианна хотела отвадить непонятливого поклонника, и что плохого, если вы помогли ей в этом? Так или иначе, но для света герцог Окделл — резвый кавалер, который прямо в столовой задрал юбки баронессе Капуль-Гизайль. А если присовокупить к этому эпизод, когда вы с графиней Рокслей вдвоем покинули бал, репутация у вас — на зависть многим.

Ричард фыркнул.

— Простите мою несдержанность, монсеньор, я заблуждался, когда обвинял вас.

— Я, видимо, тоже заблуждался. Когда давал за вас согласие, — примирительно отозвался Рокэ.

— Вы упоминали дуэль... Мне придется драться с графом Килеан-ур-Ломбахом?

— Нет, Ричард, — Рокэ подался вперед, и ему казалось, что он почти различает матовую белизну Ричардовой кожи. — Если ревнивец Людвиг только косо на вас посмотрит, я его убью.

Ричард широко распахнул глаза. Рокэ почти слышал его мысли: «Я сам... не нуждаюсь в защите... это позор...» и заговорил, пока он опять из гордости не намолол чепухи:

— Я считаю себя обязанным избавить вас от тех неприятностей, которые сам на вас навлек. Но не тревожьтесь за графа. Он не посмеет.

Ричард длинно выдохнул, похоже, возражать ему больше не хотелось, и Рокэ позволил себе чуть дальше вытянуть ноги, чтобы соприкоснуться лодыжками.

Дом прекрасной Марианны со всеми его искушениями остался позади. В голове крутился глупый салонный романс о штормовом море цвета очей, а может, об очах цвета штормового моря, и пальцы Рокэ зудели — так хотелось взять в руки гитару, и наиграть его.


***


Дверь библиотеки скрипнула, Ричард выдернул со стеллажа первую попавшуюся книгу и, раскрыв на середине, бросил поверх альбома с непристойными офортами. Застыл, прислушиваясь. Где же шаги?

После визита к Капуль-Гизайлям он будто заболел любовной лихорадкой. Ни с того ни с сего вздрагивал и сводил лопатки, как если бы между ними щекотали перышком, краснел и прижимал ладони к щекам, чтобы остудить их, замирал, таращась в стену или потолок. Сердце то пускалось вскачь, то билось размеренно и гулко. Шпага выпадала из рук. Он провожал служанок долгими взглядами, а те улыбались, глупо хихикали или сбегали — и Ричард не знал, после чего чувствовать себя хуже. В библиотеке, вместо того чтобы вернуться к переводу, он выискивал романы о пастухах, пастушках и их отнюдь не целомудренной любви. Разъезжая по поручениям эра, засматривался на цветочниц и баронских дочек, которые с дуэньями прогуливались по лавкам. Представлял себе Марию Тристрам — ровесница, северянка, тезка той Марии, что вернула Окделлам герцогство, она могла бы стать его невестой, но теперь выйдет замуж за Алана. А он?.. Да что он. Однажды он отречется от титула в пользу брата. Зачем ему жена.

Ночи не дарили утешения. Ричарду снилась Марианна: в шлейфе мускусных духов, с кармином на губах и розой, приколотой к корсажу. Она толкала его на банкетку, как тем вечером, оседлывала бедра и пригибала отяжелелую, совсем пьяную голову к своей груди, веля ласкать соски сквозь кружево. И Ричард подчинялся. Не мямлил оправдания. Не отказывался. И (Ричард не сознался бы в этом даже под пыткой) стоило последовать за путеводной нитью фантазии, как красотка на его коленях оборачивалась Алвой. Платье превращалось в плащ цветов Ариго, Алва скидывал его на пол, оставаясь в черной фехтовальной рубахе и узких штанах, и его руки, горячие, сильные, умелые, касались Ричарда именно там, где этого больше всего хотелось. Сегодня Ричард очнулся от такого сна: он стонал и яростно терся о простыни, а предатель хвост торчал над ним, падшим, как победный стяг супостата.

«Я не животное. Не похотливый дух, готовый наброситься на любую женщину... а может, и на мужчину... обманом, под чужой личиной. Не животное!»

— Судя по вашему лицу, читаете вы что-то крайне занимательное, — раздался насмешливый голос слева. Откуда и положено появляться закатным кошкам.

Ричард поежился. Разумеется, Алва подмечал все. Сегодня он выбранил Перлитту, когда она, смутившись под взглядом Ричарда, чуть не облила его шадди. Спасибо, хотя бы ему самому Алва ничего не сказал.

Тот остановился на границе солнца и тени: ботфорты в пыли, волосы рассыпались крупными завитками, на щеках свежий румянец. Благоухает конским потом и шадди. Ездил к Дораку? По армейским делам они бы отправились вместе.

— «Нравоучительная история о добродетельном мастере и его нечестивом подмастерье»?.. Гм, — палец Алвы обличающе уперся в заглавную букву. — Не стану спрашивать, как этот хлам появился у меня дома. Но что вы в нем нашли, мне все-таки любопытно.

Зачем он спросил? Теперь ври, изворачивайся... Ричард вскинул подбородок — он будет защищать то, что спрятано под книгой, как последний бастион родного замка.

— Я люблю читать нравоучительные истории, — с вызовом сказал он. — Они помогают делать правильный выбор, когда самому разобраться слишком сложно.

— А я и забыл о вашей будущей миссии. Читайте-читайте, прослывете среди дикарей мудрецом.

Разумеется, он отверг Марианну, а та в отместку раззвонила его маленький секрет всем вокруг. Вот и Алва уже знает. То-то потешается Эстебан с приятелями над блаженным однокорытником.

— Я не собираюсь никуда ехать, монсеньор, — буркнул Ричард.

— Но читаете притчи. Я думал, они вам опротивели еще в Надоре.

— Выходит, не опротивели, монсеньор?

— Вывод напрашивается сам собой, — Алва оперся бедром о стол, перекинул хлыстик из одной руки в другую. От его близости вдоль Ричардового хребта побежали мурашки возбуждения. — И что же, набрались ли вы достаточно мудрости для того, чтобы с кислой миной одаривать ею окружающих?

— Не знаю, монсеньор.

— Давайте проверим? — лицо Алвы посерьезнело. — Предположим, некого вельможу ложно обвинили в насилии над замужней дамой, которую он безответно любил, и приговорили к смерти. На эшафоте он проклял всех своих судей, чтобы их потомки четырежды познали его муки.

— И смерть?

— Нет, насколько мне известно, умереть в нашем мире можно лишь однажды, — Алва тускло усмехнулся. — Их будут предавать. Предавать самые любимые. Так что вы, опираясь на поглощенную и усвоенную премудрость, посоветовали бы потомкам, чтобы избавиться от проклятья?

Ричард ожидал более каверзного вопроса, мысленно готовился к провалу, и потому, дослушав Алву, даже улыбнулся от облегчения. Да тут и думать не о чем.

— Им нужно прощать.

— Прощать? — брови Алвы приподнялись, лицо застыло.

— Наверное, в Кэналлоа и Багряных землях это не очень принято? — осторожно спросил Ричард. — У вас же сильны традиции кровной мести?..

Лицо Алвы стало совсем отрешенным, и Ричард предпочел не допытываться. Вместо того продолжил:

— Предки были несправедливы, вынося приговор, значит, потомкам придется искупить это, вытерпев чужую несправедливость. Судьба вознаграждает чистых сердцем. Поэтому им нельзя озлобляться, нужно напротив — искренне прощать тех, кто предает.

До чего же стройно вышло. Как по-писаному.

— Ерунда, — припечатал Алва. — Может быть, им еще и ворам, забравшимся в дом, кричать вслед: «Не желаете ли прихватить любимое ожерелье моей покойной матушки? Оно хранилось в тайнике, который вы не изволили обнести!».

— Если они искупают крохоборство предков, то да, — обиделся за свою теорию Ричард. — Что вам не нравится? Спросите у любого священника, он ответит то же самое.

— Так повел бы себя «голубок» из ордена Милосердия, а не живой человек.

Голос Алвы стал низким и угрожающим — того гляди зарычит. Синие глаза заледенели, крылья носа раздулись, пальцы стиснули рукоять хлыстика так, что дерево должно было вот-вот хрустнуть. Ричард вжался в спинку кресла. Герои притч и впрямь вели себя непохоже на настоящих людей, но они не изображали картину нравов, а поучали, как людям следует поступать, чтобы жить в мире с Создателем. Понятно, почему Алве не нравится. То, что он безбожник, знают все.

Впрочем, осуждать его уж точно не Ричарду, ублюдку болотной нечисти.

— Бросьте это чтиво, оно все равно не идет вам впрок.

Ричард склонил голову. Пусть Алва только удалится, и он сразу же бросит.

— Вечером нас ждут в Тарнике. Его величество желает достойно проводить защитников южных рубежей. Будьте готовы к пяти.

Не сказав более ни слова, Алва щелкнул ногтем по уголку альбома, торчащему из-под книги, развернулся и прошествовал к выходу.

Ричард осел в кресле. Зря только притворялся.

Тарника... Они с Катариной Ариго опять увидятся. Простила ли она прошлую неловкость Ричарда? Забыла ли? О таком позоре век не забудешь, а даже если королева договорится со своей памятью, в ее свите найдутся злопыхатели, которые обязательно напомнят. Может, получится отсидеться в тени? Вряд ли. Бал дают в честь Первого маршала, король наверняка пожелает лично его напутствовать, а где король — там и королева. Остается лишь смириться с тем, что Катарина Ариго обдаст Ричарда презрением, хотя он искренне желал ей служить. А все из-за чего? Из-за жалкой крысы! Сдалось же ему тогда поднять шум.

По пути в Тарнику Алва пребывал в задумчивости, молчал. Косой луч из-за занавеси состарил его лицо: сделал глубже тени у глаз и в уголках рта, крупнее нос, острее подбородок. Но даже так от его красоты спирало в груди — ведь вырезанные из камня языческие божки тоже способны завораживать. Тишина угнетала, но Ричард не смел заговорить первым, пусть его и подмывало выпалить глупость наподобие «Монсеньор, как называется этот лес?» или «Монсеньор, как называется этот ручей?» — что угодно, только бы Алва обратил на него внимание. Посмотрел тепло и вместе с тем насмешливо, рассказал о чем-нибудь. Ричард готов был слушать его часами. Он рассорился с Налем, когда попрекнул ядом во флакончике с манионикой, обидел небрежением эра Августа, так и не обзавелся друзьями в столице. Он отчаянно тосковал по обществу. Но Алва, разумеется, не нанимался развлекать своего оруженосца. Пришлось прикусить язык и отвернуться к окну.

Давно скрылись из виду бронзовые звезды на церквях Олларии. Торговки не предлагали лепешки со свежеприсоленной рыбой, кузнецы не били молотами, не облаивали прохожих псы. Сразу за дорогой начинался лес. Тракт делил его надвое, как тоненький мыс — морские воды, и как волны в шторм встречаются над полоской суши, так вековые грабы и ясени смыкались в кронами вышине. Свет падал в прорези между листьями, окрашиваясь изумрудным, золотилась пыль из-под копыт. Веточки дикой смородины царапали дверцу, когда после поворота раззява кучер не спешил выправить лошадей. Сойки и зяблики выпархивали к самым окнам и, издав возмущенную трель, снова ныряли к птенцам. До чего же удобное место для засады! В Надоре матушка велела выкорчевать каждое дерево на сотню бье по обочинам проезжих трактов, чтобы сделать их светлее и безопаснее. А в Карловом лесу, где снуют экипажи придворных — лакомая добыча для любого грабителя, — король до сих пор этим не озаботился? Ричард фыркнул. Приятно знать, что хоть в чем-то его родное захолустье лучше столицы.

Таблички на столбах сообщали: угодья принадлежат его величеству, браконьерство здесь карается виселицей. По королю не скажешь, что он заядлый охотник, — должно быть, волки, лисы и рыси в лесу расплодились сверх меры. В затылок Ричарда будто кто-то дыхнул холодком, шерсть на хвосте зашевелилась. С какой стати он тревожится? Подумаешь, волки. Но внутреннее чутье нашептывало: все крупные хищники — ему враги. Мощные челюсти легко разорвут соболя в клочья, острые когти вспорют брюхо... Что за вздор! Неужели звериная суть отныне напоминает о себе и посредь бела дня? Этого ему только не хватало.

Карета покатила с пригорка, и лес поредел: он попал в руки садовников, архитекторов и скульпторов косматым чудищем, а вышел ухоженным парком. Грунтовая дорога стала замощенной плитами аллеей, в конце которой обрисовалась каменная корона Тарники. Стяг с Победителем Дракона обвис на флагштоке — под таким же Ричард пойдет в первый бой. Что сказал бы на это герцог Эгмонт? Гордился бы им, хоть чуточку? Да ведь он сам воевал за Талиг. Может, не так это и скверно. Должно же у Ричарда остаться что-то свое, когда хозяином Надора назовут Алана. Почему бы не армейский чин.

Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем громче делалось снаружи. Но своего пика гвалт достиг, когда карета остановилась. Едва Рокэ Алва показался на подножке, грянули фанфары, от боя барабанов загудела земля. Королевские гвардейцы разом вскинули алебарды, и на начищенных лезвиях засияло солнце. Черноволосый паж, которого лишь чудом не затоптали впряженные в карету линарцы, пронесся по живому коридору, усыпая путь пунцовыми лепестками из корзинки. Будто морискилла вырвалась из когтей ястреба и удирает, теряя перья. На ступенях паж обернулся и ломающимся голосом выкрикнул:

— Слава Первому маршалу! Слава герцогу Кэналлоа! Слава нашему прежнему и будущему триумфатору!

Если бы Ричард полагал, что Алву можно застичь врасплох, то решил бы: именно это с ним сейчас и случилось. Он застыл — точно хотел потереть глаза в надежде, что кошмар растает. Осторожно ступил на плиты двора, посторонился, выпуская Ричарда.

С крыльца заспешил церемониймейстер, которого Ричард помнил по дню Святого Фабиана: на зеленом камзоле сверкали золотые пуговицы, жезл распорядителя украшал изумруд размером с голубиное яйцо — такие добывают лишь в Торке. Рыжие с проседью бакенбарды воинственно топорщились. Алва шагнул ему навстречу, придавил сапогом горсть лепестков и посмотрел вниз так, будто вступил в навоз.

— Вы вовремя, герцог, — церемониймейстер, отдуваясь, утер лоб платком. — Хоругвь Святого Адриана уже доставили из собора Франциска. Соблаговолите последовать за мной в Большой зал — вручение произойдет там. Молодой человек может оста...

— Что это? — Алва по-прежнему смотрел вниз и говорил с ленцой, которая не сулила собеседнику ничего хорошего.

— Королевские гвоздики, герцог, — невозмутимо ответил церемониймейстер. — Его величество оказывает вам честь, предоставляя цветы из собственных оранжерей. Что касается молодого человека, то он...

Фанфарист, не понимая, отчего возникла заминка, снова поднес инструмент ко рту. Барабанщики с готовностью застучали палочками по натянутой коже. Церемониймейстер поморщился, — видно, всякие нарушения протокола были ему как ножом по сердцу.

— Его величество знает, как я отношусь к пышным торжествам, — Алве пришлось повысить голос. — Кто додумался до этого балагана?

Церемониймейстер смотрел на Ричарда, как хозяйка смотрит на нечищеное серебро перед приходом гостей: будто решая, что сильнее ее опозорит — обед без фамильных кубков или их плачевный вид.

Что не так? Он неподобающе одет? Но в день рождения королевы никто не сделал ему замечания. Ричард нервным жестом пригладил волосы, оглядел свой костюм — вдруг испачкался? Вроде бы нет.

— Молодой человек...

— Да отвяжитесь вы от него! Кому взбрело на ум всучать мне знамя, под которым Франциск завоевывал свой трон? Хоругвь берут, лишь когда само существование Талига под угрозой. А на нас напала банда ополоумевших горцев. Даже я, безбожник и варвар, постыдился бы тревожить святого по такому ничтожному поводу.

— Вы Проэмперадор, а Проэмперадорам вручают хоругвь, — менторским тоном ответил церемониймейстер. — герцог Рамиро-младший с ней брал Агарис. Герцог Алонсо с ней принимал капитуляцию гайифского императора. Эта традиция освящена в веках.

— Надо полагать, празднование победы, которая еще не случилась, тоже освящено в веках?

— Ее величество распорядилась оказать вам наилучший прием, — церемониймейстер вздернул нос, словно оскорбили его лично. — Я беспрекословно следую протоколу, установленному Карлом Вторым для его победоносного кузена.

— Ее величество, — повторил Алва глухо.

— Его величество во всем разделяет устремления супруги, — спешно добавил церемониймейстер.

В глазах под густыми рыжими бровями Ричарду померещился намек на ехидство. Неужели Алва стерпит?

— Долг верноподданного — отблагодарить государыню за беспокойство. Оруженосец, не отставайте.

Алва сделал широкий шаг, но жезл с изумрудом преградил ему путь. Гвардейцы зароптали. Ричард чуть не врезался в спину резко остановившегося эра. Тот слегка откинул назад голову, будто хотел обозреть издали фреску или живописное полотно.

— Сударь, верно ли я вижу, что вы выставляете передо мной палку?

— Нижайше прошу прощения за это, герцог, меня обязывает быть непочтительным мой долг.

— Долг?

— Именно. Долг повиноваться слову его величества.

— Объяснитесь.

— Ее величество попросила меня донести до вас, что присутствие вашего оруженосца на балу нежелательно. Она всем сердцем сочувствует несчастному сироте, но находит его манеры слишком грубыми для своей особы. Его величество не считает возможным огорчать супругу отказом в просьбе удалить его от двора. Сожалею, герцог, но войти вы сможете только один.

Ричард помертвел. Его прогоняют, ему указывают на дверь — и кто?! Благороднейшая из женщин устами «навозника»! Наверное, чтобы он в полной мере ощутил ее презрение. Какой позор. Какая мелкая месть за то, что он предупредил ее о крысе, а она, испугавшись, выставила себя на посмешище.

Его прилюдно оскорбляют, а он совершенно бессилен защититься. Даже возразить нельзя! Кто он против королевы Талига? Зверек, жалкий зверек, меньше кошки, меньше собаки... Под ногами точно разверзлась топь. Голова закружилась, сердце сжалось, ослабели колени, уши заложило, небо выцвело до линяло-белого, и Ричард ощутил, как проваливается — назад и вниз, вниз, вниз, он падал или уменьшался? Превращался в соболя, как в давнем сне? Ричард взмахнул руками, но они ничего не весили. Нет! Плевать что это — обморок или ворожба. Он должен стоять, как подобает Окделлу. Тверд и незыблем. Чужой девиз, но за что же еще хвататься? Нельзя посрамить чести Скал перед всеми этими людьми.

Стоять. Слушать свое сердце. Тук. Тук. Тук. Глаза закрыть. Вдох. Выдох. Ноздрей коснулся знакомый запах, самый близкий — горькие духи, лавандовая отдушка от ткани, сталь и кожа, и порох, и «Черная кровь». Отчетливый, почти осязаемый — как веревка, которую бросают утопающему с корабля. И он поймал ее. Вцепился. Его потянули вверх. На лбу и спине выступил холодный пот, но Ричард вновь чувствовал свое тело.

— Он удалится от двора, — пообещал Алва недобро, — как и я. А сейчас уберите свою палку. Иначе, клянусь, вы пожалеете, что когда-то взяли ее в руки.

— Но...

— Прочь с дороги!

— Будь по вашему, — церемониймейстер опустил жезл, с чопорным видом развернулся на каблуках. — Пеняйте на себя, герцог, вы предупреждены.

Можно подумать, они явились не к рохле Фердинанду, а к мстительному морисскому деспоту, который казнит неугодных перед завтраком, обедом и ужином.

Вокруг галдели: церемониймейстера честили наглецом, Алву понукали затеять дуэль прямо на дворцовых ступенях. Ричард шел за своим эром, боясь поднять взгляд от серебряного эполета на его плече. Он досматривал каждую зарождавшуюся мысль, как таможенник — бочки в трюме подозрительного судна: не просочится ли среди невинных, человеческих засланка от зверя? Второй раз за день соболь напомнил о себе. Это неспроста. Может, он чувствует угрозу? Предвидит, что Ричарда арестуют посреди бальной залы и отправят в тюрьму за то, что посмел показаться королеве на глаза?

Нужно было развернуться, отстать. Зачем навязываться, если тебя не желают видеть? Зачем провоцировать скандал? Но едва Ричард об этом подумал, как Алва обернулся и посмотрел на него упреждающе: не смей прятаться. Ричард дернул подбородком: я и не собирался, монсеньор.

Известняковые плиты под подошвами сапог сменились отполированным мрамором, а после наборным паркетом. Выкрики гвардейцев — шелестом шелка и атласа, когда дамы опускались в реверансе перед королем. Тот шел навстречу своему Первому маршалу. Под люстрой на сотню свечей они по-братски обнялись, и кавалерист с пышными седыми усами растроганно шмыгнул носом.

Мужество Ричарда иссякло на пороге бальной залы. Рокэ Алва мог дразнить двор, он — нет. Шагнуть в сторону — и первый ряд зрителей расступился; толкнуть локтем чинушу в напудренном парике, занять его место — и толпа за спиной сомкнулась, словно воды над брошенным камнем. Маневр удался: Ричарда мало кто знал в лицо. Мало кто задерживал взгляд на случайном юнце, когда совсем рядом Кэналлийский Ворон вершил историю.

Преклонив колено, Алва принял тяжелую, расшитую золотом хоругвь и поклялся снова покрыть ее славой. Кардинал Сильвестр благословил его действовать во устрашение врагов Талига. Катарина Ариго улыбнулась, потупив взор. Как поверить, что у этой голубки жестокое и мелочное сердце? Король захлопал в ладоши, словно счастливое дитя, и пригласил всех к пиршественному столу. Он усадил Алву подле себя и королевы, а Ричард (самозванец в своей семье, самозванец на королевском приеме) устроился рядом с задиристыми южанами, у которых за душой не было ничего, кроме гонора и шпаг.

Заиграли лютни и арфы — до слуха Ричарда лишь изредка долетал бравурный аккорд. Достойное место для бастарда! Король не отсылал на их стол ни улиток в меду, ни запеченной, рассыпчатой рыбы, но сотрапезники Ричарда — рафианцы, а может, кэналлийцы или марикьяре — не ждали от государя знаков особой милости. Они привыкли, что за почести нужно драться. Они знали, что лакомый куш придется вырывать у соперника изо рта. И теперь черные глаза буравили того, кто был белой вороной в их стае. Оценивали дорогие ткани, шитье, цепь с карасами и перстень на пальце.

— Как занесло к нам столь важную птицу? — усмехнулся молодчик с крючковатым носом.

— Да еще и с севера!.. — его сосед сощурился и подкрутил ус.

— Поведайте, с кем мы имеем честь сидеть за одним столом? — третий, отмеченный свежим рубцом через щеку, навалился локтями на скатерть.

— Не скромничайте, сударь! — поддакнули издали.

Ричард оглядел соседей. Они пробовали его на зуб, как лавочник — золотую монетку. Золото — мягкий металл, но если Ричард сомнется, прогнется, его заклюют.

— Не сотрясайте зря воздух, господа. Мой род достаточно древний и знатный, чтобы пить на равных хоть с королем. А с вами и подавно.

Его слова встретили ухмылками — пустые похвальбы здесь были невнове. Ричард улыбнулся с самым независимым видом, на какой только был способен, плеснул себе в кубок тинты и пригубил.

Небылицы посыпались, как горох из дырявого мешка. Крючконосый хвастал, что его предок ворвался в павшую Кабитэлу вторым после Франциска Оллара. Усатый — что его предок в Двадцатилетнюю бился плечом к плечу с Балинтом Мекчеи. Тот, кто носил на щеке шрам, судя по отсутствию манер — вовсе простолюдин, набычился и поведал приятелям наспех состряпанную байку о бастарде Карла Юбочника, чье имя не сохранили хроники.

Ричард молчал.

«С ними тебе придется знаться всю оставшуюся жизнь. И сам ты в конце концов станешь таким же. Привыкай, подменыш».

Смотреть на Алву из темного угла, как бродяжка — на огонь камелька. А он и знать не будет, блистательный, недоступный; будет улыбаться королеве, снисходительно кивать королю; будет пить «Черную кровь», играть в карты, коротать ночи с куртизанками. А когда придворная жизнь опротивеет, потребует у кардинала снова затеять войну.

— Что же вы притихли, сударь? — обратился к нему крючконосый. — Поделитесь, чем славен ваш род?

По лицу Ричарда прошла судорога. Чем славен?.. Отчего бы не рассказать.

— Мой предок был среди заговорщиков, которые собирались свергнуть припадочного Октавия и его цепного пса Рамиро, — прошипел Ричард. — Его повесили, как отребье. Желаете еще послушать, господа?..

Они не желали. От него отодвинулись, будто от зачумленного, отвернулись, его перестали видеть. Детина со шрамом открыл было рот, но раздумал говорить. Из горла Ричарда вырвался горький смешок.

Слуги обносили гостей перепелиным супом и пирогами с дичью, наполняли пустые кувшины вином. Церемониймейстер прошелся мимо, постукивая жезлом. Окинул гуляк на нижних скамьях ястребиным взором, но никого призывать к порядку не стал: Фердинанд Оллар сам не гнался за изысканностью и не стремился воспитывать других. Матушка и дядя Эйвон сокрушались, что после отстранения от власти королевы Алисы придворные нравы пали ниже некуда. Вопросом, откуда им, сроду не покидавшим Надора, это знать, Ричард не задавался.

— Наконец я нашла вас, герцог, — его легонько стукнули веером по шее.

Ричард обернулся — позади стояла графиня Рокслей. Перчатки так плотно облегали ее руки, словно она окунула их в белую краску и опутала золотой паутинкой. Пионовое платье обнажало ключицы и плечи, на груди покоился рубиновый кулон — ягода шиповника на золотом листке. Три белых цветка венчали высокую прическу.

— Сударыня, умоляю вас, тише, — Ричард покосился на соседей.

В Талиге было слишком мало герцогов, а таких, кому не перевалило бы за тридцать — и вовсе один. Если обращение графини расслышат и припомнят, как Ричард отзывался о короле Октавии, ему будет несдобровать.

— Разумеется, разумеется, — она отступила. — Эта мерзавка потребовала выдворить вас... Я понимаю.

Ричард с облегчением встал из-за стола. Похоже, не меньшее облегчение при этом испытали и его соседи, раздевавшие графиню взглядами. Знали бы они, как тяжела ее рука. Как она неистова во хмелю и в гневе. Впрочем, остановило бы это их? Ричарда же не останавливает. Сейчас он последовал бы даже за Повелителем Кошек, посули тот возвращение в сказочный мир, где изрекает остроты Рокэ Алва, интригует кардинал Сильвестр, граф Штанцлер подписывает государственные бумаги. Мир, откуда его уже погнали метлой, как шелудивого пса. А цена? Плевать на цену. Один раз царапины на лице зажили, заживут и другой.

— Чем я могу услужить вам? — Ричард склонился к ее запястью для поцелуя.

Затянутые в шелк пальцы графини невесомо погладили его по скуле. Сердце забилось чаще.

— Проводите меня на террасу, здесь невозможная духота, — графиня вздохнула, ее корсаж опасно натянулся. — Оттуда мы как раз услышим, когда начнутся танцы.

Ричард хотел было повиниться, что совершенно не ориентируется в дворцовых переходах, но «проводите», очевидно, лишь составляло принятую при дворе формулу — графиня веером указала ему направление.

У стеклянной двери Ричард обернулся к помосту, где пировали король и королева. Тот был пуст. Их величества с приближенными отправились передохнуть перед балом.

С террасы просматривался весь Тарникский парк. Зелень кипарисов в сумерках почернела. Посыпанные гравием дорожки казались лабиринтов мостиков над темной гладью клумб и цветников, а статуи гальтарцев, безликие, неразличимые отсюда, — вешками, что предупреждают путников о тупике или ловушке. Над горизонтом поднялась луна, но солнце еще не село: его последние лучи падали на струи фонтанов, которые вспыхивали, словно россыпи мелкого янтаря. Птицы кричали, приветствуя ночь. Где-то далеко звенел пастуший колокольчик.

— О вас болтают странные вещи, герцог. Вы действительно собираетесь принять религиозные обеты и отплыть в Седые земли? — спросила графиня таким тоном, будто пересказывала ему анекдот.

Ричард оторопел. Как быстро разлетаются сплетни!

— Я... сударыня, я еще не решил окончательно, но размышляю об этом.

— Ужасно! — она округлила глаза, прижала руки к груди. — Ужасно, когда молодые люди сами себя хоронят! Но что толкнуло вас на этот путь? Неужели вы разочаровались в любви и свете?

Он опустил взгляд. Смертельно не хотелось ей врать, но не хотелось и выворачивать душу: сударыня, я нигде не нахожу себе места. Графиня поняла его молчание по-своему:

— Вы утомлены поднятой вокруг вас шумихой? Что же... видимо, пришло время мне просить прощения. Герцог, боюсь, что львиную долю внимания к вашей персоне обеспечила я.

— Вы?

— Да. Я словно помешалась, — графиня улыбнулась, ее глаза, черные, как угольки, подернулись поволокой. — Заказывала о вас стихи, присылала сладости, вызнавала все, что о вас болтают. Это меня не красит, но... Если вам, правда, тяжело сносить мои ухаживания, только скажите, и я прекращу.

Ричард не верил ушам. Она шутит. Не может быть, чтобы графиня Рокслей всерьез натворила столько глупостей из-за него. Она старше. Опытнее. Богаче. Ближе к сильным мира сего. Красива и явно не обделена женским шармом. Она замужем, в конце концов. Чем он ее покорил?

В карете, после дня рождения королевы, графиня не вполне владела собой, и Ричард считал, что они оба вспоминают тот эпизод со стыдом. Оказывается, нет?

— Это невозможно.

— Не верите мне? — графиня бархатисто рассмеялась. — Ну давайте я вам процитирую:
«Природа, утверждаешь ты,
отнюдь не терпит пустоты.
А я спрошу тебя: каков
секрет у надорских штанов?..» — декламация завершилась смешком.

Зажимать уши было бы слишком невежливо, потому Ричард слушал ее, чувствуя, как с каждым следующим словом гуще краснеет. Невозможно, чтобы благородная дама и супруга Человека Чести оскверняла свои уста веселыми куплетами! Он хотел закрыть ей рот ладонью, но не смел — и лишь таращился на нее, волнующе развязную, не представляя, что делать. Ему признались в любви, и нужно что-то отвечать? Или графиня просто развлекается?

— Как непристойно!

— Не воспринимайте всерьез, — графиня изящно повела плечом, и Ричард отвел взгляд. — Когда-то о вашем господине сочиняли еще похлеще. Я думала, намек вам польстит.

Стеклянные двери распахнулись, и на террасе появилась пара: гвардейский капитан и пышнотелая бергерша, по виду — скорее служанка, чем аристократка. Не задерживаясь, они спустились по лестнице в парк. Когда непрошеные свидетели скрылись из виду, Ричард произнес:

— Я никогда бы не подумал, что дама...

— Способна сама ухаживать, а не покорно ждать, пока кавалер одарит ее своей благосклонностью? — усмехнулась графиня.

Ричард кивнул.

— Отчасти из-за этого приличное общество давно от меня отвернулось. Сборище лицемеров. Здесь соблазняют на спор, из скуки губят репутации, глумятся над добродетелью, специально заражают дурными болезнями, но делают это под покровом тайны и считаются уважаемыми людьми. А стоит замужней даме открыто завести роман — и ее клеймят чуть ли не блудницей из Гальбрэ.

— Но вы нарушаете супружеские клятвы.

— Тревожит ли это моего мужа? Ничуточки. Я делаю ровно то же, что и остальные. У Катарины Ариго связь с герцогом Алва — разве ей смеет кто-то слово сказать?

— Я не верю. Ее величество никогда не пала бы так низко, — прошептал Ричард. Дворянин обязан защищать честь королевы, даже если она считает его грязью у своих ног.

— Как же вы наивны, герцог, — графиня потянулась, будто хотела потрепать его по щеке, но уронила руку, не коснувшись. — Во дворце сложно что-то утаить, а сложнее всего — визиты мужчины на половину фрейлин. Королеву не трогают, потому что ее любовник слишком могуществен, хотя ее измены могут однажды ввергнуть страну в гражданскую войну. Так кто же из нас более достоин порицания?

— Я не стану судить ни вас, ни ее, — ответил Ричард.

— Вот слова истинного рыцаря, — графиня фыркнула и прислушалась к доносившейся из окон музыке. — Бал начинается. Пойдемте внутрь?

— Не могу. Герцог Алва провел меня на прием, нарушив запрет королевы, и если я появлюсь среди танцующих, меня просто вышвырнут. Или арестуют. Простите, сударыня.

— Ах да, — задумавшись, она склонила голову набок. — Тогда прогуляемся по парку?

Он подал графине руку, и они сошли по каменной лестнице с оплетенными плющом перилами.

Воздух повлажнел от росы. По-особенному остро запахли люпины на клумбах и карликовые сосенки, которые, как утесы, выступали из цветочного моря. Небо усеяли первые звезды, о закатившемся солнце теперь напоминала лишь нежно-розовая полоса над лесом. Фонтаны затихли, затихли и птицы, только изредка вдали ухала сова. Графиня поежилась. Ричард набросил ей на плечи свой плащ. Они брели наугад, под ногами шуршал гравий, а позади скрежетали цепи — это фонарщики зажигали фонари.

Создатель, как вежливо объяснить графине, что он не может ответить взаимностью на ее интерес? Эр сумел бы подобрать достаточно галантные слова, отшутился бы, осыпал даму комплиментами, оставив ее в полной уверенности, что она достойна лучшего. Но не он, Ричард. Глупый, неловкий провинциал.

Из-за куста можжевельника вынырнула серая тень, пересекла дорожку, и Ричард напрягся. Что это? Кошка? Скорее котенок. Нет. Нет. Зачем он обманывает себя? Понял же сразу — но не рассудком, а собольим чутьем. Звериный, безотчетный позыв дернул Ричарда вдогонку за крысой, да так резко, что он был принужден остановиться, а иначе — упал бы на четвереньки и пополз, сбивая колени.

— Вы споткнулись, герцог?

— Примерещилось, будто по тропинке что-то пробежало.

— Я ничего не заметила.

— Говорю же — примерещилось.

Они двинулись дальше рука об руку, по пионовому платью графини побежали пятна лунного света, а шелест подола сливался с шепотками листвы. Под каблуком — то ли ее, то ли его — скрипнула песчинка. Но Ричард уже был не с графиней — он не вдыхал исходивший от нее аромат роз, не наслаждался теплом руки и манящей близостью женщины, готовой позволить ему очень и очень многое. В нем проснулся охотник, который высматривал, вынюхивал добычу и вел бестолкового человека по следу. Впереди мелькнула тень, еще раз. Крыс было две, и бежали они в одном направлении, точно их кто-то звал. Крошечные коготки царапали гравий, шуршали лысые хвосты — близко, как же близко, сейчас он поймает! Нужно только ускорить шаг.

— Здесь совсем темно, — мечтательно протянула графиня, когда они повернули к кипарисовому гроту. — Войдем?

— Погодите, сударыня, — Ричард выпустил ее руку. — Внутри может ждать опасность.

— Опасность наткнуться на другую парочку? — фыркнула графиня. — Вот уж чего я точно не боюсь.

Жирная крыса — уже третья, две предыдущих скрылись — пробежала рядом с ногой Ричарда. Его передернуло от брезгливости.

— Видели?

— Кого?

— Крысу.

— Нет.

— Клянусь вам, сударыня, она чуть не запрыгнула мне в голенище сапога.

— Я никого не видела, — отрезала графиня. — В любом случае, это не лучшая тема для романтической беседы при луне.

— Простите меня. И все-таки позвольте, я удостоверюсь, что грот безопасен.

— Пожалуйста, — графиня плотнее запахнула на себе его плащ.

Трава хлестала Ричарда по ногам, пока он огибал скалу-улитку, окруженную кипарисами. У арки с искусственными сталактитами обнаружилось, что внутри кто-то есть — на влажную зелень падал отсвет от факела или фонаря. Влюбленным покровительствует темнота. Кто же в гроте, если он не пожелал спрятаться под сенью ночи?

Из-под валуна шмыгнула крыса, и Ричард не сдержался: с силой опустил на спину твари окованный каблук. Хрустнули тонкие косточки, тельце смялось, крыса издала предсмертный визг.

А ему будто бы задышалось вольнее.

Рот был полон слюны — Ричард-зверь отчего-то считал, что крысы пригодны в пищу. Ричард-человек почти чувствовал на языке жесткую грязную шерсть, гнилую кровь и из последних сил подавлял рвотные позывы. Он сплюнул. Дурак. Зачем согласился погулять с графиней Рокслей? Она же ждет от него... И как теперь он?.. А может, в темноте повязку и хвост не заметят? Зашуршала трава — Леворукий, она идет следом! Чтобы ничего не решать сей же миг, Ричард ввалился в грот и преодолел закручивавшийся коридор, врезаясь в стены на поворотах.

Фонарь в нише освещал круглый тупик: грубо вытесанные барельефы из черного и белого камня, летучих мышей под потолком — не поймешь, то ли гипсовых, то ли живых. Но больше всего света досталось любовникам, словно они специально встали так, чтобы непрошеный зритель оценил картину с первого взгляда.

Рокэ Алва держал в объятьях Катарину Ариго. Черные обшлага мундира распластались по голубому шелку платья, ее талия в кольце его рук казалась тонкой, как стебелек тюльпана, а кисти, лежавшие у него на плечах, — невесомыми, полупрозрачными. Красивая пара. Под их ногами кишели крысы. Десятки, сотни... вид копошащейся серой массы будил внутри что-то первобытное, дикое, из тех времен, когда между зверем и человеком было не так-то много различий. Застигнутые врасплох, любовники однако не шевелились: она не пыталась отвернуться, он не пытался посмотреть, кто нарушил их тет-а-тет. Ричард был бы рад объяснить это тем, что двое увлечены друг другом (пусть мысль причинила ему боль), но они натурально застыли — как статуи из плоти и крови. Не меняли положения рук, не переступали с ноги на ногу, не прерывали поцелуя. Может быть, и не дышали. Будто их кто-то околдовал. Двигались лишь крысы. Они карабкались по сапогам, по штанинам Алвы, нижние повисали у верхних на хвостах, и серые гроздья срывались на землю. Они взбегали вверх по ткани, чтобы добраться до уязвимой кожи и полакомиться человечиной. И только из-за собственной жадности и нежелания делиться с сородичами еще не преуспели.

Почему Алва не стряхивает их с себя, не прогоняет? Почему не уведет королеву из этой клоаки, в конце концов?

— Осторожнее! — закричал Ричард. — Берегитесь, монсеньор!

Ничего.

Содрогнувшись, он ступил в серое море, дернул эра за рукав, но тот не шелохнулся. Толкать их с королевой Ричард побоялся — вдруг упадут? Крысам только того и надо. Без особой надежды закричал опять:

— Очнитесь же! Очнитесь!

И, видя, что его не слышат или не хотят слышать, взялся за дело сам.

Он топтал тварей, а они визжали, пытались запрыгнуть на него, как в Лаик, но Ричард уворачивался. Сшибал их, колол шпагой. Бил себя клинком по бедрам и лодыжкам, отшвыривал, отскребал серое месиво с остервенением, которого прежде в себе не подозревал. Метался по тупику, точно у него горела под ногами земля. Наткнулся на выступ барельефа, ссадил кожу на скуле, но не остановился. Его колотило. Руки покраснели — из царапинок, нанесенных острыми когтями, сочилась кровь. Штаны и чулки превратились в лохмотья. Но он кружил от стены до стены, точно одержимый, хотя голову уже вело, а от мельтешения черно-белых узоров перед глазами рябило.

Ричард помнил свой сон во время лихорадки: озерное дно и как волосы Алвы шевелились без ветра, без течения. Как он кормил соболя собственной плотью, а за кругом камней поджидали крысы, которых он, по странной прихоти волшебства, не видел, зато видел Ричард. Он-то и разметал серых тварей. Кто помешает повторить подвиг наяву? Хвост под повязкой подрагивал — ему мучительно хотелось на волю. Но разматывать тряпки было некогда, а перевоплощаться Ричард не умел. Оставалось довериться чутью охотника, чтобы зверь и человек действовали заодно в этой драке.

— Безумец, — тихо и ошарашенно произнес голос, которого Ричард сперва не узнал. — Безумец! Спасите-е-е!!!

Графиня Рокслей прижималась к стене там, где начинался закрученный коридор, точно боялась упасть и испачкать платье. Ее глаза распахнулись во всю ширь, щеки под слоем румян побелели. Вопль, замкнутый в каменном мешке, чуть не оглушил Ричарда. И он же сотворил чудо — Рокэ Алва и Катарина Ариго отмерли.

— Преступник! — первым, что увидела королева, была шпага Ричарда. На клинке, как на вертеле, висела дохлая крыса, окровавленный кончик указывал королеве в грудь. — Убийца!

Она отшатнулась, спряталась за плечом Алвы. Полные детского страха глаза следили за Ричардом поверх серебряного эполета, восковые пальцы шарили по черному сукну рукава, ища, во что бы вцепиться. Она молила о защите всем своим существом. Но Алва отстранился, будто ее прикосновения были ему неприятны.

— Безумец! — повторила графиня Рокслей. — Стража! Стража!

Ричард обессиленно привалился к стене. Дышать было нечем. Хотелось потрясти головой. Что происходит? Как он вдруг стал виновником всех бед?

— Никакой стражи.

Сгорбившись, Алва прижал ладони к вискам. Помедлил несколько мгновений и уронил руки вдоль тела, а сам выпрямился, крутанулся на каблуках, оглядел тупичок. Женщины замолчали, выкрики опали до рваного дыхания. Ричард тоже хватал воздух сухим ртом.

— Никакой стражи, — холодно повторил Алва, по очереди заглянув им в глаза. — Если не стремитесь попасть в Багерлее, сударыня, — он коротко кивнул королеве.

Та мигом подобралась. Метнула раздосадованный взгляд на свою статс-даму.

— Крысы, — просипел Ричард. — Вас хотели сожрать крысы, монсеньор.

— Здесь не было никаких крыс! — графиня смотрела на него, как на милого пуделька, который ни с того ни с сего загрыз трех человек. Гримасу королевы она, похоже, не заметила.

Ричард опустил взгляд, чтобы указать ей — а чьи, по-вашему, это трупики? Но осекся. Пусто... Смазанные следы на сером песке — его следы, — в воздухе клубится пыль, и больше ничего. Даже нанизанная на шпагу крыса исчезла. Все как в Лаик, когда тварь с перебитым хребтом испарилась, стоило ему отвернуться.

— Герцог Окделл, вам не сообщили, что ваше присутствие в Тарнике нежелательно? — спросила королева. Не испуганная девочка — правительница, привыкшая, что ей не прекословят. — И уберите, в конце концов, оружие! Как вы проникли сюда?

Ричард вбросил шпагу в ножны, сталь жалобно скрежетнула. Она допрашивает его, как дознаватель. Дурной сон, он спит и видит дурной сон.

— Это я провел его, — сказал Алва.

— Вы провели буйнопомешанного, который угрожал моей жизни? — осведомилась королева, будто и не обнимала его минуту назад, а уж тем более — не пряталась за его спиной. — Кто вам позволил?

— На вашем месте я бы озаботился тем, чтобы успокоить свою свитскую даму, а не выяснял, кто нарушил ваш приказ, — отрезал Алва и устремил на Ричарда взгляд, мутный, точно со сна. — Вынужден признать, вам и впрямь не хватает манер. Вежливый кавалер, заподозрив, что может застигнуть даму в компрометирующей ситуации, тихо удалится. А что сделали вы?

— Крысы, — пролепетал Ричард в свое оправдание. — Я шел за крысами, монсеньор.

Алва приблизился, подволакивая ногу. Его глаза прояснились, но из них не пропало то потерянное выражение, когда человек тщетно роется в памяти, пытаясь понять, куда это он забрел. Он заслонил Ричарда от дам, а может, наоборот — дам от него, взбесившегося чудовища, встал так близко, что Ричард чувствовал взмокшей шеей его дыхание. Алва тронул разорванное кружево на его манжете, всмотрелся в лицо, как в головоломку.

— Бред, — графиню сотрясла крупная дрожь. Она сильнее запахнула на себе плащ Ричарда, точно он мог ее защитить.

— Кем приходились друг другу герцог и герцогиня Окделл? Неудивительно, что в кровосмесительных браках дети рождаются с придурью, — голос королевы мог резать стекло. Она улыбнулась графине ласково и угрожающе, обещая непростой разговор.

Ричард поднял руки, показал царапины на пальцах и запястьях.

— Я не сошел с ума, — он обращался только к Алве. Если эр оттолкнет его... он даже не хотел представлять, что тогда случится.

— Эгмонт Окделл и Мирабелла Карлион не состояли в родстве, — сообщил Алва, не оборачиваясь. — Дамы, я вынужден просить у вас позволения откланяться. Праздник уж слишком напоминает фарс, впрочем, я с самого начала не ждал от него многого.

— Даже не заберете хоругвь? — спросила королева с насмешкой. — Его величество будет обижен.

— Граф Савиньяк позаботится о том, чтобы доставить ее генералу Лэкдеми, — Алва повернулся, чуть не задев Ричарда плечом. — Не отставайте, юноша. Доброго вечера, сударыни.

Снаружи ничего не переменилось. Вдали гремела гальярда, а дорожки и травы серебрил лунный иней. Ричард плелся за эром на подгибающихся ногах, загребая мысками гравий. Его репутация разрушена. Жизнь, наверное, тоже. Если маленький конфуз в день рождения королевы еще могли простить, то застуканных на горячем любовников — уже нет. Лучше бы герцогом был Алан! Он, Ричард, все только портит. Вот уж воистину — деревенский увалень.

Он остановился у деревца, похожего на черного медведя, запрокинул голову. Из горла рвался жалобный вой, глаза пекли слезы. Да что же он такой невезучий. Нужно было отправляться в Надор сразу после Фабианова дня. Там ему самое место — считать овец и мешки с зерном. Может быть, однажды он станет настолько хорош в этом, что Алан наймет его к себе управляющим.

Ричард собирался сыпануть новую пригоршню соли на свои раны, когда Алва вернулся за ним. Опустил ладонь между лопаток — горькие духи, лавандовая отдушка от ткани, сталь и кожа, и порох, и «Черная кровь». Несильно подтолкнул вперед, а когда Ричард, послушная кукла, зашагал по пятнам света и тени, пошел рядом, не убрав руки. Они остановились у фонтана — водонапорный механизм отключили, но чаша была полна, — Алва закатал рукава Ричарда выше локтей и промыл его царапины.

— Вам нужно ополоснуть и ноги, — произнес он. — Но, боюсь, если мы выйдем из парка, а на вас при этом не будет штанов и плаща, общество лопнет от экстаза, смакуя такой скандал. Проявим милосердие к ближним. Не этому ли учат притчи?

Ричард вымученно улыбнулся.

— Вы мне верите? — спросил он дрожащим голосом. — Я не сошел с ума. Вы верите мне?

Алва молчал. Ричард зачерпнул воды из фонтана и зло растер лицо. Не верит...

— После встреч с ней я всегда чувствовал себя больным, — наконец заговорил Алва. — Слабым, разбитым. А еще... у меня появлялись нарывы вроде того, какой я вскрыл у вас на руке в первый день службы. Я думал, это яд, но нигде не мог его обнаружить.

— Вы думали, что ваша возлюбленная травит вас? — переспросил Ричард.

— Возлюбленная? — Алва рассмеялся, как смеются, когда ребенок говорит несуразицу, подражая взрослым. — Скажете тоже, Ричард. Мы ненавидим друг друга. Но ей удалось убедить короля, что притворная связь со мной оградит ее от интриг. А я никогда не был воздержан на язык и не стеснялся демонстрировать ей свое неудовольствие.

— Если приказ короля заставляет дворянина пойти против чести, следует преломить шпагу и отказаться его исполнять, — произнес Ричард тихо.

— Я искал яд, — продолжал Алва, будто не услышав. — Меня приучали к ним с юных лет, ее — вряд ли. Следовательно, доза, при которой я почувствую недомогание, для нее будет смертельной. Она не могла нанести его на кожу, на одежду, на платки и другие безделицы, потому что прикасалась к ним сама. Не могла добавить в еду и питье, потому что я ничего не ел и не пил в ее покоях. Кое-кто из фрейлин шпионит за ней для меня, и от них я узнавал, что на следующий день после наших свиданий она чувствовала себя как обычно. И фрейлины — тоже. Никто не травился по ошибке тем, что было предназначено для меня. Никто из служанок не умирал подозрительной смертью. Как и не было яда, — его губы растянулись в оскале, — я бы так и подумал, если бы перестал доверять собственному телу.

Ричард боялся дышать, чтобы не пропустить ни словечка. С мокрых волос капало за воротник, царапины горели огнем. Алва ткнул пальцем себе в штанину чуть выше колена, будто заметил там прицепившуюся соринку, и снова заговорил:

— Крысы-невидимки — вариант ничем не хуже яда, который распространяется по воздуху и влияет только на меня. Поэтому я верю вам, Ричард. Осталось понять, почему вы один способны их обнаружить.


Эпилог


Костяной гребень двигался вперед-назад, и мокрая, свалявшаяся шерсть под его зубцами разглаживалась. На полотенце летели брызги. Ричард торопился: Алва вот-вот вернется с посиделок у генерала Лэкдеми и непременно заглянет за соломенную занавесь — выяснить, почему его оруженосец ойкает и шипит сквозь зубы. А как тут не шипеть? Он подцепил колтун и дернул что есть силы — распутывать каждый узелок не хватало ни времени, ни терпения. На гребне остался бурый клок. Ричард снял его и, скатав в шарик, забросил за изголовье.

Завтра, когда поднятая копытами пыль осядет между старых вишен, а тихий городок на границе Варасты (как бишь его название?) снова погрузится в дрему, служанка зайдет прибраться в покои знатных гостей. Может, удивится, заметив пух на прутьях метлы, и решит: у господ с собой была собачонка. Попытается припомнить, нес ли кто из свиты корзину, но в конце концов плюнет — не ее это забота, да и дела сами себя не переделают. Эру же ни к чему видеть очески.

Чужой знает, как ему это надоело. Прятаться, трястись над своей тайной... С восхода до заката Ричард жарился в седле, а кожа под повязкой потела и раздражалась от соприкосновения с шерстью. На третий день пути он растер ногу до ранок и, спешиваясь у гостиницы «Красный павлин», проклинал час, когда родился на свет. На счастье, цирюльник продал ему примочку от кровавых мозолей. На беду, пекучестью та могла заткнуть за пояс даже Налеву манионику.

На привалах начиналась другая мука. О том, чтобы просто поплескаться в речушке со сверстниками, не могло быть и речи. Для Ричарда наполняли водой чан в их с эром комнате, пока там никого нет. Сговорились что ли трактирщики селить их вместе? За хвостом требовалось ухаживать, как за изнеженной левреткой — натирать мылом, промывать, вычесывать, — после дневного перехода мех благоухал отнюдь не розами. Спасибо, в нем хотя бы не селились блохи. Если бы вдобавок ко всем прелестям хвост еще и чесался, Ричард бы точно повредился умом.

Он не ложился, пока горела лампа, и Алва, заправив за уши угольно-черные пряди, листал донесения или высчитывал что-то по карте; а когда слышал в полудреме мягкое «Отправляйтесь спать, юноша, вы уже клюете носом», вскидывался и яростно тер веки. Если бы он мог уйти на боковую! Вдруг, только он размотает повязку, эр заглянет в его закуток, чтобы что-то сказать? Пожелать добрых снов? Позовет зачем-то под безжалостный свет лампы? Конечно, раньше он так не поступал, но мало ли?

Если Алва не засиживался над бумагами, Ричард первым сбегал с ужина, чтобы порученцы не пригласили кутнуть к обозным девицам. Раздевался и укутывался в простыни — когда больше всего на свете желал раскинуть руки и ноги, подставить пылающее тело ветерку. Он засыпал, едва коснувшись щекой подушки, и видел сны, в которых Алва срывал с него все тряпки, а потом гладил восхитительно прохладными (белыми, словно вылепленными из снега) ладонями, целовал восхитительно прохладным ртом, кончики его восхитительно прохладных волос скользили по Ричардовой груди, дыхание осушало капельки пота. Ричард вскакивал с заходящимся сердцем — он-то размечтался, что непристойные видения останутся в особняке на улице Мимоз! Но это было бы слишком хорошо для правды. Его порочная суть проявлялась и в Олларии, и в самой захудалой деревне. Сквозь гул пульса в ушах Ричард прислушивался к звукам летней ночи — вот за дощатой стеной всхрапнул генерал Лэкдеми, вот ухнул сыч за окном, вот ниже по улице разбрехалась собака, — и гадал, не выдал ли себя чем-нибудь. А спустя минуту-другую оседал на постель с облегчением, как вор-новичок после успешной кражи.

Он одевался до петухов и ждал побудки, наблюдая за тем, как розовеет восточный край неба. Перед рассветом приходили самые темные мысли. Война в Варасте — лишь временная передышка, которая отодвинет нависшие над ним беды на неопределенный срок. Он как был, так и остался отчаянно одинок, будущее его осталось не определено. Он уехал из столицы после скандала. Узнал ли кто-то о том, что случилось в кипарисовом гроте? Добрались ли слухи о постигшей Ричарда немилости до Надора? Нужно отличиться на войне, герою многое простят. А впрочем — не тогда, когда герой в чине корнета. Нужно завести друзей, но кто потянется к монаху и затворнику? Скольких радостей лишил его хвост. Попоек, вечеров у костра... Любви провинциальных красоток, падких на молодых офицеров. Ричард дичился компаний — вдруг снова увидит крыс и не сможет сдержаться? Но, кажется, шарахаясь от собственной тени, он только загнал себя в угол. Сейчас ему было не у кого спросить совета. Не с кем разделить тяжесть на душе.

Ричард дернул очередной колтун и выругался — костяной зубец отломился и отскочил в очаг. Да что же она так путается!.. Может, есть средство, чтобы расчесывалось легче? Ричард уронил гребень, сдавил ладонями виски, уставившись в окно, где ночь раскладывала по бархатной скатерти звездные самоцветы. Должно быть средство. Должно!

Помнится, еще в особняке на улице Мимоз он возвращался с утренней тренировки и наткнулся на конюхов, которые обихаживали Моро. Ричард улыбнулся, увидев, как Пако перебирает деревянные гребешки, — экая камеристка, кулачищи с голову теленка, макушкой цепляет притолоки. А тот побрызгал на зубцы маслом и подмигнул, подступаясь к вороной гриве:

«Коли не хочешь разозлить аспида, еще не так исхитришься, дор».

Ричард фыркнул:

«Может, у вас в доме и копыта лошадям омывают в „Черной крови“?»

Пако утер лоб рукавом.

«Коли велит соберано, омоем, не переломимся, дор. Конь этот и сам королевских кровей, и под королем ходит».

Ричард тогда долго соображал, оскорбили его или нет, ведь по столичным меркам Баловник был неказистой лошадкой, а его хозяина не назвал бы королем даже прожженный льстец. В итоге, так ничего не решил, и обида забылась.

Масло... Где же его взять? Отлить из лампы? Ричард поискал взглядом. В плошке на столе чадил огарок сальной свечи. Не подойдет. А вот — на полу у кровати эра шкатулка черного дерева, сундучок колдовских снадобий, где он хранил лекарства, химикалии и духи. Может, там? Да нет, Ричард не сунет нос в вещи Алвы без спроса. Но если спрашивать, то как? Как объяснить, зачем ему? Может, он найдет такой пузырек, которого Алва не хватится?

В мыслях еще не утихли сомнения, а ноги уже несли его к чужой кровати. На свежих простынях и взбитых подушках подстреленной птицей лежал черный мундир. Ричард присел на корточки перед шкатулкой и не удержался — зарылся в него лицом, поморщившись, когда лоб лизнула холодком серебряная пуговица, вдохнул запах. Едва ощутимый след лавандовой отдушки от ткани — не аромат, лишь память о нем. Нотка пота и пороха, стали, ветра, который дышал свежестью степных трав, а не жег суховеем, жаром Холтийской пустыни. Ричард потерся щекой о сукно. Внутри всколыхнулось что-то радостное, безудержное и многоголосое, как песня колоколов в праздничный день. Хвост приподнялся, загнулся крючком — того гляди завиляет; мокрый мех встопорщился во все стороны. До чего же приятно ощущать, как с подшерстка испаряется влага, волоски распрямляются, напитываются воздухом. Будто сам он становится легким, свободным, пушинкой одуванчика, что парит над лугами и перелесками.

Пушинку, которой вообразил себя Ричард, прибила к земле крупная капля дождя. Половицы в коридоре проскрипели под чьими-то шагами. Слишком быстрыми — Ричард не успел юркнуть за соломенную занавесь, как дверь дернули, а когда та не поддалась, требовательно забарабанили в нее костяшками. Он вздрогнул. Шкатулка грохнулась набок, от удара резная крышка отлетела, изнутри высыпались пузырьки желтого, коричневого, синего стекла и раскатились по полу. Закатные твари! Ричард сгреб их обратно, не расставляя по местам, вскочил. Кошки с две он бы разобрался сам в этой лавке алхимика. Еще бы взял вместо масла проявитель для чернил... Но что сейчас делать? Как отпереть дверь и показаться на глаза Алве, если он в одной нижней рубашке?

— Ричард, вы оставляете меня ночевать у порога? Не сказал бы, что такое поведение подобает оруженосцу.

— Погодите мгновение, монсеньор!

Нужно положиться на удачу. Если эр будет достаточно пьян, а Ричард — достаточно резв, ничего не случится. В конце концов, можно просто не поворачиваться к нему спиной.

Скрежетнул засов. Дверь, скрипнув, распахнулась. Тени прыснули из углов, напуганные второй свечой, и затаились под кроватями. Ричард попятился к неразожженному очагу.

— Вижу, вы не теряли времени даром?

Свет упал и на чан с холодной водой, и на развернутую шкатулку, которую Ричард забыл вернуть на место. Алва посмотрел на него с насмешливым укором, но сразу отвел взгляд и сощурился, сморгнул. Будто его ослепил солнечный блик. От него пахло вином, не касерой. Щеки и подбородок потемнели от щетины, шнуровка белой рубахи была ослаблена — все они вечерами изнемогали от духоты.

Ричард сглотнул. Он не смел прятаться — пойманный на горячем мальчишка, который съел из буфета варенье, но забыл вытереть рот. Только бы Алва не заметил хвост, только бы не заметил... И проклятый отросток как почуял, что может испортить хозяину жизнь, — напрягся, словно у кошки, которая балансирует на тонком карнизе. Бедер и ягодиц коснулся прохладный воздух — это задралась сзади рубашка, но если Ричард одернет ее, только сильнее привлечет к себе внимание.

Поставив шандал на подоконник, Алва подобрал с пола флакон зеленого стекла, повертел в пальцах — не треснул ли? Обернулся к Ричарду, и его брови взлетели на лоб.

— Что это?

— Я... я случайно рассыпал их, монсеньор, — от стыда у Ричарда сел голос. Теперь его отчитают, как нечистого на руку лакея. Какой позор...

— Это, — с непонятной интонацией повторил Алва. Он потянулся, будто хотел смахнуть комара с его уха, но...

В первый миг Ричард заорал. Сердце чуть не лопнуло от испуга. Он отпрыгнул назад, точно ему ткнули факелом в лицо, оборвал соломенную занавесь. Упал на тюфяк, отчего рубашка раздулась колоколом и опала на бедра. Вжался в стену — загнанный зверь, готовый ощерить клыки.

Проклятый хвост повел себя, как всегда рядом с Алвой, но теперь его не держали повязки и штаны. Он распушился, встал дыбом, длинный, толстый, торжествующий. Кончик показался над плечом Ричарда. И Алва притронулся к нему.

— Что это? — спросил он ошарашенно.

— Ничего! — выкрикнул Ричард. — Ничего!

— Это... то, что вы прятали, почему одевались так странно?

Ричард отстраненно отметил, как преобразило неверие черты Алвы. Смягчилась жесткая складка рта, глаза распахнулись. Лицо по-детски вытянулось, ноздри дрогнули — как у гончей, что вынюхала во вдоль и поперек исхоженном лесу след оленя-десятилетки. Алва приблизился, и Ричард прижал подбородок к ямке между ключиц, закрыл голову руками. Будто это, в самом деле, могло его от чего-то спасти.

В коридоре кто-то зашаркал. Наверное, трактирщик явился на крик.

— Господин герцог, у вас все в порядке? — донесся из-за двери старческий голос. — Может, вам чего нужно? У нас, бывает, медянки в окна залазят, но они не ядовиты, чем хотите поклянусь...

— Спасибо, обойдемся своими силами! — отозвался Алва. — Идите спать, любезнейший.

Трактирщик потоптался и шаркая, ушел к себе.

Лежанка рядом с Ричардом прогнулась, под двойным весом жалобно скрипнули доски.

— Вы позволите?

Ричард молчал, не шевелился, даже дыхание затаил. В его теле была напряжена каждая мышца. Он не увидел — ощутил по легчайшему движению воздуха, по тому, как хрустнула в тюфяке солома и сильнее прогнулась лежанка, — что Алва подался к нему и замер на грани прикосновения. Захотелось сжаться в маленький пушистый комок... да! наконец-то превратиться!.. и пока Алва ошалело моргает, выпрыгнуть в окно. А ночью в кустах соболя и сам Леворукий не поймает. Но его мысли оставались вполне человечьими, а значит, нечего мечтать о бегстве.

Он дернул плечом — то ли «Отвяжитесь», то ли «Поступайте, как знаете». И Алва поступил. Погладил хвост Ричарда невесомо, словно бабочка задела крылом. Можно было подумать, что он опасается спугнуть сновидение. Провел рукой смелее, зарылся пальцами в просохший мех, взъерошил его, потер шелковистую подпушь между подушечек. От этой ласки внутри Ричарда что-то заныло. На губах Алвы возникла улыбка, и в ней не сквозило и намека на обычную язвительность.

— Откуда он у вас?

Пальцы Алвы утонули в меху, он перебирал волоски, почесывал подшерсток короткими ногтями. Хвост толкнулся в ладонь со звериным «Продолжай, продолжай». От его кончика вниз разливалось блаженство, тягучее, как древесная смола, накапливалось в пояснице и расползалось — по внутренней стороне бедер, под коленями, в паху и в животе. Ричард еще сильнее сгорбился, спрятал лицо, чтобы Алва не понял, как ему хорошо. Как ему хочется распластаться на брюхе и заскулить.

— Откуда это чудо? — голос Алвы, казалось, тоже поглаживал его. — Полно, да человек ли вы вообще, Ричард?

— В той же степени, что и вы, монсеньор, — ответил Ричард сдавленно.

— Правда? — немного ненатурально изумился тот. — Лет в тринадцать на Грозовой скале в Алвасете я свел знакомство с одной дамой. У нее была кошачья голова. Наверное, пожелай я, чтобы был и хвост — она бы его отрастила. Не приходитесь ли вы ей родичем?

— Н-нет.

Ричард не мог представить, что Алве когда-то было тринадцать, даже меньше, чем ему сейчас. Что женщины-кошки, которых ваяли гальтарские скульпторы и о которых с придыханием писали урготские сонетисты, взаправду существуют.

Впрочем, не ублюдку болотной нечисти сомневаться в чьем бы то ни было существовании.

— Это многое объяснило бы. Она тоже была искушением от макушки до пят.

Пальцы Алвы продолжали ласкать хвост. Размеренно, расслабленно, как перебирают четки те, для кого молитва — время поговорить с собой, а не с Создателем. Он приглаживал шерсть волосок к волоску, скользил подушечками, будто упивался ее мягкостью, а когда нащупал пропущенный колтун, бережно его распутал. Ум Ричарда покинули все мысли. Он не шевелился, только прислушивался к убаюкивающим движениям чужой руки, а внутри него словно набухал готовый распуститься цветок, чья пыльца дарует вечное счастье и вечное забытье. Ноги налились приятной слабостью. Хвост обвился вокруг запястья Алвы, и тот приглушенно рассмеялся.

— Очаровательно. Ричард, вылезайте из своего клубка. Чего вы так испугались?

Что он мог ответить? «Я так привык прятаться, монсеньор, что это стало частью меня»? Нелепо. Ричард качнул головой — опять то ли «Отвяжитесь», то ли «Считайте, как знаете». Оставив хвост в покое, Алва придвинулся, обнял его за плечи и произнес в самый затылок:

— Иди ко мне.

По спине пробежали мурашки. Ричард обернулся, чтобы встретиться с ним взглядом. Алва смотрел из-под полуопущенных век и больше не улыбался — его черты дышали болезненной жаждой. Рот приоткрылся, на нижней губе показалась запекшаяся корочка, ноздри ловили запах воды. Ничто в нем не было прохладным, как в снах, наоборот — от его кожи шел сухой жар, дыхание обдавало зноем и сладостью разогретого под солнцем винограда.

— Какое у вас страшное лицо...

— А у тебя красивое. Самое красивое — у тебя.

Алва попытался притянуть его к себе на колени, но Ричард точно одеревенел. Руки и ноги не гнулись, тело стало тяжелым, как колода. Услышанное медленно-медленно укладывалось в мозгу. Пальцы Алвы скользнули по его шее, ладонь накрыла кадык, и Ричард ощутил кожей мозоли от эфеса шпаги. Его держали за горло. И от этого захватило дух — упоительно, тревожно, как бывало в детстве, когда садовые качели зависали в наивысшей точке, прежде чем обрушиться к самой земле.

— Я слышал, что ты бормочешь во сне, — прошептал Алва скороговоркой. — Как ты зовешь меня, хнычешь, вертишься... стонешь. О чем просишь меня. Представь, каково мне было днем притворяться, что ничего не происходит. Терпеть это превыше человеческих сил.

В синеве его глаз отразились крошечные свечные огоньки, как язычки бушевавшего внутри пламени. Ричард застонал от нахлынувшего возбуждения. Слишком много тайного вдруг стало явным, и он ощутил себя беззащитным, обнаженным — хотя он и вправду был почти обнажен. Алва избавил его от муки признаваться. Алва не морщил породистый нос при виде хвоста. Мог ли Ричард рассчитывать на большее? Он влез на лежанку с ногами, развернулся боком, и Алва повторил:

— Иди ко мне.

Привстав, Ричард перекинул колено и уселся на ноги Алвы. Хвост собственнически лег между его лодыжек — шелк к шелку, гладкая шерсть к чулкам. В паху все подобралось от прилившей крови. Штаны Алвы были сшиты из мягкого льна, но Ричарду хотелось поерзать, потереться кожей — самой тонкой, самой нежной, с внутренней стороны ног, на мошонке и ягодицах, — словно лен колол хуже грубой шерсти, и не было удовольствия острее, чем раздразнивать себя этим колотьем. Алва откинулся на стену и, запрокинув голову, смотрел на него. Казалось, бедняк застыл перед столом, полным яств; узник запнулся на пороге темницы, ослепленный красками неба. Но не успел Ричард увязнуть в неловкости, не зная, что дальше делать, как Алва надавил на его плечи, заставил ссутулиться, пригнуть шею и коснулся губами губ. Сперва они не шевелились: Ричард старался дышать, пока его сердце билось где-то в горле, Алва смотрел на него своим больным, безумным взглядом и цепко держал ладонями за ребра. Наконец он приоткрыл рот и вобрал нижнюю губу Ричарда, а языком провел по верхней в безмолвном «Впусти». Ричард навалился на него, они звонко столкнулись зубами. В ушах зашумела кровь. Что было дальше, он запомнил обрывками.

Вот Алва под рубашкой накрыл ладонью его пах, а Ричард притиснулся к этой ладони теснее некуда, поймал ее в ловушку между их телами, потому что даже от прикосновений делалось умопомрачительно хорошо. Вот Алва отстранился от его рта, облизнул алые, припухшие губы, и Ричард в запоздалом прозрении понял, что кусал их. Он всмотрелся в лицо напротив, ища признаки досады или злости, но Алва жмурился, говорил что-то (смысл ускользал от Ричардова рассудка, главное — уютно ворчливый тон) и снова притягивал его для поцелуя. Они вжимались друг в друга, терлись друг о друга по-змеиному, сцеплялись руками и ногами. Дышали воздухом, густо замешанном на запахе того, кто был рядом. Будто забыли, как это сложно, муторно происходит у людей, и отдались на волю природы, первозданной и необузданной. В лесу не церемонятся: пускают в ход зубы и когти, прихватывают слабого за загривок, рычат и дерутся за верховенство. Дрались и они. Все пять чувств заменили жар, скольжение соленой от пота кожи, лихорадочный ритм сокращений и расслаблений — ритм сердца, которое у них стало одним на двоих.

Губы пекло, язык пересох. Тело Ричарда звенело на ноте, недоступной людскому слуху. Еще немного — и мелодия оборвется наивысшим аккордом, но Алва оставил ее без кульминации. Зубами он выдернул пробку из пузырька зеленого стекла — того самого, который Ричард проворонил на полу, — и вылил на ладони масло, благоухавшее то ли орехом, то ли абрикосовой косточкой. Быстрый взгляд глаза в глаза... Зрачки Алвы были черны, как колодцы в безлунную ночь, ресницы загибались на кончиках — Ричард различал их, каждую в отдельности, болезненно четко. Нужно же было на что-то отвлечься, иначе он принялся бы нетерпеливо ерзать, подпрыгивать: «Ну давай, ну давай, чего ждешь?». От вынужденной неподвижности потряхивало. На лбу Алвы блестела испарина. Ричард стер ее рукавом, за что получил короткий поцелуй в запястье. А потом Алва задрал его рубашку.

— Нет? — спросил он, когда Ричард — напряженная спина, напряженные бедра — во второй раз увернулся от пальца, который надавливал ему между ягодиц.

— Да, — отозвался Ричард. Почти прошипел, злясь на себя.

— Да? — Алва приподнял брови, будто принял вызов. — Ну что же...

Он спихнул с лежанки все лишнее — оборванную занавесь, костяной гребень, полотенца — и опрокинул Ричарда на спину. Согнул его ноги, велел держать под коленями в позе до того открытой, уязвимой и унизительной, что Ричарда затрясло. А сам...

Жарко. И сразу же — свежо до озноба. Его облизывали и отстранялись, и дули на мокрое, и снова, и снова. Невыносимо! Взбрыкнуть бы. Замолотить ногами в воздухе. Но вместо этого Ричард лишь бесстыднее раскрывался, подставлялся под ласкающий язык. А когда понял, что Алва обхватил ртом его яичко и осторожно посасывает, то засипел, не в силах стонать. Простыни под спиной скомкались. Хвост забил по постели — у него не было иного способа прокричать свой восторг. Горячее дыхание касалось члена. Одного этого хватило бы на сотню непристойных снов, но у Ричарда сладко сводило живот от другого. Умопомрачительно мокрый рот подрагивал вокруг его мошонки, — должно быть, Алва что-то делал языком и вбирал так глубоко, словно хотел проглотить всего Ричарда. Мысль пробежала по нервам разрядом иррационального страха. Волосы надо лбом взмокли. Глаза Алвы затуманились, словно ничего приятнее для него не было в целом мире, а потом он зажмурился, отстранился и — потерся о бедро щетиной, оставляя длинную жгучую метку. Из горла вырвался утробный всхлип, под черепом заметалось: «Укуси меня, укуси, чтоб был синяк!». И Алва подчинился невысказанному. Боль скрутила Ричарда предвкушением желанной судороги. Еще немного, одно движение, одно прикосновение, прочти мои мысли, ты можешь, прочти, пожалуйста!.. Он сжался и только теперь заметил, что пальцы Алвы уже в нем, их два, а может, три, и чувствовать их внутри — самое естественное, что только можно представить.

— О, — вырвалось из горла глухое, сиплое. — О-о-о...

Алва перевернул его, как игрушку, поставил на четвереньки, и Ричард — струна, накрученная на колки до предела, — прогнулся, расставив колени, будто ложился с мужчиной не в первый раз. Сердце заходилось от предвкушения — сейчас, сейчас случится то, что переломит его жизнь, после чего мир перевернется вверх тормашками. Он познает самую главную тайну. Мечты обретут плоть, и... и... Алва насадил его на себя, как насаживают на пику голову врага, без жалости, без снисхождения, сдавил до хруста ребер и погасил невольную дрожь, беспорядочно целуя затылок. Ричард облизнул пересохшие губы. Язык пощипывала соль высохшего пота, скрюченные пальцы зарылись в простыни. А потом Алва — без жалости, без снисхождения — задвигался сам, задвигал кулаком по его члену, и действительность расплылась мазком краски, на которую капнул дождь.

Ричард упал на лежанку, приятно опустошенный, уставший. Испачкал живот в брызгах собственного семени. Мышцы ныли, как после долгой тренировки, между ягодиц саднило, но это была ничтожная цена за окутавшее его умиротворение. Даже хвост не топорщился — лежал рядом на постели, словно истома навалилась и на него.

Алва схватил с подоконника кувшин воды, напился, расплескав на себя, тюфяк и лодыжку Ричарда; напоил его, опять-таки расплескав на тюфяк, и лег на бок у дощатой стены. Большой — им двоим будет здесь тесно, но плевать — он дышал по-прежнему тяжело, по-прежнему источал зной. Ричард придвинулся. Рука зацепилась за шнуровку рубахи: не сбежишь. Алва погладил его между лопаток, скользнул вниз, и хвост сам лег в его ладонь.

— Какое чудо, — прошептал разморенно. — Откуда он у вас?

— Я родился с ним, — ответил Ричард.

Создатель, как же не хотелось умалчивать о своем настоящем отце сейчас, но это не только его тайна, а значит, вся правда — когда-нибудь потом, когда он сможет довериться Алве полностью.

— Не поймите меня неправильно, Ричард, — глаза Алвы блеснули живым любопытством, — я в полном восторге от вашей особенности, но ведь вы и без меня понимаете, как она редка, иначе не прятались бы. Неужели родители не смогли избавить вас от нее?

— Я сам не помню, но матушка говорила, что хвост пытались отсечь. Он отрос опять.

Ричард представил, как над ним, маленьким, заносил нож цирюльник, и теснее прижался к Алве. Тот успокаивающе провел рукой по спине.

— И что же слуги? Неужели о вас никто не судачил? — его голос стал мягче.

Ричард ткнулся лбом в плечо Алвы, спрятал лицо. Кое-что он, наверное, может рассказать, ничем не рискуя?

— Когда я был несмышленышем, за мной приглядывала только старая Нэн. Ее многие считали ведьмой. Она... Ей довольно было посмотреть построже на сплетников, и они прекращали, потому что боялись ее. Нэн говорила, что меня ждет особенная судьба, если я научусь видеть зло. Помню, она повторяла: «Научись видеть зло, маленький господин».

— И вы научились? — прозвучало теплым выдохом в макушку.

— Не знаю, — Ричард усмехнулся. — Пока я научился только видеть крыс, которых никто, кроме меня, не видит.

— Может, это оно и есть? Крысы — мерзкие твари.

— Если бы я только знал.

Они замолчали. Ричард откатился, чтобы легче дышалось, но все еще касался плеча Алвы своим плечом. А тот рассеянно теребил мех в основании Ричардова хвоста, пребывая мыслями за тысячи хорн отсюда. Он снова заговорил, когда Ричард почти задремал:

— Я должен тебе сказать что-то важное.

Ричард вскинулся, сонно заморгал. Такое неформальное обращение насторожило сразу. Алва продолжил, поймав его взгляд:

— Возможно, однажды тебе захочется предать меня...

— Нет! — выпалил Ричард.

— Молчи. Ты не знаешь своего будущего. И я тоже не знаю, но могу с большой вероятностью предсказать, что однажды тебе захочется. Я говорю это не потому, что сомневаюсь в тебе. Есть судьба, над которой мы не властны.

— Если вы знаете такое обо мне, как можете обнимать меня сейчас? — Ричард оперся на локти.

— Я знаю, что ты станешь в этой партии лишь инструментом. А разве можно винить инструмент, когда он играет не то, что тебе по душе? — Алва улыбнулся.

— У меня есть своя воля, — лицо Ричарда закаменело. Это что, прелюдия к словам «Забудьте все, что между нами случилось, Ричард»?

— Хорошо! — раздраженно выдохнул Алва. — Я скажу иначе. Возможно, однажды ты будешь вынужден меня предать ради какой-нибудь очень благородной цели...

— И что же? — спросил Ричард с вызовом.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Алва глухо, отведя взгляд к потолку, — после всего, после всех... Что бы ты ни натворил, я тебя прощу.

цитировать