Война роз

номинация: Западные сериалы 15К+
в шортлисте
спецприз "спасибо, подрочил"
тип работы: текст
количество слов: 48162
предупреждения: альтернативная история, драма, романс, приключения, тройничок - M/M/М, UST, RST, кроссдрессинг, религиозные и мифологические отсылки, нецензурная лексика как речевая характеристика персонажей
саммари: «Театр» и «Роза» совместно репетируют пьесу своих ведущих драматургов. И после репетиции выясняется, что юный актер «Розы» Джорджи Отуэлл, переодетый для интермедии в женское платье, бесследно исчез. Подозревая, что его похитили, чтобы продать в один из борделей, Кит вместе с Уиллом отправляются на поиски в самые злачные места Лондона.
Часть первая. Розовая кровь

— Как думаешь, мастер Джейме, — спросил Хенслоу с такой приторной улыбочкой на лице, что у Джейме Бербеджа заломило все зубы разом, — если ведущий драматург «Театра» и ведущий драматург «Розы» делят коечку, где должно ставиться их … кхе…кхе… совместное дитя?

Он сидел, а точнее, возлежал в своем бархатном кресле, обивка которого более всего напоминала занавеси в его борделях — всему Лондону было известно, что Филипп Хенслоу питал слабость к ярким цветам, сусальному золоту и бархатной ткани. Джейме беспокойно поерзал в кресле.

— Кому принадлежит пьеса, а, Джейме? Я вот думаю тому, кто популярней, у кого больше поклонников, и ставиться должна в том театре, куда ходит больше публики. К тому, кто ведет… Во всех смыслах.

Джейме побагровел.

— Ты, должно быть, совсем рехнулся на своих борделях, Хенслоу, — сказал он хмуро, едва сдерживаясь, чтобы не обложить последними словами лоснящегося от самодовольства владельца «Розы», — сам-то веришь, тому, что мелешь?

Хенслоу засмеялся так, что затряслись щеки и бока, а на глазах выступили слезы.

— Твоя наивность, мастер Бербедж, смотрелась бы очаровательно, если б ты был девицей лет тринадцати, но ты ж как-то дожил до седых мудей, друг мой, разве ты настолько слеп?

У Джейме зачесались кулаки.

Про Уилла и Марло сплетни ходили еще с осени — с премьеры «Ромео и Джульетты».

Но Джейме не верил им. Уилл был слишком католик, слишком целомудрен, слишком любил юбки, в конце концов, чтобы стать таким, как Марло, и спать с ним, как утверждали злые языки. А писать — ну, с Марло кто только чего не писал, бывало, что и сам Джейме вставлял в его пьески реплику-другую.

Джейме расплылся в ответной улыбке, обнажая крепкие и белые, превосходные для своего возраста зубы — помнится, когда-то на сцене, эти улыбки снискали ему не одну овацию восторженных поклонниц.

— Тогда я думаю, что пьеса должна уйти в «Театр».

Кустистые седые брови Филиппа Хенслоу поползли на лысый лоб в искреннем удивлении.

— Это еще почему же, позволь спросить?

Джейме снова улыбнулся — на сей раз так, как в его постановках скалились злодеи.

— Потому что «Театр» ведет. Во всех смыслах.

Выходя, Джейме хряпнул дверью так, что едва не вывалил косяк, и уже не увидел озадаченного выражения застывшего на лице владельца «Розы».

***


— Нет, вы только посмотрите на этих ублюдков! Прикарманить пьесу! — Катберт, старший и куда более горячий сын Джейме, мерил кабинет отца своими длинными худыми ногами, а Дик, сидевший тут же, на стуле страдальчески хмурил соболиные брови.

— Ну не драться же теперь с ними, — сказал он после длинного вздоха и с надеждой посмотрел на отца.

Джейме сделал вид, что не расслышал. Он знал эту слабость своего младшего — Дик ужасно, еще с детства не любил кулачные разборки, и был в этом смысле куда более нежным, чем даже резкая и жесткая Элис. Джейме не раз богохульно думал, что Господь в своем непостижимом замысле зачем-то перепутал им души, вложив мужскую — в его младшую дочь и женскую — в его младшего сына.

— Именно что драться! — стукнул кулаком по столу Кемп, и рыжая борода его воинственно задралась. Актеры, набившиеся в маленький кабинет Джейме, загудели, как улей.

— Надерем зад содомитам из «Розы»!

— Пусть решит дело старая добрая драка!

— Драка, драка! Стенка на стенку! А если зассут…

— Да уж зассут, будьте покойны!

Юный Гоф, зараженный всеобщей горячкой, взвизгнул. Даже Дик, казалось, воспрянул духом, и глаза его засверкали.

Джейме обозревал свое войско, как генерал, проводящий смотр перед решительным сражением.

— А ну-ка, — подозвал он Гофа, чей почерк единогласно был признан лучшим в труппе. — Садись, парень, пиши, да выводи, как следует…

***


— Позволь поинтересоваться — ты окончательно выжил из ума на старости лет или прикидываешься? — не впервые за утро спрашивал взъерошенный, заспанный Кит, зацелованный настолько зримо, что о том, как и за каким занятием он провел ночь, можно было и не спрашивать. И вправду, членам труппы цветущей на илистом берегу Темзы «Розы» оставалось лишь хмыкать ему вслед да гадать, в каком борделе он болтался на сей раз. Впрочем, кого это могло удивить, когда каждый, кто распинался на этой сцене, с утра пораньше стремился в объятия Муз, минуя одну красную вывеску за другой? — Записка с вызовом на драку? Серьезно? Ты забыл, что тебе уже далеко не двенадцать годков от роду?

Владелец театров, борделей, арен для травли медведей и быков, а так же — счастливый обладатель нескольких лавок в пределах Сити, мистер Филипп Хенслоу отвечал своему драматургу — тоже в сотый раз:

— Не мы это придумали, Кит, и не мы затеяли. Я бы мог сказать — да, это бредни и блажь чертова Бербеджа, чтоб у него яйца отмерзли по дороге в Мурфилдс. Но не скажу! Потому что это ты виноват, ты и твой туговатый на голову дружок, провалитесь вы вместе с вашей пьесой.

— Провалимся. С удовольствием, дедуля. И потянем за собой твои хваленые доходы. Я посмотрю на то, как твои шлюхи сотрут все, что можно, пытаясь натрахать те суммы, которые я делаю для тебя одним росчерком пера. Посмотрю с таким же удовольствием, как и на то, как вы с Бербеджем будете хватать друг друга за лысины и толстые брюха, колотя один другого в грязной канаве.

Медведь в клетке ходил туда-сюда, мотая огромной башкой, и утробно подвывал. От него исходил душный, навозный, животный дух. Хенслоу подскочил со стула — так, словно собирался схватить вальяжно развалившегося напротив Кита за грудки, но в последний раз передумал и грохнул кулаком по стопке деловых бумаг, возвышающейся на столе.

Мягкость ловко составленных счетов на будущий месяц утопила звук удара.

— Хочешь сказать, что ты не с нами? — вкрадчиво, посипывая от злости, спросил старый пройдоха.

Кит широко, с удовольствием зевнул в запястье, и растянул воспаленные, в корках губы в открытой, куда более солнечной, чем задавшийся унылой серостью день, улыбке:

— Прости, но нет. Это не моя война. Если вам неймется — деритесь на потеху толпе, убивайте друг друга, танцуйте на могилах поверженных врагов джигу и мориск. А я, так и быть, постою в сторонке, щелкая орешки, и, может быть, похлопаю в ладоши особо ретивым из вас. Morituri me salutant, какая честь.

— Трус! — бумажная гора рассыпалась, слетев со стола.

Медведь загудел, просовывая длинную морду сквозь крепкие прутья.

— Может быть, — не прекращая улыбаться, Кит пожал плечами и поднялся из-за стола.

***


А дело было так.

Вчера из Шордича в Бенксайд прибежал мальчишка — совсем крошечный, может быть, актерский сын — до этого никому не стало дела.

Особенно после прочтения записки, перекочевавшей из замаранной ладошки в ушлую ладонь мистера Хенслоу.

Записка гласила: «Сучьи сыны! Настало время вышибить из вас дерьмецо. Твоя парафия, яйцежуй Хенслоу, — блядовники и выкраденные сироты, а не театр. Убери свои сраные лапы от нашей римской пьесы, а коль не уберешь — будь уверен, мы тебе их сломаем и засунем в жопу послезавтра о восьмом часу утра, в пятницу, на Финсбери Филд. Приходи, да прихвати свою каланчу Аллена, посмотрим, силен ли Тамерлан против мужицкой стенки, а не против дев».

Записка послужила причиной переполоха и построения боевых порядков между цветочных лепестков — решение ответить на вызов, пойти на Финсбери Филд всей труппой, и, по выражению мистера Слая, «натянуть залупу старпера Бербеджа ему на глаз», было принято единогласно. После этого розовый ареопаг постановил, что мальчишка-посланник должен тотчас же отправиться назад в «Театр» с достойным ответом.

Ответ был таков: «Блядины сыны, а особливо — ты, рукожопый плотник, и жопорукий антрепренер! Некоторые из нас слыхали, что твой младший выблядок таскал за нос убийцу Майлса, а старший — грозил ему метлой. Так знайте все: в пятницу нос тупицы Дика окажется в твоей морщинистой заднице, и там же будет метла Катберта. Мы придем на Финсбери Филд, и надеемся увидеть там тебя, а не только твоих молодчиков. Если вы, конечно, не обосретесь жидко того раньше».

Кит перечитал эти во всех случаях замечательные послания несколько раз и каждый раз покатывался от хохота. И без того хорошее его настроение улучшилось настолько, что он сам подозвал крутившегося неподалеку и украдкой бросавшего в его сторону печальные взоры веснушчатого Джорджи Отуэлла.

— Вы чего-нибудь желаете, мастер Марло? — со звонкой надеждой спросил тот, на всякий случай потупив блудливые зенки. — Я готов сделать что угодно…

— Сгоняй за элем, — велел ему Кит, утирая смешливые слезы и развязывая кошелек. — А в конце дня иди на Хог-Лейн и приберись там как следует.

Счастливо защебетавшего о тысяче благодарностей Джорджи как ветром сдуло, а Кит, все еще посмеиваясь, разболтанной, расслабленной походкой направился в гримерную Неда.

***


В доме у мастера Марло всегда было полно вещей, и все они были отнюдь не дешевые, а уж Джорджи, служа у него, научился различать, что дорого, что дешево.

Вот книжка мастера Грина, которую Джорджи видел на раскладке, когда бегал на рынок за едой, явно была из дешевых, как и пиво, которым тот заливался в «Сирене» до зеленых чертей.

А небрежно оставленная на столе, прямо среди огрызков яблок и хлебных корок, в кожаном переплете с золотыми буквами «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» так и сочилась роскошью — никак не меньше трех фунтов стоила, а то, поди, и все пять!

«Чудные они, эти сочинители, даже мастер Марло!» — думал Джоржи, возвращая книжку на полку и стряхивая метелкой пыль с переплетов и банок с заспиртованными диковинками, которые поначалу его пугали до колик в животе, а теперь ничего, привык, даже забавно. Вот если бы у Джорджи были такие деньжищи, ни по чем бы не стал спускать их ни на книжки, ни на банки. Он купил бы себе… Да вот что бы? Еды, но не простой, а как у самой леди королевы — сладостей на завтрак и ужин! Потом дублет — красный, как у мастера Марло, к его, Джорджи, волосам, тоже пойдет такой цвет. Сапоги — о, такие как у мастера Марло, — и непременно, чтобы с серебряными застежками! И чехол для ножа, и духи — вот эти модные, восточные, как-то ими долго пах мастер Шекспир. И вышитую сорочку.

Джорджи мечтательно вздохнул, представив, как вечно пустой карман приятно оттягивают полновесные золотые монеты. Очередная книжка — по виду на полфартинга, такая потрепанная, — выскользнула из связки, и Джорджи еле успел ее подхватить, а то бы развалилась, упав, не оберешься потом тумаков. Джорджи как-то уронил этого, как его, с похабными гравюрами, как бишь…Аретино, так такого огреб, что до сих пор кривился, когда вспоминал. О, а может, и в этой что-то такое тоже есть?

— Пикатрикс, — прочел Джорджи на обложке, и книга будто сама по себе раскрылась в его руках.

— Джорджи, — позвали его ласково от двери, и Джорджи конфузливо, опасливо покосился — мало ли кто это мог быть, кто-то из знакомых мастера Марло? У двери стоял седой старикашка. Джорджи таких и не видел раньше: древних, чтоб аж голова тряслась, а очки съезжали на кончик носа с подслеповатых глаз. — Оставь книгу, мальчик, она не твоя.

— А какого ты… — начал Джорджи, но книга захлопнулась у него в руках, и он все-таки уронил ее.

Чертов корешок, конечно, надорвался. А когда полный возмущения Джорджи опомнился, старика и след простыл.

***


Джорджи бродил по сцене мрачнее тучи, волоча за собой шелестящий подол. То и дело вздыхал — горестно, с подчеркнутым, проступающим в каждом движении страданием. Его бока были слегка стянуты дамским корсетом, тронутые белилами плечи, наоборот, то и дело оголялись из-под сползающих легких рукавов.

— Эй, Марло, а ты знаешь толк в этом деле, — присвистнул Уилл Кемп, трехая мимо пританцовывающей походкой и мелькая разноцветными чулками, обтягивающими крепкие икры. — Этот малый смотрится так, будто его только что выпустили под залог из заведения на Лав Стрит.

Заслышав это, Джорджи оборачивался, дрожа губами:

— Сироту обидеть может каждый! Глядите получше за своей Лавинией, сэры, как бы ей кто ноги заместо рук не сломил!

Сидя на выкаченной кем-то прямиком на сцену бочке верхом, Кит милостиво кивал и искристо косил глазом на продолжавшего претерпевать невыносимые муки Джорджи:

— Знаю толк, говоришь? Это недолго, да и не так уж дорого. Пойдем со мной в обитель Венеры попристойнее в следующий раз — насмотришься на сладеньких молли в платьицах во все глаза. А может, наш прелестный Джорджи вдохновляет тебя не только смотреть?..

— Заткнись, ублюдок, — отмахивался Кемп, уже почти скрывшись за занавесом, расшитым белыми гранеными колоннами с кудрявыми шапками капителей. — Я не собираюсь слушать эти мерзости!

Но Кит, вытягивая шею и похохатывая, кричал ему вслед:

— Я помню, как ты горланил пьяный, колотя каблуками в стол, что даже Зевс не мог бы станцевать джигу быстрее — а как насчет джиги с кудрявым виночерпием?

— Хуечерпием! — доносилось из глубины сцены.

Нед Аллен подходил сзади неслышно — Кит мог бы заметить ему, что негоже римским воякам иметь крадущуюся поступь, но вместо того барабанил пальцами по ободу бочки, наблюдая, как ребята из слуг лорда Камергера ставят на попа аляповатый римский Форум. Форум получился шатким, и за это утро успел свалиться два раза, подняв тучу холодной пыли. И каждый раз Дик Бербедж, раньше всех переодевшийся в свой готский костюм, как обычно, не скрывающий почти ничего из богатства, околдовывающего и привлекающего знатных и щедрых поклонниц вроде незабвенной леди Эссекс, мчался возвращать декорацию на место с лицом, перекосившимся от видимой паники.

— Почему его так волнуют размалеванные куски реквизита, но он спокойно смотрит, как молодчики его папаши топчутся по вышитым плащам? — заговорил Нед, наклонившись к самому уху Кита и шевельнув его волосы дыханием.

Кит обернулся, коснувшись его щеки кончиком носа — и Аллен сразу же выпрямился во весь свой исполинский рост. Скрестив руки на груди, он привалился плечом к деревянной колонне, держащей над сценой свод.

— Может быть, наш Дик так замерз светить голой задницей, что отбегает в сторонку не только отлить, но и залить в себя чего погорячее?

Нед поддернул уголки губ, кутаясь в алый плащ — утро и вправду было нежарким, хоть и солнечным.

— Где второй автор?

Мысль о том, что Уилл, вставший сегодня намного раньше него, а с вечера то и дело повторявший о своем намерении прикупить новой одежды взамен износившейся, должен вернуться уже скоро, заставила Кита ощутить приятный прилив крови к щекам и груди пониже ключиц. Поерзав и ненадолго отвлекшись от созерцания, он ответил:

— Превращается из жителя Стратфорда в человека. Ты оценишь.

Нед равнодушно переступил с ноги на ногу — любая поза, принятая им, могла посоперничать с идеальным контрапостом Поликлета.

— А этот чего? — указал он кивком в сторону Джорджи, выписывающего круги почти нетерпеливо — все ближе к заветной бочке.

Кит подался назад, упираясь лопатками во все ту же колонну — и мимоходом задевая плечом одежду Неда:

— У него крушение надежд, не смейся над ним. Когда-то я прочил ему роль Лавинии. И он, если, конечно, верить словам этого мелкого вороватого говнюка, даже отрепетировал пару раз сцену изнасилования — но не признался, где, как и с кем. Увы, политика оказалась неумолимой — коварный Хенслоу разбил юношеские мечты быть разложенным под парой дебелых готов, и теперь Джорджи — всего лишь проститутка Нэн из интермедии. И он не желает мне верить, когда я говорю, что ему чертовски идет эта роль.

— Я все слышу! — возопил Джорджи, и, подобрав юбки, бросился к Киту. — Пожалуйста, мастер Кит, прошу вас, прогоните вы этого недотепу Гофа, ну какая из него Лавиния, он ведь даже…

— Но младший Бербедж насилует Гофа на сцене со времен приснопамятных «Семи смертных грехов» покойного Тарлтона, — заметил Аллен, с интересом наблюдая за сценой страстной мольбы перед лицом непреклонности.

— И что! И что! Я нассал в кружку мистеру Слаю, как вы сказали, мастер Кит, и теперь имею право быть Лавинией! Тот, другой, не ссал в кружку мистеру Слаю! — верещал Джорджи — да так, что на него начали оборачиваться: кто со смехом, кто с раздражением.

Из-за занавеса снова отозвался Кемп:

— Марло, да заткни ты его, за утро все мозги проел!

За собственным смехом Кит его не услышал — или же не захотел услышать.

***


Уилл и сам не понимал, как его занесло сюда — в полутемную, забитую под завязку вещами лавку под скрипевшей, покачивавшейся на цепях облезлой вывеской. Вроде шел к Святому Павлу, толкаясь среди спешащих по своим делам пешеходов, повозок, забитых разных товаром, конных, то и дело раздраженно покрикивавших на нерасторопных прохожих, карет и паланкинов. И вдруг — замер, как будто его ударили по темечку, зацепился взглядом за грубо намалеванный рисунок — крылатого зверя непонятной породы, и толкнул дверь.

Внутри было не очень-то светло, несмотря на яркое солнце, разогнавшее утренний туман и уже вовсю хозяйничавшее на улице. Но даже это не мешало увидеть, что лавка, в которую Уилл зашел, была очень странной. Снадобья вперемешку с высушенными травами — аптека? Но под тускло поблескивавшим стеклом стояли диковинной формы сосуды, глиняные пузатые кружки соседствовали со стаканами из хрусталя, а между ними стояли, свисали, лежали предметы, назначение которых Уиллу было неизвестно. Чем-то эта полутемная лавка неуловимо напоминала коллекцию диковин у Кита под лестницей.

— Добрый день, сэр, чего изволите? — хозяин как будто соткался из воздуха. Уилл готов был поклясться, что секунду между прилавком, расположенным у окна и целой полкой снадобий вперемешку с книгами в потемневших от времени кожаных переплетах и тубами со свитками, торговца не было. Но стоило только отвести взгляд — и вот уже вкрадчивый, мягкий голос вопрошал:

— Может, молодому джентльмену нужно снадобье от любовной горячки? Нет? Для любовного пыла? — Уилл вспыхнул и покрутил головой. — Я так и думал. Тогда, возможно, от душевной тоски? Тоже нет? Хотите избавиться от гнилого зуба? Или гнилых мыслей?

Уилл моргнул.

— Н-нет, — сказал он, борясь с противоречивыми желаниями: уйти немедленно и немедленно же выложить этому странному человеку с кривым, какие бывают у испанцев, носом и блестящими, будто маслины, глазами, все свои заветные тайны.

— Нет, — повторил он тверже, — снадобий не нужно.

Он бродил взглядом по полкам. И чем дольше смотрел, тем сильней утверждался в мысли, что хочет купить что-то Киту, что-то, что бы дополнило его коллекцию диковинок, порадовало его.

Вот за чем он сюда зашел.

— Хочу купить подарок, — Уилл хмурился, взгляд его перебегал с одной диковиной вещицы на другую, и никак не мог остановиться. Хотелось всего и сразу, но Уилл отнюдь не был уверен, что выбранное понравится Киту и нужно ему.

Тускло блеснули стеклышки очков на горбатом носу, сверкнуло серебром в витрине.

Уилл на миг потерял дар речи.

— Это, — ткнул он пальцем, стараясь не выдать ни своего волнения, ни своего желания.

— Отличный выбор, сэр, — пропел лавочник. — У вас прекрасный вкус, тонкая работа. И стоит всего ничего — каких-то семь фунтов. Уилл сглотнул и стал пунцовым — от корней волос до самой шеи.

— Пять, — выдавил он, нервно сжимая в руке кошелек, как будто хотел оттуда выдавить больше монет, чем у него было.

Лавочник покачал головой.

— Самое чистое серебро, сэр, и такая редкость. Хотя бы шесть.

— Пять с половиной, — Уилл не смотрел на лавочника. Он бы заплатил больше, куда больше, чтобы порадовать Кита, но пять с половиной фунтов — это были все его деньги.

— Что ж вы делаете, сэр, вы же меня лишаете заработка, такая чудесная вещица, — продолжал колдовать над ним торговец, но Уилл уже не слушал: не судьба. Он сделал шаг назад, в суету Грейчерч-Стрит.

— Постойте, — окликнул лавочник. — Так и быть, по рукам.

Он вытянул вещицу из футляра и показал Уиллу.

— Смотрите, видите — клеймо лучшего ювелира. Не в Лондоне, разумеется, куда уж здешним. Вещица особая, не для каждого, лишь для тех, кто понимает.

Пряжка для плаща в виде двух перекрещенных вокруг крылатого посоха змей перекочевала в кошелек Уилла.

***


— Хранитель Капитолия великий, будь милостив к обрядам предстоящим! Вот двадцати пяти сынов отважных, — Приам имел и вдвое больше их, — Остаток жалкий мертвых и живых! Кто жив, тех награди любовью, Рим. Кого я вез к последнему жилищу…

Когда говорил Нед Аллен — ни один другой голос не мог, не смел прорезаться из чьей-нибудь напряженной глотки. Не потому даже, что старый Тит, вчера еще усмирявший непокорных готов, а сегодня устало ступивший под капитолийскую сень, был величественнее Зевса из Олимпии. Голос Неда, раскат за раскатом рокочущий под кругом голубого неба, накрывшим партер, забивал любой посторонний звук, не относящийся к речи — довлел, подчинял, сковывал слух цепями молний.

Кит любил своего главного актера за это: этим голосом говорили его собственные мысли и образы, превращаясь в боевитый рокот горнов и барабанов, в заклинания из магических гримуаров и стальную в своей краткости латынь.

— Тех подле праха предков упокой. Мне дали готы в ножны меч вложить. Что ж, допускаю, нерадивый к близким, сынов своих еще не погребенных блуждать по мрачным Стикса берегам!

За сценой кто-то скрипел несмазанным колесом, снятым с телеги — так говорил Аид, распахивающий двери гробницы и плечи окаменевшего в бесчисленных войнах Тита Андроника. Повторяя одним шевелением губ, словно мазками неотступной тени, каждое слово, написанное Шекспиром, написанное им, написанное ими обоими в четыре руки и два пера, Кит поддерживал запястья Неда, стоя позади него. Не толкая — он никогда не толкал Аллена, что бы они ни делали вместе, какую бы историю ни бросали в разинутую медвежью пасть ненасытной публики, — он вел рисунок жестов так, как знал сам, и так, как было нужно.

А Нед продолжал сотрясать Вселенную, пока римские легионеры, двигаясь в ногу, вносили в жвалы Гадеса спеленутые в форме человеческих тел свертки:

— В молчанье встретьтесь, как довлеет мертвым, и спите с миром, за отчизну пав!

Кит отступал, позволяя Неду развернуться — нет, они не уговаривались об этом, но он самой кровью, бушующей в венах, предчувствовал, что так и будет. Уклонялся от свистяще резкого взмаха руки, уходил назад, словно в танце…

— Уилл.

Пелена игры спала с глаз — Кит увидел того, кого ждал, и от узнавания досконально изученных очертаний фигуры, от чтения по походке, как по нотам, у него заломило скулы. Это было — словно впустить в себя глоток ледяной воды в конце жаркого дня, словно прозреть после долгой слепоты:

— А вот и ты, Уилл.

Кит спрыгнул со сцены, миновав лесенку, на ходу поймав холодно-горячее от мороза лицо Уилла в ладони — а Нед Аллен, или же Тит Андроник позади него, над ним неуловимо споткнулся в мерном течении уверенно рассчитанной интонации.

Мимолетно приблизившись на расстояние поцелуя, он успел заметить, как дрогнули ноздри Уилла, как вспыхнуло что-то в его зрачках — что-то заставляющее его терять голову.

— Не при всех же, ну вашу ж мать! — заорал со сцены невесть откуда взявшийся Кемп, каждый свой шаг сопровождая бряцаньем и полым звоном бубенцов, привязанных к пестрым чулкам. — Смотреть противно! Шейксхрен, объясни ты этому чертову ублюдку, что не стоит вешаться на идиотов вроде тебя просто потому что кое-кого Боженька наградил без меры потрясающим прозвищем!

— Кому что болит, — обреченно вздохнул Тит Андроник, снова становясь Недом Алленом.

Внезапно в разговор вмешался молодой Бербедж, успевший к приходу своего друга озябнуть вконец и обмотаться найденным в гримерных закромах шерстяным плащом:

— Не понимаю, Кемп, почему ты попрекаешь… этим всем нашего Уилла. Марло со всеми разговаривает таким образом, даже… со мной, так что же теперь, ты будешь…

— И буду! — взбеленился Кемп, как взбеленились бубенцы на его ногах. — Кто вас знает, чертей эдаких, чем вы, писюны, занимаетесь, покуда ваши папаши поглощены настоящим делом зарабатывания на жизнь.

Дик задохнулся от негодования по случаю столь несправедливого упрека — и на его лице отразилась гримаса умирающего Ромео в пьянящих синих с золотой искрой штанах.

Покуда шел обмен учеными доводами в этом жизненно важном споре, Кит внимательно слушал, обнимая Уилла за шею. Но наткнувшись в упор на жгучий, слишком уж молчаливо-многословный взгляд Неда, он не выдержал — и лукаво подмигнул.

***


На сцену они поднялись как следует — без порхающих прыжков, оставив их на совесть Кемпа и его бренчащих от негодования бубенцов. Уилл раскланивался с актерами, Кит пожирал взглядом Уилла, ощущая на себе то отбегающий, то вновь возвращающийся взор Неда.

— И нечего говорить мне гадости, Кемп, я не заслуживаю того, что ты мелешь в мою сторону!

— Твой дружок выглядит, как ребенок, у которого отняли карамельное яблоко ребята постарше, — шепнул Кит, перемещая виток объятия с шеи Уилла на его талию, пока он, все так же сияя, словно начищенная монетка, рассеянно улыбался застывшему Аллену.

— И нечего рассматривать этот чертов синяк у меня на лице! — с деланным недовольством проговорил Нед в сторону.

Они миновали его и кровавое пятно его алого плаща, призванное, среди прочего, отвлечь внимание зрителей от увечья, нанесенного Титу Андронику в ожесточенной войне с готами — или с прекрасной и нежной, как лилейное соцветье, Лавинией.

Кит прыснул — оттого, что шутка и вправду показалась ему забавной, или же потому, что благодаря чудесам грима он сам уже успел позабыть, чем обернулась отгремевшая драка для ведущего актера «Розы».

Два дня назад не кто иной, как он сам, впервые возглавил спасение чести и величественной красы Аллена, на протяжении часа с лишним сосредоточенно запудривая сливовый, налитый, переливом цвета напоминающий морозный закат кровоподтек, расплывшийся под суровым оком Тамерлана.

— И как он только дотянулся до твоего лица, сладкий? — вопрошала белокурая Джоан, жалостливо морща чуть скошенный подбородок и старательно размешивая в мисочке новую порцию белил. — В нем же росту — три фута в прыжке.

— Я не знаю! — огрызался Нед и продолжал пыжиться и буквально уменьшаться в размерах, пока быстрые руки Кита колдовали над его скулой. — Оно само. Я и заметить не успел и ощутить, как оказалось, что мой глаз подбит и нихрена не видит.

Теперь-то он видел — но, по правде говоря, смотрелся так, словно глумливо, похабно щурится, поддергивая губу и показывая зубы. Кит не выдерживал, начинал смеяться — ловкость его рук страдала от невольной дрожи, а пестик в миске Джоан прекращал свое движение по той же причине — следом.

Несчастному, опозоренному Неду Аллену приходилось терпеливо пережидать, пока его драматург, переглядываясь с его же без пяти минут благоверной, помирают со смеху, а потом снова подставлять лицо под слой белил и пудры — точно так же, как днем ранее он подставлял его под охлаждающие компрессы из ледышек, обмотанных тряпьем.

— Мне кажется, судя по сиянию твоих глаз, любовь моя, ты отлично провел время, пока я тут разнимал схлестнувшихся в непримиримой вражде дамочек. Но что-то я не вижу на тебе ни единой обновки, — сощурился Кит, вновь оседлав бочку — но на сей раз спиной ко всему действу. Не позволяя Уиллу опомниться ни на миг и выкидывая очередную блудливую шутку, он тут же дернул его за грудки к себе, и сжал бедра коленями: не уйдешь. Продолжая, склонил голову к плечу, нарочно вторя наигранным ужимкам шлюшки Нэн из интермедии: — Что же отвлекло тебя по дороге к портняжному ряду? Или, с позволения сказать, завлекло — и, возможно, развлекло?

Уилл не успел ответить и тем самым заглотить крючок, припрятанный в вопросе — рядом в который раз возник угнетенный несправедливостью жестокой театральной жизни Джорджи Отуэлл и заканючил жалостливо, с подвыванием:

— Мастер Уилл, а, мастер Уилл, ну хоть вы скажите ему, скажите, что из меня получится Лавиния, а из этого соплежуя Гофа — жопа получится, а не героиня! Вы добрый, вы понимаете, скажите…

— Да отвали ты! — неожиданно зло рявкнул Кит, рывком обернувшись к мальчишке — и тот даже отпрыгнул, дернувшись от неожиданности и прижав руку к сердцу в жесте, присущем страдалицам-инженю.

— Мастер Уилл…

Кит побледнел, сжав губы в тонкую линию, и процедил, даже не пытаясь выбирать выражения:

— Скройся с глаз моих, паршивая дырка, не то трепка, что я тебе задал давеча, покажется бабьей лаской!

***


Суматоха, бардак, бедлам — все эти слова вполне подходили под состояние, в которое погрузился «Театр» в последние дни. Все встало с ног на голову, не было покоя старику Бербеджу и его жене, актерам от Кемпа до Гофа, даже вышибалам, нанятым, чтобы при случае скрутить нарушителей порядка, не дожидаясь констеблей.

Театральная пыль стояла столбом. Декорации и реквизит то и дело грозили почить в бозе. Костюмы по нескольку раз на дню приходилось приводить в порядок, в облаке пудры, смешанной с духами Дика и табачным дымом от трубки Кита можно было смело вешать топор. А сцена, вмещавшая вдвое больше народу, чем привыкла видеть, угрожающе трещала под каждым новым шагом.

Но она выдержала еще двоих — и Уилл продолжал улыбаться, когда Кит обнимал его и когда осыпал вопросами, сжимая крепко — не вывернешься из объятия, улыбался и видел, как бледнеет под пудрой Аллен, как усмехается Слай, а Кемп косится в их сторону, переругиваясь с Диком.

Кит же совершенно бесстыдно, откровенно, интимно обнимал его, утверждая: мое.

— За что ты так с парнем сегодня? — усмехнулся, провел взглядом как-то разом поникшего от кудрей и спущенных рукавов до подола вышитого платья Джорджи. — И за что побил вчера?

Говоря, он бездумно ласкал кончиками пальцев лицо Кита, смотрел, не отрываясь, изучая его малейшие изменения — от нахмуренных бровей и потемневших глаз до поджатых губ и отвердевшей линии подбородка.

Кемп снова с чувством выругался и размашистым шагом направился за занавес.

И тут же, будто сцена сама регулировала количество людей на ней, с другого конца появился старый Бербедж.

— Ну, господа бездельники, чего расселись? Пьеса сама себя не отрепетирует. За работу!

***


На суровый, по-солдафонски зычный окрик старшего Бербеджа Кит даже ухом не повел. Пожалуй, он не сдвинулся бы с места, даже если бы вместо лающегося во всю луженую глотку Кемпа на сцену многострадального «Театра» вышел ослепленный Самсон, вознамерившийся подломить всего лишь две колонны и обрушить хляби небесные, сколоченные из подогнанных досок, на головы расшумевшихся актеров.

— Он не парень сегодня, — покачал головой Кит, даже не помышляя разжать колени и расцепить зазубрившийся, вытягивающий душу взгляд — со взглядом ответным. — А Нэн из интермедии. После того, что этот, цитируя нашего славного клоуна, пизденыш сотворил с моей книжкой — пусть и купленной задешево… Приобретенное за бесценок порой бывает особо бесценным, Уилл, тебе ли не знать. Так вот, после разодранного в хлам книжного переплета я был бы вправе не просто надавать ему тумаков, а сломать обе руки и вышибить под зад на мороз — но всего лишь отнял у него роль инженю. Не слишком справедливая расплата, не находишь?

Уилл давал волю рукам — и не давал в то же время, позволяя лишь пальцам пробегать по лицу Кита, и смотрел, смотрел, плавясь от невысказанного. Кит продолжал щуриться, продолжал забрасывать Уилла горстями болтовни. Да только кому это было нужно, если книга уже лежала на длинном, заваленном всякой всячиной столе подбитой птицей, а Джорджи Отуэлл прятал под корсетом синяки, пусть и не столь живописные, как у Неда Аллена.

— А вам, мистер Бербедж, самому не видно, или, боюсь спросить — не слышно, что репетиция в самом разгаре? — величественно, с изморозью презрения прозвучал Нед, и снова, как всегда, никто не сумел перебить его — даже владелец театра. — Или во время последнего нашего с вами близкого свидания кто-то из актеров «Розы» двинул вам в ухо так, что вы оглохли?

— Да что ты себе позволяешь, ссыкун! — задохнулся Бербедж, а Кит беззвучно рассмеялся, ткнувшись лбом Уиллу в грудь, напрашиваясь на его ласки, восполняя чужую нерешимость, будто за множество лет воздержания изголодался по живым, жаждущим прикосновениям. Он не оборачивался, но не мог не представить, как потешно смотрится хозяин «Театра», в прыжке едва достигающий макушкой уха Неда Аллена — и пытающийся докричаться до заоблачных высот его цветущей гордости.

— Если вы станете и дальше орать на меня, как на мальчика на побегушках, — заявил тем временем Аллен, вызвав целый хор фырканья со стороны актеров труппы Лорда Камергера. — Я пошлю вас к черту, а мистер Хенслоу заберет римскую пьесу в «Розу». На том и порешим.

Кемп похабно загоготал:

— Видно, Тит Андроник соскучился по хорошим тумакам. Малыш Гоф, почеши-ка о него свои кулачки.

И тут все заговорили одновременно, затопали так, словно пустились в общую пляску, и Уилл, наконец, оторвал взгляд от Кита, и стал смотреть ему поверх плеча, видимо, ожидая второй потасовки прямиком в сердце сцены.

— Я ответил на твои вопросы — ответь теперь на мои. Ты купил хоть что-то этим утром, или для твоего гонорара нашлось применение получше?

***


Макушка Кита сотрясалась от беззвучного смеха, а Уилл бездумно гладил его по плечам, по шее легкими порхающими касаниями пальцев и пытался при этом сохранить благообразное выражение лица. Это было дьявольски трудной задачей, с которой, пожалуй, вряд ли справился бы и куда более даровитый актер, поэтому губы Уилла помимо воли расплывались в улыбке, а в груди, там, куда упирался головой Кит, трепетало пламя.

Чтобы отвлечься от этого пламени, Уилл с преувеличенным вниманием смотрел на разгоравшуюся на сцене перепалку.

А посмотреть было на что. Прямо на подмостках «Театра» разворачивалась диспозиция для второй битвы при Гастингсе — никак не меньше. Вождь воинственных саксов, весь обвешанный бубенцами, как овцы в Уорикшире, топорщил рыжую бороду в сторону замершего в своем воистину норманнском величии вождя с насурьмленными бровями и закрашенным синяком, с которого начала слезать пудра. За спиной его, как по команде, выросло маленькое войско, и даже Джорджи, поправляя рукава и беспощадно стирая при этом белила, сжал кулаки. Глаза его сверкали готовностью отплатить этому миру за все несправедливости, которые он испытал со вчерашнего дня от Кита в частности и от жизни в целом.

А между этими мирами, между скалившим зубы Кемпом и вздернувшим подбородок, замершим с такой ровной спиной, как будто проглотил портняжную мерку, Алленом, замерли пунцовый Бербедж-старший и Дик, скорбно кутавший в плащ то, что предназначалось для взоров богатых поклонниц, но никак не для доброй старой драки.

— Ну, будет вам, господа, — начал было Дик не слишком уверенно, — одно же дело делаем…

Для завершения образа воинственному насильнику златокудрой нежной Лавинии не хватало только оливковой ветви, и Уилл тоже прыснул, схватившись за плечи Кита, и на свою беду скрестил взгляды с разъяренным Бербеджем.

— Эй, Шекспир, — рявкнул тот, вне всяких сомнений, приписывая гоморру пополам с содомом, творившиеся на сцене, исключительно заслугам своего драматурга, — если ты думаешь, что я буду платить тебе за то, что ты валяешь Марло по бочкам и прочим поверхностям, то ошибаешься!

Кит слез с бочки, но не оставил Уилла в покое, обнял, притянул к себе за шею.

— Эй, Шекспир, — эхом передразнил Бербеджа, и добавил, испытующе смерив Уилла новым взглядом. — Поцелуй меня.



Они чуть не рухнули, запутавшись в занавесе и подняв тучу пыли, прежде, чем Уилл накрыл губы Кита жадным поцелуем и рванул крючки его дублета — их очевидное, обоюдное желание прикоснуться к живому, не укутанному в бесчисленные слои ткани телу было невыносимым.

— Ой! — пискнули голосом Гофа — совсем рядом. — Мастер Уилл, мастер Кит… Вас там ищут…

Кит повернул голову, смазывая вздох Уилла со своих повлажневших губ.

— Исчезни, — шикнул он светловолосой, беловолосой против шпионящего солнца голове хорошенького подмастерья, вечного спутника тупицы Дика Бербеджа на театральных подмостках. — Скажи тем, кто ищет: пусть приходят сюда и сами найдут, что искали. Слышишь? Нам с мистером Шекспиром нужно многое… обсудить.

Слишком. Многое.

Но когда было иначе?

Гоф растворился в солнце, солнце ушло в задернутую щель занавеса, и снова остались только они с Уиллом — и непониманием, где начинался один, и продолжался другой, где начинались и продолжались их речи и мысли. Уилл трогал Кита — словно слепец, отсчитывая шаги прикосновений от его ключиц — туда, где тепло тела копилось под одеждой так густо, что его можно было черпать пригоршнями. Уилл опять не отвечал, пряча правду за спину — и потому Кит был вынужден толкнуть его, вынудить отступить глубже, дальше от трескучих голосов, ближе к уединению, соединению, единству.

Незапятнанная даже мнимой нечестностью красота черт плавно переходила в недоступную солнечным бликам марь застенка за театральной стенкой, в нечеткий излом линий необходимого для игры барахла, в пыль, в прах. Уилл, сам того не желая, наверное, делился цветом своих глаз с глазами Кита — переливая взгляд во взгляд по капле. А капли, в свою очередь, становились парой бурных потоков, сливающихся воедино, текущих друг сквозь друга протяженностью мыслей — разных, одинаковых, похожих, одних и тех же.

— Скажи мне, черт возьми, кто она? — Кит задал вопрос напрямую, упрямо, с видимым, жгучим, недобрым удовольствием предвкушая отклик. Его неосторожно подцепленная и вытащенная наружу рубашка растекалась по груди белым воздушным пятном — белым даже сквозь древесный, старый, сухой пыльный дух. Выйди эта пыль на свет — заискрилась бы золотом, и Нед Аллен перепутал бы ее со своей пудрой для роли Тамерлана, а так — она была прахом, ничем, никем, и лишь мешала дышать. — Неужели она сосет лучше меня? Или с ней занимательнее обсуждать поэзию? Или кровь у нее краснее моей, когда ты пускаешь в ход кулаки?

Может быть, они целовались — но скорее, ударялись губами, до ноющей боли в передних зубах, до злости в пальцах и скулах. Кит поймал руку Уилла, и дернул по своему животу вниз, между ног, поверх одежды.

— Вильгельм Завоеватель, да где тебя носит?! — воткнулся в густеющий между ними жар голос Дика. — Неуловим, как тень! Только же был здесь!

***


Мир как будто разделился на здесь и там.

Там, за тяжелым занавесом, был день. Был гомон многих голосов, топот по доскам, театральные разборки, высокомерный Аллен, растерянный Дик, возмущенный старый Бербедж. Были чужие люди и суета.

Здесь, среди клубов пыли прячущихся по углам, цепляющихся к подолам платьев и плащей, развешанных, разбросанных на всех подходящих поверхностях, была тишина. Здесь была почти ночь, и узнавать Кита приходилось больше жадными пальцами и губами, чем ни на что не годными глазами. Но Уилл нисколько об этом не жалел.

Он рванул рубашку Кита, вытаскивая ее из штанов — что он хотел сделать? Раздеть Кита прямо здесь, в двух шагах от Кемпа и Бербеджа, от Слая и Аллена, от идущей кувырком репетиции? Утолить дрожь пальцев, жажду телесную, такую горячую, что стоило взглянуть на Кита — и она сжигала изнутри? Любовный голод, вечно гложущий, стоило только расстаться с Китом ненадолго?

Все, что ему хотелось — стоять, не расцепляя объятий, не выпуская из них Кита, слушать, как бьется его сердце, чувствовать, как отзывается тело Кита на его, Уилла, зов.

Уилла подхватило знакомой волной желания и всеохватывающей любви, и он нырнул в нее с головой, с разбегу, забываясь и теряясь — так, как привык нырять в эти месяцы.

И — чуть не разбился о вопрос, заданный Китом в лоб. Уилл не сразу понял, о чем Кит говорит, моргнул недоуменно, словно приходил в себя после долгого сна.

— Она? — повторил сипло, и даже головой завертел в поисках той таинственной незнакомки, о которой говорил Кит. Но, конечно, незнакомки не было, а был теряющий терпение, гневный, ревнивый Кит, готовый — ударить или поцеловать? Или и то, и другое?

Что-то кричал Дик — тем голосом, которым он обычно говорил со сцены, кого-то звал? Но Уилл не вслушивался, повинуясь их обоюдному желанию, вспыхнувшиему, как сухой хворост, он отступил еще дальше, в густую вязкую тень, сотканную из театральной пыли и морока, и вжался в Кита так сильно, как только мог, отчаянно сожалея, что между ними несколько слоев одежды.

— Она? Ты имеешь в виду какую-то девушку, Кит? — повторил Уилл и рассмеялся, щекоча дыханием, губами, языком губы Кита. — Не было никого. Ни парней. Ни девушек. И я кое-что купил — смотри!

Уилл говорил быстро, сбивчиво, боясь, что потеряет мысль, и тут же терял ее, натыкаясь то на вопрошающий взгляд, то на недвусмысленное выражение желания Кита. Он нашарил в кошельке подарок и протянул его Киту, чувствуя, как дрожат руки.

— Увидел его — и сразу подумал: это твое! На, бери, возьми, пожалуйста, Кит.

Он шептал, почти умоляя, будто боялся, что Кит откажется.

***


Холодок закрался за пазуху — но совсем ненадолго: скоро Уилл заменил его самим собой. Сквозь пыл ревности, терпкой, отдающей горчинкой в уголках напряженных губ, Кит подумал: а ведь сейчас они вознамерились повторить тот же путь, который был проделан в одну приснопамятную сентябрьскую ночь, под пологом которой пряталась неудачно притворившаяся летом осень и прекрасные, разнузданные чудовища, покрытые розовыми лепестками вместо чешуи. Уилл слушал сердце Кита ладонями — он взял эту привычку из той же ночи, и теперь все возвращалось на круги своя, Уроборос опять терзал зубами свой хвост, как они оба терзали упрямыми поцелуями губы друг друга.

А сердце билось все быстрее, набирая ритм. Было между той ночью и этим днем одно различие — ночь была черной, а день — белел в щелях, ночь была одинокой и тихой, говоря их голосами, а день имел тысячу голосов, и подбирался ими совсем близко.

— Да, я имею… — начал Кит, наткнувшись на какую-то перегородку, и ударившись в нее плечом. И тут же осекся, и даже шмыгнул носом, наморщив переносицу — глупая, простаковатая привычка, изжитая им еще в университете, после насмешек знатных, выточенных из слоновой кости и дорогих пород дерева товарищей по Колледжу Тела Христова: тело Спасителя выдержит раны от гвоздей и терновых шипов, но не потерпит деревенщины.

От облегчения захотелось смеяться и двигаться легче облаков, гонимых ветром. Это было стыдно и прекрасно — и совершенно не было ясно, что брало верх. Они с Уиллом оказались на одном уровне — их глаза были напротив, их ноги стояли на одной и той же земле, а с Кита были содраны два слоя модной гордости — и смешной, недостойной все отрицающего духа, мнительности. Уилл протянул ему что-то, тускло, будто глаз хищника, блеснувшее в приглушенном сероватом свете — тоже сероватое, будто ладонь Шекспира была полна жидкой ртути. Кит так и подумал сперва — сдуру допуская невозможное. Накрыл эту ладонь своей, укололся о холодное на теплом. Он смотрел в глаза, он, не меняя выражения лица, все же покраснел — пятнами, до корней волос, и даже до груди, и это не могла скрыть расхристанная сорочка.

— Прикрепи это к моей одежде, — глухо велел он, подозревая всерьез, что жгучий румянец добрался уже даже до костяшек его пальцев и коленей. — А если хочешь раздеть — ладно, можешь приколоть прямо к коже.

Он подался ключицами, грудью вперед, чуть откидывая голову, и улыбаясь — с тем самым исчезающим ртутным блеском.

А потом поцеловал Уилла опять, так и не дождавшись выполнения торопливого приказа.

— Вильгельм Заво…

Дик Бербедж наверняка поскрипывал досками пола, пустившись на поиски друга, и пройдя все той же via dolorosa почти до самого подножия Голгофы — но только ни Кит, ни попавший в его цепкие, требовательные объятия, зацелованный до полусмерти Уилл не смогли и не захотели услышать приближение Рока.

И стало слишком поздно.

Уилл отпрянул первым, шумно дыша приоткрытым ртом и безуспешно пытаясь наскоро запахнуться. А Кит даже не пытался. Они смотрели на Дика широко распахнутыми глазами, а Дик щурился: он не был привычен к благословенному мраку, сторонился и страшился его, предпочитая ясный день.

Его красивые брови в который раз за сегодня сложились домиком, и он выдавил:

— Папаша говорит: нам всем нужно сыграться, и для этого подойдет новая интермедия Марло. Мы ведь и так хотим разбить ею «Тита Андроника».

— И что с того? — поинтересовался Кит, удивляясь одновременно — тому, что Уилл таки успел приколоть фибулу к его расползшемуся на груди дублету и тому, что Дик переоделся, и теперь не светил заманчивыми ляжками перед призраками своих будущих ласковых покровительниц.

— А то, что Отуэлл сбежал с репетиции, или его, как сказал Кемп, пожрали черти.

***


После дневного света, пусть и не слишком яркого, полумрак закулисья показался истинной тьмой, и Дик пробирался почти на ощупь, благо отцовский театр и его задворки он знал наизусть. Знал все ходы и выходы, тайные и не очень, расположение гримерных. Он знал, где поскрипывают неплотно пригнанные доски — и это не раз выручало их с Уиллом, когда приходилось скрываться от всевидящего ока папаши и отправляться на очередное приключение, знал, как расставлен реквизит и как развешаны костюмы. Но сегодня темнота была особенно слепящей, и доски под ногами скрипели немилосердно, и Дик то и дело обтирал собой невесть откуда взявшиеся углы, взывая:

— Уилл! Вильгельм Завоеватель! Марло! Ну где же вы?!

Ответом ему был только грохот очередного реквизита, и какая-то странная возня в дальнем от сцены углу.

Туда Дик и направился.

Посланный на поиски Гоф покраснел и потупился, мямля что-то невразумительное, из чего Дик заключил, что мальчишка так и не нашел ни Уилла, ни Марло, вот же нерасторопный. Дик точно видел, что они исчезли за занавесом, но так и не понял, что им там понадобилось в столь острый для обеих трупп момент, и решил: уж он-то их непременно найдет.

Возня стала явственней, послышался шорох, шепот, какие-то звуки, Дик бы решил, что это стоны, но откуда им взяться в театре — сейчас, когда из всех девушек только обряженные в девичьи платья Гоф да Отуэлл. Не мог же Уилл, в самом деле… От этой мысли Дик смутился, и что-то загрохотало у него под ногами, как гром небесный.

И тут он увидел жмущуюся у стены парочку. Подслеповато моргнув, Дик понял, что Уилла он нашел.

Да вот только опасения Дика подтвердились: Уилл на самом деле был с какой-то девушкой, только наряженной в мужское платье — очень ловко. Парочка самозабвенно целовалась, светлые волосы девушки рассыпались по дублету, и Уилл сминал их, запустив в них пальцы, притягивая девушку еще ближе. Дик не мог не признать — это было волнующе. Но, увы, за бархатным занавесом Уилла ждали две нетерпеливые труппы — еще немного, и актеры «Розы» и «Театра» точно передерутся снова. А заработать фингал, похожий на алленовский, Дик не горел желанием.

— Вильгельм Завоева… — начал он и осекся. Потому что девушка обернулась и оказалась вовсе не девушкой. Кит, мать его, Марло предстал перед Диком во всей расхристанной красе, с выдернутой наружу сорочкой, расстегнутым дублетом, и даже, кажется, о боже, приспущенными штанами. Дик потерял дар речи, а Марло ухмыльнулся — так глумливо и гадко, как мог только он один.

Уилл же, наоборот, выглядел потерянным и смущенным. Дик моргнул снова. Может, это и хорошо, что он пришел так вовремя? Наверняка, он спас Уилла от куда более худшей участи, чем просто поцелуи известного на весь Лондон содомита!

— Теперь парни, вместо того, чтобы сыгрываться, спорят, кто из них будет шлюхой, — выпалил он.

Марло коротко вздохнул и ответил — все так же глумясь:

— Беги к папаше, малютка Дик, и скажи ему, что если он не способен управиться в своем театре с малолетками, драматург его заклятого врага обязательно явится на помощь подобно ангелу небесному, — Марло картинно подбоченился, выступая вперед и оборачиваясь на Уилла. — Иного выхода нет, все идет к тому, что я принесу себя в жертву Музам, и примерю амплуа, что, как говорят люди, приходится мне к лицу и на сцене, и в жизни. Пойдем со мной, мастер Шекспир, поможешь напялить юбки и затянуть корсет.

Кажется, Уилл заулыбался. Да, совершенно точно, он улыбался.

Дик неуверенно шагнул назад, из темноты в день: может, ему все привиделось? Наверняка, он что-то не так понял. Да, наверняка. Надо будет спросить Уилла. Или — нет?


***


Их путь завершился в уборной Кемпа.

После темноты коридоров здесь было почти ослепительно светло — и два растрепанных, разрумянившихся чужака смотрели на них из небольшого туманного зеркала на столе с оплывшей свечой. Не произнеся ни слова, ни звука Уилл встал позади Кита и обнял его за талию.

Вот они мы, вот так мы смотримся вместе: перепутавшиеся темные и светлые пряди, смугловатая и матово-бледная кожа, одинаковый румянец на лицах, одинаковое выражение неизбывной жажды и любовного томления. Это мы, те, кем мы были всегда, тем, кем мы будем еще не раз — узнаешь, Кит?

Пальцы Уилла потянули за край рубашки, и Кит — тоже молча, как будто они уговорились не произносить ни слова — поднял руки.

Уилл стянул ее, чувствуя, как все внутри начинает дрожать. По-прежнему не спуская взгляда с зеркала, он прижался губами к плечу Кита — и Кит вздрогнул. Уилл провел ладонью по его подобравшемуся животу, спустился ниже, к каменной твердости мужского естества Кита, и шумно выдохнул. Если бы у них было больше времени, если бы…

Одевали Кита в четыре руки — все так же молча, торопливо урывая между делом короткие, ничего не могущие удовлетворить поцелуи.

Сорочка, нижние юбки, корсет, верхние юбки, шнуровка, плотнее, плотнее — со сбившимся дыханием, дрожью пальцев, гложущим до костей любовным голодом.

Не пропустить ничего, выпустить вышитые рукава, спустить их с плеч, открывая тронутую искусственным румянцем грудь. Мазнуть золотой — совсем как у Аллена — пудрой по щекам, подчеркивая скулы.

Это был Кит — и не Кит, прекрасная незнакомка в кроваво-красном платье с подведенными губами и блестящими из-под рассыпавшихся волос глазами.

Уилл отступил на шаг, сглотнув.

— Кит, — выдохнул он, вновь становясь за спиной у Кита и разворачивая его лицом к зеркалу. Это были его первые слова, разбившие молчание между ними. — Ты только посмотри, Кит.

Этот новый Кит был до того прекрасен и невинен и до того развратен в своей невинности, что желание и любовь всколыхнулись с новой силой, грозя, подобно штормовому валу, укрыть Уилла под собой без остатка.

Стой, остановись, мгновение!

Уилл снова обнял Кита за талию и поцеловал в плечо.

— Я люблю тебя, слышишь, Кит?

***


Он сам выбрал это платье — не произнеся ни звука, и лишь указав на него пальцем в некрасивом, как шмыганье носом, и самодовольном, как все, что он делал, жесте. У платья был розово-красный цвет, цвет разорванной низи поцелуев, цвет живых цветов, воспаленных губ, крови, театра на берегу Темзы, и, в конце концов — цвет бордельной вывески. Когда-то это платье наверняка носила некая леди — жемчужные следы былой роскоши были спороты с рукавов, чтобы актеры, унаследовавшие наряд от прежней владелицы, не слишком зазнавались, — и эта безымянная, до поры безликая дама вдруг нарисовалась перед мысленным взором Кита похожей на леди Френсис Девере.

Эта мысль развеселила его.

Уилл расправлял нижнюю сорочку на его спине, а она была узка Киту в плечах. Уилл растирал белила и румяна по его щекам, а он сам подводил глаза — с той же гримасой, что Нед пару дней назад. Уилл затягивал корсет, пока Кит упирался руками в край гримерного столика — совсем как в ту ночь, что преследовала их теперь, будто охотник желающую быть пойманной и простреленной навылет дичь. Соприкосновения губ казались случайными, мимолетными, они не убивали, но только ранили, размазывая только что наложенный грим и помаду, непременно помаду, алую, как парча давно осиротевшего, падшего от стана знатной леди до какого-то распутного поэта платья.

Кит снял подаренную брошь с отброшенного в сторону дублета, и нашел для нее место на корсаже своего нового одеяния, опущенном до рискованного предела низко — из-за моды, снисходительной к красоте женской груди, и насмешливой к плоскости мужской, по ошибке затянутой в тот же лиф.

— И таким — тоже любишь? — поддразнивая Уилла, прильнувшего к нему сзади, Кит легко, словно это было привычным, обыденным его занятием, утратил манеры рожденного мужчиной. Он превратился в некое существо, сочетающее в себе мужское, женское, дьявольское, все и одновременно: в голосе, выражении лица, игре интонаций. Его собственный румянец проступал сквозь слой краски. Он сам проступал сквозь блудливую, доступную, уходящую от одного объятия ради другого Нэн — перламутрово, чередой полутонов, то проявляясь, то растворяясь. — Я столько лет не рядился в женскую одежду, что уже успел позабыть, каково это. Что ты любишь во мне сейчас? Кого? Меня ли? Мою ли роль? Мои ли слова, вложенные в уста всех городских потаскух разом — и не предназначенные ни для одной из них по отдельности?

Выскользнув из рук Уилла, Кит отступил и развернулся к нему лицом, развязно усаживаясь на край столика и подбирая юбки повыше — так, как делали это простые, всегда готовые приласкать нетребовательного клиента уличные Молли и Дженни. Он тронул брошь пальцем, задумчиво обвел контур корсажа, и принялся спутывать вьющуюся за ухом прядь. Под нижними оборками проступили очертания плавно разошедшихся колен — и Кит улыбнулся типичнейшей из блядских улыбок, которую узнал бы каждый, кто хоть раз имел дело с лондонскими веселыми девками. Подходите, сэр, все, что вы пожелаете, сбудется для вас между моих ляжек.

— Так говорят: пока ты играешь женщину на сцене, ты — женщина. И плевать, кто ты на самом деле, кем крещен, где живешь и как часто поправляешь член в штанах. Игра называется игрой, потому что у нее есть правила. Удовольствие от игры — в следовании им, или же в попытках их обойти и не обжечься. Женщина, сыгранная мужчиной — не женщина, как король на сцене — не король, а актер в короне из фольги. А ты, Уилл, ты хочешь меня таким? Ответь мне честно, как был честен в том, что и сегодня не позарился ни на одну юбку, хотя я сам никогда не надену юбку так, как это сделает рожденная от рода Евы.

***


Красное, золотое, белое — цвета королевские, божественные. А Кит теперь весь был соткан из алого, белого, золотого.

Он оставался собой — и не был собой, как в те минуты, когда рассек руку ножом, и потекла такая же красная, как его платье, кровь. Как в те минуты, когда в этой же комнате он цеплялся за стол, и лицо его было искажено мукой желания и наслаждения. Как тогда, когда он стоял перед Уиллом на коленях, а Уилл просил его о том, что казалось тогда почти невозможным. Сколько времени прошло с тех пор — годы, столетия, минуты?

Кит был мужчиной и женщиной, он был ангелом, инкубом, суккубом, он был актером — и в то же время это была не совсем игра.

Уилл видел, как растворяется в новой маске привычная, и сквозь них, сквозь все наслоения, проступает другое лицо — истинное лицо Кита Марло, Меркурия, Ртути, которая может принять любую форму в любом сосуде, но стоит выпустить ее на волю — и только ее и видели.

Кит вопрошал, искушая лукавыми словами, смотрел исподлобья, испытуя, требуя — так требуют боги, так они испытывают смертных на крепость веры.

И Уилл принял правила игры.

Он сделал шаг и встал между разведенных коленей Кита, взялся за них, разводя еще шире, непристойней, открытее, и чувствуя под мягким, женским шелком привычную мужскую твердость и остроту. Наклонился — к самому лицу, прикрытому светлыми, золотыми прядями, к красному рту, к золотым искрам, пляшущим в глазах. Из них — Уилл точно знал это — может получиться огонь. А будет ли это уничтожающий все на своем пути пожар или согревающий темной зимней ночью костер — зависело от его ответов.

— Я люблю тебя, — сказал он, глядя на приоткрытые алые губы, изящные, как у девушки, на длинные ресницы, тень от которых упала на тронутую белилами щеку, скрывая блеск глаз — Тебя, Кит, в любом твоем обличье, в любой ипостаси. Мне по нраву все в тебе — и весь ты, и я хочу тебя, будь ты в штанах или платье, а лучше, конечно, и без того, и без другого.

Он наклонился, взяв Кита за подбородок, и поцеловал, пачкая себя и Кита немедленно расползшейся помадой — так когда-то они смешивали друг с другом кровь.

Он еще немного приподнял бесстыдно задранную Китом юбку — и положил ладони на обнажившуюся кожу, провел вверх, запуская руки под юбку еще больше — до самого паха, до моментально напрягшегося естества.

— Что же до твоего предложения, о, моя прекрасная королева, мой король, — сказал он со смешком, — то я согласен. Тебе чертовски идет красное, но мне кажется, платья других цветов подойдут тоже. А сейчас…

Он обхватил ладонью член Кита и провел по нему — от основания до головки, неторопливо лаская.

— Уилл, Марло! — раздался страдальческий голос Дика. — Да где же вы запропастились?.. Папаша рвет и мечет!

***


Все повторялось, время скользило по кругу — по чешуе кусающего самого себя змея, окольцевавшего мироздание. Один сюжет шел по январскому хрустящему снегу, ставя ноги-строки по следам, уже протоптанным сюжетом иным, — но братом-близнецом нынешнего. Они все как будто разыгрывали глупую пьесу, разыгрывали страстно, самозабвенно, в сполохах шелков и в пятнах помады.

Помада Кита разукрасила лицо Уилла, вновь и вновь пачкая его губы — словно частичка багрянца, в который он сам облачал того, кого теперь любил, проступала на его коже. Иной багрянец — кровь, поднявшаяся к скулам, малая толика той, что хлынула вниз (о, Кит чувствовал это внутренней стороной отведенного в сторону бедра!), смешивалась с гримом и парчой, и все перемешивалось между собой — поцелуи, торопливые, вырванные из когтей утекающего времени ласки, дыхание в чужую шею, осколки слов, обрывки смеха.

— Я сыграю это для тебя, — улыбался, вздыхал, таял, гнулся в обхвативших его руках Кит — не как мужчина, а как женщина. Мужского в нем осталось всего-то ничего: горсть изнывающего желания в ладони Уилла да голос, растворяющийся в испарине и поплывших белилах скорее, чем стихал его отзвук между двух переплетенных тел. — И сыграю с тобой. Сейчас и после. Я хочу, чтобы ты оттрахал меня — когда-нибудь, даже не снимая платья, всего лишь задрав юбки, как ты делал это с десятками тех, чьи имена сейчас даже не вспомнишь… Ты сделаешь это? Скажи мне, сделаешь?

Вопящий за броней из нескольких хлипких перегородок Дик Бербедж был, как досадливо зудящий над ухом комар, как муха, гул которой раздражает и врывается в сознание прежде вида. Кит морщился, дышал резче, хватал Уилла за волосы на затылке — не по-дамски крепко, но тут же отточено женским движением склонял его голову к своей шее и ключицам, откидываясь назад, полуголой спиной к обжигающе холодному льду зеркала:

— Нет, подожди…

Но он лукавил с этим «нет» — по-женски, не желал ждать ни минуты — по-мужски, с удовольствием раздвигал ноги навстречу почти болезненным, шероховатым движениям руки, и тут же стискивал бедра, вторя усвоенной невесть откуда привычке, свойственной любой женщине на свете — от сверкающей жемчужными ожерельями леди до немудрящей шлюхи.

Таких все едино называли с незлобивой насмешкой и грубым вожделением — Нэн.

***


— Господь всемогущий, ну разве натянуть бабские шмотки — это так долго? — ворчал Уилл Кемп, сидя на краю сцены и поочередно ударяя пятками обеих ног в доски, чтобы вызвать визгливый звон подвязанных к чулкам бубенчиков.

— Не так уж и быстро, — заметил Аллен, между тем куда проворнее сменивший облачение древнеримского полководца на пеструю робу сутенера.

Мистер Слай, с некоторых пор пребывавший не с духе, скривился в спину ведущему актеру труппы слуг Лорда Адмирала, и продолжил мерить подмостки «Театра» однообразными вереницами шагов:

— Гребаный пиздюк Джорджи переодевался куда скорее. Ну, уж попадись он мне, маленький засранец, я заставлю его навалить при мне кучу и сожрать ее тут же!

Успевшие оттаять и относительно примириться актеры обеих труп бухнули дружным смехом.

— Что-то это пиво кажется мне прокисшим! — покривлялся Нед Аллен, вызвав еще более бурное веселье. — Попробуйте, кто-нибудь — если это так, пойду, заставлю трактирщика навалить при мне кучу…

Но куда мрачнее смотрелся старший Бербедж, угрюмо, как сыч, надувшийся в дальнем углу, и изредка покрикивавший оттуда, когда болтовня, призванная, должно быть, вконец заменить репетицию, казалась ему особенно возмутительной.

— А не тревожишься за своего отпрыска, Джейме?- подъелдыкивал его Кемп уже не впервые за нелепый сегодняшний день. — Кто знает, чем занимаются эти двое там, среди костюмов, и чему могут его научить…

Бербедж взвился, хлопнув ладонями по коленям, и загудел громовым голосом — почти ничем не уступавшим знаменитым зевесовым тонам Аллена:

— Думай что мелешь, дубина! Болваны! Ничего не могут сделать как следует… Вот оттого и живем не как люди, а как… Нед, скажи мне — как этот шельмец Хенслоу только терпит Марло? Я выпер его из труппы пинком под тощий зад почти сразу же, как увидел гнильцу его натуры, и теперь он, видите ли, делится этой гнильцой с нашим Шекспиром, а тот только и рад перенимать всякие непотребства, и бегает за Марло хвостом, явно желая ему подражать, и не соображая, кому подражает! Богом клянусь, если Дик не вернется, когда солнце коснется вон того ряда скамеек на балконе, я пойду туда сам, и уж тогда им не поздоровится, чем бы они ни были за…

— Мистер Бербедж, — меланхолично, скучая напоказ, перебил его Аллен, и осторожно тронул согнутым пальцем подбитое веко. — Скажите и вы мне — в «Театр» когда-либо ломились констебли, вынося дверь только затем, чтобы арестовать главного драматурга? Нет? Вам приходилось перевернуть все бордели и кабаки Лондона, чтобы найти его, внезапно исчезнувшего без следа, а потом узнать — месяцев эдак через пять, — что он со дня на день должен вернуться из Рима? Тоже нет? А ждать сокрушительных убытков в связи с тем, что вашего Шекспира собираются вздернуть за убийство? То-то же. Уверяю вас, мистер Бербедж — Марло просто развлекается. Ничего серьезного. Нарезвившись, он придет и сделает все, как надо. И карманы у вас будут рваться от заработанных нами деньжат — а то, что он делает с Шекспиром, не вашего ума дело.

У Бербеджа поперек лба вздулась жила, а лицо сделалось свекольно-красным:

— Заработанных вами? Не моего ума дело? Изволь, сосунок, выбить золотую пыльцу, которой ты мазюкаешься с утра до вечера, из своих ушей, и выслушать меня. Все, все, черт возьми, что делается в моем театре — моего ума дело, ясно?!

— Смотрите, — сказал вдруг Кемп, безмерно удивленно ткнув пальцем в сторону. — Дик вернулся ни с чем.

Несколько голов одновременно обернулись в сторону вышедшего на сцену молодого Бербеджа.

— Дик, — позвал его Джеймс Бербедж. — Что случилось? Что они тебе наплели? На тебе лица нет.

И вправду, вечно румяный, кровь с молоком, Дик выглядел так, словно увидел призрак собственной бабушки, выпрыгнувший на него прямиком из-за театрального занавеса.

***


Что-то Уилл с Марло подзадержались с этими тряпками, Дику даже стало не по себе.

Обе труппы уже успели и разругаться вдрызг, и помириться, и послать Гофа — единственного оставшегося в их распоряжении мальчишку — за пивом в ближайший кабак, и немного набраться, и даже сойтись на почве общей неприязни к тем, кто пудрится и красится едва ли не вдвое дольше любой записной красавицы из свиты Леди Королевы.

А может, просто время тянулось невыносимо медленно и ожидание превратилось в пытку. Поэтому, когда папаша предложил снова сходить за Уиллом и Китом, Дик охотно бросился исполнять поручение — все ж какое-никакое, а дело, он же не Кемп, в конце концов, способный травить байки с утра до вечера.

За кулисами было все так же темно тихо, как прежде. Приглушивший краски быстрый зимний день уже перевалил за половину, сменив собой яркое утро. Дик моргнул, приноравливаясь к полумраку, по-прежнему слепящему глаза с непривычки. Интересно, и правда, что можно так долго делать: не могут разобраться с корсетом или нижними юбками? А, может, Марло никак не может выбрать платье? Эта мысль развеселила Дика, но тут недавно увиденное снова предстало перед его глазами. Уилл тогда выглядел смущенным и потерянным. Что, если он пошел на эту жертву — а целоваться с Марло было, несомненно, немалой жертвой с его стороны,- чтобы примирить театры и вырвать из алчных лап чужого драматурга свое кровное? Что, если Марло захочет пойти… дальше? Как именно дальше и насколько, Дик даже представить себе страшился. Сердце заколотилось сильнее, и он, набрав воздуха в легкие, воззвал, как со сцены:

— Уилл, Марло! Да где же вы запропастились?!

Что, если в эту самую минуту…

— Нет, подожди… — услышал Дик захлебывающееся и умоляющее и похолодел от ужаса: голос показался ему похожим на голос Уилла. Он рывком распахнул дверь — друг прямо сейчас, сию минуту, нуждается в его помощи, он не имеет права бездействовать! Просто надерет задницу этому ублюдку Марло, и плевать на театры, плевать на постановки. Никто не посмеет принуждать Уилла к… такому.

— Уилл, я… — но слова замерли на губах, а язык примерз к небу.

И в страшном сне Дик не мог представить ничего подобного, но все происходило наяву, а то, что он мог не увидеть, с беспощадной ясностью подсказывало зеркало Кемпа.

Марло сидел, поддернув подол алого платья почти до самого паха, а между его широко разведенных ног стоял Уилл. Марло стонал, то подаваясь вперед, то откидываясь назад, к зеркалу, отражавшему его сведенные лопатки и напряженную спину. Одной рукой Уилл скользил его по обнаженной спине так ласково, как Дик ни разу не видел, чтобы Уилл обращался с женщиной, даже с леди Френсис! А другая…

— Нет уж, давай сейчас, — сказал кто-то, и Дик не сразу понял, что голос принадлежит Уиллу — таким чужим, низким, с бархатными рокочущими нотками он был. — Сделай это для меня, ну же, Кит, кончи прямо сейчас…

Не смея оторвать взгляда от чудовищной картины, Дик попятился, забыв закрыть за собой дверь. Он шел, не разбирая дороги, что-то с грохотом упало, но ему было все равно. Хотелось заплакать, или, как в детстве, забиться в угол, пахнущий пылью, потом и театральным гримом, и просидеть там до вечера, но Дик упрямо переставлял ноги.

Он вышел на свет, все так же подслеповато моргая.

— Что они тебе наплели? На тебе лица нет, — встревожился папаша.

Дик сел на край сцены и сказал, ни на кого не глядя:

— Они… закончили. Сейчас придут.

***


Он появился на сцене вместе с пивом, когда пена зашипела в кружках и плеснулась через край. Прошелся по упругим доскам не своей походкой — а той, что была позаимствована внимательным взглядом и придирчивым, все подмечающим пером у настоящих, многоликих и похожих, будто сестры, разноцветных, распускающихся и увядающих в один день Нэн.

На него обернулись, и Кемп, взмахнув рукой, утер пивную пену с рыжих усов, чтобы гаркнуть:

— Ну, блядь, дождались королевишну!

Но он отнесся к этому снисходительно — Нэн в его крови отнеслась снисходительно, потому что каждый раз, когда она выходила гладить спины улиц Шордича, прикидываясь ланью, но охотясь на деньги и танцы, ей свистели и кричали вслед.

Мужчины, бесчисленные полчища мужчин в женском чреве Лондона.

— Ну что, — громко сказал Кит, скаля зубы и упирая руки в бока. — Кому-то хочется отшлепать бедняжку Нэн за то, что она слишком долго возилась с помадой?

Помада была размазана по его губам — он не стал ничего править, мимолетно бросив стальной, косой взгляд на дно ртутного озерца, кажущегося зеркалом, пока вылизывал ладонь Уилла, крепко, цепко держа его за запястье.

— За мной должок, — шепнул он в эту влажную, чуть растерянно раскрытую ладонь, и опустил ресницы, как сделала бы это разбитная шлюшка, желающая прикинуться славной девушкой — потому что слыхала от кого-то сотню лет назад, что девицам положено вести себя именно так, и именно так трепетать ресницами, коль Бог изволил ими наградить. — И я верну его вечером. Дождешься?

Уилл не ответил, но Кит знал, что выбора у него, как всегда, не осталось.

— Когда-нибудь я убью тебя, — пообещал старший Бербедж, даже не пожелав выбраться из своей медвежьей берлоги — дальнего, затененного, недоступного для игривого зимнего солнца угла.

Кит прикрыл рот ладонью:

— Вы, мужчины, все обещаете, да еще каждый раз называете это дело по-разному — я уж и запуталась: убить — это в передок или задок?

Кто-то заржал, кто-то подхватил. Люди на сцене пришли в движение — само собою начиналось новое действо.

Кемп, отставив предварительно осушенную кружку, зазвенел шагами в сторону, и на полпути его походка превратилась в танец — все-таки этот говнюк знал толк в деле, при всей своей рыжей, конопатой коренастости порхая и выкидывая коленца маврской пляски с дьявольской, стрекозьей легкостью.

Кит подобрал юбки — нарочно, чтобы обнажить чулки до икр, и подбежал к Аллену, из Тита Андроника перекинувшемуся простым лондонским «котом».

— Ты здорово придумал, Кит, с этой размазанной помадой, — заметил Нед, и объятие за талию вышло у него чуть более крепким, чем того требовалось обращение с нежной женской плотью.

Нахмурившись, Кит манерно шлепнул его по руке:

— А ну, перестань! Все, что порой кажется выдумками, может оказаться правдой.

В этот момент на них обернулся Дик, до того уныло сидевший на краю сцены — Кит приметил его непривычно сгорбленную спину, как только выплыл из-за кулис. В глазах младшего Бербеджа влажно дрожала обида, огромная, как набитый тряпичный член, показавшийся впереди вновь появившегося Уилла Кемпа — прямиком над аккуратно обшитыми черными веревками яйцами.

— Эй, Дик, — позвал Нед. — Что ты там расселся? Приступаем!

Увидев чудо портняжного мастерства, нацепленное поверх звенящих порток отплясывающего Кемпа, Кит не выдержал и расхохотался совершенно искренне. А тот, играя бровями и раскорячившись, словно под ним была невидимая лошадь с крайне толстыми боками, вдруг дернул за член и… тот сделался еще длиннее, так как был частью протянут внутри штанины.

— Видали парня-селюка? Украл, злодей, мою любовь! — надрывался, заламывая руки, позабывший о несмываемом оскорблении мистер Слай. Он то и дело поправлял пришитые к шапке рога из веток, и продолжал все так же заунывно. — Что делать мне? Дрожит рука, от сердца отошла вся кровь!

Кит прохаживался за его спиной, виляя бедрами и развязно подмигивая окружающим, пока Кемп, помахивая угрожающе качающейся елдой, выплясывал вокруг, так и норовя ткнуть своим орудием под алые юбки. Повизгивала скрипочка, вторили ей трещотки — пока что осторожно, вкрадчиво, как бы пробуя свою силу.

— А он ей дарит звон колец, на выход — пышность рукавов, настанет этому конец? Любовь украл — и был таков!

Музыка заиграла быстрее, будто пытаясь угнаться за бубенцами на ногах Кемпа. Задрав юбки и оттопырив зад, Кит кокетливо воззрился на стоящего поодаль, все такого же румяного, как в гримерной, Уилла, и в этот самый миг тряпичный член браво просунулся ему меж ляжек.

— Пускай, пускай подарит ей хоть все на свете рукава, — заявил Нед, мастерски копируя говор с развальцей заправского кокни. — Спи хоть в альковах королей — ей блядью быть, пока жива.

***


Уилл вышел позже Кита — на пару ударов сердца, на целую жизнь.

Вышел — и замер на самой границе залитой ярким светом сцены и сумрака, прячущегося по ту сторону занавеса.

Мир изменился, мир перевернулся, а Кит растворился в этом новом мире, приняв новую форму. Со спины Уилл бы не признал Кита, даже если бы его заставили клясться на Библии. Как будто это не он, Уилл, затягивал собственноручно шнурки корсета, не он расправлял сорочку, помогал выпустить в прорези рукавов нижнюю вышитую сорочку. Как будто не он пудрил расправленные гордо плечи, расправлял юбки, как будто не он, черт возьми, задирал эти юбки выше, чем то положено дамам или мужчинам, которые играют дам. Как будто не знал наверняка, что под женской обманчиво-мягкой, вкрадчивой, призывно виляющей бедрами личиной прячется мужское естество. Как за разбитной, хохочущей, упершей руки в бока Нэн прятался Кит, кем бы он ни был на самом деле.

Кит (Нэн?) прошелся совсем рядом, бросил длинный взгляд из-под полуопущенных ресниц, улыбнулся уголком яркого рта со смазанной помадой — Уилл сам хорошо помнил, как стиралась эта прилипчивая вязкая субстанция с губ Кита, как пачкалась его ладонь в красное, будто Кит делился с ним своей кровью. Он помнил, как стирал, растирал по коже яркие следы, приводя себя в порядок потом, когда Кит, шурша юбками, смехом, вздохами и окончательно превратившись в Нэн, покидал их поле боя, место их грехопадения — гримерную Уилла Кемпа. Помнил, но сейчас ему казалось, что все всего лишь пригрезилось, наколдованное в старом зеркале, запомнившем их отражения еще с прошлой осени.

А может, Кит и был зеркалом, и отражал всех тех женщин, которых Уилл встречал, всех, с кем он делил постель?

Кит (Нэн?) смеялся заливисто, призывно, тряся белокурыми локонами — так делали все те женщины, которых помнил Уилл, так делала и светловолосая Китти, прежде чем оказаться в его постели, залитой лунным светом.

Вот Кита (Нэн, Китти?) по-хозяйски, как будто имел на него право, обнимал за талию Аллен, и девушка рядом с ним, хоть и сама немаленького роста, казалась хрупкой. Вот она (он, Кит?) шлепнула насупившего свои яркие черные брови Аллена по руке. Так делала леди Фрэнсис, вспомнил вдруг Уилл.

— Все, что порой кажется выдумками, может оказаться правдой, — расслышал он, и кровь бросилась в лицо, заливая шею, окрашивая уши в багряный, под стать платья Кита (Нэн, Китти?), цвет.

А представление — для него одного, да еще может, для старого Бербеджа, сидевшего, хмурясь, по другую сторону сцены и тоже прячущегося в тени, шло своим чередом.

Музыка становилась громче, пляски развязней — как будто все происходящее на самом деле было не на сцене, а в одном из притонов Лондона, несть им числа.

Воздух накалялся, реплики — смешные, непристойные, и от этого еще более смешные звучали все громче, веселее.

И Уилл, казалось, заразившийся этим общим весельем, начал улыбаться, глядя на выплясывавших Кемпа и Слая и застывшего в своем величии Аллена. Алое платье, как язык пламени, мелькало то там, то тут, то одновременно везде.

Когда же огромная елда Кемпа ткнулась все-таки между алых юбок, Уилл не выдержал, отвернулся. Происходившее было смешным и страшным, а почему ему было смешно и страшно — он бы ответить не мог.

***


Когда Уилл отвернулся, отвел глаза — Кит на мгновение увидел его профиль, вывернувшись из рук Кемпа и мимоходом бросив волочащийся по доскам сцены хрен тому на плечо.

Музыка, разгулявшись вовсю, разухабисто летела над пустым партером. Не задействованные в интермедии актеры и сами начинали приплясывать, расправляясь с оставленным пивом — в воздухе, под сусальным солнцем, повис привычный запах игры: перегар, пот, приторно сладкие духи, пудра и пыль. Пыль взлетала в лучах солнца, выбиваемая десятком ног из стонущей сцены — и им всем было мало, мало, и пляска продолжалась, закручиваясь тугим узлом вокруг горла.

— Тьху! Припляши ее, юнец. Я погляжу — ух, силы ж тут! А Пирс покажет бубенец, раз! и сведет твою звезду, — говорил Дик, и в его голосе, опять — чуть высоковатом, сквозило столь натурально сыгранное сочувствие к лучшему другу, вляпавшемуся в чары известной всему Лондону шлюхи, что Кит почувствовал щекотку ни к чему не стремящегося нетерпения.

— Мой милый Дик, зови парней. А Пирсу, кстати, передай: раз хочет шлюхи он моей — отпляшет здесь ее пускай.

На сцене затанцевали с удвоенным пылом — Кит, подобрав юбки, снова юркнул между разгоряченных тел актеров, спасаясь от похабно помахивающего своим главным орудием Кемпа. Надо бы отдать елду Дураку, — подумалось вдруг, между изящной пробежкой взад-вперед и успешной попыткой усесться на давешнюю бочку, игриво закинув ногу на ногу и демонстрируя чулок.

— Тьху, Нэн! Уж засиделся гость в твоей уютной конуре, — обратился Дик к нему, тряхнув кудрями и притопывая на месте. Кит, затрепетав ресницами, закрыл лицо краем подола, выставив напоказ все три слоя нижних юбок. — Ты знаешь — стар он. В горле кость! Юнцы ж толпятся на дворе!

Внезапно заржал старый Бербедж — громко, хрипло, зычно, так, что его сын чуть не сбился с безумного стаккато слова и шага, задаваемого ускоряющимся мориском. Кит и сам прыснул из-за задранного платья, опять отыскав сияющим взглядом Уилла, и начал болтать ногами, так же, как в начале репетиции:

— Не брошу точно, душка-Дик, Роланда-душку — не проси, — мелодично пропел он, не опуская юбок, и завилял бедрами, обхватив ногами бока бочки. Упомянув неведомого Роланда, он без зазрения совести ткнул пальцем в сторону утирающего слезы хозяина Театра. — Коль в пляске он, как Пирс, велик — то взять меня уж станет сил.

Догадка придала ему сил, что и без того бурлили в жилах молодым вином недавней тени удовлетворения — ведь наверняка Дик Бербедж приоткрыл дверь гримерной и увидел что-то, что не пришлось по вкусу его простецкой душе и не менее простецким вкусам.

Вырвавшись на середину сцены длинным прыжком, Кемп принялся лупцевать Дика тряпичным членом, предварительно вытащив его из штанины на полную длину:

— За сердце Нэн, — Бог видит нас! — схлестнемся не по-детски мы! Перетанцую промеж глаз всех вас, ничтожных и хромых!

Дик завалился набок, корчась, дрыгая ногами и изображая мучительную агонию близкой смерти. Ветвистые рога Слая тревожно закачались. Покинув бочку, Кит бросился в сторону, закрыв лицо руками от наигранного ужаса, и столкнулся со старым Бербеджем, перекрывшим ему путь.

— Ее спляшу я, господа — за тем и тороплюсь сюда, — обратился Бербедж поверх плеча Кита к «господам», которые, взявшись за плечи друг друга, выкидывали коленца вокруг поверженного Дика, то и дело перепрыгивая через бездыханное тело, продолжавшее подергивать ногой.

— Разок иль два — то не беда… Вот, мимо шел, моя… звезда, и слышу, что согласны вы…

Брови Кита вздернулись, когда ворчливый старина Джеймс принялся подобострастно целовать его припудренную голую руку с подоткнутым до локтя рукавом сорочки, продвигаясь все выше от запястья. Он весь переменился, превратившись в витиевато изъясняющегося, похотливого не первой свежести лорда — точь-в-точь из тех, что после каждого удачно отыгранного спектакля норовили заполучить себе юнцов вроде белокурого Гофа, отваливая за внимание суммы, порой превышающие заработок иных актеров в заметных ролях.

Кит ахнул, отдернув руку, и сзади прозвучал голос Аллена, через слово угрожающе цыкающего зубом:

— Вы правы, сэр. Она ж, увы, в надеждах: вы пришли не с тем, чтоб вожделеть. Тьма таковых уж расплясалась тут затем.

***


Пляска набирала обороты. Вся и всё на сцене пришло в движение, повинуясь убыстрившемуся темпу, подхваченное единым вихрем. Заголосила скрипка, еще громче застрекотали трещотки, отдавался дружным уханьем старых досок согласный топот ног, выбивавших из щелей облака пыли. Пыль повисала в воздухе и тут же рассеивалась, оседала на доски, чтобы при новом дружном стуке каблуков взлететь вверх. Или это пудра слетала с плеч Нэн, с лица ее сутенера?

Уилл, весь превратившийся в слух и зрение, подхваченный единым вихрем, и сам не заметил, как начал в такт пляске притопывать ногой, словно хотел вот-вот сорваться, пуститься в пляс подобно другим, тем, что не участвовали в сценке, но не удержались. Все его внимание было поглощено происходящим на сцене — значит, так будет и с остальными, с теми, кто придет смотреть представление, подумал отстраненно, и тут же забыл об этой мысли. Он забыл и о том, что не только зритель, что ему в этой интермедии отведена своя роль, и что вскоре его выход. Он забыл обо всем на свете, продолжая пожирать глазами алое пятно, мелькавшее быстрее, быстрее, кружившиеся, оплетавшее то одного, то другого, то и дело прибивающееся к нему — и тут же отлетавшее в сторону, словно относимое порывом ветра.

Уилл видел раскрасневшееся под слоем пудры и румян лицо — это был Кит или Нэн? — блестящие, искрившиеся весельем, азартом глаза, плечи, светившиеся — от пудры, сами по себе? Губы Нэн шевелились, но Уилл не слышал слов, он был оглушен, захвачен в плен, зачарован и покорен навеки и без остатка.

Даже если бы до этой минуты никогда ранее не встречал Кита, то теперь принадлежал бы ему, готов был бы служить ему.

Все на сцене кружилось вокруг алого, как кровь, как отблеск пламени, как румянец на щеках пляшущего без устали Кита, платья, и расходилось кругами около него.

Вот и старый Бербедж, захваченный в его орбиту, вскочил, залихватски топнув ногой и уперев руки в бока, задвигался, как заведенный, в общем ритме, закружился, выкидывая коленца, вокруг, кажется, вспыхнувшего с новой силой алого, — вспомнил молодость, хотя давно уже предпочитал считать монеты, сидя у себя в кабинете, а не выходить на сцену. Но на этом Бербедж не остановился, и брови взлетели не только у Нэн, но и у Слая, сбившегося с такта на мгновение, и у Аллена, напротив, втопившего каблуки в сцену так, будто хотел раз и навсегда провалить подмостки «Театра».

И вновь взвивалась золотая пыль, взвизгнула с новой силой скрипка. Самый воздух вокруг Нэн звенел, искрил переливался алым и золотым, — так должно быть вспыхивает в реторте неудачливого алхимика, прежде, чем разлетятся во все стороны осколки и душно запахнет серой.

***


— Что-что, конфетка? — глуховато переспросил лорд Бербедж, сгорбившись еще ниже, словно кланялся то и дело беспокойно подпрыгивающим юбкам Кита, и приложил раскрытую ладонь к уху. — Спляшем, говоришь?

Неожиданно Кит повернулся к нему спиной, и нагнулся, коснувшись мысков пальцами — теперь джентльмену приходилось разговаривать с задницей вожделенной Нэн, костлявость которой удачно скрадывалась пышными юбками.

Бербедж схватил себя за гульфик и молодецки завел:

— Мое получишь море и мой буй! Не нужно златом платы — танец лишь.

— Спасибо, сэр, но как тут ни колдуй… — отозвался Кит, легко, будто в последний раз проделывал это вчера, встав на руки и быстро обхватил ногами пояс Неда. — А здесь моя любовь — меж тех парниш!

Аллен прекрасно знал, что делать — им даже не пришлось перемигнуться, чтобы он ловко, без видимого усилия, перехватил Кита под бедра и поддернул выше. Что ж, они проворачивали это не раз в свои лучшие времена — когда еще не чурались выходить на сцену в каждой интермедии, чтобы доводить зрителей до смеховых колик. Доводилось им откалывать и трюки посложнее, один из которых стоил Киту кости, выпнувшейся из-под кожи голени.

— Ведь я простая девка — вот и пусть, — выводил Кит нежным голоском, то упираясь в плечи Неда, то проделывая обеими руками игривые жесты под музыку: прикладывая ко лбу тыльную сторону ладони в изображении невыносимой истомы, и тут же — прикрывая яркие губы. — Я с вами танцевать, ой-ой, боюсь.

Аллен развернулся вместе со своей не такой уж легкой ношей, и принялся смешно, непристойно, совершенно однозначно раскачиваться, поддавая снизу и мешая старику джентльмену поймать взлетающие руки Нэн:

— Ты за руку попробуй взять, даю я зуб — она царица! И кто ее начнет плясать — натянет, будто рукавицу.

Нед взглянул на него прямо — и черты его чуть ожесточились — а вместе с тем поддержка превратилась в эхо объятия. Кит тряхнул волосами, упавшими было на лицо, и обернулся на Уилла. Тот по-прежнему стоял поодаль, горя немигающими глазами даже сквозь синюю тень. Сегодня ему была отведена своя роль — они, бывало, разговаривали об этом, пытаясь поймать пятна света от единственной свечи на широкой простыни, и каждый раз с неумолимостью еврипидова рока натыкаясь друг на друга.

***



И вновь мелькнули алые юбки — короткая ослепительная вспышка, гул пламени, шелест шелка. Так бывает, когда подливают масла в огонь.

И Кит своим акробатическим номером подливал масла — в разгоравшийся огонь танца, в разгоревшийся от этой короткой вспышки огонь желания в чреслах и огонь ревности — в груди Уилла.

Вот он встал на руки, а в следующую минуту его ноги уже обхватывали бедра Аллена, недвусмысленно вскинувшегося навстречу. Аллен подхватил его, не задумываясь, понял с полунамека, с полувзгляда — так делают те, кто сотни раз сплетал тела — в танце? в любовной схватке?

Вот Кит откинулся, словно изнемогая от желания, его руки трепетали, он почти выкрикивал свою роль. И вокруг него все вновь закручивалось вихрем, как будто он и вправду был пламенем, и сам сгорал в нем, зажигая старика Бербеджа, Слая, Дика и даже Кемпа, увлеченно трясшего огромным тряпичным членом и пушистыми яйцами. Каблуки десятка людей отбивали все убыстряющийся ритм. Стонали скрипки, стонали доски, завывал лорд Бербедж — комичный до колик, и Уилл задохнулся от веселого ужаса, узнав: ай да Бербедж, ай да старикан, он ведь лорда Хадсона копирует!

И конечно же, Кит не мог не зажечь Аллена, чье лицо вдруг стало похожим на остро наточенный клинок, а взгляд полоснул по Уиллу, хотя его реплика была обращена к Бербеджу.

— Ты за руку попробуй взять, даю я зуб — она царица! И кто ее начнет плясать — натянет, будто рукавицу.

Уилл сделал, наконец, шаг из тени.

Его выход.

Он не стал сходу пускаться в пляс, а, напротив, пошел неуверенно, будто слепой, даже руки вытянул. Вклиниваясь в саму гущу пляшущих, Уилл то и дело натыкался на них, сбивал с ритма, хватал за руки, плечи, вглядывался в лица:

— Вы нынче не видали Нэн? — спрашивал он у Слая, и тот увлеченно потряс своими рогами из веток.

Все это они обсуждали с Китом, едва оторвавшись друг от друга.

— Такой-то мамы… экономку? — взывал Уилл, заламывая руки. Он теперь стоял в самом центре круга, образованного плясунами, и дергал то одного, то другого за рукав.

Пот на их телах не успевал высохнуть, а дыхание выровняться, а они уже начинали спорить — до хрипоты, горячиться, сталкиваться вновь, показывая, как лучше показать Дураку, что он — и вправду дурак.



— Сбежала Нэн из отчих стен, — пожаловался Уилл Кемпу, точнее его елде, с огорченным вздохом, и даже плечи его опустились, а брови заломились, как недавно у Дика. Он даже говорил почти так же, как Дик — высоковатым растерянным голосом. — … в луга, любовь искать с котомкой.

Это вышло случайно, однажды, когда они пытались копировать то одного актера, то другого, в попытке подобрать лучшую реплику для каждого. Это было жестоко, но Уилл смеялся, уткнувшись Киту в плечо, а потом задыхался вместе с ним — в одном движении, и реплики было решено оставить, как есть.

Расталкивая плясунов, локтями и сам начиная приплясывать, Уилл выбрался, наконец, вперед, туда, где отплясывали Нэн, ее «кот» и старикашка-лорд.

— Не разгляжу ее никак я, — щурился он подслеповато, и приставлял к глазам руку с козырьком, намеренно избегая смотреть в ту сторону, где творили непотребство под видом танца Кит и Аллен, а потом резко повернулся и поймал Кита за руку, потянул к себе:

— Найдя же — заключу в объятья!

***


Мнимый Дурак был нагл, сам того не подозревая. Мнимый дурак был жесток. Он дорезал то, что не смог довести до конца смех Кемпа — и Дик Бербедж, мигом, слету, быстрее, чем все остальные узнав в дребезжащем, поползшем вверх голосе Уилла свою собственную речь, даже воскрес из мертвых и сел, возмущенно хлопнув ладонями по сцене.

Кит мог бы сказать — пускай даже движением руки и его остановкой в чужой руке, — что Уилл Шекспир неоправданно, несправедливо черств со своим другом. Что о такую черствость любое добро ломает зубы, а бескорыстие забывает собственное имя. Что Дик Бербедж, настоящий Дурак во многих любовных историях вроде той, которую теперь разыгрывали маски и танцующие без удержу ноги, беззащитен перед злой насмешкой — потому что искренен.

Но Кит не был сам собой, и его лицо прикрывали нарумяненные щечки и кокетливо подведенные брови Нэн — а этой вертихвостке не было ни малейшего дела до тех, кто оставался валяться на земле, пока она перепархивала через них, чтобы попасться в руки другим, куда более хватким.

— Привет любимому, привет! — Рука Уилла оказалась по-настоящему горячей, словно его донимал мучительный жар, вырывающийся из-под кожи искрами. Кит соскользнул с Аллена — не так скоро, как мог бы. Бережно поставив его на ноги, Нед едва заметно поджал губы, сшив Нэн с Дурачком парой быстрых стежков острого взгляда, и отступил — его роль была окончена.

— Сильней любви на свете нет, любви, ветвистой — что рога! — Кит оказался за спиной Слая, изящно раскинув руки над украшением его шляпы, и, минуя старого Джентльмена, не отказал себе в удовольствии от души пихнуть его под задницу коленом — с чуть меньшей грацией: — Любовь, как муж, мне дорога.

Настал черед Уилла, продолжавшего щуриться и глуповато улыбаться, — ну чисто деревенский недоумок из тех, о ком шутят, что весь ум у таких идет в корень.

Выпроставшись и деловито расправив юбки прямо перед ним, Кит облобызал воздух рядом с его губами — три раза, каждый следующий откидываясь назад и всплескивая в ладоши у груди. На сцене не было места настоящим поцелуям — как и настоящей глупости, и размазанная помада Нэн должна была оставаться именно таковой до конца представления.

Танцующие кавалеры разбитной девицы хором охнули от разочарования.

— Эй, мальчик! В дверь мою войдем: гостеприимством пышет дом.

— Конфетка-Нэн, ты шутишь? — втиснулся между Китом и Уиллом старший Бербедж, пуча глаза. — Что за смех?

— Клянусь я клятвой — дурень лучше всех, — отвечал Кит, пихнув в лоб преступно знакомого своими повадками лорда, и повис на шее у Уилла, не слишком лукавя: — Дай Боже вам ревности на ночь, дружок. А в гульфике пусто — так легок прыжок!

Разбитые наголову танцоры, разом опустив носы, поплелись за кулисы — Кемп и Слай за руки и ноги несли безвольно болтающегося Дика. Выйдя на край сцены, к самому обрыву над Преисподней, Джеймс Бербедж наставительно обратился к пустоте, жгуче-синему небу и белому песку, усыпанному ореховыми скорлупками:

— Смекнул я: все шутки, все басни, Нэн — врушка. Ты глянь — заигралась чужой погремушкой!

Неспешно, смакуя каждый миг кульминации развеселого действа, Кит присел перед Уиллом на колени, и, бросив вверх тот взгляд, который Шекспир не мог бы не узнать, даже будучи Дураком, с помощью простого и древнего, как мир, движения кулака к губам и языка за щеку оживил слова Джентльмена.

— Вам всем, мои друзья, совет я дам за так: ввек бабу не сплясать, коль рядом есть дурак!

Последний возглас Бербеджа умер над партером вместе с последним скрипичным взвизгом, а из-за занавеса понеслись аплодисменты с присвистом.


***


Не успело затихнуть эхо последней реплики старика Бербеджа, а Уилл уже взял Кита за обе руки, заставляя подняться с колен. В глазах Кита плескалось веселье — и еще что-то, темное, хищное, хорошо знакомое, мелькавшее на самом дне ставших большими зрачков. Уилл ухватился, обжигаясь, за это плясавшее во взгляде Кита пламя и держал цепко, будто боялся упасть.

За их спиной свистели и аплодировали — и красотке Нэн, пожалуй, в первую очередь. Потом свист затих, сменился одобрительными возгласами, и что-то зашумело, что-то переставляли — должно быть, вытаскивали на сцену очередную декорацию. Дик с Гофом должны сегодня отрепетировать сцену в лесу, — вспомнил Уилл и тут же забыл об этом.

А Кит стоял, чуть откинув голову, улыбался ярким ртом со смазанной помадой.

Они замерли, как будто репетировали: лицом к лицу у края сцены, нависая над пропастью, разверзшейся у самых ног. И Уилл не видел никого, кроме Кита: ни бросившего длинный взгляд через плечо Аллена, ни Дика, старательно отводившего глаза от двух освещенных ярким зимним солнцем фигур, ни покачавшего головой Бербеджа, ни Гофа — уставившегося на них с Китом во все глаза, успевшего переодеться, превратившегося из кудрявого светловолосого парнишки в юную прелестную и невинную девушку, ни покривившегося Кемпа, демонстративно помахавшего в их сторону своим огромным тряпичным хером.

Раздался дружный хохот, но Уилл едва услышал его.

Он смотрел и видел только Кита — проступающего сквозь грим и тряпки разбитной красотки Нэн.

Не отпущу, хотел сказать он, но вместо этого сказал:

— Пойдем, помогу расшнуровать корсет.

— Эй, Шейксхрен, — окликнул его Слай у самого занавеса, и Уилл, идущий за Китом след в след, смотрящий на слегка вьющиеся на концах от влаги волосы, на белую ровную спину, подчеркнутую алым, вздрогнул и обернулся. — Надеюсь, вы не будете там снова пудриться и краситься? А то репетировать еще до черта, не хотелось бы потом городские ворота всю ночь подпирать.

Уилл, неожиданно даже для самого себя, ухмыльнулся широко и развязно и вскинул руку с оттопыренным средним пальцем в старом как мир жест.

***


Они начали целоваться, как только вступили в милосердный полумрак закулисья, переступив бархатный красный Стикс. Они так и не сказали друг другу ни слова, как будто были не людьми, а тенями, и все за них решали их губы, пальцы, их тела, полные живым желанием.

Уилл напирал, Кит пятился, Уилл раздвигал руками платья и дублеты, римские тоги и бархатные плащи, пахнущие пылью, застарелым потом и слабо — модным в этом сезоне дамаском.

Он почти наступал Киту на подол, ловил его в объятия и тот час выпускал, толкал вперед, вперед, к той заветной гримерной, где у запасливого Кемпа была не одна бутылка розового масла.

А Слай — Слай подождет. И все другие тоже.

***


Может быть, Уилл всматривался в Кита, и не узнавал его, не решаясь до поры сорвать маску Нэн решительной недрожащей рукой вместе с платьем, нижними юбками и вышитой сорочкой, пока это все не приросло к телу, пока дух доступной игривой шлюшки не проник в кровь молодым вином, оставшись там навсегда. Но и Кит, вглядываясь сейчас в глаза Уилла, пытаясь поймать его заострившиеся скулы в ладони, не узнавал его — в жестах, от того самого, что обыграл в знаменитой облачной шутке старина Аристофан, до других, куда более волнующих, станцованных не в одну руку, а в четыре, крылось что-то новое, неизведанное. Это был не тот изначальный пламень, отдающий сполохами древних оргий, затертых, как осыпающиеся с римских стен сухие фрески, что открылся Киту в одну из их первых ночей.

И это был не привычный ему деревенщина Уилл Шекспир, застенчиво, но с искоркой дерзости улыбающийся в ответ на взмахи дамских платочков — и каждый, каждый чертов раз у этого Шекспира горели фонарями чуть оттопыренные уши.

Но теперь горел он сам — и, вспыхнув, не мог быть погашен. Это был пожар, разразившийся в весеннюю ветреную ночь, когда отбарабанила свою дробь капель, прозвучав модным нынче белым стихом в каждые уши, и настала сухость. Не в такую ли ночь родился ты сам, Уилл из Стратфорда, или же кто-то другой, неведомое существо о двух лицах, смотрящее одновременно в лицо и в спину — из зеркала?

Зеркало возникло за плечом задыхающегося от поцелуев Кита так же неожиданно, как, наверное, река Стикс возникает перед уставшей от путешествия душой мертвеца. А могло случиться, и сам Меркурий, передающий легкое дыхание тумана, бывшее когда-то человеком, в костлявые руки Харона с веслом, больше похожим на косу, бывал застигнут врасплох холодным всплеском черной воды, бросившимся в ноги.

— Ты всем своим дамам помогаешь раздеваться с таким рвением? — глядя на самого себя в ртутную гладь, и видя лишь плывущие алые, белые, золотистые пятна, Кит принялся расстегивать пустой, подскакивающий от бурного дыхания лиф платья, справляясь с этим так ловко, словно его руки были умнее него самого.

Словно он за свою жизнь раздел куда больше женщин, чем тот, кто ступил в это маленькое, душное, пропитанное приторным запахом розы и пыли помещение — след в след, по пунктиру помадной и парчовой крови.

— Некоторые думают, что дама куда удобнее мужчины для всех этих любовных игрищ, так далеко отстоящих от завета уныло шпехаться под одеялом, погасив свет и думая о воскресной службе, как Дева Мария якобы далека от моей малышки Нэн. Потому что мало что сравнится с шелковистостью женской кожи, — разглядывая себя с любопытством, будто видел впервые, Кит огладил ладонью по своей открытой шее, и повел плечами, чтобы платье на полураспущенной шнуровке само поползло вниз. Уилл наклонился, тронув губами и вздохом мигом покрывшееся мурашками место за ухом, и проложил вереницу таких же касаний ниже, ниже — до самой кромки сорочки. — С податливостью и мягкостью, со всем тем, что мужчины придумали себе сами, чтобы чувствовать себя увереннее. Скажи, любовь моя, ты ведь и сам попадал в эту ловушку — думал всерьез, что каждую из них завоевываешь именно ты — и ни одна не берет штурмом тебя, пускай без кровопролитных битв и лихих атак, но с ведением подкопов и открытием тайных ходов, о которых даже догадаться трудно?

Отражение косо дрогнуло — это Уилл, ненадолго лишив Кита своего багряного жара, захлопнул дверцу так, что вздрагивание хлипких перегородок передалось столику, заставленному всякой всячиной, уже здорово порушенной их предыдущим вторжением.

***


Знаю, Кит, любовь моя, знаю, — молчал Уилл, продолжая своей ладонью жест Кита, спуская сорочку с плеч ниже, целуя плечи, слишком костлявые для дамы, согревая дыханием открывающуюся кожу — белую, но не тронутую белилами, гладя вздымающуюся грудь — плоскую для дамского платья. Кит весь был противоположностью Нэн, теперь, когда в нем от женского осталось только алое, сползающее с плеч платье. И от этого контраста — между тем, что было еще несколько минут назад и тем, что есть сейчас, сию минуту, у Уилла кружилась голова, кровь приливала к щекам и знакомая горячая тяжесть собиралась паху.

Я знаю, что под обманчивой хрупкостью может скрываться стальной стержень, под нежным голоском — холодный расчет, а под добродетельно опущенным взором — разврат наивысшего пошиба, — говорили за Уилла его руки, гладя прохладный мрамор плеч и спрятанные под нижней сорочкой руки Кита.

Мне ли тебе рассказывать о небезызвестной для нас обоих леди, которая чуть не заманила меня, да и тебя со мною, в волчью яму?

Я знаю, что есть такие женщины, и есть такие мужчины, наверняка, хоть я и не сталкивался с ними доселе.

Может быть, он произносил это вслух, но не слышал собственного голоса за стуком сердца, а может, говорил слишком тихо, и бесконечные поцелуи мешали выговорить фразу до конца, — но по счастью…

— У меня есть ты, а у тебя есть я, и мне этого достаточно, — Уилл нашел в себе силы сказать, наконец, но оторвать хоть ненадолго от Кита руки и губы оказалось куда тяжелее.

Всего пара шагов, и я вернусь, — обещал Уилл самому себе и Киту, а, может быть, это была его молитва на сегодняшний день. Всего пара шагов до двери и назад — и мы снова будем вместе.

Дверь захлопнулась — с глухим стуком, и звук этот не отрезвил Уилла, напротив, добавил еще один ингредиент в варево, бурлящее в его жилах сейчас вместо крови. Он покрутил головой, как безумец, в поисках того, чем можно было бы подпереть дверь: защелок на них отродясь не водилось, и все, включая дверь в кабинет Бербеджа, были лишь условностью — перегородкой из тонких досок, в которую принято стучать, но можно и вломиться без стука, как недавно сделал Дик.

Уилл не сожалел ни минуты о том, что Дик их увидел, напротив, воспоминание о представшем зрелище еще бурлило в крови. Но для того, чем они с Китом собирались заняться сейчас, что хотел сделать с ним Уилл, свидетели были ни к чему.

Наконец, его взгляд споткнулся обо что-то: доску, вешалку? Уилл не стал разбираться, просто как следует подпер дверь, а через мгновение, пару шагов, преодоленных влет, уже разворачивал Кита к себе.

Знаю, я все знаю, Кит, но ведь мы с тобой искренни друг с другом? — спрашивали его губы, его пальцы, лихорадочно распускавшие шнуровку корсета, его сердце, стучавшее громко, так громко, что этот стук, казалось, отдавался в глубине театра и на самой сцене.

И чем мы искреннее, тем больше любовь, и тем больше желание, правда же?

Он смотрел прямо в потемневшие, с расплывшимися зрачками глаза Кита так, как будто боялся, что стоит опустить взгляд — и случится что-то непоправимое: Орфей потеряет Эвридику, Актеона разорвут псы, а Патрокл рухнет пронзенный копьем Гектора.

***


Платье, спущенное с него, как свежая, обагренная кожа, оставалось на бедрах, удерживаемое слоем нижних юбок и краем жесткого корсета. Сейчас Кит был рад тому, о чем никогда прежде не задумывался дольше, чем на одну секунду: бока актеров, исполняющих женские роли, никогда не стягивали слишком туго перед выходом на сцену, чтобы позволить голосу литься вольным потоком, а дыханию — подпитывать движение. Одеревеневшие бока и неестественно узкие талии, увы или к счастью, оставались прерогативой прекрасных зрительниц. Пускай лучше корсаж немного разболтается во время игры, чем хорошенький мальчишка, примеривший на себя лицо и судьбу какой-нибудь Джульетты, Лавинии, или Елены Троянской, хлопнется без чувств прямиком посреди пылкого монолога.

Кит уже давно не был мальчишкой, о нет: он просто стоял перед Уиллом в сползающей с плеч сорочке, запятнанной вышивкой по свободным рукавам и присборенной у подоткнутых к локтям манжет, стоял, и ждал, растягивая в улыбке все еще перемазанные помадой, чуть припухшие губы.

Его бедра омывали волны кровавой парчи — а пена этих волн была белой и кружевной, там, внизу, и повыше, в кулаке Уилла.

— Нет, — покачал головой Кит, ненадолго уходя от объятий, садясь на край стола, так, словно они только что прервались, и не было никакой репетиции, никакой интермедии, никакого танца, никаких турниров за повидавшее виды сердце Нэн. — Нет, не снимай остальное. Я хочу так, слышишь?

Он был серьезен, и следом растаял в руках Уилла, как все та же пена — пивная, хмельная, соленая. Он откинулся назад, делая упор на поясницу, и поддернул колени, плавно качнув их в стороны.

Он смотрел исподлобья, немигающим, загустевшим от откровенной похоти взглядом, и в его глазах мерцало что-то, все больше напоминающее жестокое, повелительное нетерпение.

— Ну же, иди сюда. Не церемонься со мной.

В какой момент ему удалось понять, что Шекспир жалеет его?

Может быть, неделю назад? Они долго, невыносимо, изводяще долго не занимались любовью как следует. Нет, Уилл был переполнен желанием, как сосуд с кипящей лавой, он хотел Кита всегда и всюду, каждую минуту, что бы ни делал, о чем бы ни помышлял. Но каждый раз, когда они оказывались в постели, выплетаясь из одежды в четыре руки, каждый раз, когда Уилл притискивал его к стене, жадно облапливая вдоль всего тела, каждый гребаный раз он был предельно, трепетно нежен — словно раз за разом лишал невинности напуганную своим грехопадением весталку.

Может быть, это случилось вчера? Кит знал, в чем дело. Тогда, наутро после той ночи, они увидели по следам на простыни, что кровь из его разбитых губ свистнула в темноте так далеко на простынь, что ее впитавшиеся в ткань капли сложились в маленький серп или веер.

Может быть, это произошло только теперь?

Кит понял, что ему мало пальцев, мало языка, мало даже той нежности и неторопливости, в которой проходили их вечера, ночи и утра в последнее время. Они оставляли после себя привкус приятной расслабленности, но желание, выворачивающее ему душу наизнанку, как пустой кошелек, желание, от которого хотелось скулить сквозь зубы и бесплодно извиваться прямиком на полу, словно течная кошка, никуда не девалось.

Оно разрасталось до таких размеров, что однажды, быть может, именно сегодня, пока визжала скрипка, пока ноги выбивали пыль из сцены, заслонило собой небо и остатки разума.

— Хватит церемониться со мной, слышишь? — хрипло сказал он, дернув одновременно подбородком и кадыком — успел, пока Уилл сделал шаг к нему, между его коленей. — Я не скромная девственница, так заставь же меня, мать твою, орать твое имя…

Когда-то он уже говорил это.

Здесь.

И рука, крепко взявшая его за волосы, не дрожала.

***


Роберт (а все отчего-то как давным-давно начали называть его полным именем, не Боб, не Робин, а именно так — Роберт) был растерян. Поскольку в веселой интермедии его не задействовали, он успел неторопливо переодеться в легкий, разлетающийся при каждом движении костюм Лавинии, и ждал своего часа, скромно попивая пиво и то и дело заливаясь звонким смехом при виде забавных трюков, проделываемых мистером Марло в окружении актеров трупп обоих театров. А уж когда в роли Дурачка к нему присоединился мистер Шекспир…

Роберт почувствовал, что в груди его приятно екнуло — так бывало, когда он предвкушал что-то особенно упоительное: сытный ужин, созерцание какой-нибудь красоты вроде новой декорации или только что подаренного очередной покровительницей роскошного сценического платья.

И все бы славно, но Дик Бербедж, с которым ему предстояло играть, вызывал беспокойство.

Казалось, ему больше нравилось лежать на подмостках замертво, чем плясать вместе с другими и шутить шутки, дурачась вволю. Да и вернулся из-за кулис он, что в первый, что во второй раз, бледнее смерти и с глазами на мокром месте.

Неужели снова та жестокая леди играет его чувствами?

Роберт был наслышан о ней, об этой леди Френсис. Без всякого сомнения, Дик был влюблен в нее по уши: да, говоря о ней, он становился точь-в-точь как мастер Шекспир, говорящий о мастере Марло.

Роберт любил любовь и любил влюбленных, но вот Дика Бербеджа жалел — он не заслуживал такого к себе отношения, даже со стороны подобной красавицы.

Вот и сейчас — изнасилование у них не задалось с самого начала. Конечно же, Роберт жалобно кричал, убегая от своих мучителей, ломал тонкие руки (которые ему предстояло незаметно погрузить в бурдюк с бараньей кровью, припрятанный за пазухой Бербеджа), бился, как птица в силках… После начал по-настоящему рыдать, уже будучи распластанным под своим вечным партнером, разметывая волосы и одежды.

Но мысли Бербеджа-младшего уж точно были не здесь.

Он оставался собой — Диком Бербеджем, о ком порой шушукались за спиной, что он туп, как пробка.

Никакой он был не гот, никакой не Деметрий.

***


Если бы кто-то полгода назад сказал ему, что он, Уилл Шекспир, будет задирать юбки на Ките Марло в гримерной Уилла Кемпа, когда в дюжине шагов от них идет репетиция обоих театров, Уилл бы наверняка подумал, что бедняга сбежал из Бедлама.

Даже если бы Кит не просил, не потребовал, даже если бы он не произнес ни одного слова, только смотрел, вытягивая расплывшимися зрачками из Уилла то, что дремало на дне его души, разбивая в щепки остатки его благопристойности, Уилл бы все равно сделал.

Потому, что он так хотел этого так же сильно, как и Кит.

Потому, что такова была природа их страсти — с самого первого раза густо замешанная на отнюдь не бутафорской крови и на желании — таком сильном, что оно, подобно пламени, выжигало изнутри, не оставляя ничего, кроме себя самого. Потому что таковы были они сами — Кит Марло и Уилл Шекспир, их изначальные сущности, притягивающиеся друг к другу.

Тишина нарушалась только их неровным дыханием да шуршанием: парчи — о дерево стола и бесстыдно разведенные бедра Кита, кожаного шнурка, нетерпеливо выдергиваемого Уиллом из штанов, скрипа досок, под торопливым сапогом.

Уилл шагнул к Киту, и тут же вплел пальцы в волосы, заставляя прогнуться сильнее, податься назад, открыться еще бесстыднее.

Первый поцелуй, первое прикосновение губ к теплой, сразу же покрывшейся мурашками коже, был почти невесомым. Но больше Уилл не церемонился, напротив, он хотел оставить как можно больше следов, дать Киту с лихвой то, о чем он просил, так, чтобы все, имеющие глаза увидели: Кит — его.

— Все, что захочешь, моя королева, мой король, — усмехнулся он, нашаривая уже знакомой формы склянку. — Все, как ты скажешь.


***


Что-то не задалось с самого начала, что-то пошло не так, еще когда Марло отплясывал, лихо выбывая из старых досок «Театра» многолетнюю въевшуюся пыль. Уилл Слай размышлял об этом, меланхолично попивая пиво, размышлял, глядя на спины удаляющихся за кулисы Марло и Шекспира. Даром, что Марло вихлял бедрами, как уличная девка, а Шекспир, несмотря на наглую ухмылку и жест, за который в лучшие времена схлопотал бы по роже, семенил за ним комнатной собачкой. Слай продолжал размышлять, пока мальчишка из труппы Бербеджа изображал попранную невинность, вопя во всю глотку — по правде сказать, тонко, как заяц, попавший в силок. Не слишком-то громко и правдоподобно — могло быть куда лучше, тот же Отуэлл вопил что есть мочи, и уж его-то услышали бы даже на галерке. Но дело даже было не в блондинчике. Что-то не так было с самым главным злодеем репетируемой сцены. Пресловутый Дик его мать Бербедж был похож на снулую рыбу: замедленные движения, стеклянные глаза, тонкий, почти такой же тонкий как у его партнера-блондинчика, голос. Кровь Господня, и это — их лучший актер?! Да Слай бы сыграл в разы лучше, даром, что роль его была так мала, что ее и разглядеть-то можно было с трудом.

Да все это видели, не только Слай. Аллен поднял брови в хорошо отрепетированном удивлении, кривился их рыжий Кемп, и даже старик Бербедж вышел из себя, рявкнул на сынка, раздосадовано стукнув кулаком по колонне, поддерживающей свод сцены.

— Дик! Да соберись ты, наконец, селедка вареная!

Все шло вкривь и вкось, а светлейшие особы драматургов так и не изволили показать свой лик. Что они там делают, сношаются, что ли? Нашли время и место, ничего не скажешь! Слай в раздражении сплюнул прямо на доски сцены.

— Хозяин этого милого места совершенно прав, — донеслось вдруг из партера, оттуда, где над скамьями нижнего яруса собралась особо густая послеполуденная тень. Голос был холодным и каким-то будто бы мертвым — и даже поскрипывал мертво от мнимого вежливого веселья. — Да вот только мальчишка тоже недоигрывает. Уверяю вас, господа: от боли кричат совсем не так.

Голос не был Слаю знаком, но было в нем что-то, от чего зимний день померк, а мороз продрал по коже. Казалось, заговорила сама сгустившаяся в партере тьма.

Раздражение исчезло, будто его и не было.

Все, кто был на сцене, не сговариваясь, уставились в партер.

Стало слышно, как за кулисами скребется мышь.

***


Он неспешно отделился от синеватой, до боли в глазах контрастирующей с пятном света тени, отбрасываемой навесом, ощетинившимся сухой соломой, словно спина дикобраза. Торопиться было некуда. Он наблюдал за происходящим относительно давно, и то, что ни один из увлеченных действом актеров не заметил приоткрывшейся боковой двери, отчаянно забавляло его, ломая губы в невольной улыбке.

Он не торопился, поэтому позволил себе остановиться на кромке верхней ступени, скрипнув начищенным сапогом и черной кожей поочередно поддернутых за раструбы перчаток.

— Надеюсь, мне не нужно объяснять присутствующим джентльменам, кто я и зачем присутствую на вашей репетиции? — уточнил он, придирчиво, морща лоб, разглядывая обтягивающую запястье тонко выделанную кожу. Проверяя, нет ли на ней ненужных, могущих безнадежно испортить безупречный вид складок.

Складок не было. Ответа, впрочем, тоже.

Выражение вежливой скуки на его лице сменилось то ли досадой, то ли брезгливостью, когда он легко сошел со ступеней и напрямую пересек хрустящую ореховыми скорлупками, залитую светом пустоту партера. Со звуком, похожим на тот, что сопроводил десяток размеренных шагов, могли бы ломаться человеческие кости в стальных зажимах дыбы.

Хотя нет. Скорее всего, кости звучали бы не так резко — потому что треск смягчался бы слоем покрывающей их плоти. Разве что она разорвалась бы, пронзенная случайным острым осколком, показавшимся наружу — зазубренным, блестящим и розовым. Свежие кости, еще сохранявшие в себе остатки крови, никогда не бывали белыми, и их цвет по красоте превосходил сухую бесцветность или застарелую желтизну, говорящую о далекой, давно забытой смерти.

Эта мысль вызвала щемящее, немного даже волнительное чувство там, где ненадолго напряглись желваки. Он сказал, подняв на застывших в изумлении и страхе мужчин, стоящих над все еще распластанным на сцене хорошеньким мальчиком в задранном платье, бесстрастный, прозрачно-рыбий взгляд.

— Я Ричард Топклифф.

***


Чтобы позволить засадить глубже (глубже, глубже, еще глубже, ох, черт!), пришлось подтянуться ближе к краю столика, цепляясь за плечи Уилла, расплескивая кружево по гладкому дереву, расплескивая масло по кружеву, выгибаясь еще круче, потому что хватка в волосах на затылке стала лишь решительнее.

Кит выдохнул почти со вскриком, жгуче глядя на Уилла из-под вздрагивающих ресниц. Его ноздри напряглись, закушенные губы побелели, а по груди, напротив, разлился рваный румянец, пятна которого стали напоминать легкие ожоги.

— Чем же мы займемся вечером… если успеем все сейчас? — слова не спрягались в предложения, но спряжение тел было неизбежным, пусть и трудным поначалу.

Но им обоим было давным-давно плевать на природу и ее законы.

Кит почувствовал, как его пальцы и губы деревенеют от одуряющего желания, словно перед головокружительным обмороком от потери крови. Уилл хрипло ругнулся — и одновременно поддал бедрами снизу, преодолевая скользкое сопротивление, пробивая до сердца, заставляя пихнуться голенями в поясницу. Кит вскрикнул — теперь по-настоящему, сквозь оскаленные в улыбке или гримасе боли зубы.

Он хотел подумать зло и удовлетворенно — а ее, дочку старика Бербеджа, бедную маленькую нежную Элис с твердым взглядом и мягким сердцем, ты тоже раскладывал на этом столе, тоже брал за волосы, переходя от первого, самого острого, самого болезненного толчка к череде следующих, все легче и легче?

Или она не просила тебя не быть, наконец, нежным?

Но не смог, потому что забыл, о чем и о ком должна была звучать эта мысль, кроме Уилла Шекспира и его гребаного деревенского усердия, его прекрасного, грубого, именно такого, как было нужно сейчас, усердия.

***


— Мы знаем, кто вы, сэр, — замирающим от неправдоподобно скрываемого страха голосом проговорил Джеймс Бербедж, владелец театра с немудрящим названием «Театр», кому не так давно было сделано предложение, от которого было не только сложно, но и невозможно отказаться. — Но цель вашего визита остается для нас тайной.

Топклифф улыбнулся, обнажив мелкие острые зубы, и покрутил запястьем, снова поправляя перчатку. Сегодня что-то в собственном облике казалось ему навязчиво неидеальным, но вот только он никак не мог понять, что. Это раздражало и мешало сосредоточиться на грядущем развлечении — а ведь даже таким, как он, тем, кто не видел иного счастья, кроме как служить Леди Королеве, требовались небольшие жизненные радости, способные отвлечь от тяжелых размышлений о безнравственности наступившего века и…

— Я наслышан о том, что ваш «Театр» вместе с другим, носящим цветущее название «Роза», репетирует новую пьесу. Как там говорили… «из римской жизни». И мне захотелось узнать, как при такой серьезной занятости продвигается дело с моим заказом, — продолжая улыбаться, выражая что-то, больше похожее на сочувствие, чем на благожелательность, он поискал глазами знакомые лица, чуть прищурился на младшего Бербеджа, и снова остановил взгляд на медленно бледнеющем до зеленцы лице старшего. — Но я что-то не вижу автора пьесы. Не этой — той, которую вы поставите на мои деньги и с моего разрешения. Пьесы о короле Ричарде Третьем. С вашим, мистер Бербедж, талантливым сыном в главной роли.

В обрушившейся на сцену тишине вдруг раздалось тонкое, нечленораздельное мычание, исторгнутое из груди окончательно растерявшего весь боевой пыл Деметрия.

***


Кит душераздирающе охнул, мокро, без единой мысли, пытаясь поцеловать Уилла туда, где прерывисто, все быстрее, звучало его жаркое дыхание. Безуспешно — потому что Уилл трахал его в таком темпе, что их зубы то и дело стыкались, а перед невидящими глазами все прыгало и вращалось в захватывающем цветовые пятна водовороте.

Столик угрожающе качнулся. Где-то за пределами слышимости и реальности панически зазвенели разлетающиеся склянки. Кит забросил руки Уиллу за шею, и рывком напряг бедра, практически сдернутый с ненадежной поверхности в крепком объятии.

Таком крепком, чтобы не позволить ни умереть на месте, ни рассыпаться обжигающим пеплом.

***


Едва тень отделилась от тени и обрела форму, Уилл Слай предпочел отойти на задний план. И дело было не в какой-то особенной трусости или желании спрятаться за чужими спинами, хотя они все здорово струхнули, чего греха таить. Просто человек, под чьими подошвами потрескивали в оглушительной тишине бербеджевского «Театра» скорлупки орехов, не нуждался в представлении, и глаза ему лишний раз мозолить было незачем.

И все-таки он представился, и голос его был таким же неживым и скрипучим, как кожа его идеально сидящих перчаток.

— Ричард Топклифф.

Бедняга Гоф, растерянно хлопавший слипшимися ресницами, мигом сел на сцене и накинул подол задранного платья на колени. Слай не сомневался, что Гоф предпочел бы сейчас, чтобы его вообще не было поблизости, тем более в таком виде — страсть Топклиффа к нежным юным созданиям, подобным Гофу, была известна всему Лондону. Шушукались, округляя глаза, оглядываясь и то и дело крестясь, и о том, что ни одного из тех несчастных, на кого Топклифф показал пальцем, больше никто никогда не видел.

Может, поэтому старый Бербедж позеленел, а блондинчик снова тихо пискнул и отполз — прямо как был, на заднице, вглубь сцены.

Потому что Топклифф на него даже не взглянул, и имя Роберта Гофа так и не прозвучало, прозвенев погребальным колоколом. Ричард Топклифф, с таким выражением, как будто только что нюхнул дерьма, остановил свой рыбий взгляд на Бербедже-младшем — и у того даже челюсть отвисла, как у дурачка, только что слюни не пустил.

Прозвучало и другое, неназванное, но очевидное имя — Шекспир. Хренов Палкотряс, наглый неуч и грязный содомит. Чем же он так наслолил Топклиффу, что тот является в «Театр» посреди репетиции другой пьесы и требует его к ответу?

Уилл Слай сделал еще пару шагов назад, вглубь, к бархатному занавесу, который, кажется, в этом гребаном «Театре» не вытряхивали от сотворения мира. И уже не увидел и не услышал, как Бербедж склонился в глубоком почтительном поклоне, уверяя, что репетиции идут полным ходом и если его милость изволит только дать знак…

Зато услышал кое-что другое. Тонкий звон посыпавшегося стекла, возню, длинный хриплый стон на грани вскрика, звуки, как будто что-то билось о какую-то опору — характерно, ритмично. Скривившись, Слай припустил прямо на звук.

***


Это не было любовью, да и соитием, бешеной скачкой, случкой — каким угодно словом из любого человеческого языка то, что они делали сейчас с Китом, Уилл не мог бы назвать. Может быть, потому, что растерял все слова — беря и отдаваясь одновременно с такой страстью, с какой Кит отдавался ему и — брал его, его душу, его тело взамен.

Что-то зазвенело, тонко и жалобно, запахло смесью масел — Уилл только наподдал, все еще не достигая — желаемого. И тут же столкнулся с Китом губами, зубами, бестолково, больно, прильнул к нему, пил его, его дыхание, его стоны, кровь из лопнувшей губы, улыбку, похожую сейчас больше на оскал хищника.

Кит ахнул, снова и снова подаваясь навстречу, Уилл только крепче, до синяков обхватил его — чтобы сцепиться навсегда?

Что-то загрохотало, где-то вдали, Уилл поначалу принял этот звук за гром, и даже не удивился. Но звук становился громче, отчетливей, так, будто гремело уже совсем рядом, врывался в сознание, а вслед за грохотом зазвучал и человеческий голос.

Уилл дернул головой, пытаясь вытряхнуть из ушей назойливый посторонний звук, и до него долетело:

— … пиздец! Слышишь, Шейксхрен, ублюдок, это ты довел до этого пиздеца, так что даже не думай отсиживаться. Слышишь, открывай, или я сам тебя выебу, да так, что раскаленная кочерга тебе покажется хреном твоего сладкого Марло!

Дверь, а это была точно дверь, теперь Уилл понял, наконец, откуда были эти громоподобные звуки, затряслась под очередной порцией безжалостных ударов. Били не только кулаками — ногами, плечом, а может, и чем-то тяжелым. Голос показался смутно знакомым, и Уилл, выругавшись, остановился.

Хрупкая подпорка вылетела, наконец, и дверь распахнулась.

— Топклифф пришел по твою душу, Палкотряс. И, кажется, по наши тоже, — Уилл обернулся, и увидел расплывшееся бледным пятном перекошенное лицо Слая.

***


Внезапно Кит понял, что еще немного — и Уиллу придется удержать его на весу, точно так же, как прежде держал Аллен, изображая деловитого сутенера деловитой бляди. Судя по всему, тяжести Шекспир не ощутил — или попросту забыл о том, что она бывает на свете, особенно, если приходится подхватывать под ягодицы того, кто и ростом, и сложением не уступает тебе самому. Кит перестал держаться за что-либо, кроме предложенной опоры. Его юбки были скомканы судорожной хваткой, перемазаны жирным маслом.

Но что-то ворвалось в солоноватый, мускусный, душный, пыльный полумрак, вторглось между Китом и Уиллом, прильнувшими друг к другу грудь к груди, бедра к бедрам — так тесно, что их можно было принять за единое, причудливо оперенное роскошными кружевами существо. Общее движение споткнулось, сбилось, в ритме, заданном кулаками, выносящими дышащую на ладан дверь, покатилось к чертям собачьим.

Кит мучительно, ожесточенно застонал Уиллу в плечо, размазывая жидкую сукровицу и привкус исступленных поцелуев о дублет. Опустил одну ногу на пол, отыскивая твердь в стремительно движущемся безумии.

Следующее откровение оказалось не столь забавным, как то, что Уилл, хоть и покраснел гуще прежнего, даже не попытался отпрянуть, оправиться, скрыть следы происходившего в гримерной Кемпа еще пару мгновений назад.

Дверь, а точнее — то, что от нее осталось, распахнулась, явив миру блестящую парой бликов на лбу, скулах и носу, широкую морду Слая, удивленно выпучившего глаза, будто он до последнего не ожидал увидеть то, что предстало его затуманенному взору.

Затем рот пришельца распахнулся, и исторг огненную тираду, смысл которой далеко не сразу дошел до Кита.

— Надеюсь, что ты не шутишь, дубина, — проворчал он, поняв, наконец, о чем, о ком идет речь, не ощутив ни толики трепета — лишь досадливое желание вышибить проклятого Слая прочь, послать в Пекло Топклиффа и, черт возьми, продолжить. Отклонился от Уилла, устало опершись поясницей о край столика, тронул мыском катающуюся по полу склянку с наполовину расплесканным маслом. Юбки тяжело опали вокруг бедер, все еще подрагивающих от не впитавшегося еще в доски пола, не прибившего вездесущую пыль восторга. — Потому что если это — лишь идиотский повод помешать, клянусь, я…

— Да какие тут шутки, ты, сраный хуесос! — заорал Слай таким отчаянным, звериным голосом, что не верить ему дальше было бы сущей глупостью. — Очнитесь, ублюдки! Да хоть обтрахайтесь оба, извращенцы поганые, но только не тогда, когда остальных ребят, может быть, уже волокут на дыбу!

***


В крови еще бродили остатки желания — неудовлетворенного, мучительного. Тело еще было полно истомы и руки слегка дрожали — от того же неудовлетворенного любовного пыла, оставляющего после себя внутри сосущую пустоту и неприятную тяжесть. А в голове уже была такая ясность, будто среди ночи в маленькой комнате зажгли сразу несколько ярких и дорогих восковых свечей. Уилл Слай, весь какой-то перекошенный и трясущийся, будто вот-вот начнет биться в падучей, не врал. Топклифф пришел «Театр», и Топклифф пришел за ним, Уиллом Шекспиром из Стратфорда — католиком, кузеном врага Короны Роберта Саувелла и сочинителем пьесы, в которой Топклифф был выставлен настоящим дьяволом.

Топклифф обещал Уиллу, что рано или поздно его поймает, и он однажды попытался это сделать — тогда Уилла спасло только чудесное вмешательство не в меру любопытной мисс Джинни, зачем-то спрятавшей крамольную рукопись у себя.

И вот, Топклифф снова пришел за ним. И теперь уже вряд ли что-то может помешать ему воплотить в жизнь свою угрозу.

Уилл все еще сжимал Кита в объятиях, их тела все еще были невозможно близко, а холод неминуемой разлуки, боли и смерти уже вполз между ними змеей.

Страха почему-то не было. Была пустота, свобода и щемящее сожаление.

Уилл не обращал больше никакого внимания на маячившего в дверях Слая: ни он сам, ни его слова больше ничего не значили. Все в один миг утратило значение в жизни, стремительно близившейся к концу. Кроме Кита.

Уилл протянул руку, и заправил за ухо падавшую на щеку Кита влажную прядь. Наклонился к самому уху, на мгновение почувствовав запах Кита: острый запах разгоряченного любовной гонкой тела, запах пота и духов, запах золотистой пудры и пыли, осевшей в волосах при танце. Раковина уха еще пылала — и Уилл вспомнил румянец, расползшийся пятнами по лицу и груди Кита, когда вручал ему пряжку в виде посоха Меркурия. Кто же знал, что это будет прощальный подарок?



— Я люблю тебя, — сказал он в перепачканный кровью и остатками помады рот.

А потом кое-как заправился, затянул шнуровку непослушными пальцами — чертовы руки все-таки начали подрагивать, и внутри колотилось что-то холодное и темное.

Слай так и стоял с открытым ртом — тенью в дверном проеме, нелепым посланцем неумолимого Рока.

Уилл толкнул его плечом:

— С дороги.

***


Кит отстал.

Ему вмиг показалось, что все, находящееся вокруг — разрушенная ураганом гримерная, спертый дух, порождаемый лишь чересчур пылкими для столь малых пространств объяснениями в любви, ворохи цветастых костюмов, — все это поглощает его, хватая за запястья, оплетает, замедляя движения. Черт бы побрал это дурацкое платье, как женщины могут, денно и нощно таская на себе эту многослойную сбрую, не отставать?

От бега времени, от отчаянья, от любви.

От смерти.

Уилл опередил его, и не стал ждать — поддергивая на себе одежду на ходу, отшвырнув опешившего пуще прежнего мистера Слая в сторону, словно в том был один фунт весу и совершенно нисколько — испуганной злости.

«Я люблю тебя» — только и осталось вдоль верхней губы и в глубине слуха, будто с опозданием в сотню лет, будто сквозь толщу океанской воды.

— Ну, что уставился? — прошипел Кит все еще заглядывающему внутрь Слаю, наскоро продевая руки в рукава и дергая шнуровку корсажа. Пальцы не слушались. Недавно подаренная брошь, соприкоснувшись с полыхающей кожей, до хребта пробила холодной иглой. — А чтоб тебя, пошел к такой-то матери!

Они сбились к глубине сцены, как стадо овец — к краю загона при виде волка. Словно колышущийся от малейшего движения тяжелый бархатный занавес, расшитый всякой всячиной, мог служить им твердыней для обороны или последнего боя. Над макушками, беретами и шляпами вздымалась величественная стать Аллена, Дик остервенело грыз ногти, а белокурые кудри Гофа едва выглядывали из-за его спины. На свету был один Джеймс Бербедж, чья бледность постепенно перетекала в зеленцу, а через нее — в девственную белизну, ту самую, на которой даже светлые глаза кажутся двумя горящими углями.

А перед ними, перед ними всеми — там, в партере, внизу, стоял сухощавый седоватый старик, застегнутый до горла, с головы до ног затянутый в черное, погребальное, за исключением идеально отглаженных стрельчатых кружев на манжетах. Старик улыбался — одним только ртом, не зрачками, и не выражением нетопыриного острого лица.

Это выражение было слишком хорошо знакомо Киту с детства, и он так и не понял за все прошедшие годы, что оно значило: презрение, высокомерие, гадливость, досаду?

А может быть — извращенное, больное сострадание?

Воздух в «Театре» серебряно звенел от редких снежинок, пролетающих накось, и режущего, зудящего, как комар над ухом, напряжения.

— А вот и автор, — констатировал Топклифф, медленно сложив вместе кончики пальцев обеих рук — после обстоятельного одергивания перчаток на запястьях. Его руки (о, Кит и это — знал, Кит помнил!) редко пребывали в полном спокойствии и… безмолвии. Этим рукам всегда что-то было не по нраву — несовершенство чередования узоров на кружевном инее воротника, плохой почерк канцеляриста, недостаточно ощутимый для музыкального уха натужный треск жил. — Рад встрече, мастер Шекспир, и надеюсь, это взаимно. Когда-то, помнится, мы с вами были друзьями.

На Кита он и глазом не повел, но тот был бы слишком наивен, полагая, что его присутствие не замечено — и не отмечено в гранитных, с несмываемыми надписями, безднах черной памяти. Он встал в стороне от беспокойно замирающих членов трупп обеих театров, и, не смотря на усилившийся ближе к вечеру холод, поддернул рукава сорочки, выпущенные из-под платья, к локтям. Обхватил себя за плечи, облизнул губы — соленые от не застывшей еще сукровицы и горьковатые от розового масла.

Он смотрел на Уилла, почти не мигая, словно, отведя вытягивающий душу взгляд хотя бы на мгновение, можно было случайно обречь его на гибель.

Дернув уголками рта, Топклифф добавил к приветствию:

— Мы были друзьями, и нам случалось даже выпивать вместе, делясь историями из жизни. Вы, мистер Шекспир, здорово запоминаете некоторые такие истории, а ваша неуемная фантазия не менее здорово гранит их, делая бриллианты из алмазов, если только в ваши руки не попадаются булыжники. Именно ради этого я и приглашал вас отужинать. А теперь…

***


— Теперь я хочу видеть в Гейтхаус юного и одаренного Ричарда Бербеджа. Нам с исполнителем главной роли в пьесе, которую я жажду увидеть ровно через две недели, в начале февраля, будет о чем поговорить.

Он говорил любезно, ничем не выдавая растущее раздражение. Леди Королева, Елизавета, Бесс, говорила ему — признаваться в том, что у тебя на душе — дурной тон и ошибка, ее можно себе позволить совершить лишь перед зеркалом. Но Уайтхолл был так же далеко, как и Ее Величество, а красное пятно ношеного платья, поселившееся на краю сцены, напоминало не благодатный огонь и не Ее волосы — а цвет пышных рукавов модного дублета этого выскочи Эссекса, имевшего наглость на днях разглагольствовать о морали и ее падении даже среди добрых протестантов. Даже среди тех, кого Леди Королева ежедневно допускала бы к руке, если бы не бремя государственных дел.

Что такое мораль, что такое — маленькие, простительные грешки, когда вся жизнь достойного человека — всего лишь пуф, на который Леди Королева, Елизавета, Бесс, кладет усталые ноги?

— Нам будет о чем потолковать с тобой, юный Дик Бербедж, — повторил Топклифф.

По его лицу мимолетно, угловато пробежала докучающая судорога, и на душе полегчало.

***


Снаружи, под переменчивым зимним небом, срывался снег. Редкие, пушистые снежинки кружились в воздухе, оседали на сцене и на полу прямо рядом со сценой — там, где задрав голову вверх и все равно при этом ухитряясь смотреть свысока, застыла черная одинокая фигура. При виде ее Уилл — все еще разгоряченный, все еще дышащий так, как будто он бежал сюда от самого Стратфорда — почувствовал, словно ему насыпали за шиворот колкого льда. И, прежде чем обогнуть сгрудившихся у занавеса, потрясенно замерших актеров и выйти вперед, Уилл невольно замедлил шаги.

А стоявший снизу скрипел, как несмазанная телега: так, наверное, и звучит сама смерть. Скрипела кожа его перчаток, скрипел пол под подошвами его щегольских сапог, скрипели его суставы при каждом движении — или это терлась дорогущая кожа его перчаток — о кожу беспокойно, как лапки паука двигающихся пальцев? Скрипел его голос — нарочито медленно, будто яд в склянку, цедящий слова. И эти слова издевательски громко раздавались в оглушительной тишине, воцарившейся в «Театре».

Что он говорил? Ужинали вместе? Выпивали? Рассказывали истории?

Друг?!

Значит, Топклиффу было мало просто забрать неугодного в свой застенок, ему непременно нужно было растоптать, унизить, уничтожить того, за кем он пришел. Ему мало было мучить и пытать, нужно было непременно заставить других презирать свою жертву.

Уилл сцепил челюсти так, что почувствовал, как что-то хрустнуло, и вышел вперед — одним широким шагом, оказавшись на самом краю сцены, там, где одиноко замер как-то разом поникший и постаревший Джейме Бербедж.

— Прошу простить мне опоздание, сэр, — Уилл поклонился, вцепившись одной рукой в край дублета: пальцы плясали джигу, но голос, к счастью, не дрожал. — Боюсь, однако, что не смею называть себя вашим другом — лишь смиренным вдохновителем. Но если вы пришли за мной, я к вашим услугам. И покончим с этим как можно скорее, раз уж мы так хорошо знакомы.

Краем глаза Уилл зацепился за что-то красное, мелькнувшее будто вспышка пламени, и позволил помертвевшим губам растянуться в подобии улыбки — актер он был или не актер?

Снежинки, садившиеся на плечи и шляпу Топклиффа, не таяли.

***


Дик все ждал и ждал, когда же закончится этот ужасный день. Он ничего больше не мог, только ждать, что придет, наконец, домой и ляжет в кровать. Накроется с головой одеялом — и все, что произошло в этот чертов длинный день, окажется сном. Просто дурным сном.

Он и сам не знал, что его больше обидело: то, что Уилл не сказал ему обо всем раньше? Или то, что он позволил Дику увидеть, как он развлекается с Китом? Наверняка этому была какая-то причина, наверняка, этот ужасный Марло заставлял Уилла делать это с собой. Ведь ясно же, как божий день, что он не может никого привлекать: мало того, что мужчина,так еще и страшен, как смертный грех. Будь он хотя бы немножко похож на женщину, чуть мягче, чуть миловидней…

Но размышления не принесли Дику ничего, кроме нового огорчения. Уилл вдруг решил выставить его деревенским дурачком в интермедии этого чертова Марло! За что он с ним так? Неужели стыдится того, что показал Дику? Но он же сам это сделал?

Даже говорить не хотелось, и пиво было горьким на вкус. Может, он и правда дурачок, раз не видел очевидного? Может быть, злая насмешка друга была просто правдой? А даже если и так, почему Уилл не мог с ним просто поговорить? Они же друзья? Или… нет?

Дик привычно поискал глазами Уилла — и нашел его спину, удаляющуюся за волочащимся подолом красного платья. Да что такое? Марло его приворожил, что ли?!

Дик надеялся развеяться на репетиции, но и тут его поджидали неприятности. Едва он задрал подол хорошенького Гофа, как перед глазами встала совсем другая картина: Уилл и Марло, с его задранным до неприличия высоко подолом красного платья. Подступили непрошеные слезы, голос дрогнул, и Дик вынужден был отвернуться и бормотать свою роль кое-как: еще не хватало лить слезы вместе с Лавинией, насилуя ее!

Может, он слишком вознесся в своих мечтах опередить Аллена и стать лучшим трагиком лондонской сцены, может быть, он слишком долго думал, как утешится в объятиях прекрасной незнакомки?

А судьбе было угодно именно сегодня растереть Дика Бербеджа в порошок.

— Пьесы о короле Ричарде Третьем. С вашим, мистер Бербедж, талантливым сыном в главной роли, — сказал вынырнувший из ниоткуда, из самой тьмы Ричард Топклифф, и Дик почувствовал, как сцена перед глазами завертелась волчком, и едва удержался на ногах, вцепившись кому-то в плечо — кто это был, Аллен?

И впрямь дурак, набитый деревенский дурак! Размечтался, понадеялся, нарисовал себе таинственную поклонницу — вон она стоит, топорщит усы, как крыса! Так и надо, такому дурачку, как он — Топклифф быстро научит, что по чем.

О, да, он умеет убеждать и развязывать языки в своем… Гейтхаусе.

Отчаяние, такое черное, как наряд Топклиффа и такое глубокое и холодное, как Темза в это время года, охватило Дика, укутало его плотным коконом.

А потом кто-то всхлипнул — тонко, противно. И Дик не сразу понял, что это он сам.

***


За время короткого разговора успели побелеть края камышовых стрех, а колючая крупа заплясала по сцене, подметываясь Уиллу под ноги. Кит почувствовал, что впервые за день, впервые, быть может, за всю прошедшую неделю, по его стынущей спине продирает мороз. Так, должно быть, ощущают свое тело мертвецы, уже простившиеся с жизнью, но еще не понявшие, что мертвы, — подумал он рассеянно.

Уилл был таким мертвецом — без пяти минут остывшим, с заснеженными праведным гневом и неправедной глупостью губами. Он молол какую-то чушь, с увлеченностью подпиливая эшафот, на котором уже вздрагивали его ноги. И Кит, еще пять минут назад пребывавший в святой уверенности, что все обойдется и как-то разрешится само собой, по воле черной косматой дворняги, как-то раз увязавшейся за этим страшным маленьким человеком в вечно траурном плаще, когда они шли по Флит Стрит к замшелым стенам старой тюрьмы, понял: надо прекратить это сейчас же.

— И на что же вы вдохновляете меня, бесценный мастер Шекспир? — Топклифф ненадолго вскинул очи горе, как будто пытался молитвенно понять, откуда сыплются ему на плечи эти невесомые, похожие на пух или подшерсток ангелов, снежинки, и тут же вернул свой взгляд Шекспиру. Взгляд был обманчиво пресный, как талая вода. — Хотя, не спорю, одно время вашу цену увлеченно обсуждали прелестные леди при дворе Ее Величества — и никак не могли сторговаться. Я не собирался приглашать отужинать вас — только вашего, если я не ошибаюсь, друга, Дика Бербеджа. Но теперь я хочу дать вам совет: обращайтесь почтительнее с теми, в чьих силах дать вам слово и тут же заставить замолчать. Возможно, надолго. Возможно, даже навсегда.

И тут он вспомнил о существовании Кита — алого, как разверстая рана уже здорово общипанного цветка на фоне темнеющей белизны.

***


Уилл понял свою обмолвку лишь когда Топклифф, презрительно искривив тонкие губы под крысиными усами, поправил его и окатил холодным взглядом немигающих глаз.

Когда-то Топклифф говорил, обращая на него тот же рыбий, ничего не выражающий взгляд, но продолжая закручивать тиски, расплющивать пальцы хрипящей, давно потерявшей голос жертвы: «Я могу сделать это с вашей матерью или женой, с вашими девочками, у вас же две дочери, правильно, мастер Шекспир?»

Понял и похолодел — до кончиков пальцев, до враз онемевших губ, до перехваченного горла — будто густо пустившийся огромными белыми хлопьями снег сыпался ему прямо за шиворот, будто это он, а не юный Гоф стоял на сцене в одной накинутой на плечи почти прозрачной тунике.

А Топклифф уже не смотрел на него, равнодушно мазнув взглядом по оцепеневшему Бербеджу, по сгрудившимся в глубине сцены актерам. Он выцепил из толпы Дика, и теперь смотрел прямо на него. И глаза его больше не были похожи на рыбьи. Это был тот же взгляд, с которым он говорил Уиллу: «Я убил его, потому он заслуживал смерти, понимаете, мастер Шекспир?» — взгляд хищника, почуявшего острый от страха запах загнанной в ловушку жертвы.

Уилла как будто обожгло ударом бича. Что он наделал, что он сделал раньше, что натворил — сейчас? Что, если Топклифф снова захочет наказать за него — другого, как это уже было с несчастным, рука которого напоминала месиво из костей и кожи, а кровью, густо, душно пахнущей свежей кровью, был залит пол в подвале Тауэра?

Уилл покачнулся на нетвердых ногах и сделал еще один, небольшой шаг к самому краю сцены. Теперь он стоял прямо над Топклиффом, заслоняя собой Дика.

— П-прости-те, с-сэр, — начал было он, сипло откашлявшись, но мелькнул алый, из-за густо повалившего снега похожий на мазок крови росчерк — и Топклифф отвернулся от сцены.

Это Кит закрыл их всех — собой. Уилл знал, чего это ему стоило. Он смотрел, смотрел, смотрел, оцепенев от ужаса, как Топклифф играет со светлой прядью, пропуская ее между черных кожаных пальцев, — той самой, которую Уилл недавно заправлял за ухо. Как говорит что-то — не слышно, даже с такого расстояния, но с тем же выражением, с которым смотрел на Дика. Мелькнула серебряная брошь — прикованная к корсажу — и тут же исчезла, заслоненная рукой, затянутой в черное. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умолял, молился Уилл так истово, как никогда еще в жизни не молился, и сам не знал, кому обращена была его молитва: крылатому легконогому Меркурию, распятому среди разбойников Христу или тому, кто называл себя Повелителем Воздуха. — Пожалуйста, пусть все обойдется, прошу тебя, пожалуйста».

***


Кит и вправду запунцовел, когда Топклифф чуть повернул голову и залил ему в корсаж порцию ледяной воды своего внимания, с таким видом, словно видел его впервые.

Время побежало сквозь пальцы в ритме крови из разрезанных, пробитых гвоздями ладоней.

Тянуть с ответом было нельзя, оттягивать момент расплаты — некуда.

Нужно было успеть, пока Уилл не раскрыл рот и не обрел голос еще раз.

— Сэр, — громким, хорошо поставленным голосом сказал Кит, и расцвел сияющей улыбкой. В нем не осталось ничего от женщины, ничего — от Нэн, развлекавшей лондонское небо своими плясками и непристойными шутками. Оставался лишь он — с твердой мужской угловатостью под шелестящими юбками, с движением, напоминающим фехтовальный выпад, а на деле оказавшимся лишь стремлением поскорее спуститься по лесенке со сцены в партер. — Сэр, гоже ли вам препираться с этим деревенским придурком — посмотрите на него, он ведь обосрался от ужаса и не соображает, что говорит. Вы и без того едва не сделали из него заику — а начни он л-л-лязгать з-з-зубами на каждом слове, рискует сам откусить себе язык, лишив вас хлопот. Но в таком случае — кто будет потешать вас со сцены, когда вам захочется от этих хлопот передохнуть, отдавшись искусству?

***


Размалеванная, похабно разодетая, изворотливая дрянь.

Топклифф ощутил, как от упоительного, целебного, правильного раздражения у него каменеют скулы. Иначе и быть не могло — эта дрянь Кит Марло вызывал у него одну лишь злобу и брезгливость столько лет, сколько прошло с той поры, когда тот вздернул упрямый подбородок в струйках темной крови и сказал: «Что-то слабовато».

И добавил, как всегда, почтительно: «…сэр».

Он был грязным, был блудливым, насквозь пропитанным грехами человеком. Таких, как он, нужно было сжигать, предварительно содрав кожу заживо. Ремнями. Тупым ножом.

Ричард Топклифф с неохотой признавал, что лишь такой дряни, какой был Кит Марло, этот то ли поэт, то ли агент Уолсингема, то ли просто сумасшедший, он мог бы одолжить несколько грехов собственных.

Для утешения.

— Отчего бы вам, вместо того, чтобы пугать ребятишек, не посетить премьеру и этого спектакля? Уверен, это будет то, что сделает вас… счастливым, — льстил, лебезил Марло, возникнув перед самым носом. Его голос порхал, с легкостью меняя интонации, улыбка мерцала, а в тянущемся янтарном меду речи таились сплошные осколки стекла и рыболовные крючки. У него на шее было несколько синяков — свежайших, нанесенных самое большее час назад. — Вы будете нашим почтенным гостем, и я подписываюсь лично убить каждого, кто станет претендовать на ваше место в ложе.

— Даже если это будет брат Ее Величества Королевы?

— Даже если это будет сам Господь Бог, спустившийся на землю.

— Когда-нибудь я вздерну тебя на дыбу, — спокойно, тихо проговорил Топклифф и, протянув руку, тронул его светлую прядь на виске. Помолчал, сосредоточенно протягивая волосы меж пальцев — на черной коже перчатки они, некогда выгоревшие на солнце, казались почти белыми. — За ересь и богохульство, например. Как-нибудь, на Страстную пятницу.

Он знал, что при первой возможности тщательно вымоет руки, что касались Кита Марло даже сквозь преграду. Для того они и нужны, эти преграды — чтобы делиться слабостями, отдавая их, и не мараясь.

***


Кит даже не изменился в лице, когда Топклифф дернул за волосы так, что кожа на виске заметно натянулась:

— Я вижу, куда вы смотрите. Да, мне снова досталось. Вам нравится?

— Да что, черт возьми, он творит? — громким шепотом спросил Нед Аллен, разом потеряв всю величественную грацию принимаемой позы.

— Разве ты не видишь? — ответил ему Джеймс Бербедж, как будто успевший состариться еще на десяток лет за последние полчаса. — Сам не могу поверить, но, кажется — спасает наши жопы от раскаленных углей Гейтхауса и Тауэра.

***


— Вам нравится? — спросил Марло, обнаглевший от безнаказанности, горящий ярким, как его платье, чахоточным румянцем на бледных щеках.

Когда-то, много лет назад, этот вопрос был произнесен устами кокетливого, смазливого, как девчонка, кентерберийского хориста. А после — все ему было нипочем: боль, позор, пересуды, грех, погубленная навеки бессмертная душа и разверзающаяся впереди бездна Ада. Он бесновался, изворачиваясь, изобретая все новые и новые способы утолить похоть и гордыню — потому что терять ему было нечего.

Такие, как он, — опаснее других.

Именно потому, что потерять могут самую малость — жизнь, проклятую пресыщенностью.

Топклифф скривился от омерзения, которое вызывали у него эти гнусные, нахально лезущие из театров содомиты — мужчины и юноши в женских платьях, в женских белилах, скованные нарочитой плавностью женских ужимок, предлагающие свои услуги прямо во время спектакля, рыщущие между рядов на балконах.

— Вы уже нашли, чем занять свой вечер, сэр? — спросил однажды кто-то из них, бесчисленных, крашенных на единый лад легионов.

От него пахло новорожденным ягненком, и, отказавшись, Топклифф с легкостью нашел его после — последним из тех, кто искал.

Он уже не помнил, когда впервые воспылал праведным желанием уничтожить их всех, пятнающих лицо Англии и земную твердь, созданную Господом Богом, своими извращенными ухватками. Но Марло — Марло был непотопляем, как судно, обстрелянное флотом противника, зажженное от брандера — огненной парчой прямо посреди зимнего моря, и все равно браво держащееся на плаву.

***


— Ты, шлюха, — кривая усмешка перекосила постное лицо Топклиффа.

Кит пожал голыми плечами, не чувствуя холода. Пар, вырвавшийся из его рта вместе со смешком, был похож на табачный дым:

— Рад, что вы оценили мой артистический дар, сэр. Не поверите, но я как раз играл уличную блядь в интермедии, прежде чем вы почтили нас визитом.

Топклифф не ответил ничего — лишь кивнул трясущемуся, как осина, сыну Джеймса Бербеджа прежде, чем развернуться к сцене спиной:

— Еще увидимся, дитя мое.

***


Наконец, наконец, он понял, что было не так с его обликом — заломившийся от неправильной глажки, острый краешек манжетного кружева все топорщился снизу запястья, и никак не желал ложиться так же, как остальные — идеально.

***


Снег кружил и кружил, просыпаясь с темнеющего, морозно-яркого по кромке неба. Казалось, что с уходом Топклиффа в Лондоне начался пожар, и его зарево было видно над запорошенной крышей «Театра».

Кит обернулся — и тут же вцепился отчаянным взглядом в притихшего Уилла. Никто другой не имел сейчас значения — да и имел ли когда-либо? Хотелось подлететь к нему, и что есть мочи ударить в лицо, а затем — схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы он сам прикусил свой дурной язык. Этот идиот чуть не погубил себя, хотя опасность пришла не за ним, и смерть на сей раз выбрала не его компаньоном для вечернего стола.

В доме, пристроенном к мощно упершейся фундаментом в улицу Флит тюрьме, всегда подавали самые лучшие вина.

— Ну, что приуныли? Могло быть и хуже, во всяком случае, никого не забрали прямо сейчас, и у вас есть время собраться с духом, — подобрав юбки, Кит размашисто, самоуверенно двинулся обратно. Взобравшись на сцену, минуя Уилла, он взглянул на него еще раз — таким взглядом можно было прошибать стены и поджигать камни. — А с меня хватит, я иду домой. Ты со мной, Шекспир, или предпочитаешь остаться и поработать еще немного?

Краска постепенно сходила с его лица, но внутри все ликовало и сотрясалось в гудящей триумфальной пляске.

Кит знал себя, и знал, что близость смерти, какой бы облик она ни приняла на этот раз, вызывала в нем сладостную, упорную, ожесточенную бурю.

Пожалуй, за это смерть можно было полюбить.


Часть вторая. Трансфигурация

— То есть как это — пропал?

С утра снег почти перестал — перья были ощипаны, оставался один подпушек. «Розу» припорошило, как будто престарелая, без меры нарумяненная шлюха получила в подарок кружевную вуаль, чтобы прикрыть свои морщины-трещины в старом, рассохшемся под краской дереве.

Кит, без шляпы, с ослабленным на горле шарфом, сидел прямиком на ступеньке одной из коротких лестниц, ведущих на первый ярус балконов — над партером. В одной руке он держал подувядшее яблоко — кожа старухи, сладость греха, — а во второй — острый нож. Отрезая от плода, он лениво клал ломти в рот — прямиком с лезвия, — и так же лениво, с небрежной снисходительностью, за которую, он знал, его ненавидели многие, слушал ругань мистера Слая.

— А вот так, как есть! Твою мать, Кит, ты можешь хоть раз вытащить свои мозги из мотни, сдуть с них пыль, и воспользоваться по прямому назначению?

Яблоко уныло хрустнуло под сталью. Прожевывая очередной кусок, Кит вопросительно, и даже учтиво поднял брови, не щурясь. Широкозадый Слай отлично заслонял его от солнца, хоть и не тянул на Александра Великого. Да и сам Кит не был уверен, что смог бы жить в глиняном пифосе, особенно — в те холодные зимы, что, случалось, нагоняло в Англию с Пролива.

— И, полагаю, платье тоже не вернулось в костюмерную?

— Ты потрясающе сообразителен и даже благоразумен, как для того, кто вчера заперся посреди репетиции в гримерке, чтобы, прости Господи, трахаться с этим тупоголовым Палкотрясом, — Слай скривился и сплюнул.

Что ж, старушке «Розе» не привыкать.

— Раскрою тебе тайну тайн, Слай, — он имел меня не в мозги, в отличие от тебя этим утром. Так что — прошу, умоляю, хочешь, встану на колени, — давай ближе к делу. Что говорит Хенслоу насчет убытков? Кто-нибудь видел Джорджи после того, как закончилась репетиция? Вряд ли он ушел бы по морозу далеко — платье, которое я ему выбрал, было слишком легким для таких прогулок.

Уилл Слай запыхтел, надувая щеки и всем видом показывая, где у него засели все эти истории: с римскими трагедиями, содомитами, охотниками на католиков и таинственными пропажами мальчишек в воздушных дамских одеяниях.

— Никто его не видел. Вчера, если ты помнишь, нам было не до того.

Кит коротко вздохнул, и насадил остаток яблока на острие. Поднявшись, он ткнул его Слаю.

— Знаю, о чем вы все думаете и куда не хотите соваться, чтобы не измарать рук. Но помимо той — есть достаточное количество иных вероятностей.

— А как по мне, — гавкнул Слай ему вслед. — Туда ему и дорога, ссыкуну!

А Хенслоу говорил вот что.

— Мне рассказали, что у вас там произошло вчера, Марло, — пока ты изволил нежиться в постельке почти до обеда, но о том, как и зачем ты это делаешь, я не хочу ни говорить, ни думать. Так же, как и о том, зачем Топклиффу понадобилось нарочно, да еще за такие деньги, заказывать «Ричарда» у этого твоего Шекспира.

Кусок сырого мяса влажно шлепнулся на посыпанные песком и соломой доски, застилающие нижнюю часть медвежьей клетки. Приблизившись к прутьям, Кит заворожено наблюдал, как огромный, грузный, темно-бурый зверь, утробно взрыкивая, хватает угощение малиново-розовой зубастой пастью.

— Разве ты не рад? Твой заклятый враг, быть может, уничтожен и повержен — осталось напялить Ахиллесовы доспехи и победно потрясать копьем.

— О копьях я тоже наслышан, — Хенслоу, блеснув лысиной, взял второй кровоточащий шмат, за которыми раньше посылал Джорджи, и швырнул его следом. — Бедный, бедный Дик Бербедж. Кто же теперь будет забавлять Неда попытками конкурировать и обезьянничанием его манеры играть?

— А кто будет приносить жратву для твоих питомцев?

— А черт его знает. Мало ли на улицах Лондона смазливых юнцов?

Кит снова вздохнул, прижавшись к прутьям лбом.

Ни для кого не являлось секретом, что люди Филиппа Хенслоу ловили бездомных мальчишек — по ночлежкам у Святого Джайлса, по улицам, по дрянным кабакам, — будто рыбаки рыбу. Владелец «Розы» предпочитал тех, кто доставался ему бесплатно и за кем никто никогда не явился бы — таких детей могло попросту не существовать под Богом, так как ведомости об их крещении никто не записывал. Порой Хенслоу за гроши покупал хорошеньких сыновей у родителей, слишком нищих, чтобы содержать выводок растущих и прибывающих отпрысков. Это было удобно и приносило прибыль при минимальных затратах.

Джорджи Отуэлл был одним из таких мальчишек.

— А платье — ну что ж, оно все равно не из наших запасов, — заключил Хенслоу. — Ты прав, пусть Бербедж расхлебывает все сам — нам это только на пользу. Быть может, он и вовсе откажется от римской постановки, зачем ему столько хлопот, когда он почти потерял сына?

Кит подхватил третий кусок мяса прямо у него из-под носа, и протянул медведю, до локтя сунув руку между прутьев клетки.

— Я не останусь на спектакль сегодня, у меня появилось небольшое дельце.

Хенслоу равнодушно, без малейшего беспокойства на благостном лике, смотрел, как челюсти зверя сомкнулись на куске сырой плоти — за мгновение до того, как его драматург успел отдернуться.

— Мне не впервой заигрываться, ты знаешь, — Кит повернулся к нему и осклабился.

— Я знаю, — был ему внимательный взгляд, и ответ — с торжеством, скрытым под песком и соломой равнодушия.


***


— Здесь нынче солнце Йорка! Злую зиму! В ликующее! Лето превратило! — голос Дика дрогнул, а брови страдальчески заломились, едва он увидел Уилла, пересекавшего партер. Под ногами хрустнули ореховые корки, и Уилл невольно поднял плечи: этот звук живо вернул его во вчерашний вечер, когда так же хрустели корки под подошвами щегольских сапог затянутого в подбитый мехом бархат, тончайшую кожу и шелк Топклиффа.

Снег размело со сцены и из партера, а, может, его смели рабочие: не годилось разводить сырость в «Театре», даже если он стоял на пороге конца света — ни больше, ни меньше.

— Нависшие! Над нашим домом тучи! Погребены! В груди! Глубокой моря! У нас на голове! Венок победный! Доспехи! Боевые! На покое!.. — Дик снова, как когда-то давным-давно, брал в конце фразы самую высокую ноту и почти не опускал голос в ее начале.

Уилл поднимался по лестнице, и чем ближе он был, тем выше говорил Дик, на последних фразах он уже кричал и смотрел, как завороженный, в партер, на то место, где вчера стоял Топклифф.

— Меня! Природа лживая! Согнула! И! Обделила! Красотой! И! Ростом! Уродлив! Исковеркан! И до срока!

— Стоп! — рявкнул появившийся из-за тяжелого занавеса старый Бербедж, непривычно бледный и хмурый. Вчерашний визит охотника за священниками, как высокопарно именовал себя Топклифф, не прошел даром, это было видно по опущенным плечам, согнутой спине, резче обрисовавшимся морщинам в углах рта и на лбу. Но голос оставался таким же властным, как и всегда, как на любой репетиции, где требовалось его вмешательство. — Дик, никуда не годится! Ты собираешься с этим выйти на сцену? Давай сначала!

И Уилл восхитился его выдержке и силе духа. Если бы Топклифф — не приведи Господь! — явился за его детьми, вряд ли бы у него, Уилла Шекспира, хватило сил проводить репетицию, как ни в чем не бывало. Как будто не сына отдавал на заклание, а готовил развлечение для одной из высокопоставленных скучающих дам, вроде леди Френсис.

Дик, очевидно, думал так же, как Уилл, потому что бросил на него умоляющий взгляд и в полнейшем отчаянии начал с самого начала:

— Здесь! Нынче! Солнце! Йорка! Злую! Зиму!

Было видно, что делает он это не в первый раз, и с каждым разом получалось все хуже и хуже. От такой репетиции ни толку, ни проку, — подумал Уилл, — только один вред.

— Мистер Бербедж, — он осторожно тронул за локоть старого Джейме, который с каждым словом сына делался все мрачнее и мрачнее. — Не могли бы вы порепетировать без Дика немного? Мне нужно с ним переговорить.

***


В «Сирену» они шли в полном молчании: Дик, такой понурый и разбитый, каким Уилл его видел только однажды, после смерти несчастного Автолика, и Уилл, который в сотый раз прокручивал в голове начало разговора и каждый раз обрывал себя, ругая на чем свет стоит. Кит был прав, чертовски прав, — думал Уилл, пробираясь вместе с Диком по улице, запруженной торговцами, покупателями, пешеходами и телегами с товаром, и иной раз движение было таким плотным, что идти приходилось боком, почти прижимаясь к стенам домов, — он повел себя как последний осел. Так с друзьями не поступают, особенно — друзья, особенно когда друг оказался в беде куда более серьезной, чем капризы очередной богатой леди.

— Пирожки, кому пирожки, с пылу с жару — на пенни пара! — закричал мальчишка прямо над ухом Уилла, и он решился:

— Прости меня, Дик, я осел.

— Как думаешь, Уилл, что ему от меня надо? — одновременно с ним заговорил Дик.

***


— А ты сегодня поздно, — Нед Аллен возник за его спиной так тихо и неожиданно, будто отделился от размалеванной пухлыми розами стены. — Но этого стоило ожидать.

Кит развернулся, и увидел его — в косом луче желтого солнечного света, выхватывающем из полумрака театральных задворок прихотливый букет над его плечом.

— Люблю «Розу». Здесь все так хорошо помнят мои привычки, что вздумай я однажды их изменить — мне попросту не позволят постоянными напоминаниями. Так что — и тебе доброе утро, Нед.

Нед улыбнулся и кивнул, изображая почтительную вежливость — но его взгляд прожигал насквозь. Кит почувствовал, что у него тянет где-то под ребрами слева — бывало, так ощущалось нетерпение.

— Догадываюсь, куда ты так торопишься, Кит.

— Не совсем верно. Я бы пригласил тебя составить компанию, но ты уж точно не получишь удовольствия от того, что тебе придется до будущего утра шляться по борделям вместо того, чтобы оттачивать монологи Тита Андроника.

Он хотел уйти, но Нед не дал — отделился от стены и роз, попридержал за локоть. Удивленно вскинув бровь, Кит с выражением посмотрел на ладонь, смявшую жесткий рукав его дублета, а затем — на успевший уже позеленеть, старательно припудренный синяк, украшающий скулу Аллена.

— Что, Нед?

— Ты знаешь, что мы не закончили, — тот смотрел на него во все глаза — сверху вниз, и неожиданно Кит оказался приперт к стене — противоположной той, которую украшали цветочные связки и гирлянды. Во всяком случае, оказалось, что отступать ему было некуда — лишь вперед. Видимо, в подобных финтах Нед видел единственный способ удержать своего драматурга на месте в течение того времени, что требовалось на объяснения. — Ты уверен, что правильно понимаешь все то, что у меня не хватило духу тебе высказать?

Кит задумчиво погладил Неда по подбитой твердой щеке. Чуть запрокинулся, упираясь затылком в скрипучие доски и цепляя о них пряди волос.

Попробуй, пойми теперь.

Ты ведь не идиот, Нед Аллен, мое творение, мой Фауст, мой Тамерлан.

Они целовались — медленно, мягко, и, кажется, долго. Нед вздрагивал от каждого постороннего шума, Кит ухмылялся, размеренно дыша — но никто не подумал отстраниться первым. Может, Аллен и не мог потягаться в упрямстве с Уиллом Шекспиром, но упорства в достижении желанных целей ему тоже было не занимать.

— Я понимаю одно: меня зовут Кит Марло, я поэт, и если ты посчитал, что я могу прибавить к своим манящим чертам еще одну — помощь в скрашивании последних времен перед неизбежностью семейного счастья… Должно быть, ошибаешься тут ты.

Нед тронул сначала качнувшуюся жемчужную серьгу в его ухе, затем — приколотую к одежде серебряную брошь.

— Это совсем другое. Для того, что ты описал, существуют куда более простые, и менее… дорогие способы.

— Когда твоя свадьба, Нед?

— Не так уж скоро, как ты ерничаешь, ублюдок, — к концу поста, — Аллен отвел глаза. — Джоан говорит, что не хочет гневить Господа и чтобы над ней смеялись люди.

Кит изобразил потрясение:

— Как богоугодно.

— Мой без пяти минут родич, само собой, не в восторге — он считает, что деловое партнерство не ждет Христа.

— С одной стороны, у тебя появилась отсрочка, но с другой — тебе явно предстоит очень безгрешная жизнь. Что же выгравировано на ваших обручальных кольцах? «Два сердца вместе — жениху и невесте»?

— Господи, Кит, да завали уже хлебало, — не выдержав, Нед расхохотался — всю его печаль как рукой сняло. — Когда об этом рассуждаешь ты, это звучит отвратительно, как будто пожелания на свадьбу превращаются в распоряжения стервеца Хенслоу прикупить требухи на рынке!

Кит рассмеялся ему вслед:

— Это и есть отвратительно. Но, чтобы утешить тебя, скажу по секрету: я снова взялся кропать сонеты. Со вчерашнего дня. Вот что по-настоящему страшно — если ты, конечно, не занимаешься тем же, чтобы расшатать богобоязненность своей будущей благоверной.

***


Свободную перегородку, чтоб поговорить спокойно, пришлось поискать. Таверна пользовалась популярностью, да и час был обеденный, когда трудяги могли позволить себе перекусить и выпить кружечку-другую: кто подслащенного гасконского, чистого или смешанного с молоком, а кто — подогретого, крепкого, согревающего в промозглый лондонский день эля.

— Я дурак, — повторил Уилл, когда они с Диком, взяв по кружке пива у хмурого, недобро зыркающего из-под нависающих бровей трактирщика, остались, наконец, в относительном одиночестве. — Прости меня, Дик. Я вел вчера себя…

Дик вяло махнул рукой.

— Пустяки, Уилл. Я знаю, что ты это ради пьесы, ради «Театра», — произнес он так же вяло и отпил пива — видно было, по жадным глоткам, по резким жестам и уныло опущенным уголкам поджимающихся губ, что со вчерашнего вечера Дик измучился до предела. — Я много думал вчера, сегодня… Ночью. Не спал. Знаешь, я очень ценю твою жертву, восхищаюсь тем, что ты… смог. Я бы не сумел так, мне кажется. А этому развратнику Марло, конечно, гореть в аду за такие штуки. Но если он тебя принуждает, если тебе это в тягость… — Дик неожиданно сверкнул глазами и рука его сжалась в кулак.

Уилл поставил кружку на липкий стол и с силой потер запылавшее лицо. Кит прав, чертовски прав, он — неблагодарный идиот. Преданность Дика не знала границ. Он, конечно, понял все по-своему и оправдал то, чему, по-хорошему, не было оправданий. Уиллу стало не по себе.

Он сделал глоток и закашлялся — слова и пиво застряли в горле.

— Напротив, — выдавил наконец. Глаза Дика широко распахнулись. — Мне это вовсе не в тягость. Напротив, Дик. Я… Мы… с Китом… Это… — Уилл вдруг понял, что не знает, как сказать Дику то, что собирался. Это добровольно? Мне нравится, то, что мы делаем друг с другом? Мы любовники? Мы с Китом любим друг друга?

Но объяснять не пришлось.

Дик просто кивнул. Наверное, он смог в очередной раз подобрать какие-то оправдания поведению друга — ведь это был друг. Уилл был готов провалиться сквозь землю от стыда.

— Ладно, если так, то ладно, — сказал Дик все так же бесцветно, и залпом осушил свою кружку до дна. — Как думаешь, — он смотрел куда-то мимо Уилла, а скулы его слегка порозовели. — Топклифф… Я ему… зачем? Ходят слухи…

Дик, в отличие от распространенного о нем мнения, был отнюдь не глуп — наивен, доверчив, как и положено любимому сыну, избалованному с детских лет и не знавшему невзгод и горя большего, чем провал постановки и немилость публики. Он умел связать причину и следствие. А только глухой не слышал того, о чем шептался весь Лондон. Охотник за священниками был так же охоч до хорошеньких юношей — особенно тех, что играли в театрах.

— Но я же для него… слишком стар? — с надеждой спросил Дик.

Уилл кивнул. Что он мог сказать в утешение?

— Его интересует Саутвелл, — произнес он, наконец, глядя в измученное, посеревшее лицо друга. — Возможно, Топклифф думает, что вы, Бербеджи, поддерживаете с Саутвеллом связь. Из-за Элис. Одно скажу: он отвалил немалую сумму за постановку, и, значит, пока мы ее не отработаем, тебя никто не тронет.

***


Он пообещал Шекспиру, что заглянет в «Театр», когда закончится рабочий день — все равно путь на Хог-Лейн лежал через Шордич-Стрит, и преодолеть финальный его отрезок вместе обоим казалось неплохой идеей. Возможно, они зашли бы в кабак — к тому же «Зеленому Человеку», вывеска которого, представляющая собой раскосую рожу Робина Хоба, высовывающуюся из густых зарослей, скрипела немилосердно, — пропустить по кружке горячего вина. Возможно, нет — если бы им захотелось поспешить домой для дел куда более увлекательных, чем провожание взглядом задастых трактирных служанок и переругивание с набирающимися перед сном трудягами.

Ведь даже в самой черной ночи можно и нужно было зажигать факелы.

Но планы изменились — а Кит любил, когда жизнь хватала его за загривок и швыряла прямиком в бурно стремящуюся вперед реку: выплывешь или утонешь?

Он попал к закисшим и замерзшим поверху, глазурованным снегом лугам Холивелл аккурат к обеду — флаг, возвещающий о грядущем спектакле, еще не поднимали.

— Не заметил по дороге ни одной вывески и разминулся со всеми зазывалами. Что ставят сегодня? — спросил он вместо приветствия выскочившего на него, как черт из проделанного в сцене люка, Уилла Кемпа. Ответ на вопрос был очевиден и заключался в паре грудей, сделанных из мешков с крупой, качавшихся в лифе клоунского платья.

Кемп деловито вытащил из-под подола пару винных бутылок и подмигнул, отчего его красная (от мороза ли?) рыжебородая рожа собралась смешливыми морщинами.

— Для «Ромео и Джульетты» и не нужны листовки с зазывалами, народ валит на эту хрень так, словно наши парни решили сыграть в футбол с шотландскими обезьянами, а не пара влюбленных сопляков из Вероны каждые три дня вскрывает себе жилы. Вернее, листовки были — их наверняка разобрали себе те дамочки, что желают сегодня прыгнуть на кол к старой нянюшке.

Кит фыркнул, принимая в ладонь не слишком холодную глиняную бутылку:

— Как бы нянюшка не подцепила на свой крючок рыбку вроде итальянского насморка.

— Да иди ты к черту, я еще не спросил с тебя за погром в моей гребаной гримерной, — без особой злости прорычала ласковая кормилица и быстро зашагала, подбирая юбки, чтобы перемахнуть через горы из разобранного реквизита. — Ты заслужил, чтобы я расшиб эту бутылку божественного нектара о твою тупую башку, но я не стану, потому что у нас и без того хватает забот, а ряды наши редеют.

— И с чего это мне так повезло? — Кит откупорил вино на ходу и от души приложился к горлышку. — Ты лучше скажи на милость, где Шекспир?

Издав низкий хохоток — тот самый, с которым нянюшка раз за разом рассказывала историю о падении на спину, — Кемп нырнул под занавес и ответил уже из-за него:

— Я ждал, пока ты спросишь. И жду по-прежнему, что ты помнишь ту вещь, что я тебе сказал. Никаких глупостей и подлостей. Ты у меня на подозрении.

— Где Шекспир, ты, постный заяц?

— А что, хочешь передать барышне поклон?

Хохоча, Кемп отбежал на край сцены — туда, где уже сидели, разделывая печеного гусака, юный Гоф с благоухающими после мытья кудрями, старший Бербедж, вовсю, до хруста, орудовавший ножом, и его благочестивая супруга. Над этой умиротворенной группой стоял Августин Филипс, расслабленно тренькая на лютне.

Они выглядели так, будто вчерашнее осталось в потоках кровавого заката, как дурной, навеянный жаром сон.

— Перестань паясничать, Уилл, не до того, — попросила миссис Элен Бербедж, разворачивая чистую салфетку с хлебом. — Здравствуй, Кит. Его здесь нет, он обедает с Диком где-то в городе.

— Если я перестану паясничать, ваши доходы сократятся вдвое, мадам, — буркнула кормилица, стукнув бутылкой о доски и усевшись рядом со своей подопечной. — К тому же, то, что произошло, не означает, что отныне мы будем ставить одни трагедии, а в перерывах между постановками безостановочно лить слезы.

— У тебя просто нет своих детей! — завопил молчавший доселе старик Джеймс. — Протрахал все яйца и ум впридачу! Молчать! Я сказал — молчать! И Шекспир! Почему им не понадобился этот придурок, из-за которого у нас все беды! Эта каша с «Ричардом» заварилась из-за его идиотских идей — вот пусть бы и забирали его! Пока он не появился в труппе — жили себе припеваючи и горя не знали. А теперь не успеваем выбраться из одной передряги — а на горизонте уже следующая!

Гоф вздрогнул и печально потупился.

— Я помогу, — неожиданно для самого себя сказал Кит и быстро отпил еще вина. — Могу помочь. Только сначала мне нужно вернуть пропавшее платье — и того, кто в нем сбежал.

В воцарившейся тишине было слышно, как голодно забурчало в брюхе величайшего комика Англии и сопредельных стран.

***


В «Театр» возвращались в куда более приподнятом настроении.

Сама вечно переменчивая английская погода, казалось, была их союзницей: солнце выглянуло из-за затянувших небо со вчерашнего вечера туч, и сразу стало теплее. Лужи подтаяли, вечная лондонская грязь вновь захлюпала под ногами.

Но на душе у Дика было легко и спокойно: он даже улыбался, бодро вышагивая по переброшенным через особенно глубокие лужи доскам по направлению к округлому, как бочонок, зданию «Театра», бывшего его вторым домом.

До сих пор он даже помыслить себе не мог, что кто-то может покуситься на «Театр», покуситься на него самого. Теперь же Дик был полон решимости отстоять и себя, и свой дом.

Он шел очень быстро, почти бежал, — может быть, виной тому была пара лишних пинт пива, а может, Дик торопился рассказать родным о том, до чего они с Уиллом додумались. Уилл едва поспевал за ним, и Дик то и дело оглядывался в поисках друга и говорил, говорил, никак не мог остановиться.

— Я ему сыграю Ричарда, я ему такого Ричарда сыграю, Уилл, — переменчивый лондонский ветер то и дело относил его слова в сторону. Приходилось кричать. — Уж поверь, такого Ричарда не скоро забудешь!

— Поберегись! — они шарахались вместе с другими прохожими от очередной груженой сверх всякой меры повозки, которая лишь чудом не увязла в очередной луже по самые борта.

— Осторожней, Дик, — предупреждал Уилл, но Дик лишь улыбался, он опять мог улыбаться. Какая, к черту, осторожность, у них настоящее дело, вот если Уилл еще впишет пару острых реплик… Он пока возражал, но Дик надеялся, что друг передумает. Эта постановка должна быть поистине грандиозной, раз уж на кону его шкура. Потянуть бы только время до Великого поста, а там они придумают что-нибудь еще, обязательно придумают!

В «Театр» Дик почти вбежал.

— Отец, матушка, мы с Уиллом нашли способ, как можно потянуть время!

Отец привстал с места, а матушка, охнув, всплеснула руками.

— Нет-нет, правда, план отличный! — немного притормозил Дик: до него дошло, что родные не знают, о чем речь, и могут решить, что они с Уиллом попросту напились. Его взгляд метнулся по сцене, и Дик замолк окончательно — хорошего настроения как не бывало.

На сцене, улыбаясь гадкой своей улыбочкой, стоял Марло.

***


Уилл увидел Кита сразу, и замедлил шаг, любуясь. Пожалуй, никому, даже Дику, даже Аллену сцена так не шла — Кит хоть в платье, хоть в дублете, в любой своей личине смотрелся так, словно был рожден для нее.

Уилл припомнил то, что происходило между ними вчера — за этой сценой, и на щеках выступил легкий румянец. Никогда, даже в самом развратном сне, даже в самой разнузданной фантазии Уилл не мог представить такого — и от понимания, что все происходило наяву, сладко щемило сердце, а в паху собиралось тягучее, томительное.

А Кит стоял и улыбался, увидев их с Диком, почти вбежавших в «Театр» — ни дать ни взять, двух школяров, вернувшихся домой с прогулки.

Уилл подошел к самому краю сцены и, положив на нее локти, задрал голову, глядя на Кита снизу вверх:

— Здравствуй.

***


Задумчиво обводя взглядом пока еще пустой, выметенный и заново засыпанный песком партер, Кит зацепился за скрип и две тени, упавшие на девственную, седоватую от снега желтизну, будто за занозы. Одну из этих заноз рубанок времени не изгладил бы теперь никогда — а Кит мог бы попытаться найти точку отсчета мгновений, когда его сердце екало и запиналось в такт видимо спокойного облечения настоящего в одно слово, в одно имя:

— Уилл.

В подобные минуты, растянутые до бесконечности, от ворот — до конца Преисподней, от первого шага — до локтей, упертых в кромку сцены, он мог бы почувствовать себя идиотом, если бы хоть что-то из зримых вещей, составляющих Космос, не прекращало, пусть ненадолго, свое существование.

Кит опустился на корточки, чтобы хотя бы попытаться заглянуть Уиллу в глаза наравне. Где-то там, за спиной, говорили люди — кажется, мать о чем-то спрашивала Дика, и Дик отвечал ей, а поверх этого всего мелодично всплакивала лютня — столь невыносимы были для нее щипки прямиком в жилы струн.

— Приблизив к зеркалу безумство февраля, увидишь голод вечный — тем богат апрель, — ответил Кит на приветствие, протянув руку, и убрав с его лба дыбом торчащую от ветра прядь волос. — Меркурий в отраженьях бесится, бурля, межует вешний шум и листопада прель. Хочу с тобой сыграть, ведь сердце на кону…

— Да что тут, вашу мать, происходит? — донесся сквозь шум крови в ушах возглас окончательно озверевшего от свалившихся на его голову испытаний Джеймса Бербеджа. — Сюда что, без моего ведома перевели Вифлеемскую больницу?

А Кит продолжил, даже не взглянув на него — он видел перед собой лишь того, кто был важен и кому предназначалось все то, что он сам, презрев собственное презренье к модным стишкам-летучкам, липнущим на уста и уши, словно грязные сплетни, написал сегодня ночью на подвернувшемся под руку клочке бумаги:

— Возьми в довесок смех и стих гремящий мой. Возлюбленный, запомни: светлую весну не разделить Природе с черною зимой. Зерцала из притихшей ртути — хлад и стынь, таков за миг до ледохода хрупкий наст. Но быстрый солнца луч в отбой поймав, застынь, и жди: пожар сожрет Нарцисса, мир и нас.

Уилл Кемп, попивая вино с видом умудренного жизнью старика, покачал головой:

— И эти ребята собираются помочь «Театру», я не ошибаюсь? Ты только глянь на них. Мне — мне! — почти уже стыдно за то, что я нахожусь с ними на одних подмостках, словно стою за шторой и подглядываю за тем, что происходит в какой-то хреновой спальне. Эй, Марло, слышишь меня, прекращай сейчас же!

Лютня забренчала веселее, наверняка пытаясь угнаться за произносимыми фразами — рифмованными и сварливыми, о любви и об отвращении.

— В такой игре не будет пораженья, — лучезарно улыбнувшись, Кит приложил горлышко бутылки к губам Уилла, вынуждая отпить. — Коль отраженье любит отраженье.

***


Стоило Киту лишь оказаться с ним лицом к лицу, прикоснуться пустяковым и значившим так много жестом к его волосам, заговорить — Уилл перестал видеть и слышать кого-либо.

Недовольно, как всегда, ворчал старый Бербедж — и пусть его, потерпит. Не каждый день Кит Марло читал кому-то свои стихи. Язвил Кемп, бренчала развеселую музычку лютня — совсем как в одной из комедий Грина. Но Уиллу было все равно. Единственный, кто имел значение, — Кит. Единственное, что имело значение, — его стихи.

Уилл отпил немного вина из бутылки, накрыв своей рукой ладонь Кита и облизал губы.

— Послушай, у меня для тебя тоже кое-что есть, — проговорил он звенящим от напряжения голосом. Строчки сложились сами собой: каждая была ответом на слова Кита. То были не просто слова — то все существо Уилла отзывалось на сказанное, написанное Китом, дрожало и вибрировало, задетое им, как поет под умелыми пальцами натянутая струна.

— Пусть тот, кому благоволят светила, высоким титулам и славе рад, а я, кого фортуна обделила, имею то, что выше всех наград.

Теперь он смотрел прямо в глаза Кита, и снова тонул в них, и не было счастья большего.

— Герой войны, прославленный в боях, хоть раз вслед тысячи побед сраженный, с вершины славы падает во прах, тем, за кого сражался, посрамленный.

Он не обращал внимания на поджимающего губы в недовольной гримасе старика Бербеджа, на его жену, чей рот приоткрылся от изумления, едва она увидела, как Уилл улыбается Киту, да так и остался открытым — особенно, когда Кит заговорил. На криво ухмылявшегося Кемпа, выразительно поглядывавшего на парочку, пристроившуюся у края сцены и то и дело совершенно похабно облизывавшего бутылочное горлышко. На порозовевшего от смущения и старательно отводившего от них сияющие восторгом глаза Гофа.

Они так и замерли: между небом и землей, между вчера и завтра, между благодатным огнем и адским пламенем.

— Но нет угрозы титулам моим пожизненным: любил, люблю, любим.

Они потянулись друг к другу — оба одновременно.

— Да вашу мать! — рявкнул окончательно вышедший из себя Джейме Бербедж. — Как будто за ночь не наобжимались! А мальца, может, уже на части порезали и свиньям скормили!

— Какого… мальца?

— Ну конечно, Палкотряс, куда тебе заметить, что Отуэлл пропал. Ты кроме хрена Марло больше ничего и не видишь, — сплюнул на сцену и тут же растер под яростным взглядом Бербиджа собственный плевок Кемп.

— Как… пропал?!

***


Слушая, ловя каждое слово с губ на губы, Кит подумал — он может предугадать, что будет в конце строчки, в какой рифме сойдутся два слова, полюбив друг друга с первого взгляда. Он и вправду знал мысли Уилла, и то, как посредством пера они выплескиваются на бумагу с толчками чернильной крови. Задавая вопрос, знал, каков будет ответ — так же, как ответы на вопросы никогда не заданные.

Он шевелил губами, повторяя сквозь привкус вина движение губ напротив — любил, люблю, любим.

Плещущееся, как гладкоспинные, зеркальные, опасные левиафаны, заклинание. Корень, обвивающий внутренности и точащий из них кровь. Смех, плач — близнецы, такие же, как сон со смертью.

Мир пал во прах, и заново был сотворен за семь дней — руки соединились.

И тут же окрик чертова старого болвана, красномордого от мороза, выпивки и ярости, разорвал звенящую, как наживо вытянутая из тела жила, связь.

— Да, Джорджи не видели со вчерашнего обеда, — пришлось объяснять махом осоловевшему Уиллу, прямиком — его прыгающим ресницам и посветлевшим глазам, паре зеркал ясного зимнего неба. — С тех самых пор, как он улепетнул куда-то, оскорбленный тем, что роль Лавинии поручили не ему.

Послышался взволнованный, безо всяких ужимок нежной девицы с накладными грудками, вздох Гофа.

— Да брось ты, — ласково, но по накатанной колее, явно уже не впервые за этот день, обратилась к нему Элен Бербедж. Голос ее прозвучал странно — чуждо и отстраненно, как будто мысли доброй женщины были заняты вовсе не тем, чем речи. — Никто не винит в этом происшествии тебя, мы говорили это много раз. Такое бывает…

— Да какая разница, кто виноват! — грубо перебил ее супруг, тут же удостоившись нескольких откровенно укоряющих взглядов. Однако, всеобщее неодобрение нарочитого равнодушия, которым старик уж точно хотел прикрыть смущение, растерянность и даже вновь подкравшееся когтистое отчаянье, не убедило его сменить тон, и он продолжил — хрипло и угрюмо. — Что было, то миновало. Я говорю о другом: верните «Театру» платье. Имея дело с нежно чувствующими юнцами, никаких костюмов не напасешься! Эй, Марло, где твой хозяин достает эдаких краль?

Кит обернулся безмятежно:

— Который хозяин? У меня их, знаете ли, много.

И кое-чьи имена не стоит поминать к вечернему часу.

— Боже мой, да хватит вам! — повысила голос миссис Бербедж, с силой пихнув мужа в плечо. — Кит, ты собирался помочь. Так вот, мы — само внимание. Ты знаешь, где искать Джорджи?

— Знаю. Вот только мне нужен компаньон, и я, пожалуй, украду у вас драматурга еще на один вечерок. Уилл Шекспир, ты составишь мне компанию для похода по борделям этой ночью?

Набрав воздуха в рот, Кемп громко прыснул:

— У кого что на уме, а у этого — сплошные блядовники. Как будто у нас здесь не бордель! Да с вашей помощью, господа, мы скоро сможем переплюнуть Хенслоу…

Старший Бербедж уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать — но лишь бессильно развел руками.

— Запиши то, что сочинил, — глянув на Уилла, потребовал Кит, и сел прямо на сцену, пристраивая бутылку вина между коленей — словно опять позабыл, что вокруг них были люди, ждущие других ответов и других действий. — Если не запишешь, забудешь хотя бы один слог — я заставлю тебя написать еще десяток сонетов. И плевать даже, кому они будут посвящены — да хоть вашей всеобщей любимице графине Девере. Ты меня слышал?

— Возьмите меня с собой, — тихо попросил Дик, выступив вперед, и лютня мистера Филипса звякнула тревожно-вопросительно, не оставляя его неуверенный голос без поддержки. Отбиваясь от потрясенных взглядов родителей и друзей, младший Бербедж добавил совсем уж жалко: — Если я еще немного посижу здесь или дома, ожидая ежеминутно, что меня… вызовут… я просто рехнусь, понимаете?

***


Когда они выбрались из «Театра», куцый, будто огарок сальной свечи, зимний день подходил к концу. Всюду — в тенях, отбрасываемых зданиями и людьми, в подмерзающих заново лужах, в окрашенном в удивительные, пасхальные, золото-розовые тона небе, — чувствовалось приближение ночи. Она подбиралась к Лондону на мягких кошачьих лапах, скрадывала углы, сгущалась в подворотнях бархатным и синим, и таким же синим, голубым, золотым светился снег — там, где его не вымесили до грязной жижи за день ни люди, ни колеса повозок, ни животные. С каждым шагом тени становились все гуще и поднимались выше — ночь вступала в свои права.

Там же, куда они направлялись с Китом, отродясь не бывало ни дня, ни ночи. Покой здесь наступал разве что под утро, когда последние развеселые гуляки забывались мертвецким сном. Здесь зажигали свечи и тут же гасили их по первому желанию клиента, не жалели дров — в очагах и каминах, и так же, не жалея, тратили деньги — на выпивку и на румяных девиц, бесстыдно сверкавших разрезами на юбках и грудями в приспущенных корсажах.

Кит бодро вышагивал чуть впереди, лавируя между людьми, поток которых то иссякал, то становился гуще и шумнее — с очередной распахнутой настежь дверью, с очередной пьяной компанией, спешившей в Сити до закрытия ворот, с очередной покачивающейся на сквозняке вывеской.

Уилл вдыхал сырой колючий воздух и спешил за Китом, стараясь не отставать, хотя ему было не по себе. Конечно же, за то время, что он жил в Лондоне, ему приходилось бывать в подобных заведениях и одному, и в компании. Но никогда раньше он не был там, где под алой, непристойно-набухшей вывеской, напоминавшей розу только смутными очертаниями, мужчины и юноши предлагали себя мужчинам. Никогда, вне стен театра, он не встречал парней, продающих себя, как девушки, в женских платьях, женских украшениях, порой, со спины — неотличимых от женщин.

Сумерки стали такими густыми, что их можно было резать ножом. Улица с прилепившимися друг к другу домами стала еще уже и наполнилась тенями и голосами.

Смутная тень отделилась от стены и цепкие пальцы ухватили Уилла за рукав дублета, потянули к себе. Уилл против воли шагнул ближе и разглядел лицо — грубо размалеванное, похожее на маску с яркими, темными на белом губами.

— Эй, красавчик! — низкий голос равно мог принадлежать и женщине и мужчине. — Хочешь, отсосу? — быстрый, будто змеиное жало, язык обвел яркие губы и исчез. — За полкроны?

Уилл дернул рукав, но парень — это стало видно по дернувшемуся на шее кадыку, — держал крепко. Чужая рука легла на бедро, обласкав мимолетно, и Уилл дернулся в панике, вырвался, наконец.

— Дорого? Так и быть, сладкий, тебе — за шиллинг.

***


Это был — другой, совсем другой Лондон.

Вторая маска двуликого Януса, сдвинутая на затылок. Темное, корчащееся в похабных гримасах лицо перевертыша. Беззвездная бездна в раскрытой, воняющей залитой сладкими духами смертью, пасти оборотня.

Здесь было все, как в шкатулке с украшениями дорогой и дорого обходящейся леди — такие шкатулки чаще всего оказывались ящиками Пандоры, и провернув напряженный, ноющий ключ в расшатанном замке, было уже невозможно закрыть, вернуть в берега распахнувшуюся трясину.

Здесь было все. Свет, такой желтый, что он казался пятнами краски, неестественно пляшущими под ногами и по лицам. Тьма, такая густая, что измарать в нее край плаща или сердцевину репутации оказывалось куда проще, чем вываляться в грязи среди длинномордых, как турецкие галеры, свиней. Вывески, чем дальше — тем краснее, тем заманчивее, тем ярче; выпивка, рекой льющаяся в глотки и из глоток — рвотой. Девушки с едва оформившимися округлостями грудей в глубоких вырезах; женщины, похожие одновременно на белолицых, красногубых демонов, ловящих зазевавшихся путников в сети переплетенных цепких рук; старухи, способные потешить беззубыми ртами, запятнанными помадой, въевшейся в морщины, только самого Дьявола.

Юноши, мужчины — Дженни, Джинни, Молли, — обрубленные, будто скрытая принадлежность к колену Адамову, имена, собачьи клички: хочешь, для тебя я побуду собачкой?

— Эй, сэр, не уходите, не проходите мимо, я даю отделать себя в два ствола всего за…

— Сифилитичная мразь!

— Сколько ты стоишь сегодня, милашка?

Из распахнутых в ночь окон неслась бешеная, скачущая музыка. Где-то хохотали пьяные вдрызг гуляки, зажимая у стены расхристанную, с задранным подолом девку: белизна голых ляжек, сминаемая черными лапами, разинутый рот, потекшая краска для бровей. Где-то бурлила драка, взлетали и с хрустом врезались в человечью плоть кулаки, брызгала кровь, брызгал эль из выбитых в воздух кружек, брызгал чей-то рев: наподдай-ка ему, Джонни!

И снова, все чаще — мужчины, юноши как бы нехотя подпирающие обшарпанную стенную побелку, лениво фланирующие вдоль переулков, отходящих от Шордич Стрит в самое чрево Содома, предлагающие, предлагающиеся, виснущие на шее, мигающие зажженными фонарями и зажженными на заказ клиента зрачками. Кто-то из них был хорош красотой пастушка Дафниса, только-только обученного козлоногим развратником Паном игре на свирели. Кто-то — едва отделался от детской пухлости, отдающейся эхом даже во внешней стороне ладоней.

Кто-то не скрывал пробивающуюся на щеках щетину, а кого-то было не отличить от какой-нибудь хорошенькой Филлис, элегической дурочки, теряющей невинность по десять раз на дню.

— Не договорились? — зубасто улыбался Кит, весело, с пляшущими в глазах чертями глядя, как Шекспир выдирается из объятий очередной ретивой красотки, страстно желающей подзаработать. Отпихивал чье-то пахнущее пудрой, молодым юношеским потом и чужими духами тело и сам оплетал шею Уилла рукой, чтобы горячо шепнуть в самое ухо, горящее ярче всех местных фонарей: — Ну, ничего — впереди будет еще много возможностей. Скажи, любовь моя, где веселее — в будуарах дам, или в моем мире, где под каждой юбкой можно найти нечто неожиданное, и приходится выбирать, хочешь ты поиметь кого-нибудь, или чтобы поимели тебя?

Здесь не было зимы, а игры света и тени преображали лица до неузнаваемости, творя из обычных людей искушающих инкубов и суккубов, видящих насквозь, досконально знающих сокровеннейшие из желаний любого клиента. Второе лицо Януса никогда не закрывало глаз для сна — лишь отекало с похмелья, чтобы к вечеру снова скрыться за подержанным веером, за слоем штукатурки, за манящими, обещающими все удовольствия подлунного мира взорами поверх наигранно оголенного плеча.

— Хотя, ты ведь наверняка знаешь — во всяком случае, догадываешься, что дерзость человеческого разума и для нежных леди припасла кое-какие приспособления, помогающие оказаться по другую сторону страсти?

Здесь было столь же опасно, сколь весело — а Кит никак не мог решить для себя на этот вечер, что ему нравится больше.

***


Кит зубоскалил, отбивая его от очередной не в меру ретивой дамы, или кавалера, сам нечистый их не разобрал бы в сумерках, плавно перетекавших в ночь. Уилл улыбался — рассеянно и растерянно, лохматил волосы, сожалея, что позабыл шляпу в «Театре».

Они с Китом предпочли скрыться с поля боя, развернувшегося между стариком Бербеджем и его сыном.

По правде говоря, и боя никакого не было, самая настоящая бойня. Уиллу казалось, что не будь вечернего спектакля, где Ромео должен предстать во всей своей блистающей красоте, Джейме Бербедж поколотил бы сына, а то и вовсе поставил фингал, — так велика была его ярость, когда он услышал отчаянную просьбу Дика.

И каждый был по-своему прав, — думал Уилл, пробираясь через обступающее, беззастенчиво лапающее, дергающее за руки и рукава человеческое море. Старика Бербеджа можно понять. Уилл тоже предпочел бы не углубляться туда, где улочка становилась все уже, здания, казалось, наползали друг на друга. Желтый рассеянный свет не освещал ничего, лишь изредка выхвачивая из колышущейся, как жижа под ногами, темноты лица — набеленные, насурьмленные; губы — улыбающиеся, скалящиеся, шепчущие скабрезности; руки — тянущиеся к ним, задирающие подолы, оголяющие груди. И Дика можно было понять: сидеть смиренно и ждать, когда топор палача опустится на твою голову — так можно было сойти с ума.

— Красавчик, эй красавчик, не скучай, иди сюда, — дернули было Уилла снова, но Кит обнимал Уилла крепко и целовал прямо в губы: мое.

Между ними втерся третий, гладил Уилла по бедру, лез к Киту:

— А ты везде такой красавец, блондинчик? А твой дружочек? Если пойдете со мной оба, так и быть, обслужу со скидкой, — и уже Уиллу пришлось отпихивать его — настырно липнущего, сально улыбающегося.

— Джентльмены, у меня есть для вас кое-что особенное, — преградил им путь вполне приличный — даже странно было видеть такого под яркой, отсвечивающей в желтом свете кровавым вывеской — господин. — Не пожалеете.

Он вытолкнул вперед себя девочку — немногим старше Джудит, но уже раскрашенную и насурьмленную. На щеках девочки еще не высохли слезы, а на скуле расплывался синяк, как будто она была одним кабацких задир.

Уилл не успел подумать, не успел сообразить, что делает, а его кулак уже с хрустом впечатался в переносицу сутенера.

— Что ты, блядь, делаешь, урод? — заорал тот, зажимая ладонью текущую кровь.

Уилл опустил взгляд — девочка пропала.

***


Глухо шмякнуло.

Потекла кровь — куда под подолом Вавилонской блудницы без крови?

Кит навострился, не расслышав, что говорит ему Уилл, но поняв, что будет, если продолжить разговор: кровь уже добралась до подбородка небритого «кота», тянущего каждое слово так же, как тянул Нед Аллен в интермедии к «Титу Андронику», из римского полководца перевертываясь в такого же сумрачного, сумеречного жителя лондонского Коцита.

Рука «кота» потянулась к перевязи, скрытой под щегольским плащом — словно Кит смотрелся в зеркало, следя за собственными жестами.

— Тихо, — пришлось сказать чуть изменившимся голосом. Кит сжал челюсти. — Вот деньги, возьми и проваливай. Здесь больше, чем то, что ты намеревался выручить за свой товар.

— А ты уйми своего дружка, — ответил «кот», подбросив монеты на ладони, и отступая в тень. Что-то в его облике вдруг напомнило Киту Томаса — то ли самодовольно завитые усы над капризной линией рта, то ли деловитая самоуверенность, измеряемая только в денежном эквиваленте. От этого стало тошно и зло — как и от капелек крови, уже успевших украсить небрежно выпущенный из-под одежды ворот рубашки. — Иначе ему долго не прожить.

Где-то издали раздался истошный детский визг.

— Пойдем, — Кит развернулся в противоположном прежнему направлении, с силой дернув Уилла за локоть. — Спасая чужое имущество, можно упустить свое, или ты забыл, зачем мы здесь?

***


— Да что на тебя нашло? — Кит хмурился, толкая поникшего Уилла в приоткрытую дверь «Зеленого Человека», и взамен выпуская на вонючую улицу порцию перегарной духоты и гусиного голготания вечерних выпивох.

Уилл помалкивал. И впрямь — Дурак Дураком. Чесать кулаки да любить без ума.

В кабаке было накурено, и пара повернувшихся к вошедшим лиц оказалась подернута сизым, сильно пахнущим дымком. Кит замолчал, и вскоре его взгляд, направленный в спину Шекспира, из раздраженного сделался снисходительным.

Правду говорили о молодчиках такого склада: в Стратфорде можно лишь переправляться волоком через реку, туда и обратно, а выехав оттуда прочь, пусть даже в столицу, никак не вывезешь Стратфорд из себя самого. Или дело было в том, что добрым католикам всегда больше жаль добрых детей, чем тех, кто этих детей плодит на свет Божий?

— Однако мне следует признать, что с тобой не соскучишься ни на сцене, ни в постели, ни в подворотнях Шордич-Стрит. — Подостыв за счет подогретого вина, оставленного на столе Дика Бербеджа вертлявой грудастой девкой, Кит опять обнял Уилла за шею, и замурлыкал ему на ухо, как раньше: — А вот и твой друг Ричард, любовь моя. Умоляю, до утра забудьте свои дурацкие королевские клички, и не совершайте других глупостей — нынче ночью было бы неплохо встретить как можно меньше старых знакомых, и вовсе не заводить новых знакомств.

***


— Пришлось бежать, из родного театра бежать, представляете, — сказал Дик, и снова, как недавно на сцене, его голос звучал чуть выше, чем обычно: ясно было, что он чертовски нервничал и вообще держался из последних сил.

— Скинул мастеру Филлипсу одеджду для поклона и скрылся по-тихому, пока папаша отвлекся.

Он парой длинных глотков выпил свою пиво и, горестно приподняв брови, уставился в пустую кружку.

— Хорошо, что вы, ребята, наконец, подошли — я уж было решил, что вы обо мне забыли, и придется возвращаться под папашино крыло, а точнее, под кулак, несолоно хлебавши. Вот так-то.

— А кто это у нас тут, пресвятые яблочки, неужто сам господин сочинитель пожаловал, а я скучала, так скучала, все глаза проплакала, где мой Уилл пропадает, что делает? — раздалось над самым ухом. На плечо легла узкая тонкая рука, и сразу же вслед на колени примостилась девица. Ее серые глаза светились лукавством, играли ямочки на щеках, а почти полное отсутствие груди компенсировалось пышными оборками. Уилл так и остался сидеть потупившись, и девица тряхнула белокурыми короткими распущенными локонами:

— Я Кэт, неужто ты позабыл свою бедную Китти, а в прошлый раз так называл музой, и был такой щедрый и ретивый. Прям ух! — продолжая щебетать, Китти гладила Уилла по щеке, тонкие пальчики ловко расстегивали крючки дублета.

— Китти, я… — Уилл прокашлялся и убрал руку, — я сегодня…

— Да что ты стесняешься, милый, — продолжала ворковать Китти, — я ли твоих дружков не видела, вот тот, черненький был с тобой тогда, ты еще говорил, он Ромео играет, правильно? А этот беленький… — Она вдруг остановилась, а через секунду раздался торжествующий визг:

— Пресвятые яблочки! Да это ж Кит Марло! Сам Кит Марло!

***


Диспозиция выходила забавной — по одну сторону блестящего от жира, захватанного сотнями лап стола — Кит, оседлавший лавку боком и откинувшийся лопатками на стену, и Дик, потухший и больше напоминающий ворох стынущего пепла, чем знаменитого покорителя дамских сердец и всего того, что скрывалось под нижними юбками. С другой — Уилл Шекспир, еще один, мать его, покоритель, и, очевидно, — одна из недавно взятых крепостей, словно передразнивавшая позу Кита — вот только вместо лавки между ее коленей оказалось бедро Уилла.

А между ними, на столе — пустая кружка, полная кружка, и короткое, идеальное в своей емкости бранное слово, лучше всего отразившее то, что Киту захотелось сказать вслух. И это звучало бы, как досадный плевок: блядь.

Здравый рассудок вот-вот должен был оказаться раскромсан безжалостно — крест-накрест парой взглядов, которыми он успел обменяться с очередной подружкой деревенского придурка, умудрившегося засесть где-то под ребрами гениальной, саднящей без конца занозой. Кит напрягся всем телом, куда больше, чем во время перепалки с уличным «котом», похожим на Томаса, черта и всех осточертевших Киту лживых гадов вместе взятых.

Блядь.

Девица распахнула глаза, рот, и все, что могла распахнуть — и заверещала, приложив руку к сердцу — надо же, даже позабыла, что на дублете Уилла остались еще нерасстегнутые крючки. Дик покосился на нее, затем на Кита — и в его взгляде явственно промелькнула обида, если не сказать — ревность.

Видать, не всю еще кровь выточила из него нависшая над головой угроза.

— И вам доброй ночи, мисс, — с уничтожающей, шкварчащей любезностью улыбнулся Кит, и перехватил кружку прямо из руки равнодушно вперившегося куда-то себе под ноги молодого Бербеджа. Отхлебнул, посмаковал дрянное кисловатое пойло, как будто это было лучшее вино из страшных подвалов Топклиффа, и озарился сияющей улыбкой — до ямок на щеках. — Я вижу, вам посчастливилось встретить по-настоящему… близкого знакомого.

— Боже мой, Боже мой, Боже мой! — не унималась неугомонная особа, по-настоящему взволнованно ерзая на руках у Уилла — и пожирая взглядом того, кого уж точно была рада видеть еще больше. — Как же мне повезло! Теперь я смогу хвастать, что меня трахал — целых четыре раза! — человек, который знает самого Кита Марло! Пресвятые яблочки, девки обзавидуются!

Пресвятые, блядь, яблочки.

Если бы Кит не был сам собой, и не считал нужным играть, от вида его лица могли бы начать дохнуть крысы и некоторые не в меру восторженные шлюхи. Досада на себя лишь усилила тянущее, отвратительно навязчивое ощущение в груди. Черт возьми, когда он в последний раз опускался до того, что был готов изойти ядом и выкипеть, как вода в казанке, от ревности к простой продажной девке, из тех, что постоянно «отглаживали» улицы Шордича и Мурфилдс, собираясь в могучие полночные войска? Мало ли их — таких, как эта: бесстыжих, заразительно хохочущих, готовых на все, — оприходовал Уилл Шекспир, назвавшийся, как последний идиот, Вильгельмом Завоевателем, чтобы лазать в окна податливых вдовушек или скучающих замужних дам, дарящий свои сонеты налево и направо?

А тебе, Кэт, когда в последний раз перепало поэтического копья и копьетрясной рифмы?

Это было до того бредово, что Кит засмеялся, возвратив кружку алкающей руке Дика.

— Говоришь, целых четыре раза? — когда он показал зубы снова, они могли показаться острыми, как у готового укусить хищного зверя. — Да уж, вот так и узнаешь, что твой приятель — еще тот молодец.

Дик тихонько захихикал — близость хорошеньких женщин вне обстоятельств действовала на него исцеляюще.

— Вы можете написать что-то на мне, мастер Марло? — страшно дыша, выпучилась Кэт и неожиданно, сноровисто рывком обнажила почти отсутствующую грудь, разделав корсаж своего легкомысленного платья, как заправский палач — грудину предателя родины. — А, может быть, хотите меня? Ей Богу, обслужу вас, как никого и никогда — и ни пенни не возьму. Это будет такая честь, такая честь!

Придирчиво оглядев молочно-белые, в рваных алых пятнах румянца, по-детски плоские прелести девушки, Кит вдруг метнул в Уилла заискривший пониманием взгляд.

— Это так приятно, милая, — проворковал он, глядя, однако, не на ту, к кому обращался. — Но, пожалуй, после — у меня сегодня уже намечается нелегкое дельце, требующее великих усилий. Но возможно, Кэт, твой старый друг опять назовет тебя Китти, как ему нравится, и осчастливит еще раз пять?

***


— Неужто так и ушел в одном легком платье? — Китти даже оставила локоть Уилла, на котором висла от самого «Зеленого Человека» и всплеснула руками, тряхнула светлыми локонами. — На мороз-то? Один? На Шордич-Стрит? Ох и дурень, ну и дурень, что тут скажешь!

Китти сокрушенно качала головой, вздыхала, томно прижималась попеременно то к Уиллу, то к Дику, тормошила:

— А что ты, хорошенький, тоже грустишь из-за этого вашего Джорджи? Нельзя быть таким хорошеньким и таким грустным! Я помню, ты такой был красивый, Ромео, в синем костюме! Такой красивый! Уйти мне жить, остаться — умереть! — продекламировала она внезапно звонким голосом. На них начали оглядываться, но Китти все было нипочем. — Такие хорошие стихи, Уилл, ах, такая прелесть! Правда, я плакала, так плакала, когда Джульетта закололась — надеялась, что у них все хорошо закончится. Ну, вот зачем ты так, Уилл? А стихи хороши!

Она взмахнула руками, копируя жест Гофа, игравшего Джульетту:

— Что роза? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет! А еще вот эти: «Не хочу и не буду больше спать я одна» — это ж моя любимая песня! Мы с девчонками ее очень часто поем.

Она снова висла на Уилле, льнула и ластилась, как кошка. Кит сверкал глазами, сохраняя непроницаемое выражение лица, а Уилл краснел до корней волос, отцеплял ее руки, бормотал:

— Китти, Китти, я очень рад, право, что…тебе так нравится…но… Ту песню написал не я…

— Ох, скромник! — Китти нимало не смутилась и вновь переключилась на Дика. Строила глазки, обнимала за шею, гладила Дика по руке, переплетала пальцы, и тот действительно начал улыбаться — сначала неловко, будто это ему было и вправду трудно, а потом все шире и ласковее — оттаял под лучами ее внимания.

— И чо, теперь вы хотите его найти, мастер Кит? — вдруг оставила она и Дика и Уилла, и взяла под руку Кита, прижалась к нему. — Кит улыбнулся ей — так зубасто и очаровательно, что Уиллу стало не по себе. В последний раз он так улыбался Грину — ровно перед тем, как врезать кастетом по лицу. — Ай, какие вы молодцы, джетльмены, не бросаете в беде своего! А знаете, я помогу вам, мастер Кит, вы же позволите? Ща! Минуточку! Мальчики, дождитесь меня! — крикнула она нырнув в ближайшую подворотню.

Кит продолжал идти, не останавливаясь, Дик встал, как вкопанный. Уилл заметался между ними.

— Кит, — окликнул он.

Кит обернулся — и об его взгляд можно было порезаться.

— Дождемся Китти? — спросил Уилл. — Вдруг и правда поможет…

***


От желания врезать Уиллу прямо по его красивой роже, на которую, как и на прочие, в большую часть времени скрытые достоинства, женское племя слеталось, будто мухи… скажем для благозвучности — на мед, ломило кулаки и скулы. Упиваясь своей ревностью, застящей глаза похлеще крепчайшей выпивки, Кит ждал, что же будет делать Уилл с нежданно свалившейся на их головы спутницей, и — не дожидался. Позволял Кэт виснуть и на своем локте, заглядывать в лицо с собачьей преданностью, с восторгом, граничащим с помешательством, гладить по плечам и груди, каждой выброшенной в воздух глупостью напрашиваться на снисходительную ласку — и не дожидаться.

— Помоги нам, Кэт.

Проваливай на все четыре стороны, Кэт, а раз этот чертов придурошный Бербедж потянулся вслед — можешь и его забрать с собой в пекло. И будете там куковать и пушить хвосты друг перед другом, обсуждая дурацкую историю об убивших себя малолетних влюбленных.

Кит остановился, сквозь наплывающую на веки чистую, как выплавленное в тигле золото, злость оглядывая вертеп, извивающийся, шумящий, горланящий песенки, пляшущий, трахающийся вокруг. В ресницах переломлялись желтые лучи, льющиеся от световых пятен мутных фонарей. В горле мелко дрожало невысказанное.

— Конечно, мы дождемся Китти, — подтвердил он с такой добротой в голосе, которой можно — и нужно было! — испугаться куда сильнее, чем яростного крика, пересыпанного отборной, перечно-жгучей бранью. — Только, пока наша дама не слышит и не рискует смутиться всем своим скромным сердцем, поведай мне, дружище Уилл, — как же ее зовут на самом деле? Кэт? Или, может быть, вообще Мэри или Бэсси?

В его голосе слышались все более певучие, ласковые переливы. Не прекращая сладко улыбаться, он припер Уилла к грязной стене и как следует тряхнул. Дик замигал на них, непонимающе округлив повеселевшие глаза:

— Парни, да что происходит? Какая разница, как зовут эту красавицу, если она не только хороша собой, но и умна…

— В отличие от тебя! — рявкнул Кит, резко обернувшись к нему, но не отпуская чужого дублета, готового, казалось, разойтись по швам в его железной хватке. Приблизившись к лицу Уилла, даже не отводя перепутанных волос, упавших на лоб в едином порыве, он выдохнул ему в щеку. — Что же мне делать с тобой, Уилл Шекспир? Выбить из тебя дух сразу же, на месте, следуя законам наших же трагедий? Или смиренно любоваться дальше, как ты окучиваешь баб прямо у меня перед носом?!

Таким совершеннейшим идиотом, как сейчас, Кит Марло ощущал себя всего пару раз в жизни — и то надеялся, что прошедшее уже успело превратиться в пьяные сны.

Но любовь тоже была двуликим Янусом — и с ее теневой маской, как оказалось, было сложно что-либо поделать, если уж она начинала прирастать к полыхающим от гнева щекам.

***


Кит злился, Кит ревновал, Кит был вне себя от ревности и злости. Это было видно так же ясно, как будто на улицах Шордича был ясный полдень, а вовсе не сумерки, перетекающие из грязно-желтого в свете фонаря до густого, чернильного — в подворотнях и за углами. Вот только Уиллу совершенно было не очевидно — почему. Что он, Уилл, сделал такого, чтобы заслужить это все: полные яда шпильки, многозначительное хмыканье, высокомерные взгляды, и, наконец, вихрь откровенной злобы в свой адрес. Что он должен был сделать, чтобы не получить всего этого?

Еще и чертова Китти, где только взялась на их голову, уцепилась, точно репей, и никак не желала оставить в покое, благо хоть одна была польза от нее: Дик начал улыбаться и опущенные плечи немного расправились. Да и Китти, если на чистоту, не виновата. Что она такого сделала или сказала?

Неужели какая-то шлюшка может вывести тебя из равновесия, Кит? Ты что же, не видишь разницы между ней и собой, Кит? Тебя так просто разозлить, Кит? Кит, Кит, Кит…

Кит тряхнул его так, что волосы упали на лоб и клацнули зубы. И Уилл решил, что с него хватит.

— Это я назвал ее Китти, — сказал он, глядя мимо ощерившегося в отнюдь не доброй улыбке Кита. — А как ее зовут на самом деле — не знаю. — Уилл начал отцеплять его пальцы от своего дублета, и по слову приходилось на каждый. — Я назвал ее Китти… потому что… — Уилл, наконец, глянул Киту прямо в глаза: вот он я, весь перед тобой, выпотрошен и вывернут наизнанку, чего ты хочешь еще? — Она немного похожа… на тебя. Я думал, был уверен, что у меня никогда не будет тебя. Это было давно, Кит.

Очень, очень давно.

Целая жизнь прошла.

Я не смел и думать, что ты будешь со мной, Кит. Я и не мечтал, что ты будешь моим, а я — твоим, что двое будут одно, Кит. Я никогда не думал, что ты будешь меня ревновать к тем, кто был до тебя.

Кит, Кит, Кит…

Они стояли, вцепившись друг в друга, прожигая друг друга прикосновениями и взглядами, приготовившись к неизбежному. Поцелую. Драке. Любви.

— Парни, парни, ну будет вам! — Дик не на шутку встревожился, кружил вокруг них, как наседка кружит вокруг цыплят. Он снова говорил, как на сцене, чуть подвывая. На них снова оглядывались. — Не стоит ругаться из-за Китти, она ведь правда помочь хотела!

— Мальчики, мальчики! — пронзительный, звонкий голос Китти появился раньше ее самой. — Я узнала, где может быть Джорджи, девки вчера видели, как одного новенького в платье забрали к мадам Розмерте, у нее три публичных дома на Нортон-Фолгейт, так там и ищите! Мальчики?

***


О, нет.

Таким идиотом, как сейчас, в этот миг, он не чувствовал себя — и, что хуже всего, не был! — никогда в жизни. Никогда, даже в минуту, когда позволил себе впервые заглядеться на нового драмодела, деревенщину, вломившегося в «Театр» Бербеджа на волне пристрастного тепла, что разгорелось во взгляде юной дочки старика Джеймса — и слывшего развращенным, холодным и бессердечным человеком Кита Марло. Даже тогда, на сцене, купаясь в восторженном вое толпы — и подарив Шекспиру свою славу пополам с его жизнью и пожатием рук.

Вперившись в ожесточившееся, и в то же время — засиявшее от колючей, пробирающей до костей любви лицо Уилла, Кит покраснел до корней волос. Словно глупый школяр, застуканный учителем за тихушным, настороженным рукоблудством. Уилл не смотрел на него — не мог, но его вмиг пересохшие губы несколько раз шевельнулись, словно выводя его имя.

Дик Бербедж прыгал вокруг них, сцепившихся, обтирающих собой обшарпанную стену. Кит не обращал на него ни малейшего внимания — Уилл тоже.

— Скажешь, я совсем рехнулся? — Кит шмыгнул носом и положил раскрытую ладонь на затылок Уилла — взмокший от напряжения, как будто они пытались переломать друг другу хребты, а не просто стояли друг напротив друга, обмениваясь рваными репликами. — Это даже весело.

Он поцеловал Уилла с той же силой, с какой хотел ударить — коротко, жестко, сминая губы, будто впервые, сминая одежду — заново. Он слышал краем уха, как Дик отступил от них в сторону, жалостливо ахнув — ну что же, и так бывает, малыш Ричард, у Лондона так же много лиц, как у людских страстей.

Неподалеку по-птичьи резко заорала Китти, соткавшись из тени в узком кругу света. Она была встрепана и горяча — словно бежала. Ее пенно-кружевные потасканные юбки были испачканы копотью.

— Отлично, — сказал Кит, все еще держа Уилла за шею. Под его ладонью бешено, заходясь, колотился пульс. — Даже не знаю, как благодарить нашу спасительницу.

Ему было, черт возьми, так неловко, что даже слегка недоуменное порхание светло-серого взгляда девицы с его лица — к лицу Уилла и обратно, — не доставило ни малейшего удовольствия.

— А можно, я приду к вам посмотреть репетицию римской трагедии, мастер Марло? — отчаянно, перепугано наглея, застрекотала Кэт. — Ну можно? Можно-можно-можно? Я — тихонько, пресвятые яблочки, клянусь вам, совсем не помешаю! Даже помочь могу!

Кит кивнул, а Дик, проявляя призабытую было прыть, подхватил девицу за талию, и умножил согласный кивок вдесятеро — вторя визгливому «можно-можно»:

— А то, мисс, вы скрасите угрюмость этой трагедии своей прелестью, и лично я буду лишь польщен, если вы найдете время заглянуть ко мне…

На лучшего друга Бербедж старался не смотреть.

— Ну, пойдемте, сэры… и мисс, — скомандовал Кит, и, бросив Уилла, зашагал вперед, как ни в чем не бывало. — Я неплохо знаю Нортон-Фолгейт и тамошние увеселительные заведения — мне доводилось снимать квартиру на этой улице. У мадам Розмерты, действительно без конца подающей — прелюбопытные бордели, вам понравится.

***


У Лондона много лиц и много пороков, думал Уилл, откидываясь затылком на грязную стену, вдыхая уличную вонь с таким удовольствием, как будто она была смесью благовоний. Но любопытство — далеко не главный из них.

Дик исчез из круга света, стоило Киту вжать Уилла в стену — уже отнюдь без намерения размазать по ней. Китти, без сомнения, тоже все видела и все поняла — еще бы ей не понять, с ее-то ремеслом! — но лишь мелькнула в желтой полосе света и тоже исчезла, предпочтя извечный мрак.

И если кто-то что-то и думал, глядя на них обоих, то предпочел оставить мысли при себе. Да и кто бы что ни думал — Уиллу было все равно. Он повторил бы то, что сказал сегодня Киту, где угодно — там, на самом верху, стоя на надушенном полу сверкающих гостиных или здесь, среди подмерзшей болотной жижи — на самом лондонском дне.

Теперь Уилл не обращал внимания ни на руки, тянущиеся к ним из подворотен, ни на навязчивый шепоток, преследующий их, ни на пьяные выкрики. Очередного, преградившего дорогу сутенера, Уилл просто обошел, как будто он был неодушевленным предметом, одним из тех, что внезапно вырастают на незнакомой дороге в сумерках.

Желтоватый свет фонарей, становившийся все гуще, смешанный со зловонием и дымом, ничего не освещал, руки и лица выныривали из желтого тумана, хватались за одежду, и тут же пропадали снова. Голоса стали громче, сливались в неумолчное жужжание.

У лондонского дна множество кругов, как в Аду, подумал Уилл. И эти руки, и эти голоса, на самом деле, возможно, принадлежали не живым людям, а бесплотным душам, обреченным на вечные муки.

И они все вместе: и Кит, и Дик с Китти, и он, Уилл, самом деле спустились в Ад. Пораженный этим сравнением, Уилл даже остановился, и этого хватило, чтобы его снова дернули к себе и горячо зашептали:

— Ну же, сэр, всего полпенни за райское удовольствие, — молодой голос принадлежал старой ведьме с крючковатым носом, и Уилл выдернул руку, не став выяснять, какое из неземных удовольствий может предложить эта фурия.

Впереди, будто проводник в царство мертвых, уверенно шел Кит, — его Меркурий. Его шаги были быстры, а скулы похожи на остро отточенный клинок — так идут на бой, а не искать удовольствий.

Позади продолжала весело, как ни в чем не бывало, щебетать Китти — а голос Дика неуверенно ей вторил. Возможно, Дик чувствовал ту же тревогу, что и Уилл, только не мог выразить ее. А Китти была здешней жительницей, поэтому местный яд, разлитый в тумане, на нее не действовал.

Вдруг Китти остановилась.

— Джентльмены, — сказала она, — и что-то в ее голосе изменилось, как будто он стал суше и строже. — Дальше сами. Я с вами не пойду — не положено.

И так Уилл понял, что они достигли границы. Там, за жетоватой-красной завесой тумана скрывался лондонский Коцит, в который может себе позволить зайти не всякий житель Ада.

***


— Но ты придешь еще? — с надеждой вопрошал Дик Бербедж, снова ломая брови, ломая тени на лице метанием — куда менее жалостливо, чем раньше. Теперь он делал то, что нравилось женщинам — нарочно или чувствуя самой кожей, что нужно сделать, помимо доставания кошелька, чтобы Кэт-Китти-черт-знает-кто-еще ответила радостным кивком и послала воздушный поцелуй, исчезая в темнеющих клубах тумана.

Неужели морозы отступили?

Или это с болот Мурфилдс нагнало ядовитых испарений пьяной похоти и похотливого хмеля?

— Какая она, — мечтательно протянул Дик Бербедж, глядя вслед своей новой, и, как и все предыдущие, вечной, нерушимой любви. — Уилл, ну где ты берешь таких нимф, как эта? Ты не будешь в обиде, если я приударю за ней? Мне кажется, я ей тоже по душе, ты видел, как она на меня взглянула напоследок? А ты, Кит?

Нортон-Фолгейт согласно замигала вывешенными кое-где фонариками, призванными прорезать извечную ночную тьму Лондона и привлечь путников, желающих потешить плоть и опустошить мошну. Кит медленно развернулся на вопрос, и, сузив глаза, подступил к Дику вплотную:

— Конечно, видел. Я ведь не слепой. Но ты слышал, что сказал наш с тобой общий друг? Кого ему напомнила эта краля? Ты тоже собираешься называть ее тем же именем, что Уилл, или придумаешь какое-нибудь другое? На Френсис, кажется, она все-таки не тянет по весу.

Бербедж попятился, отмахиваясь от него, как он проступившего из желто-черного тумана наваждения:

— Да иди ты, Марло, — с обиженным подвыванием сказал он. — Не надо меня трогать, пожалуйста.

— Осторожнее, малыш, — Кит блеснул глазами, и рассмеялся, отходя в сторону — туда, где в переплетениях призывных тел, размалеванных лиц, долгих взглядов и вездесущих испарений на безветрии все равно поскрипывали красноречивые, красные вывески. — Пойдем. У мадам Розмерты в этих краях действительно три первоклассных блядовника, но лишь два из них — для гнусных содомитов, один же — для молодцев вроде вас. Значит, у нас всего два варианта пути.



Где-то в невидимой дали взмахивали невидимыми лопастями невидимые мельницы. Где-то позади остался дом, где ждали хозяина остекленевшие глаза мертвых животных. Кит приотворил нужную дверь чуть ушедшего в землю небольшого домика, бесцеремонно подвинув плечом юнца с оголенными платьем ключицами, преградившего ему путь с мгновенным обещанием и неземного Рая, и себя в придачу.

— Ох, доброй ночи, мастер Кит, — проворковал Молли, придерживая дверь. — Что-то давно вас не было видно.

Кит лишь бегло усмехнулся ему, жестом поманив заробевших вдруг Уилла и Дика: добро пожаловать туда, куда даже солнце не светит.

— Ну, чего господам надобно снова? — отчего-то мрачно пробасила дебелая бандерша, с порога надвинувшись на них твердым бюстом. Но, подслеповато разглядев лицо первого из вошедших сквозь густо пахнущий турецкими благовониями сумрак, расплылась в неожиданно обаятельной, гостеприимной улыбке: — А-а-а, сам мастер Марло к нам пожаловал, какая радость видеть вас снова! А я-то уж не разглядела, и вздумала — это давнишний буян, что повадился к нам сегодня. Пьян, мастер Кит, в тройную жопу, представляете, и все кричит трубой Иерихонской: я велик и знаменит, как этот ваш… Тамерлан, подавайте мне парня, и чтоб непременно постарше…

— Не думаю, что у Тамерлана находилась свободная минутка шляться по подобным заведениям, — заметил Кит, отстегивая плащ, и пропуская спутников внутрь. — Но я сегодня не один, милая Маб, надеюсь, тебе понравятся мои друзья.

— Надеюсь, наша обитель понравится вашим друзьям, — расцвела пуще прежнего широкоплечая королева фей. — Что вам будет угодно попробовать сегодня, господа?

***


Китти… Нет, ну к черту, ну какая Китти, конечно же, Кэт, ишь, чего придумал Уилл, вообще не похожа, да и кто б ее, кроме Уилла, стал сравнивать с Марло, одно слово — поэт! Дик взглянул на идущих впереди Уилла и Марло и тут же неловко отвел взгляд: память, как назло, стоило увидеть их вместе, тот час подсунула ему сцену в гримерной, которую он бы предпочел не вспоминать.

Так вот, Кэт была диво как хороша: красива и умна.

От одного нежного прикосновения ее узенькой ладошки, от ласкового голоска, неумолчно щебетавшего, от искреннего восхищения, скользившего в каждом взгляде, Дик все оттаивал и оттаивал и даже позабыл о том, что, возможно, ждало его впереди. Ничего страшного пока не случилось, и даст бог, не случится. У них и план есть, и все пока что идет как надо. Вон даже приключение, которое папаше рисовалось не иначе, как погружением на самое адское дно, с Китти… черт, с Кэт, выглядело приятной прогулкой.

А вечер плавно перетек в начало ночи, и всюду в приличных домах уже ложились спать, но на Нортон-Фолгейт, конечно, не было приличных домов. Здесь время словно текло по-другому, точно ночь поменялась местами с утром в ярмарочный день. Да и людей на улице было ничуть не меньше, чем у Святого Павла.

Китти болтала без умолку, через слово восхищаясь то стихами Уилла, то Марло, а то восхваляя Дика в роли Ромео. И Дик, сам от себя того не ожидая, предложил ей приходить на все спектакли и репетиции а, предложив, загадал: если согласится, все будет хорошо. А Китти, черт, Кэт, конечно же, Кэт, не подвела, засмеялась заливисто, счастливо, поцеловала в щеку:

— Пресвятые яблочки, такая честь, я о таком и не мечтала, мастер Дик, только не говорите мне вы, мы, уличные, к такому непривычные.

Последние слова Дик предпочел пропустить мимо ушей.

Кэт продолжала щебетать, он же думал, что будет, когда они найдут мальца. Как они его заберут? Может, придется, дать денег?

А Дик захватил лишь какую-то мелочь, этого наверняка не хватит… Удастся ли им вернуть и платье? Дорогое, одно из подарков леди Френсис, между прочим. Ох, и разозлится она, если узнает, что оно пропало. Тем более, если узнает — куда. А и пусть. Все будет хорошо, пока… Пока Кэт ему улыбалась.

Но Кэт ушла, и сразу стало темнее. Дик старался не вертеть головой, оглядываясь по сторонам, старался не обращать внимание на подначки Марло, но и то, и другое получалось плохо. Кэт исчезла в желтоватом сумраке, и Дик вдруг понял, что на улице нет ни одной женщины. Только обряженные в женские одежды, размалеванные, как и Кемп не раскрашивается для интермедий, юноши и мужчины.

Такой же раскрашенный паренек открыл им дверь, назвал Марло по имени — тот явно был здесь завсегдатаем. Марло махнул рукой, приглашая заходить, и Дик зябко повел плечами: зачем он вообще туда пойдет?

— Знаете что, парни, вы как хотите, а я тут… На улице подожду. Вдруг… Ну, вдруг позвать вас надо будет? Вдруг он вообще не здесь? Ладно? — он говорил, и сам понимал, как жалко звучат его слова.

***


Коцит, вопреки описаниям Данте, был покрыт не толстым слоем льда, а всего лишь густой слегка подмерзшей зловонной коркой. Вывеска, колышущаяся в жирном желтоватом тумане, казалась еще краснее своих товарок на соседних домах и улицах. А, может, и была, в сути своей скрывая обман, обещая невыполнимое. А то, что под ней выполнялось — тоже было обманом, а может, и гораздо, гораздо хуже. Обманчиво, по-женски, нежным выглядел и юный привратник в платье, которое почему-то напомнило Уиллу платья лондонских великосветских красавиц. Может быть, оно, как бедный Джорджи, было украдено прямо с улицы, а может, и вправду принадлежало одной из них — когда-то.

Кит явно был здесь своим, настолько, что мальчишка позволил себе ласково попенять его за долгое отсутствие.

Вот он, ответ на мучивший поклонников и поклонниц вопрос, что делает Кит Марло в свободное от работы на благо Короны время, сочиняет ли пьесы, или стихи, предается алхимии или чернокнижию, а, может, слушает музыку сфер, как положено поэтам?

Вот так, значит, ты проводишь свои свободные вечера, Кит?

Вот о чем ты говорил, когда рассказывал о «многих»?

Впрочем, с ревностью они разберутся позже — и этот урок тоже был усвоен Уиллом нынче вечером.

Поэтому когда Кит махнул рукой, подзывая, он шагнул за дверь без малейшего колебания.

***


— Предпочитаешь сохранить чистоту для Кэт? — обратился Кит к Дику, не поворачивая головы, и неспешно прошел внутрь причудливо обставленного помещения, отдающего нарочитой дороговизной, которая плохо сочеталась с утлой наружностью перекошенного домика, на треть, казалось, сожранного землей. — Ладно, но если кто-то вздумает покуситься на эту лилейную невинность — не стесняйся, кричи что есть мочи.

Внутри было жарко, душно, головокружительно и мутно. Горел камин, кошачьими глазами мерцали бока винных бутылок. Чем-то преддверие этого приторного Ада, пахнущего благовониями и телесными соками, напоминало его собственное жилище. Нашли здесь свое место и крутобедрые турецкие вазы, увитые похабно-острыми тюльпанами в окружении темных синяков колокольчиков, и богатая, претенциозно разнообразная посуда для закусок, и тяжелые парчовые занавеси, призванные скрыть все то, что не предназначалось для посторонних глаз.

Кит думал, что живет на театральной сцене — а могло оказаться, что им владел самообман, и уже несколько лет он являлся до смешного типичным обитателем недурного, но до оскомины пошлого борделя.

Бандерша вилась вокруг них хищной сиреной, прячущей истинные намеренья за сладкоголосыми напевами. Умильно складывала крепкие, украшенные жемчужными браслетами руки перед грудью, норовила заглянуть в глаза и прочесть там все о самых потаенных, самых постыдных желаниях — от заглавной литеры до точки в конце листа.

— Ох, благородные сэры. Поведайте мне, как родной матери, прямиком — как на исповеди, что входит в ваши планы на вечер? Может быть, сегодня вам захочется испробовать молоденького мясца? А может, напротив — закажете кого покрепче, способного выдержать любые ваши пожелания, пусть даже вам, — предлагая то одно, то другое, она вдруг остановила понимающий взгляд на попавшем под полог густой тени лице Кита, — вздумается слегка пустить ему кровь? Ваши вкусы мне хорошо известны, мастер Марло, недаром мы с вами — давние и близкие друзья, но вот ваш прекрасный спутник…

Без лишней скромности Кит уронил себя в глубокое, лихо расставившее львиные лапы кресло, предусмотрительно обитое гладкой тисненой кожей, и, развалившись, с потаенной насмешкой наблюдал снизу вверх, как королева фей обхаживает Уилла.

— Адонис, воистину — Адонис. Антиной! — кудахтала она, выказывая неожиданные познания в античной красоте, и подсовывала Уиллу тарелки с алыми, словно щеки разрумяненного Молли яблоками. Вряд ли эти плоды были пресвятыми, или хотя бы просто святыми — а до первородного грехопадения в сих затянутых узорными шпалерами стенах оказывалось так же близко, как к зимним звездам. — Кто вам по нраву, прекрасный сэр? Кого вы хотите сегодня? Опытную чаровницу с неожиданностью под подолом? Скромного девственника? Юношу, отзывающегося на мужское имя? На женское? Если хотите, я могу позвать Френсис, мастер Кит, вы ведь помните крошку Френсис и ее умелый рот?

Кит прыснул в сложенные ладони, и заговорил, отбросив волосы с плеч — поставив голос достаточно высоко, чтобы не позволить перебить себя потоком обещаний и восхвалений:

— Мой друг впервые в подобных местах, милая Маб, поэтому он скорее зальется тем же цветом, что ваши спелые яблоки, чем даст вам внятный ответ. Он скромен, как видите — и никогда не знался с теми, кто продает любовь за деньги. Позволю себе взять на себя обязанности его языка — и провожатого. Зрелые яблоки хороши для отдохновения глаз и тренировки зубов, а нам хочется чего позеленее. И посвежее — во всех смыслах. У вас есть что-нибудь новенькое, то, что я еще не видел и не надкусывал, милая?

Женщина нахмурилась на миг, как бы задумавшись, и тут же истово закивала, приложив палец к губам в жесте мнимого прозрения:

— Благородные сэры, вы как раз вовремя. На днях у нас появились новые очаровательные юноши. Сейчас же я сведу их к вам, и вы выберете себе того, кто будет смотреть на вас…

Не успев договорить, пронырливая баба уже загрохотала каблуками по добротной, истертой множеством шагов лестнице, ведущей наверх. Вскоре ее приподнятый зад вильнул и скрылся окончательно.

Воззрившись на Уилла, Кит подмигнул.

***


Великий, величественный, великолепный Нед Аллен уже много лет не напивался.

Конечно, во время молодецких заседаний по кабакам, под визги трактирных девок и шум пенистого пива, ему случалось хватить лишку — но, по крайней мере, он всегда мог удержаться от того, чтобы заблевать мыски собственных щегольски отчищенных сапог, согнувшись в три погибели в ближайшей подворотне.

Сегодня — не удалось.

Он сам не помнил, как ноги привели его сюда — на Нортон-Фолгейт, где со стороны квартала вокруг Чипплгейт начинались веселые дома, не столь веселые дома, публичные дома и дома не для всех — все те места, куда он зарекся потыкаться, обменявшись обручальными кольцами с добродетельной, холодноглазой Джоан Вудвард. Перед глазами плыло. Кажется, он даже ломился в какой-то бордель, истошно крича и требуя, чтобы местная маман называла его не иначе как Тамерланом. Старая, похожая на мужика сука вопила в ответ, что позовет вышибал — и Неду чудом удалось убежать, как устыдился бы не то, что Тамерлан — гнусный скупец Варавва.

Зачем он делал все это?

Он не знал и не хотел знать — ничего, кроме того, что от Нортон-Фолгейт рукой подать до Хог-Лейн, и если его ноги не остановятся, не заплетутся, не будут переломаны очередной парой бритомордых бордельных палачей, то донесут его к порогу одного тамошнего дома минут за двадцать.

***


Если бы эта королева Маб, — подумал Уилл, глядя на мощную широкоплечую мадам, хлопотавшую вокруг него, словно увидела принца крови, — каждую ночь прыгала по усам взяточников, их бы уже, наверное, и на свете не осталось.

А дородная мадам, даром, что весила не менее двенадцати стоунов, разливалась соловьем, щебетала щеглом, попискивала от восторга синицей и почему-то подпихивала и подпихивала Уиллу краснобокие налитые яблоки. Словно он был Евой, а хозяйка этого развеселого дома — хитроумным змием, надумавшим лишить невинности первых людей. Но на змия, сколь бы ни старалась, она не походила, скорее, на сытого паука.

Милая Маб сплетала свою паутину, закольцовывая визгливым голосом и жестами Кита и Уилла, и Кит деловито кивал, уточняя и распоряжаясь, как будто они пришли в мясной ряд выбрать себе на ужин добрый кусок окорока или дюжину скворцов.

Уилл же слушал, и от услышанного стягивало скулы, как от давешнего кислого пойла в «Зеленом человеке». Внутри все покрывалось ледяной коркой.

— Ваши вкусы мне хорошо известны, мастер Марло, — болтала бандерша, — и Уилл от нечего делать таки взял с блюда одно из предложенных яблок и сжал плод в ладони с такой силой, что побелели пальцы. — Если хотите, я могу позвать Френсис, мастер Кит?

Кит что-то говорил, сплетая ответную паутину, но Уилл не прислушивался, — этот мастер словесного кружева мог сплести что угодно и о чем угодно для своей выгоды. И Уилл в этом убеждался прямо сейчас. К своему стыду и сожалению.

Он вытащил нож и надрезал упругий яблочный бок. Брызнул золотистый сок, королева Маб вспорхнула наверх, туда, где ждали алкающих готовые удовлетворить их жажду.

Ни в чем не повинное яблоко оказалось прошитым насквозь и пригвожденным к столу.

Уилл поднял на улыбающегося, развалившегося в кресле Кита тяжелый взгляд.

— Пустить кровь, значит? — сказал он глухо. — Любишь ты это дело, да, Кит?

***


Что-то долго Уилл с Марло не возвращались. Может, нашли беднягу Джорджи и теперь никак не могут выручить? А может… Тут Дик снова вспомнил разгромленную гримерную Кемпа и Марло с задранным чуть не до пупка подолом красного, как вывеска на этом проклятом борделе, платья. Дик помотал головой. Нет, нет, Уилл вряд ли стал бы… в таком месте.

Усилившийся мороз забирался под плащ и дублет, сколько бы Дик ни кутался. Чтобы согреться, он принялся ходить около дома, то прятался в тень, то вновь выходил на свет фонаря, то и дело оглядываясь, когда дверь скрипела, впуская и выпуская посетителей — не идут ли Марло с Уиллом.

Впрочем, посетителей за все время было не так уж и много, видать, думал Дик, Марло был каким-то исключительным извращенцем, раз предпочитал место, не пользующееся особой популярностью.

— Мерзнешь, красавчик? — раздалось рядом, и Дик увидел двух дюжих молодцев, вразвалочку шедших прямо к нему.

— Да, что-то холодновато, — ляпнул он, и только потом сообразил, что следовало промолчать.

Вопрос был задан неспроста.

— Погреемся? — спросил один, он был выше и шире в плечах, густая борода почти полностью скрывала лицо, а на глаза была надвинута шляпа.

— Сколько? — спросил второй, моложе и гибче, он был без шляпы и светлые, рассыпанные по плечам волосы неприятно напомнили Дику Марло.

— Про…Простите? — Дик моргнул, переводя полный искреннего недоумения взгляд с одного на другого. Они что, приняли его за?..

Старший гоготнул и преградил Дику дорогу.

— Сколько берешь за час?

— А за всю ночь? Не бойся, не обидим, мы добрые, — усмехался младший, демонстрируя отсутствие нескольких зубов.

— Ага, — кивнул старший, и его лицо оказалось близко-близко, так, что Дик увидел свежую глубокую царапину идущую вдоль щеки и скрывающуюся в бороде. Мгновение — и Дика прижали к стенке, а шея застыла в железном захвате. Губы старшего ненадолго прижались к его губам. Дика замутило.

От напавшего несло застарелым потом, перегаром и каким-то сладким дымом, от которого у Дика закружилась голова.

Он дернулся и ударился затылком о стену:

— Джентльмены, вы меня не за того приняли, — он чувствовал, что жалок, но ничего не мог с этим поделать.

— Ой, сладкий, не свисти, — засмеялся младший. — Целка из тебя так себе.

Придется драться, — понял Дик. И он вряд ли управится с обоими головорезами. Дик попытался незаметно дотянуться до кинжала, припрятанного под плащом. Звать на помощь, особенно после издевательской реплики Марло, было унизительно.

- Ну? — Колено первого оказалось между ног Дика, а в живот между крючками дублета уперлось что-то острое.

***


Уилл резал ни в чем неповинное яблоко так, словно оно и только оно перепортило ему не только вечерок, но и жизнь в целом. Будто в нем крылась истинная причина болезненной, как судорога, ревности, вспыхнувшей в глубинах зрачков.

Ну что же — мера за меру, око за око, у нас намного больше общего, чем тебе хотелось бы думать, Уилл Шекспир из Стратфорда.

Кто-то заходил в причудливо разукрашенный на восточный лад холл, кто-то садился поодаль, ожидая налета вопросов и наскока желания угодить. Кит не глядел на них — не меняя привольной позы, он внимательно следил за движениями влажно блестящего от сока ножа.

С характерным чавкающим звуком острие ножа пронзило яблоко насквозь — не так ли звучит и надрезанная человечья плоть?

Отвечать Кит стал, повременив — сделав вид, что ему нужно поразмыслить над сказанным.

— Да, люблю. Ума не приложу, зачем переспрашивать о том, что тебе и так прекрасно известно, любовь моя. Но… как ты там сказал, глядя на меня с осуждением за мою несдержанность? Это было давно, Кит. Давно — значит, все равно что не было, да? Так вот, Уилл, — это было давно, когда я еще не знал тебя по имени и в лицо, или, может быть, уже знал, но не думал, что тебя будет легко склонить к ужасающему разврату, за который светит раскаленная кочерга в Аду, не более и не менее.

Рассуждая, он улыбался — так гадко, как только мог. Его улыбка, затушеванная сладко пахнущим полумраком, смотрелась в этих стенах как нельзя более уместно.

— Ну что, хочешь схватить меня за шиворот и встряхнуть как следует? Вмазать по лицу? Или позорно сбежать, чтобы потом околачиваться под моими окнами по ночам, думая, что я об этом не знаю?

Кит пошевелился — по его лицу и волосам побежала тень. Подавшись в кресле вперед, он наклонился и уперся локтями в колени, весело глядя на Уилла снизу вверх. Улыбка стала еще гаже, хотя казалось бы — куда уж.

— Так вот что я тебе скажу, мой прекрасный Орфей. Эти парни — ничем не лучше твоих девок, которым ты утратил счет. И ничем не хуже. Во всяком случае, в делах Венеры, хотя, признаю, — сравнивать мне практически не с чем, но, может быть, ты мне подскажешь из собственных богатых познаний в сортах дерьма?

Кит напрягся так, что, казалось, у него поджались уши. Его вновь поднявшаяся к поверхности души злость искрила так же, как яблочный сок на лезвии ножа, сжатого в руке Уилла. Взгляд перелетал от этого ножа к глазам Шекспира, не в силах определить, что режет глубже, больнее и охотнее.

Неужели мы опустимся до банальнейшей, затертой сотнями идиотских песенок, сцены, с тем лишь отличием, что никто из нас не был создан ни из чьего ребра — лишь из праха земного и глины?

***


— Не ломайся, овца, отираешь стенки аббатисы Розмерты и типа не при делах? — донеслось сквозь шум взбудораженной крови в ушах.

Аллен поджал губы — перед ним был все тот же бордель с закопченными фонариками и новой, дерзко поскрипывающей вывеской, куда он ломился сегодня вечером, будучи не в себе. Должно быть, сам Роб Гудфеллоу решил подшутить над полоумным, водя его за нос кругами — и каждый чертов раз прибивая, словно облизанную морем корягу, к одному и тому же берегу.

Или в этом крылся невидимый перст его, Неда Аллена, судьбы?

Бросить дурные мечтания, бросить маяться тем, что было не по нему — заплатить денег, получить свое, и позабыть об этом навсегда? Завтра он явился бы в «Розу» чуть более помятым, чем обычно, но — с кристально-чистыми помыслами, и сказал бы Киту: доброе утро, Кит, как насчет прогона по монологам и той сцены, где я рыдаю, падая наземь?

А Кит бы ответил…

— Отстаньте от меня, пожалуйста! В последний раз предупреждаю! — завел кто-то до боли знакомым, по-детски гнусавым от страха голосом — этот голос Нед слышал не далее как вчера, когда…

Крысиный смех заметался между беленых кривых стен улицы, как нетопырь. Впереди, у самой двери борделя мадам Розмерты, творилось недоброе действо — нередкая для здешних мест мизансцена: двое оборванцев напирали на темноволосого парня, зажав его в четыре руки и пытаясь залезть под одежду. Один из ночных гуляк держал локоть правой руки чуть оттопыренным — и Нед мог бы поклясться, что в этой руке он наверняка стискивал нож, острие которого смотрело парню прямиком в печень.

Знакомый голос зазвучал снова — очередное последнее предупреждение.

Присмотревшись, Нед витиевато выругался — будто бросил кости на игровой стол. И вправду — парнем был никто иной, как Дик Бербедж из «Театра», недурной актер, любящий, впрочем, заломить брови, руки, драму и поверещать с подмосток, словно первый петух, которого потехи ради дергают за хвост. И, судя по открывшейся помутившемуся от избытка вина взгляду сцене, этот любитель и любимец лондонских прелестниц всякого пошиба, попал в пренеприятное положение.

И какого черта Дик забыл в этих краях? Неужели тоже — не так прост, как могло бы подуматься?



— Эй, вы, сукины дети! — гаркнул не Нед Аллен, лучший исполнитель Иеронимо, Тамерлана, Вараввы, и еще хрен знает кого — наверняка Нечистый говорил сейчас его устами, задавая текст какого-то нелепого фарса. — Да-да, я к вам, бродяги, а ну отвалили от него! Я уже договорился с этой дыркой и даже заплатил за ночь вперед. Идите поищите себе другое дупло, чтобы занозить сучок!

***


Дверь то и дело хлопала. Люди входили и выходили. Они приносили с собой в душный, пропахший запахом благовоний воздух морозную свежесть и телесные соки, бурлящие в телах с избытком и готовые пролиться доброй или не такой уж и доброй случкой. А уносили — пустоту в чреслах и кошельках и тяжесть в головах — с похмелья. Может быть, еще муки нечистой совести, которую вряд ли кто-то из посетителей мадам Розмерты рискнул бы облегчить на исповеди.

Вокруг них с Китом бурлила жизнь, Уиллу же казалось, что она остановилась. Он не видел никого и ничего перед собой, кроме наглой, вызывающей, кривой улыбки Кита, его побледневшего от гнева лица и пары глаз, зрачки которых превратились в булавочные иголки.

Колючий лед внутри превратился в уже знакомый холодок — как будто тот, кто сидел за левым плечом, только и ждал момента: подтолкнуть к чему-то, о чем Уилл будет сожалеть, или нашептать новые стихи.

Уилл нажал на нож, и яблоко треснуло пополам. Он взял одну половину и бросил ее Киту.

— Любовь слепа, — сказал он вслед яблоку, сказал заострившимся скулам и упрямо выдвинутой вперед челюсти Кита, его руке, поймавшей на лету половину райского плода. — И нас лишает глаз. Не вижу я того, что видно ясно. Я видел красоту, но каждый раз понять не мог, что дурно, что прекрасно.

Что-то дрогнуло в глубине острых и холодных, как льдинки, глаз Кита. Уиллу казалось, что он видит, почти зримо, натянувшуюся между ними нить. Он склонил голову набок, будто и впрямь хотел получше рассмотреть то, что видел, того, кого видел перед собой — будто впервые:

— И если взгляды сердце завели и якорь бросили в такие воды, где многие проходят корабли, зачем ему ты не даешь свободы?

Уилл чуть возвысил голос, не замечая, что что-то переменилось в воздухе, не обращая внимания, что разговоры замолкли, и некоторые посетители повернули головы в их сторону, а некоторые и вовсе подвинулись ближе, покинув свои места.

— Как сердцу моему проезжий двор казаться мог усадьбою счастливой? Но все, что видел, отрицал мой взор, подкрашивая правдой облик лживый.

Нить, которой были накрепко сшиты они с Китом, казалось, натянулась до предела.

Уилл взял вторую половину яблока и пронзил ее ножом прямо посередине, и сказал торчащему из раскромсанной яблочной груди ножу:

— Правдивый свет мне заменила тьма, и ложь меня объяла, как чума.

И случились одновременно три вещи.

Что-то больно дрогнуло внутри, как будто Уилла подцепили на один из крючков в пыточной Топклиффа.

— Благородные сэры, — залебезила фея Маб, спускаясь во главе целого выводка жмущихся и жмурящихся на свет юнцов, — выбирайте, благородные сэры!

— Драка, там драка, прямо у входа! На улице! — давешний мальчишка в платье со спущенными плечами — похожее, вспомнил Уилл, было на Джорджи, так вот откуда Кит черпал свое вдохновение для костюмов! — влетел из-за двери с выпученными глазами. — С ножами!

***


— В последний раз предупреждаю! Оставьте меня в покое! — Дик пытался придать своему голосу убедительности, но чувствовал: выходит плохо, актер он все-таки никудышный, раз не мог, когда надо, сыграть уверенность и силу. Впрочем, как тут сыграешь, когда лезвие распороло рубашку и уткнулось под ребра. Он вжался в стенку всем телом, пытаясь уйти от страшного прикосновения, но добился только того, что оказался распластанным между стенкой и уверенными в своей безнаказанности молодчиками.

Оба загоготали:

— Сопротивляешься, сладкий? Так даже интереснее.

С заячьей скоростью забилось бедное сердце, заполошно заметались мысли — глупые, ничтожные.

Что, если ему сейчас порежут лицо? Или выколют глаз? Как тогда играть? Придется возвращать деньги Топклиффу за Ричарда, а где их брать? Кто будет играть Ромео, что если?… — последнюю мысль Дик додумать не успел.

— Эй, вы, сукины дети! — раздалось подобно громовому раскату, и сердце Дика трепыхнулось от радости, что ему пришли на выручку, а потом — от ужаса. — Я уже договорился с этой дыркой и даже заплатил за ночь вперед.

Что-то было знакомое в этом голосе, что-то, что он слышал совсем недавно, не далее как вчера вечером…

На сцене.

Дик не успел удивиться ни тому, что делает без пяти минут женатый на племяннице Хенслоу знаменитый Нед Аллен в таком злачном месте, ни тому, что тот узнал его и поспешил выручить.

Просто бородатый, отвлекшись на нового, неожиданного участника действия, на мгновение ослабил хватку. Лезвие ножа перестало утыкаться Дику под ребра, и он все-таки ударил: изо всех сил, вкладывая в короткий размах весь свой страх и все свое унижение.

***


Кит поймал половинку яблока прямо перед своим лицом — и гладкая кожура издала округлый, налитый звук, замкнутая в тюрьму горячих ладоней.

— Дурак, — прошептал он и с хищным хрустом надкусил сочный плод. — Я гнался за видимым призраком, а ты — за своим воображением. Посмотри на мою ладонь и скажи — там один шрам, или несколько? Раздень меня и снова посмотри на мое тело — и сосчитай шрамы, похожие на тот, что ты любишь.

***


И все-таки Нед был пьян вусмерть — он даже не успел заметить, как Дик Бербедж ударил одного из обидчиков по лицу. Увидел лишь, как тот дернулся, запрокинув голову и схватившись за нос. Из-под пальцев забила черная, блестящая в тусклом свете кровь.

Кажется, от неожиданности он выронил нож.

Второй размахнулся, собираясь припечатать Дика кулаком к стене, но тот, придя в себя и собравшись, нырнул под чужой локоть, а Нед подоспел на помощь — костяшки пальцев одной руки заболели, а пальцы второй нащупали под плащом надежную рукоять.

— Какого хера ты здесь забыл, Ричард? — гаркнул Аллен, взмахом шпаги отгоняя бросившегося к нему молодчика. Мелькнула встопорщенная дыбом борода, нитка свежего розового шрама поперек морды, и разинутый для лающего проклятия гнилозубый рот. — Почему я не могу даже в этой жопе мира не повстречать кого-то из вашего гребаного «Театра»?!

Зазвенела сталь, и звук, отторгаемый стенами, смешиваясь с грязной руганью, полетел над притихшей улицей. Юнец в женском наряде, прикрыв ладонью рот, испуганной кошкой метнулся в щель, приоткрывшуюся у дверного косяка.

***


Хорошенькие, кое-где — изможденные, кое-где — вполне еще свежие лица. Свинцовые тени под глазами, поблескивающие приоткрытые губы. Тонкие рубашки, ключицы и мочки ушей, невесомый запах пудры и модных духов — вероятно, разбавленных водой для экономии.

Кит, все еще слыша бешеное биение собственного сердца — так грохотали копыта скифских лошадей в степи и боевые барабаны величайших завоевателей, — поднялся, и, отодвинув Уилла, направился к товару.

Уже я не юнец — для лет своих пожил, но вижу — юных дев плоды висят в саду, — навернувшиеся на язык слова помимо воли и внимания складывались в строчки, и ничто не могло остановить их, потому что — так начинался конец света.

Взяв одного из юношей (светлая кудрявая прядь, чуть неряшливо упавшая на вздернутый нос с мигом округлившимися ноздрями) за острый подбородок, Кит резанул взглядом по всей шеренге этих нежных, перетаптывающихся с ноги на ногу созданий.

Мадам Фея не соврала — не нужно было быть завсегдатаем ее заведения, чтобы заметить, что они все еще свежи, как яблоки, сорванные с утра и поданные к раннему обеду.

Но беда была в том, что среди них не нашлось места ни темным прядям, ни темным веснушкам, ни темным страстишкам чертова Джорджи Отуэлла.

Над ревностью смеясь, я висну в нитях жил: ты, яблоню встряхнув, не ждешь, что я паду, — протянул Кит сквозь себя, как иголку со вдетой в нее грубой нитью, а вслух сказал:

— Милая Маб, неужели это все? Признайся, у тебя в огороде больше молоденьких стрелочек гиацинта, просто некоторые ты накрыла от палящих лучей солнца, чтобы их цветы были сочнее.

Оглушительно хлопнула дверь. Воткнувшись в кого-то из посетителей, начавших заглядываться и примеряться к представленным на всеобщее обозрение дымчатым прелестям, в круг красноватого света ввалился Молли — его ноги, обтянутые чулками, путались в подобранных подолах.

Как же его звали?

— Четверо джентльменов дерутся прямо перед нашим порогом! — скороговоркой протараторил он, прыгая белками глаз. — Ей-ей, неровен час прирежут кого-то!

— Джо-о-он! — загудела бандерша, и пронзительно зазвонила в выхваченный откуда-то из недр юбки колокольчиком. — То-о-ом! Разберитесь-ка, в чем дело!

Упомянутые имярек появились так стремительно, что казалось — они глыбами вышли прямо из испещренных кокетливыми узорами стен. Пара толстых затылков, выхваченная фонарным отсветом, оказалась аккурат вровень верхней дверной балке.

— Там Дик, — бросил Кит, и рванулся следом.

А вслед ему частила и частила опустившая стрекозьи крылья Фея:

— Ах, достопочтенные сэры, как жаль, что так вышло! Что ж за вечер сегодня такой — ни минуты покоя, не дадут честным людям ни поработать, ни отдохнуть!

***


Уилл, не успев даже удивиться тому, что слышит в таком месте и в такой час знаменитый голос Неда, мать его, Аллена, увидел его самого — высоченный, как скала, Нед, яростно отбивался от наседавшего на него кривоногого, но гибкого, как змея, фехтовальщика.

Уилл потерял Кита из виду, а в следующую секунду увидел Дика, и Дик увидел его.

— Эге-гей, Вильгем Завовеватель! — кричал Дик, сверкая глазами и размахивая зажатым в кулаке ножом и не видел, что сзади, вынырнув из темноты, на него уже надвигалась чья-то косматая широкоплечая тень.

— Сзади, Дик! — завопил Уилл что есть мочи и кинулся на выручку другу, но его его подсекли на полпути.

Он не успел ничего ни сообразить, ни предпринять, только плюхнулся лицом в жирную грязь, и на пару мгновений ослеп. А когда поднялся на колени, отплевываясь и вытирая с лица вонючую жижу, которая служила почвой Шордичу, увидел, что Дик уже вне опасности — нападавший на него громила отступает, отбиваясь сразу от двух головорезов матушки Маб.

В ту же минуту он увидел, как Аллен, отклонился, пытаясь уйти от неминуемого касания, — и вдруг поскользнулся в размешанной дюжиной ног болотной жиже. Он неловко взмахнул руками, пытаясь восстановить утерянное равновесие, а его противник с торжествующим воплем ринулся в атаку.

И Уилл, все еще сжимая в руке перепачканный нож, поспешил Аллену на выручку.

***


Выскочив в распахнутый дверной проем, Кит что есть мочи швырнул половину яблока вперед, и, себе на смех, попал точнехонько в лоб одному из ночных гуляк, пытавшемуся ни много ни мало прирезать Дика Бербеджа.

— А ну-ка прочь! — он вклинился между твердолобыми бордельными вышибалами и отступившим почти к противоположной стороне улицы задирой, чье лицо было украшено не только густой черной бородой, но и огромным кровоподтеком. — Ваше дело — ратовать, чтобы клиенту достались все развлечения! — зашелестела сталь, вспорхнул и отлетел в сторону плащ, тьму прошило серебряным взблеском. — А не отнимать веселье себе!

Ему показалось — те, кто затеял драку, уже не рады ей. Они отступали, переругиваясь, но было бы несправедливо отпустить их так скоро. Когда на острие ножа появилась алая кровавая пленка, Нед вдруг заполнил промежуток между фасадами соседних домов на Нортон-Фолгейт раскатами своего голоса:

— Их тысяча — к тому же верховых, — у нас всего пятьсот, к тому же пеших. Большое превосходство! А скажи, снаряжены богато эти персы?

Он оказался рядом с Китом — и был пьян, смертельно пьян и смертельно воодушевлен бурным бегом собственной крови в жилах. Покусав губы и увернувшись от попытки свалить ударом в лицо, Кит подхватил:

— Украшены насечкой золотой пернатые их шлемы, а мечи отделаны финифтью. Ярко блещет литое золото цепей нагрудных. Богаче снаряженья не сыскать!

— Так как же — храбро вступим с ними в бой, — пророкотал Нед, ринувшись вперед, и пинком ноги сбив противника с ног. — Иль вас я должен ободрить словами?

По одному его горящему взгляду Кит прибавил к первому пинку второй — клочьями полетела грязь, кровь и белые осколки зубов.

— Зачем слова? При виде вражьих войск одни лишь трусы ищут ободренья. Всех слов красноречивее мечи!

Его виденье только начало застить розоватым, реющим, как полупрозрачный шелк на ветру, туманом абсолютной квинтэссенции того телесного эликсира, что называется желанием убить — а персы уже были обращены в позорное бегство, и, то поднимаясь, то снова падая, засверкали пятками прочь, умудрившись нырнуть в ближайшую подворотню.

Кит бросился за ними, оторвавшись от своих — ему было плевать, он запросто справился бы с ними обоими один, может быть — даже голыми руками. Но подворотня вела в никуда — в клубящуюся сизыми щупальцами тьму, в провал, похожий на пустоту ослепленной глазницы или выбитого окна.

— Врагов мы встретим на вершине горной и так нежданно бросимся на них, что в пропасть полетят их скакуны! — торжествующе заорал Нед Аллен где-то позади.

Кит обернулся так резко, что волосы затянули его раскрасневшееся лицо. Глядя сквозь Неда, нашел глазами Уилла — тот стоял на своих двоих, и, судя по всему, был жив и здоров.

И лишь тогда Кит тоже позволил себе опустить руку со сталью и расхохотаться.

***


— Они что, совсем больные? — достаточно громко, чтобы быть услышанным, спросил Том у Джона, или Джон у Тома — Кит не различал этих колоссов, в каждом чертовом публичном доме принимающих совершенно одинаковый облик, как будто все они были в конечном итоге детьми одной растакой-то матери.

— Что с них взять — рифмоплеты, — пожал плечами второй.

— Милая Маб! — окрикнул Кит старательно изображавшую испуг маман, собирая на себя первую порцию взглядов столпившихся внутри и снаружи заведения зевак. — Мне кажется, ты у нас в долгу, и за спасение этого гостеприимного дома если не от злодеев, то от ночной стражи уж точно, должна нам как минимум умывальный прибор.

Но вместо королевы фей ему ответил свесившийся с лестницы Джорджи Отуэлл — весь в размазанной по лицу карминной помаде, в одной лишь сорочке, едва прикрывающей гладкие бедра:

— Мастер Кит! Мастер Кит, я, когда услышал, что на улице драка, сразу подумал, что это вы пришли за мной! И мастер Шекспир тоже! Я знал, что вы меня найдете, знал!

***


В каждом новом акте очень важна первая реплика — именно она задает тон всему дальнейшему. Это знает любой драматург.

— Ба, да это же Джорджи! — радостно завопил разгоряченный дракой и не вполне пришедший в себя Дик прежде, чем кто-либо успел открыть рот.

Глазки королевы фей засверкали в предвкушении нового барыша.

— Господа-господа — зачастила она, — мастер Кит, вы спрашивали, есть ли у меня кто-то еще, но я не рискнула предложить вам этот товар. Уж больно своенравен, стервец, что дикий…

Договорить она не успела.

— Я тебе покажу, как кусаться! — раненным зверем взревели сверху — оттуда, откуда королева Маб недавно привела свой выводок бледнолицых и безъязыких мотыльков. — Я тебе, сученыш, все зубы повыбиваю!

На лестнице, согнувшись почти пополам и кривобоко ковыляя, появился абсолютно голый, но сплошь покрытый темной густой растительностью крепыш. Одной рукой он держался за пах, а другой — не мешкая схватил не успевшего отскочить Джорджи за ухо и выкрутил его изо всей силы.

Отуэлл завопил белугой. Он бестолково молотил руками воздух вокруг, широко открывал рот, не прекращая трубно вопить:

— Мастер Кит, мастер Шекспир, спасите, спасите меня! Убивают! На помощь!

Его товарищи по несчастью снизу сбились в испуганную стайку и отступили в тень, а посетители, в предвкушении очередного зрелища, наоборот, подтянулись поближе к лестнице.

Джорджи было не привыкать играть и куда более жалостливо, но сколько в разыгравшейся сценке было притворства, а сколько — настоящей боли, Уилл разбираться не стал.

Наскоро вытерев грязь с лица, он сделал шаг вперед.

— Немедленно оставьте в покое нашего слугу, сэр, — сказал он негромко, но властно, вспомнив вдруг, как отдавал распоряжения его отец, будучи бейлифом Страфорда. На крепыша он даже не смотрел — только на Маб, чьи хитрые глубоко посаженные глазки метались между Китом и Уиллом и то и дело возвращались к Джорджи. — Иначе я позову констеблей.

— Да какой он слуга, сученыш зубастый, благо хоть… — прорычали сверху, но ухо Отуэлла было отпущено. Джорджи предусмотрительно отполз от крепыша подальше, к самому началу лестницы. Впрочем, всю дорогу он не прекращал рыдать и причитать.

Уилл с Китом переглянулись.

— Дражайшая Маб, — Уилл улыбнулся как можно слаще и подкинул на ладони краснобокое яблоко, подхваченное со стола.- Конечно, мы с мастером Китом не станем обращаться к констеблям из уважения к вам и вашему заведению, если вы вернете нам наше имущество… — он кивнул на продолжающего всхлипывать Джорджи.

— Да я за это чертово отродье деньги заплатил, между прочим! — возопили сверху. — Три шиллинга!

— Неустойку, мы разумеется, оплатим, — растянул губы в улыбке Кит.

— И платье, он был в платье, где оно? — снова подал голос Дик.

***


— Да есть оно, есть ваше платье, — на время прервав безутешный плач, отозвался Джорджи. Теперь он перешел к любимой своей части спектакля — предсмертным корчам героини и томно, с надломом и надрывом, возлежал на верхней лестничной ступеньке, бессильно уронив голову на плечо и рассыпав темные кудри. — Этот ублюдок пытался его на мне порвать, но я не дал, сказал: это не мое имущество, но отвечать за него мне!

— Ублюдок?! — обретя зачатки способностей к человеческой речи, переспросил ошалевший от такой наглости клиент и в непроизвольном порыве упер руки в толстые бока, позабыв прикрывать пострадавший срам. — Нет, ну вы это видели? Я требую эту чертову неустойку сейчас же! Еще одно слово — и я заплачу за нанесение увечья, но, мамой клянусь, ни минуты об этом не пожалею!

На всякий случай Джорджи ползком перебрался на мощеную деревом площадку над лестницей, и уселся там, с надеждой блестя сквозь пузатые прутья темными глазами. Наблюдая за ним, Кит стал посмеиваться — почти одобрительно.

— Я готова пойти всем джентльменам навстречу, — заявила королева фей, повысив голос на слове «всем» и обведя присутствующих справедливым, примирительным взглядом. — Я давно знаю мастера Марло и веду с ним дела с того самого времени, как он поселился неподалеку от наших заведений — и я могу быть уверена, что он не станет вредить нашему уютному уголку нарочно. Потому, быть может, и вправду эта пташка залетела к нам по ошибке. Ну что ж, бывает.

Со всей возможной вежливостью Кит отвесил поклон ее словам.

— Но! — жестом остановила его бандерша, верно почуяв, откуда веет ветер, и, торопясь поймать этот ветер в паруса своих подолов, чтобы проплыть верным курсом если не к процветанию, то к недурному выторгу за неделю. — Блюдя наши скромные интересы, мне придется требовать с вас, джентльмены, двойную стоимость этого юноши, иначе никак не удастся компенсировать сегодняшние потрясения и потери. Вот этот, — она указала на стоявшего поодаль Неда. — Чуть не вышиб мне дверь, к примеру, неужели это останется незамеченным?

— Не останется, — заверил ее Кит, и потянулся за кошельком. — Давай сочтемся, милая, и я добавлю кое-какую сумму сверх той, что ты требуешь — за воду, умывальные принадлежности, чистую постель и кров над головой на эту ночь.

***


— Кит, — позвал его Дик Бербедж, тихо подойдя со спины — как будто отгремевшая драка лишила его способности и желания передвигаться и разговаривать так, чтобы это могли услышать посторонние. — Я пойду домой.

Кит воззрился на него с веселым недоумением: зачем ты говоришь об этом мне, если твой лучший друг, которого ты кличешь нелепым именем Вильгельма Завоевателя, умывается рядом, старательно оттирая липкую привязчивую грязь с шеи?

— Как тебе будет угодно. Только смотри, не заблудись, и не выйди ненароком к Флит-Стрит, иначе сегодняшние приключения покажутся тебе детской игрой.

Дик явно чувствовал себя в этом месте неуютно и чуждо — несмотря на то, что Маб не поскупилась на ответные услуги, и отдала гостям, пожалуй, одну из наиболее просторных комнат второго этажа. Это затемненное помещение, повидавшее примечательнейшие картинки в духе Аретино — и в духе всего того, что заставило бы покраснеть даже старого итальянского развратника, — снова напомнило Киту о его собственном доме. Здесь еще сильнее, чем внизу, пахло удушающе сладкими благовониями — не иначе как маман наказала своим феям нарочно накурить погуще перед появлением гостей. Свет от пары новых свеч едва сочился сквозь многочисленные тяжело мерцающие драпировки, крыльями серафимов прикрывающие лики грязных секретов, потерянных в этом лабиринте украшений.

— Мне кажется, — снова подал голос Дик, оставаясь на месте, — что Джорджи стоит пойти со мной. Он и без того натерпелся здесь, чтобы проводить в этой дыре еще одну ночь.

***


Комната, которую отвела для них королева фей была бы довольно просторной, если бы большую ее часть не занимала кровать. Впрочем, кроме этого сооружения на причудливых ножках, над которым нависал бархатный, с золотыми кистями, полог, в комнате, по большому счету, и не было ничего. Только узкий маленький стол да похожее на бойницу окно, тоже тщательно занавешенное тяжелым плотным бархатом, чтобы лучи предательского солнца не смогли проникнуть в это царство разврата и даже случайно выявить то, что должно остаться навеки погребенным на среди запятнанных простыней.

Той же цели служила пара свечей, мерцающих в лабиринте бесконечных драпировок, — дабы гости в потемках не спотыкались в незнакомом месте, но ничего более.

Уилл огляделся в поисках кресла или стула, но так ничего и не нашел.

Он в замешательстве взъерошил еще влажные после мытья волосы — шордичская грязь оказалась не только зловонной, но и удивительно прилипчивой субстанцией, мыться пришлось долго и тщательно — и опустился на край пышной гостеприимной постели. Она оказалась даже слишком мягкой, настолько мягкой, что Уилл от неожиданности взмахнул руками и схватился за столбик.

Аллен, с высоты своего обозревающий комнату, как полководец поле будущей битвы, блеснул зубами и белками глаз.

— Что, мастер Шекспир, едва не затянуло в пучину разврата? Смотри, не утони!

Уилл моментально ощетинился:

— Надо полагать, мастер Аллен, ты остался стоять на пороге потому, что слишком хорошо умеешь плавать?

Аллен взметнул бровь, намереваясь ответить что-то, явно язвительное, но в дверь постучали, а сразу вслед стуку впорхнул с подносом один из давешних мотыльков — кудрявый, похожий на ангела паренек с золотой пудрой на щеках и открытых плечах. Он стрельнул яркими, будто в них закапали какое-то зелье, глазами в сторону Кита.

А тот улыбался — все происходящее его, похоже, забавляло.

— Мадам велели передать за счет заведения, — пропел паренек тоненьким голоском. На подносе стояло несколько бутылок.

Уилл вдруг почувствовал что очень, очень хочет пить.

***


Между Уиллом, который чуть было не оказался поглощен многослойной периной, расплывшейся на огромной кровати, и Недом, никак не желавшим отчего-то отлипать от дверного косяка, затрещал воздух. Кит наблюдал за их препирательствами искоса, отойдя в противоположный угол их ночного пристанища и отодвинув часть драпировки, чтобы выглянуть в окно.

Окно же было — как бельмо на больном глазу, подслеповато мигало эхом вывешенного над входными вратами фонарика. Стоило догадаться, что объятия насквозь пропитанного сладостью борделя были слишком крепкими, чтобы позволять клиентам заглядываться на сомнительные красоты Нортон-Фолгейт вместо того, чтобы…

В дверь впорхнуло воздушное создание, по всему — понимающее в деле болтовни с посетителями куда больше, чем бледный вешний цвет, только высаженный королевой фей и не успевший еще пустить корни в благодатную почву.

— За счет заведения? — уточнил Кит, благосклонно взирая на мальчишку и бронзовато-золотистые блики его щек. — Только выпивка, или ты тоже?

Осторожно поставив бряцнувший о дерево поднос на стол, призванный служить именно для таких целей, юнец весь засиял от кокетства — его ресницы запорхали, а искусственно подкрашенный румянец подсветился естественным током крови под кожей:

— А это смотря чего вам угодно, сэр. И вам ли одному.

Смеясь, Кит махнул рукой:

— Ладно, черт с тобой, уходи, и не возвращайся до утра. Мы дьявольски устали, спасая честь и целостность вашего заведения, и собираемся накатить, а после уснуть младенческим сном. Утром, только не на самом рассвете, заберешь пустые бутылки.

— Джентльменам будет удобно устроиться на одной кровати? — с неутихающим игривым лукавством уточнил юнец. — Угодно ли…

— Нет, не угодно, — перебил его Кит, и, взяв с подноса одну откупоренную для удобства, но полную бутылку, подтолкнул в голую спину. — Давай, живо, у тебя наверняка много работы сегодня.

Посланец засеменил прочь, притворно изобразив разочарование:

— Эх, сэр, а я надеялся подзаработать — слышал, что вы очень щедры с нашим братом.

— Поменьше слушай всякие глупости, целее будешь, — наставительно молвил Кит, захлопнув за ним дверь. Зубами вытащив слабо сидящую в горлышке пробку, он выплюнул ее прямо на пол, и, проходя к гостеприимной кровати, укрывающей своим пологом хмуро напыжившегося Уилла, пихнул Аллена плечом.

— Эй, почему ваши лица говорят скорее о прошедших похоронах всех друзей и близких, чем о выигранной битве? А ты, любовь моя, разве не рад столь располагающей компании и щедрому угощению? Назавтра сможешь хвастать своему работодателю, что сумел вернуть платье в целости, а Джорджи — почти нетронутым. Хотя, скорее, это уже дело старого мошенника Хенслоу, что его ребята разбредаются по окрестным борделям вместо того, чтобы драить полы в домах его же драматургов.

— Чем займемся, господа? — спросил Нед, следуя показательному примеру, и взялся за вторую бутылку. Он все еще был сильно пьян, и в душном, приторном, сусальном тепле его стало заметно пошатывать.

Кит опрокинулся навзничь на перину и предпочел сначала залиться чередой больших глотков, оставивших пятна на девственной белизне постели, а после ответить, коротко выдохнув:

— Конечно, сперва напьемся, как нам было велено и суждено. А потом… — он с мигом зажегшимся пьяноватым блеском в зрачках покосился на все еще сидящего, кругло сгорбив спину, Уилла. — А потом будет видно. Я расположен рассмотреть практически любое предложение, кроме покупки местных зверушек для развлечения.

***


Комната плавала в мерцающем мареве, а Уилл сбился со счета — которая была бутылка.

Кажется, третья — с мягко вытягивающейся пробкой, опустошенная до половины, а половина виноградной пьяной крови все еще плескалась за толстым стеклом.

И если встряхнуть бутылку как следует и, приложив к глазам, посмотреть на свет, то можно представить себе, что плывешь по морю — морю цвета вина, и багряная волна плещется за бортом.

А где-то там, в морской пучине, под алым, цвета крови, пологом, под белыми волнами простыней, на острие мысли и кончике языка резвятся левиафаны.

И качают, качают, качают чертову кровать на львиных ножках. Раскачивают ее, как будто собираются устроить бурю — в стакане вина, хотя их добрая хозяйка не дала никаких стаканов, или в отдельно взятой комнате борделя.

Уилл откидывался на смятую, пахнущую приторным сладким благовонием постель и чью-то руку — кажется, Кита.

А, может, и нет.

Впрочем, в этом ковчеге, за бортом которого разливалось гомеровское море, было непарное количество тварей, и Уилл, поколебавшись всего ничего — пару ударов сердца, одну приподнятую насмешливо насурьмленную, как у давешних юнцов, бровь Аллена, один длинный, прищуренный взгляд Кита — занял место ровно между ними.

Первую бутылку он выпил, как воду, почти не почувствовав вкуса. И хотя после ухода стреляющего во все стороны, будто Амур стрелами, глазами юнца, на душе Уилла стало несколько легче, незаконченный, прерванный дракой и неожиданным — совсем как в иных комедиях — появлением Джорджи разговор резал язык. От незаданных вопросов немели губы, а, может, все дело было в терпком, лишь на самом дне отдающем ягодной спелой сладостью вине?

Или, может, ягодная кровь была ни при чем, и горчила вина — за незаслуженные Китом упреки?

Кит с Алленом о чем-то переговаривались, их голоса вплетались в бесконечные, развешанные всюду ткани — золотые, алые, багряные, муслин и бархат, расшитый крупными золотыми розами. Совсем как занавес «Розы».

Голоса терялись и гасли в этой кровати — не такой большой, как у Кита, но еще более мягкой, душной.

Так вот зачем здесь эти бесконечные ткани, — понял Уилл, — чтобы гасить звуки.

Он был достаточно пьян, чтобы пожелать получить ответ немедленно, и достаточно трезв, чтобы произнести как можно более четко:

— Кит, а что ты хотел сказать, там, внизу, до того, как началась драка?

***


То ли вино оказалось крепким, то ли Шекспир — не очень. Но именно он пал первым во вполне равном противоборстве с Бахусом и маленькой, едва слышной и почти невидимой вакханалией, состоявшей лишь из улыбок, небрежно рассыпанных слов, волос и бликов, а еще — из всего, что не было пока высказано, но нависало над головой грозовой тучей, или просто затененным пологом в молниях золотого шитья.

— Неужели тебе не наскучит просто лежать, как покойник, и пить? — спрашивал Нед, глядя на Кита поверх того, кто распластался между ними. — Сомнительного веселья занятие, смею тебя заверить.

Между речами вставали глотки, между глотками — многозначительные взгляды.

— Я могу спать. Могу обойтись без сна и не дать выспаться остальным. Могу сочинять эти чертовы никому не нужные нежные стихи. Могу — убить кого-нибудь из вас. Или дать кому-нибудь из вас убить себя. Хочешь?

Аллен отмалчивался, зато заговаривал Уилл, пьяный настолько, что не сотворить над ним какое-нибудь потрясающее кощунство было бы немыслимо.

— Что я хотел сказать? — переспросил Кит, и перевернулся на живот, оказавшись у Уилла под боком, вплотную, ловко пришнуровывая свое движение к его — ответному, к его — порыву навстречу. Приподнялся на локте, вдавив бутылку в перину и держа ее за горло, словно торговец птицей — трепыхающегося гуся перед тем, как снести ему голову тесаком. Заглянул лежащему, запрокинутому — в глаза и заговорил — так, будто собирался тронуть губами его ресницы, поцеловать в помутневший от выпитого взгляд. — Хотел сказать, что люблю тебя, и в то же время — что такой идиот, как ты, не встречался мне ни-ког-да прежде.

Он видел краем глаза, как напрягся Нед, ожидая чего-то совершенно определенного и не веря — так предстают перед лицом неминуемой смерти, так будущий висельник в последний раз в жизни смотрит на небо и людей сквозь рамку петли. Пришлось отпить еще — чтобы не быть задушенным лебяжьей постелью, чтобы золотые каймы полога не легли поперек горла удавками.

— Уже я не юнец — для лет своих пожил, но вижу — юных дев плоды висят в саду, — стихи полились с языка сами собой, как будто блуждавшие полупрозрачными рыбками на самом илистом дне разума строки, наконец, схватились ртами за наживку, с облегчением надевшись на сталь крючка. — Над ревностью смеясь, я висну в нитях жил: ты, яблоню встряхнув, не ждешь, что я паду. Хоть и не стар еще — не первый день живу, все вижу vanitas, и пестрый вертоград: соцветия красавиц пестры наяву, ты почву им питать во сне был так же рад.

За тем, что было сказано, и не было сказано, стояли все они — вЕдомые и неведомые, настоящие и те, что были простым вымыслом, облачком табачного дыма, развеянного сквозняком. Жаркая, изнывающая от страстей и духоты своего пряного запаха леди Френсис. Тараторящая, как трещотка ночного сторожа, Кэт по имени Китти, Кэт без имени — о, пресвятые яблочки.

Все они — святые и грешные яблоки в недоступном Эдеме, цена чьего урожая уже давно была начертана мелом на паркане.

— Не столь уж я и зрел — подлить бы свой живот, чтоб видеть, как придешь в розарий буйный мой. Плодов сей цвет не дал, кто хочет, тот и рвет, но ты спровадь гостей, войдя к себе домой.

Перед тем, как произнести последние строки, Кит замер, и набрал в грудь воздуха, словно перед тем, как нырнуть в черную толщу, из которой не возвращаются. Он сказал просто, буднично — голосом, которым желают спокойной ночи и доброго утра, а не признаются в любви:

— Мой сад созвучен сцене, четкам, страсти, а ревность розой колется на счастье.

***


Комната, стоило закрыть глаза, начинала кружиться, словно они все попали в водоворот, и вокруг били хвостами левиафаны, сошедшие с серебряных кубков, а где-то там, на самом дне воронки, пели сладкогласые сирены. Их голоса тонули в море бархата и муслина, в сладких благовониях, от которых во всем теле появлялась жаркая, мучительная истома. А может быть, виной был голос Кита?

— На счастье, — повторил Уилл и согласно закрыл глаза, обхватив Кита за шею, притягивая его как для поцелуя.

— Мои глаза в тебя не влюблены, — сказал громким шепотом он приоткрывшимся губам Кита, смешивая его сладкое от вина дыхание со своим. — Они твои пороки видят ясно.

И вновь посмотрел на Кита — прямым долгим взглядом. Чертова недопитая бутылка мешала ему, и Уилл швырнул ее за тяжелый полог. Звон треснувшего стекла вплетался в слова, как музыка.

— А сердце ни одной твоей вины, не видит и с глазами не согласно.

Уилл вдруг вспомнил, что одет, застегнут до последнего крючка, последней затяжки — и это было почти неприличным среди мерцающего золота и душного бархата.

— Ушей твоя не услаждает речь. — В полутьме глаза Кита блестели, как у кота. Он был тоже одет — и это было так же неуместно. Эту неуместность, неправильность, нужно было поправить сию минуту. И Уилл начал расстегивать верхние крючки его дублета, и продолжал говорить. И удивлялся сам себе, что ни пальцы, ни язык не заплетались, хотя комната продолжала кружиться, лишь набирая обороты. — Твой голос, взор и рук твоих касанье, прельщая, не могли меня увлечь на праздник слуха, зренья, осязанья.

Кит хмыкнул, и Уилл зажал ладонью его рот: слушай! Слушай, любовь моя, слушай внимательно.

— И все же внешним чувствам не дано — ни всем пяти, ни каждому отдельно — уверить сердце бедное одно, что это рабство для него смертельно.

Справившись с крючками, он зажал в ладони длинные светлые пряди и оттянул голову Кита, любуясь им. Все же в своих стихах он ошибался — разве когда-нибудь Творец или Природа создавали столь совершенное существо?

И тогда Уилл сказал, прижавшись губами к дернувшемуся кадыку:

— В своем несчастье одному я рад, что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.

Где-то рядом, совсем близко раздался судорожный, длинный вздох — как будто тот, третий, кто был с ними, тонул в этих муслиновых, бархатных водах и вынырнул за спасительным глотком воздуха.



Часть третья. Соль, Сульфур и Меркурий

Комната, и кровать вместе с нею, покачивались, как будто были ковчегом, а непроглядная, глухая ночь Шордича была, словно бескрайний океан без единого острова.

Уилл был пьян и понимал, что пьян, но это понимание только обостряло все его чувства разом: и слух, и зрение, и осязание.

Он смотрел и смотрел, широко распахнув глаза, как Кит стягивал с себя дублет — только дублет, поводя плечами и встряхивая мешающими волосами. Пальцы кололо, как от мороза, сводило губы, а скулы стягивало в знакомую маску вожделения. Он тянулся вслед за Китом — задрать рубашку, прикоснуться к его телу — горячему от жара, от виноградной и его, Кита, человеческой крови, даже слишком бурной и горячей. Рванулся поцеловать, но оказался пригвожден к постели пальцами Кита и его вопросом.

— Хочешь меня трахнуть? — спросил Кит, склоняя голову к плечу, запуская пальцы обеих рук в волосы Уилла. Стрельнул глазами в Аллена — и невзначай попал ему в сердце. — А ты?

Все яблони в райских садах враз обнес обрушившийся ураган, этот же ураган ревел в ушах током забурлившей крови.

— Хочу, — вырвалось у Уилла прежде, чем он успел сообразить чем — в таком раскладе и такой компании — может закончиться его желание.

А может и не успел бы: левиафаны взбивали воды в масло, поднимая волны выше самого высокого корабля, выше самого неба и где-то на дне, взывая из самой бездны, из адской разверстой пасти водоворота оглушительно пели сирены.

Сопротивляться их пению больше не было никаких сил.

— Хочу, — повторил он, подаваясь вперед, приоткрывая губы. Дублет казался тяжелой броней, в которой он уходил, уходил под воду, туда где пели — сладкогласо и гибельно — и откуда не было возврата уже никому.
И даже не удивился, когда рядом с ним, вместе с ним, вторя его голосу, кто-то сказал, хрипло и отрывисто:

— Хочу.

Не хотеть Кита — с разбросанными по плечам волосами, улыбающегося яркими от вина губами, смотрящего в самую душу потемневшими от мгновенно вспыхнувшей похоти глазами — мог только безумец или слепец. Или слепец и безумец вместе.

Аллен же не был ни тем, ни другим.

***


Кит не удержался — кивнул медленно, основательно, расслышав двуголосый ответ от тех, кому он решил предложить себя, кого приглашал последовать за собой.

Ты. И ты.

Пойдем со мной — я подаю вам руки и направляю. Туда, где нет низа и нет верха, нет земли и нет неба, где есть лишь дрожащее алое, черное, золотое пространство, есть я и то, что я хочу подарить.

Verum est sine mendacio, certum et verissimum: quod est inferius est sicut id quod est superius.

— Хочешь увидеть, что такое Стикс? — спросил он у Неда, сделавшего предпоследний, судорожный глоток — вина, и последний, первый, бессчетный — его самого, из протянутой ладонью вниз руки. Он смотрел, как Аллен, неузнаваемый, настоящий, расшнуровывает вместе с одеждой оковы, что сдерживали его доселе. Он видел то, что его давний друг, его Тамерлан, политый растопленным, как снег, золотом, пытался обуздать и впрячь в колесницу своего триумфа — и не смог.

— А ты, любовь моя, хочешь убедиться в том, что это — совсем не больно? — повернувшись к Уиллу, который так и напружинился под ним, готовый к превращению, Кит не отнял ладони у Неда. Целуя одного, потянул к себе другого и ощутил губы на губах, губы на шее, под отодвинутыми в сторону волосами, руки на груди, руки на спине, прикосновения поверх рубашки и под нею.

Все это было правильно.

— Не торопитесь, — велел он, закидывая одну руку за шею Неду, а второй привлекая к себе Уилла, проступившего в плывущей золотыми искрами реальности сквозь смеженные лучи ресниц. — Это можно делать по-разному, бесчисленно количество способов доставить удовольствие тому, кого хочешь.

Vincet omnem rem sumtilem, omnemque solidam omnemque solidam penetrabit.


***


Нед решил, что это ему грезится.

С легкостью, подвластной и доступной только снам, он признался в том, что терзало его в последнее время, лишало покоя и ставило все новые отметины клейм на нечистой совести. Оказалось, что это было легко, сказать в присутствии третьего, лишнего, неуместного: я хочу тебя, и сделаю с тобой то, чего ты сам хочешь, здесь и сейчас, пьяный вдрызг, на этой огромной кровати, так напоминающей твою.

Я представлю, что нас только двое, и мы — в твоем странном, страшном жилище сумасшедшего, где столько слов было сказано в ритме гремучего белого стиха, и еще больше — окутано молчанием, сочащимся сквозь щели взглядов.

Но следом Нед понял, что этот, третий, лишний, Уилл Шекспир, набитый дурак с наивным лицом записного красавчика, оказался здесь не просто так и не зря. Без него, бросающегося на Кита, как умирающий с голоду пес на брошенный ему маслак, Нед Аллен, великий, великолепный Нед Аллен, не ощутил бы укол азарта, ревности, злости и не ринулся бы — наперегонки.

Он двинулся к Киту — доступному, как это бывает только в самых стыдных снах, о которых потом никому не расскажешь даже для смеха. Жест, которым поманил его Кит, о чем-то напомнил, повел, будто мерцающий огонек фонаря в руке мертвеца — прямиком к гибельной топи, утопнуть в которой было бы честью и наслаждением похлеще актерской славы.

— Ты будешь трепаться все время? — едва владея голосом, Нед не сообразил сразу тащить сорочку Кита через голову — и потянул ворот вниз, обнажая одно плечо, ощущая его твердость пересохшими губами, продвигаясь к бьющимся жилам шеи и порозовевшему уху. — Ты, черт возьми, всегда треплешься не в меру…

— Смотря какой из способов оттрахать меня придет вам на ум, — как ни в чем не бывало отвечал Кит, оторвавшись от долгого, черт, черт, слишком уж долгого поцелуя с этим придурочным Шекспиром, и милостиво подставляя губы Неду. — Главная прелесть вашего положения в том, джентльмены, что у вас есть возможность выбирать.

***


— Я верю тебе, — хотел ответить Уилл и не мог. Горло стянуло как удавкой, и он был способен только на рваные сухие выдохи — из губ в губы, долго, как можно дольше, пока обоим хватало душного, густо затканного благовониями воздуха.

Марево — алое, белое, золотое — дрожало перед глазами. Уилл выпустил Кита и моргнул, чтобы, открыв глаза, увидеть завораживающую, возмутительную и до того возбуждающую картину, что у него задрожали пальцы, расстегивающие крючки и распускающие завязки на собственной одежде.

Кит целовал Аллена, или это Нед целовал Кита — самозабвенно, до хрипов рвущихся из груди, до саднящей боли в губах?

О, Уиллу хорошо было известно, какова эта боль, каково это — целоваться с Китом. И ему было мало — видеть мало, прикасаться — задирая спущенную с плеча сорочку, распуская завязки штанах Кита — мало. Слишком мало, возмутительно недостаточно: обхватывать ладонью потяжелевший ствол, торопясь успевать там, где чертов Нед Аллен, с его громоподобным, но теперь дрожащим, как у подростка, голосом, с его разметанными волосами, перемешанными со светлыми, такими же спутанными прядями Кита, с его заострившимся, побледневшим, как от сильной боли или перед дракой, лицом еще не успел.

Еще не догадался, еще не понял, что можно — так.

А Аллен все понял — чертовски способный все-таки актер, что на сцене, что в жизни, — и мигом подхватил реплику, гладя Кита по обнажившемуся бедру, подобравшемуся животу и продолжая, продолжая целовать.

Уилл смотрел на них, не отрываясь, он был одновременно и Китом, и Недом, и тем, кто отстраненно, почти равнодушно удивлялся: вот так, они, значит, выглядят, когда вместе?

И тем, кто восхищался: они выглядят — вот так.

И тем, кто завидовал, тем, двоим, тоже был он, и ревновавшим — до скрежета зубовного, до лихорадки, то ошпаривающей, как кипятком, то оглушающей ледяным дождем.

Он дрожал, нетерпеливо освобождаясь от тяжелой сковывающей брони одежды, целуя открытое белое, горячее, плечо и острую ключицу, и жилку — там пульсировала под тонкой кожей горячая кровь, дрожал, сталкиваясь пальцами с пальцами Аллена, и не отнимая рук.

А еще он был тем, кто улыбался.

***


Поцелуй закончился — как вино, опустошенное чередой неотрывных, удушающих глотков.

Кит шумно выдохнул, опаляя взглядом Уилла. А тот — улыбался, улыбался, мать его, раздеваясь так, чтобы опередить хотя бы возящегося позади Неда, но это было сложно, потому что приходилось делать выбор — чем занять руки и губы.

Кит, почти уже обнаженный, качнулся вперед, то ли уходя из одних объятий в другие, то ли стремясь сомкнуть их между собой еще теснее, чтобы задохнуться окончательно — и рассыпал волосы по плечу Уилла, впиваясь в его шею чуть пониже уха. Нед выругался — торопливо, горячо, куда-то ему меж лопаток, и, сдергивая его штаны вместе с бельем еще ниже, подцепляя их пальцами почти раздраженно — скорее, скорее, скорее! — провел языком вдоль хребта.

— Я же сказал — торопиться некуда… Не разочаруйте меня, вы оба.

Соскользнув с Уилла, чтобы дать ему возможность раздеться полностью, и — дать Аллену возможность не умереть от накопившейся любовной ярости, — он перевернулся на бок. Раздался стук обуви о пол, а скользяще-освобожденное тело оказалось во власти гладких, примером своим подсказывающих новые и новые ласки простыней.

— Любовь моя, — ладонь Неда заменила ту, другую, от неожиданной смены положения растерявшуюся на мгновение. Кит мягко, улыбнулся сквозь сетку спутанных прядей и раздвинул подтянувшиеся бедра — ну же, Актеон готов быть разорван в клочья охотничьими псами, один раз уже унюхавшими запах крови, запах заветных яблок, запах пронзающего навылет железа. — Любовь моя, Уилл, скажи-ка мне, пока я могу еще отвечать: тебе доводилось иметь кого-то из этих твоих манящих дамочек пополам с кем-то другим? С твоим дружком Диком, а? Не поверю, что ни разу… Ты бы сделал это с нашей хорошенькой Кэт, о, пресвятые яблочки?

Там, наверху, в переливчатых волнах парчи, наметился узорный ритм, состоящий из цветочных букетов и крупных листьев. Впереди, на самом краю кровати, наметилось то, что не могло не усладить, не удовлетворяя созерцанием, ищущий взор — согнувшись так, что под кожей ненадолго проступил потрясающе четкий рисунок мышц, хребта и ребер, Нед споро сбросил последние детали одежды. Затем выпрямился, являя всего себя — и почти содрогаясь перед одобрительно вытянувшимися чертами Кита.

— Ну, что молчишь, Орфей? А что до тебя, мой Фауст? Просил ли ты у самого черта такой подарок перед тем, как вознестись в рай корзиночек с пирожками мисс Вудвард?

— Заткнись ты, заткнись же, наконец! — и все-таки Нед торопился — сбиваясь с ног, сбивая наконец-то отданную ему жертву с речи и с дыхания возобновленным движением крепко стиснутого кулака.

Собираясь спросить еще что-то, Кит резко выгнулся — и развел ноги еще шире. Повернув пылающее, освещенное радостным безумием лицо к Уиллу, он невольно пригнул растрепанную голову Аллена к своему животу — у него оставался еще десяток поцелуев и десяток выстрелов, прежде чем возможность болтать могла бы быть потеряна.

***


Заданный вопрос был тем самым маслом, которое бывалые моряки льют в воду, чтобы унять разбушевавшуюся стихию.

Уилл слушал Кита, как слушают музыку, и встав на другом краю смятой, разворошенной постели раздевался — торопясь, сдирая с себя лишнее, так, как бродяга расчесывает струпья на грязной коже — с остервенением и удовольствием.

Он почти не смотрел в сторону Аллена, только мельком отметил, как прокатились у того под кожей мышцы и натянулись на груди — от одного взгляда Кита, от одной стрелы, пущенной из-под ресниц.

Значит, ты все-таки сравниваешь себя с Кэт, с Китти, с той уличной девкой, без имени, той, которая выбрана была за то, что похожа на тебя очерком скул, разрезом глаз и цветом волос, — и больше ничем?

О, пресвятые яблочки.

Ты все-таки ревнуешь, Кит? Даже сейчас, когда обнаженный Аллен со своим тяжелым орудием стоит между твоих разведенных ног? Даже сейчас, когда лишь вопрос времени, кто из нас овладеет тобой первым?

Уилл хотел бы сказать это, и еще многое другое, но голос сел, и он, тот кого Кит, его Кит, его Меркурий, называл Орфеем, по-прежнему не мог выдавить из себя ни звука.

И все, что он мог, — улыбаться, глядя на такого же улыбающегося Кита, и представлять как скоро, о совсем скоро, это выражение сменится другим — тем, которое Уилл впервые увидел в мутноватом зеркале Кемпа. Увидел — и уже никогда не смог забыть. Да и разве возможно забыть — такое?

Что значит одна ночь, один разделенный, раздробленный раз по сравнению с тем, что было — уже и с тем, что будет еще?

Думал ли он когда-нибудь, что сможет видеть Кита с другим — и не ревновать? Смотреть — и любоваться, как произведением искусства, как ожившей статуей древнего крылатого бога? Самим этим богом?

По-прежнему улыбаясь Киту, чьи глаза снова стали такими же темными, как лондонская ночь за пределами никогда не спящих борделей и кабаков, проваливаясь в саму глубину его расширившихся зрачков, Уилл уперся коленом в кровать напротив его лица и отвел налипшие на лоб волосы.

И поторопился: наклониться, поцеловать, прежде, чем это сделает другой — сделать за него, вместо него.

Целуя, он гладил обнаженную горячую кожу Кита, ласкал так, как будто не было здесь никого третьего, или он не имел значения.

Нед был в их триаде Солью — той самой, что призвана закрепить свойства Сульфура и Меркурия.

***


Кит подумал вдруг — мысль эта порхала в его уме, словно ночная бабочка, стремящаяся к трескучему огню, — что ему хотелось бы знать, кто из двоих, согласных отправиться с ним в дорогу, станет усердствовать больше. Чьих поцелуев, чьих ласк, чьих судорожных движений с заломленными бровями и окаменевшими плечами достанется ему больше? Мысль была глупой, и в то же время новой.

Никогда прежде, кто бы ни прикасался к нему и не пытался остаться немым свидетельством, выбитом на камне навек — с проступившей поперек лба жилой, со словами, что никогда ничего не значили в подобные мгновения, — ему не помышлялось о таком.

И он встретил эту мысль, как встречал прочие глупости, подброшенные в его душу непостоянной Венерой, бесноватым Вакхом, молча ухмыляющимся издали Танатосом — негромким, но отчетливым смехом.

— Значит, решено? — чтобы целовать согнувшегося над ним Уилла в ответ, пришлось запрокинуться, открыть его блуждающим рукам горло и напряжение ключиц. Гораздо удобнее было дотянуться до внутренней стороны его бедра, упертого в постель — и Кит мог бы побиться об заклад, что он ждал этого, и лишь откладывал, зная заранее, что все произойдет.

Глупая ночная бабочка вернулась — жемчужная пыль, дразнящая кончик носа, эфемерида, шепчущая небесным сферам в уши, куда им следует следовать след в след. Единственным, что оставалось у Кита от прошлого и ушедшего облачения — капля жемчужины, вправленной в серьгу — и эта капля ртутью сбегала во впадинку за ухом, когда он запрокидывался. Куда ты пошлешь Меркурия, эфемерида?

Их обоих — и Уилла Шекспира из пахнущего овечьим навозом Стратфорда, и Неда Аллена, родившегося где-то у Бишопсгейт, где воняло ничуть не меньше, — можно было смело ставить дорожными указателями-гермами, чтобы любоваться.

В этом и была суть, влекущая бабочек.

Когда Кит, крепко взяв Уилла за пояс, вжав кончики пальцев в его кожу, оставляя на ней следы ногтей и невольные красные пятна вожделения, когда он зажал зубами тонкую кожу, чувствуя, как содрогается под ней мышца — Нед Аллен отстранился от него, забрав свой жар и свое резко пустившееся бегом дыхание.

— Что-то случилось? — поинтересовался Кит, сдувая со щеки прилипшую к повлажневшей коже прядь. Он отвлекся — так и не достигнув желаемого. Пока что. — Надпись на обручальном кольце припекла в сердечко?

***


Нед невольно сжал в кулак горячее от жара кожи узкое кольцо, подвешенное на шею на цепочке — оно блеснуло, как узкий кошачий глазок, как тонкий надрез улыбки Кита.

Что же ты делаешь со мной, чокнутый ты говнюк?

Нед Аллен, при звуках чьего имени и голоса женщины едва ли не теряли сознание от восторга, видел многих, слишком многих их сестер в том же положении, в том же виде, в котором замер теперь его драматург.

Расслабленность кожи, подчеркнутая скрытым порывом линий. Качка дыхания, могущая превратиться в шторм — твоими стараниями, Нед. Разметанные по постели и румяным щекам волосы — мы еще не начали, а ты уже…

Но никто из них сейчас не показался бы ему красивее этого чертова содомита, и ничье тело он не желал таранить с исступлением умалишенного, как его — поджарое, жилистое и угловатое тело мужчины, знакомого, того, чья рука выводила строчки, вложенные в уста стольких героев, сыгранных Недом Алленом на сцене.

— Есть здесь что-то, что можно использовать… Ну… — заворчал он, отрывая себя от Кита, словно присохший бинт к распахнутой ране. А Кит и был ею — разомкнувшей края, колени, бедра, губы, незаживающей раной, жаждущей принять на себя, в себя вес чужого желания — и готовой удовлетвориться тем, другим.
Уилл Шекспир, недвусмысленно намекая своей позой, чего ему надо, взглянул на Неда с мутноватым недоумением, тут же начавшим рассеиваться. Нед разозлился, и заметался по комнате, ероша и без того торчащие волосы на затылке:

— Не может быть, это же, мать его, бордель! Не могут они трахать своих блядей насухую…

Кит гибко привстал, сел, свесив ногу с постели, и наблюдал за ним с веселым любопытством.

Он был так хорош, так невыносимо, привычно насмешлив, что Нед подумал: вот сейчас возьмет, поднимется, оденется кое-как, косо накинув дублет на плечи, и уйдет восвояси, в ночь, родную ему. Исчезнет. Все исчезнет, как дурной, постыдный сон, после которого просыпаешься с рукой в портках, и весь день не можешь сбить оскомину.

И второй возможности не будет.

***


Кит потянулся ему навстречу — открываясь, напрягая горло, приподнимаясь на локтях, отчего волосы змеились по плечам, рассыпались на лопатках, а ресницы то трепетали, опускаясь, то взлетали стрельчато вверх — и открывали темный, полный желания, обещающий взгляд.

Уилл же, овладев хотя бы частью его внимания, перестал торопиться. У них впереди вся ночь. В конце концов, сам Кит говорил им обоим — и Уиллу, и Неду — об этом и о том, что каждый, каждый получит желаемое.

О, Уилл в этом не сомневался.

Он никогда не сомневался в Ките, когда дело касалось подобных обещаний.

Торопиться не стоило. Прежде, чем забрезжит в окнах чахоточный лондонский рассвет, у них будет еще несколько часов и бессчетное количество рваных выдохов и вдохов, капелек пота, напряжения жил и приходящего вслед восторга, столь огромного, что можно умереть — сразу после, ибо лучше уже ничего не будет.

У них. Двоих. Троих.

Главное — не торопиться, не разжигать огонь под тигелем слишком сильно, чтобы вместо желанного золота не получить разрушительный взрыв.

Это было просто и непросто. Пальцами провести по скулам и щекам, ощутив шероховатость, колкость проступающей щетины — или покалывание на кончиках пальцев от нетерпения? Вслед — провести губами, накрыть губы Кита коротким — вдох-выдох-снова вдох — поцелуем, и сразу же захотеть большего, гораздо большего, но остановиться — еще есть время. Припасть губами к бьющейся под нижней челюстью жилке и ощутить ток жизни Кита, ритм его желания: от того, кто внизу, тому, кто вверху.

Уилл гладил, гладил открывающееся, доступное, знакомое тело, и чувствовал ответные, быстрые, жадные ласки — на бедрах, на пояснице.

Кит понял его, как понимал всегда, понял прежде, чем Уилл сам смог себе признаться в своем желании. И в его ласках было обещание грядущей бури и грядущего блаженства. Скоро.

Но что-то переменилось, что-то изменилось внизу, на другом — далеком и близком конце кровати, на другом полюсе тела Кита.

Нед Аллен растерялся, разозлился, и пытался злостью прикрыть свою растерянность.

Он метался, как зверь в клетке, и Уилл невольно залюбовался им, а потом — повинуясь все тому же замедленному току желания, так и не вынырнув из него, произнес:

— Любое масло, какое найдешь. Оно должно быть на виду — это же бордель, а не спальня благородной девицы.


***


— Девицы и актеры натирают маслом щеки, — огрызнулся Аллен.

Быстрыми, цепкими взглядами Кит перелетал от одного шага Неда до другой, слегка снисходительной гримасы, тронувшей лоб Уилла. Это веселило, и он улыбался — так, как почти никогда не позволял себе, широко, переливчато, до ямочек на щеках.

— Нед, — позвал он, заводя волосы за уши, и поднялся, собираясь ненадолго променять обещания и встречное, с трудом обузданное нетерпение на поиск нужного ингредиента для распаленных полупрозрачных реторт. Небрежный жест был брошен с отмашкой — все здесь было знакомо, все — кроме грядущего. — Поищи на столике, где поднос. Они всегда оставляют подобные вещи там, чтобы их было, — и тут Кит стал смеяться снова, проходя мимо, на ходу протянув ногтями по спине Аллена, — легко найти.

Целых три пузырька с желтоватым, густым розовым маслом.

Что ж, вкусы здешних клиентов, вероятно, мало отличались от собственных предпочтений Кита, которые он собирался предложить своим спутникам на раскрытых ладонях — стигматами.

Нед смотрел на него и на увесистый, с радужным переливом пузырек в его руке — тяжело. Под этим взором плавилась плоть и наставал черед костей. Нед шарил по нему жгучими зрачками, не пропуская ничего, и был — как воткнутое в землю копье, призванное быть символом чего-то неизреченного и неизрекаемого.

— Идем со мной, — просто сказал Кит и был выдернут из своего ленивого, текучего, жемчужно-розово-золотого предвкушения твердой рукой.

Он ударился грудью о грудь Неда, попал в его ладони скулами, а затем, без промедления — плечами, спиной, поясницей, ягодицами, прогнулся назад, потому что рост чужой страсти довлел над ним, заставлял запрокидываться.

Нед целовал его взахлеб, не позволяя даже вздохнуть. Нед сам пихнул его к постели, сбил с ног, прижал.

Глядя почти с ненавистью, на грани помешательства, укусил в шею, укусил в плечо, вынудил охнуть во весь голос.

Перекинул на живот, коленом распихивая бедра в стороны.

— А ты — иди сюда, — прошелестел Кит, исподлобья вперившись в Уилла, упираясь локтями в постель, поддергивая поясницу, изгибаясь в положении, от созерцания которого, он знал, два сердца станут стучать, перебивая друг друга. — Давай, сделай, что хочешь.

Он тронул кончиком языка припухшие губы.

Хотел сказать что-то еще, но не успел — Нед дернул его за бедра назад, на себя, проливая масло вниз по копчику, не теряя времени, пробуя без резкости, но с неумолимым нажимом, и на пробу оказываясь точно таким же, как на вид. Задохнувшись, Кит вскинул брови, как от удивления, и издал хриплый мучительный стон.

Не отрывая взгляда от лица Уилла.

Улыбаясь.

***


Чужое время понеслось вскачь — это нетерпеливый Аллен, и сейчас, как на сцене, снова играл, а может и испытывал самое настоящее, на грани боли, нетерпение. Да иначе он и не был бы самим собой, — подумалось Уиллу, — тем, кто смог завоевать сцену, как Тамерлан, и на самом краю поймать за хвост птицу-удачу, блеснувшую, поманившую в золотом мареве радужным оперением.

Что-то изменилось и в Ките — отразившем, как зеркало нетерпение Аллена, прижатом к нему, распластанном под ним.

Но Уилл не торопился. Он по-прежнему стоял напротив Кита, слегка отодвинувшись, и откинувшись, и протягивая Киту только раскрытую, предлагающую ладонь.

Пусть. Тот, кому отведена всего одна ночь среди бессчетных, может и должен поторапливаться взять то, что предлагают, успеть насытиться, как голодный пес, как нищий, которому нежданно кинули угощение с королевского стола. Уилл и сам был таким в начале, когда думал, что все, что было между ними с Китом — всего лишь то, что может произойти между телом и телом. Но теперь он точно знал, что дело в другом.

Он был тем, кто мог подлить масло в огонь их триады, и тогда они сгорят, перегорят так быстро, как мелкие сухие ветки, а мог — подождать, посмотреть как под кожей Кита разгорается пламя, как изменяется его лицо, искаженное от похоти: заостряется, потом разглаживается и вновь искажается, как будто то, что происходило, было пыткой и мукой, а вовсе не наслаждением.

Он смотрел на такое же лицо Неда: отраженное, будто в зеркале, с мучительно заломленными бровями и так плотно зажмуренными глазами, словно он боялся, что стоит только открыть их — и все окажется сном, наваждением.

Кит приоткрыл губы, и Уилл провел по ним большим пальцем, словно хотел, как в Театре, убрать с них лишнюю краску.

Кит улыбался.

Сердце забилось быстро-быстро, в самом горле, но Уилл улыбнулся ему в ответ, убрал упавшие на лицо волосы, и только тогда, на очередном вздохе, плавно качнул бедрами навстречу.

И они стали: Соль, Сульфур, Меркурий, — неразделимое целое.

***


Прелесть и отвратительность греха, названного свальным, заключалась в том, чтобы хаос искаженных сладострастием движений превратить в гармонию движения единого, направленного в одну и ту же сердцевину. Таков был Космос, таким было — малое творение мира и великое творение — Делание, превращающее прах в плоть, а сердце в самоцвет.

Sic mundus creatus est.

Кит сделался звеном в цепи — неразрывной до поры. Ток чужого удовольствия — натужно втиснутого в его собственное, посланного вверх по выгнутому мосту хребта, проложенному между двумя чужими друг другу людьми, стал принадлежать и ему. Стал — им самим, двинувшимся вперед, туда, куда толкала его прыть Неда.

Кит сделался переходящим элементом — как и было положено Меркурию. Его дар, его проклятие, его суть была в том, чтобы вести, сводить полюса, расторгать и складывать заново материки и острова, лед мешать с пламенем, а пламень разводить в самом себе.

Он взял Уилла за подставленные, ожидающие бедра — как брал прежде, и как не брал никогда, раскачиваясь от повелений налагаемых на него рук, подаваясь вперед и дергаясь назад, быстрее, быстрее. Он прихватил твердокаменный ствол ртом, без помощи ладоней, поводя шеей — и глядя снизу вверх. Нед взял его за бедра — с двойным усилием прикладываясь сзади, вышибая из горла свистящий выдох. Уилл смотрел на него сверху вниз, и не смел переводить взгляд назад.

Мир свелся до соединившейся двойной оси, нанизавшей на себя все живое существо Кита — вдоль позвонков, вдоль ресниц, взмокших от невольно выступивших слез, вдоль одним глотком наполнившегося горла.

Itaque vocatus sum Hermes Trismegistus, habens tres partes philosophiae totius mundi.

— О, черт, — прорычал Аллен далеко позади, в бездне, и прижался животом к спине Кита, почти подламывая его своим весом, почти пронзая насквозь. — Какой же ты…

***


Он не смог закончить то, что так рвалось наружу из груди. Это было — слишком. Непреодолимо.
Шелковистая, скользкая, поддающаяся все легче мягкость внутри — он входил в чужое тело без препятствия, так, как будто под ним была и женщина и не женщина в то же время, и знал, что виной всему тот, кто стоит на коленях напротив — и так далеко. Подвижная, извивающаяся в такт, навстречу, просящая, знакомая до последней черточки и совершенно новая, новая в своем совершенстве твердость снаружи. Пряди светлых волос, темнеющие от пота, прилипающие к напряженной шее. Напряженный затылок, ладонь на этом затылке, пальцы, скрытые в волосах.

Толчок — там, толчок — здесь, загадка заданного темпа.

Поддай снизу, поддай прямо — и увидишь, как раздражающе красивое лицо Шекспира искажается, а пальцы сводит, как от судороги — потому что Кит один, а вас двое, и вы повязаны через то тело, которое хочется сломать пополам от гудящего в висках желания. Ускорься — и почувствуешь, как Кит вцепляется в чужие бедра еще крепче, с еще большей страстью работая ртом.

Боже.

— Я люблю тебя, — зачем-то произнес он с таким трудом, будто шею ему сдавили гарротой. Он молол глупости, как будто ему могли ответить, глядел на белую, скользкую, горько-солоноватую на вкус спину Кита, и всаживал, всаживал на грани возмутительной грубости, словно Кит и вправду был в чем-то виноват перед ним. Это была неправда, и правда — в то же время.

***


Уилл смотрел, широко распахнув глаза, смотрел, пока мог смотреть, пока не заколыхалось перед глазами золотое и алое, закрыв собою все, что он еще мог видеть.

Смотрел — и видел: склеенные от слез в тонкие стрелки потемневшие ресницы Кита, воспаленные губы, обхватывающие его естество, с каждым нетерпеливым толчком — глубже, глубже, плотнее, выбивая из горла Уилла сдавленный, отчаянный, мучительный стон. Так стонут на дыбе те, чьи сухожилия рвутся, отделяемые от костей. Так стонут те, кого в самое сердце ранит любовь и те, кто эту любовь дарит.

Уилл видел пятна румянца, рваные, разбросанные по плечам, шее, лицу Кита, видел сияющие темные глаза, которые Кит иногда закрывал, словно в изнеможении, словно у него больше не было сил видеть и выносить их с Недом двойную атаку.

От меня к нему, через тебя, моя любовь, мой проводник, мой Меркурий.

Видел — и снова и снова убирал падающие на лоб взмокшие волосы, вплетал пальцы, сжимая их на затылке, оттягивая еще сильнее, заставляя напрягаться сильнее, и брать глубже — на каждом новом толчке.

Видел и любовался бессмысленным, мутным, потерянным выражением глаз.

Так все они смотрелись беспомощно, потому что все они плавились в общем желании, теряли себя, умирая, преображаясь, сплавляя суть с сутью, вожделение с голодом, спрягая похоть и любовь, заменяя похоть любовью. Спрягались, сплавлялись, соединялись, чтобы отделиться и соединиться заново.

Separabis terram ab igne, subtile a spisso, suaviter mango cum inqenio.

Уилл видел и того, другого. Видел напряженные каменные мышцы плеч и живота, видел искаженное мукой, голодом и страстью лицо — как будто видел себя в зеркале Кемпа, и как будто слышал свой собственный голос:

— Я люблю тебя.

И вторил ему с радостью, вторил мысленно, потому что все вдруг сказано было за него, и сказано другим, и пусть тот, другой, вовсе не был поэтом, Уилл не мог сказать лучше:

— Я люблю тебя. Иначе зачем… Зачем все это?..

***


Воздух в горле — там, в глубине, где зарождался голос и дыхание, — закончился ровно в тот миг, когда Нед произнес то, что произнес — то ли реплику с подмосток, то ли облеченную в слова, зародившуюся под левой височной костью искорку безумия.

Кит резко отстранился, выпуская изо рта тяжело качнувшийся, настолько отвердевший член Уилла, что он, не поддерживаемый поступательной, плотно обхватывающей ствол мягкой лаской, так и не опустился больше чем на дюйм. Кит глянул вверх, основанием ладони проведя по влажному подбородку, затем — обернулся, так же резко, заволакивая веки волосами. Нед встретил незримый зримый выпад — выпадом, заставив его вскрикнуть.

— Неужто представляешь на моем месте милашку мисс Вудвард? — едва обретя голос, хрипло прокаркал он, и вернулся к своему занятию с удвоенным, утроенным пылом, не жалея ни своих губ и горла, ни бедер Уилла, на которых уже успели расцвести фиалочные следы предыдущих терзаний.

Нед ударялся в него сзади — быстрее, быстрее, быстрее! — нагоняя хриплыми всплесками вдохов и выдохов. А он сам — оказывался на полшага впереди, насаживаясь горлом на другой конец оси, пронизывающей его лучами солнца, вспыхнувшими под зажмуренными веками.

Дышать теперь было — незачем.

Крепкая пятерня вдруг загребла его волосы на затылке, сжала до боли, пихнула — вперед и назад, и еще, заставляя принять еще глубже, хотя казалось бы — куда уж. Кит понял, чья это рука, лишь в момент, когда над самым его ухом пророкотал знаменитый Тамерланов рык:

— Обойдешься… Боюсь, придется напротив — тебя представлять, будучи с ней.

***


Кит дразнил, Кит отдавался, как никто — с таким пылом, словно до греха у него не доходило по меньшей мере сотню лет, а мечтать он мог лишь об этом: быть надетым сразу на два острия, быть выпотрошенным оголтелой страстью, возбужденной не сразу, но долго, с упоением, побуждаемой. Нед понимал — он никогда не угонится за этими насмешками, этими подначками, щедрой рукой рассыпаемыми прямиком под кожу.

От похоти, никогда прежде не вызываемой в нем ни единым ворохом юбок, и ничем, что могло бы под такими юбками найтись, мутился разум. Бока Кита, ходящие на выдох и вдох, как у загнанной лошади, скользили от пота, прорисовывая дуги ребер под кожей. Волосы сбились в темные, кольцами завившиеся пряди.

Судорожные движения поясницы, ямки, проступающие на ней. Ложбинка хребта — столь же упрямая, сколь — насмешка, подначка.

Как всегда — вслепую, но тут же — в яблочко.

Шекспир, казалось, не замечал, что происходит между — о, он мог бы повторить дурацкое признание неправды правдой, слово в слово, и не соврать ни разу, но вместо этого просто получал свои осколки удовольствия, вышибая их молотом в своей собственной суровой каменоломне.

И Нед сам сделал то, что не мог бы сделать никто другой — чувствуя, как поднимается в нем от земли до небес чудовищный, штормовой, черный от непогоды вал, подсвеченный изнутри сполохами молний, — остановился.

***


Воздух между ними троими накалился, а движения ускорились: еще, еще, еще. Вперед — так, чтобы горло наделось на перенапряженный ствол до его самого основания, назад, да так, что даже здесь, где звуки тонули среди бесчисленных тканей четко раздавался шлепок кожи о кожу, тела о тело. Вперед — до слез на глазах, назад — до сдавленного крика, прорывающегося у Уилла ответным хриплым стоном.

Назад — до сцепленных так, что казалось, тут же сплавились с чужой кожей, пальцами трех пар рук: на бедрах, на плечах и снова на бедрах.

Буря рождала вал — почти нечеловеческий вал страсти Аллена, забывшегося, забывшего, каким положено быть любимцу публики, и ставшего, наконец тем, каким и написал его Кит в каждой из своих пьес, — мятежным и громоподобным.

Буря рождала бурю.

Сцепились, столкнулись на миг пальцы на затылке Кита, сцепились, высекая искры, взгляды. Сцепились, до выступивших на углам рта желваков, челюсти — как будто то, что они делали, все втроем, все вместе и каждый — для себя и еще для одного из них было дракой.

Сцепились, сплавились на миг в одно, чтобы тут же разъединиться, соперничая даже в этом случайном касании.

Заменяя своей рукой ладонь Аллена на затылке Кита, Уилл поддал вперед, чувствуя, как сжимается в ответном спазме чужое горло, и едва удерживаясь — на грани.

И вновь его опередили всего на мгновение:

— Не так скоро, — сказал Аллен, и Уилл в кои-то веки был с ним согласен. Он качнул бедрами назад, по-прежнему держа Кита за волосы, запечатывая поцелуем его воспаленные недоуменно приоткрывшиеся губы, глядя, как трепещут его ноздри и ходуном ходит грудь.

А потом велел, не отрываясь от темного, плывущего взгляда Кита, да и как можно было оторваться падая — в бездну:

— Ляг на спину.

***


Пару мгновений Кит мельтешил ресницами, не в силах понять, чего от него хотят. Это случалось с ним нечасто — как ему ни хотелось, как ни рвался он, одержимый жаждой поймать за хвост вечно бегущую и зовущую за собой новизну ощущения, отпустить вожжи и упоительно разбиться взбесившейся волной о заботливую скалу выходило все реже.

Теперь же его раскатало, разбило, расплескало вдребезги, со звоном скользкого от солнечного масла льда, ухнувшего вниз с крыши по весне, со скрежетом начавшегося ледохода. Бабочки-эфемериды начали умирать по мере того, как он раскручивал кольца завороженного движения — обнаженным телом по постели, истолченной следами всеобщего безумия.

Уилл перехватил его взгляд за горло, и стиснул, не отпуская. Кит подставился ему, пока им пытались завладеть руки Неда. Он никогда не думал о том, что на этих ладонях есть шероховатости мозолей от эфеса — а теперь вздрогнул и подался вперед, чтобы почувствовать их еще раз внутренними сторонами бедер. Кит не мигал даже, вытягиваясь на спине, вынуждая любоваться собой — потому что это было нужно всем троим, как и попытки опередить хотя бы на полшага, перещеголять друг друга в этом сумеречно-золотом, в жемчужной пыли сокрытых звезд, поэтическом турнире.

Затеянная игра любила перемены, смены и сцены, а Кит любил признания в любви, стихи и все еще пытающегося сдерживаться дурня, жрущего его застывшими глазами.

***


— Чего ты желаешь? — спросил Кит, распластавшись на спине и став еще более желанным — как только он мог делать это, будучи просто самодовольным, вечно хорохорящимся писакой — пусть и лучшим писакой в Лондоне, пусть и писакой, поцелованным всеми музами, во все части тела — разом. И добавил, выразительно шевельнув распухшими, запекшимися губами: — Любовь моя.

И Нед Аллен понял, что он не играет и не врет.

Это осознание вдруг наполнило ему грудь вздохом, а мятущуюся душу — удовлетворением. Все встало на свои места, с хрустом вошли в пазы переплетения правды и лжи. Это — последнее, что тебе светит, Нед, Тамерлан, Фауст, Варавва. Есть только здесь и сейчас, и сбитое дыхание Кита под скользящими ладонями, и глаза Кита, переставшие быть светло-серыми, и тело Кита, готовое к продолжению, могущее подарить величайшее из наслаждений просто потому, что…

— Скажи мне, — начал Нед, почти уже кроша зубы, вздрагивая от малейшего движения воздуха, порожденного незначительным жестом, упираясь руками в постель, нависая над Китом, но глядя — на Шекспира, и только на него: — Скажи мне, я хочу услышать — как ты любишь его? Как сильно? Настолько ли, чтобы это сравнилось с тем, что дал, дает и собирается дать тебе он?

Кит под ним замер, стиснув коленями его бока. Сквозь собственную тень Аллен мог бы увидеть настороженно-лукавый блеск его полузакрытых глаз.

Но он не видел — он был слепотой, свойственной сильнейшим на свете желаниям.

***


Кит не был бы Китом, если бы промолчал. Кит не был бы Китом, не был бы поэтом — одним из величайших, способных сотворить чудо одними только словами, если бы слова — любые, даже наиничтожнейшие, наигрязнейшие, — не были его страстью. Самой сильной, гораздо сильнее всех иных.

И поймав себя на этой мысли, Уилл улыбнулся. Ожидающим глазам Кита — в них плавали клочья тумана, в котором они все втроем плыли на сладкое пение сирен, чтоб непременно разбиться о скалы в конце и ни минуты не сожалеть об этом. Губам Кита, воспаленным, припухшим, темным, как открытая рана; он и сам был для них с Алленом как открытая саднящая рана: для каждого по-своему, каждому — своим.

Ответил — ходящей ходуном, покрытой румянцем груди Кита, его гордо вздымающемуся члену, его разведенным под Алленом коленям, обманчиво-покорной, подчиняющейся, отдающейся позе. О, ни у кого из них троих не было ни малейшего сомнения, кто из них ведет — на самом деле.

Кит спрашивал, и Аллен спрашивал, и каждый из них спрашивал на самом деле одно и то же.

Чего он хочет?

Уилл убрал со щеки Кита налипшую прядь, обманчиво-ласково, так же ласково, вновь взнуздав свое нетерпение, провел ладонью по скуле Кита. И — сжал пальцы на его шее.

Кольнуло, как иглой — это отозвался в подушечках пальцев ритм, отбиваемый сердцем Кита.

Уилл перестал улыбаться. Он смотрел на Кита таким же темным, сумасшедшим взглядом, как недавно Аллен.

— Хочу, чтобы ты кончил со мной, Кит. Только со мной, понимаешь меня?

И только тогда перевел потяжелевший взгляд на Аллена, и вновь, в который раз за эту длинную шордичскую ночь, напоенную благовониями и напитанную жаром не хуже какой-нибудь турецкой или египетской, ему показалось, что Аллен готов ринуться в драку.

И вновь Уилл ответил — на этот раз ему, или может, все-таки снова Киту?

— Люблю. Так, что готов разделить с ним жизнь и смерть. Не знаю, достаточно ли это сильно.


***


Кит закивал, заново рассыпая волосы, отросшие слишком сильно, заново растекаясь сам — под весом привалившей его глыбы той страсти, которую теперь уж стоило довести до конечной вспышки, предваряющей угасание. Кит зажмурился, а потом распахнул глаза, как от удивления:

— Да.

Он еще видел Уилла — в гаснущем свете, выворачивая шею, улыбаясь, сжимая ладонями плечи Неда, а после перестал видеть, потому что опять закрыл глаза. Нед стал легче, чтобы добавить, подлить масла, и стал тяжелее — чтобы напористо двинуться между коленей, выбить первый рваный выдох, выбить искры из-под зажмуренных век.

— Да, — повторил Кит, и позволил заткнуть себя, прижав губы к губам до побеления и боли. Скрестив лодыжки у него за спиной, так и не смог не протянуться хребтом по простыни — раз, второй, третий, сотый, — сводя судорогой пальцы и скулы. — Да!

Да, — это все, что я могу ответить.

Остальное ты уже знаешь, любовь моя.

Пускай будет жизнь, и будет смерть, и мы увидим ее маленькое подобие двумя парами глаз и двумя парами рук очертим ее стан в грядущей темноте дня.

***


Кита метало под ним, как в горячке. О, Боже. Неужели он со всеми — такой? Неужели это — ложь и игра, такая же, как на сцене, когда, бывает, начинает казаться, что ты сам — тот, чью личину примеряешь, и лица зрителей сплавляются в одно неразличимое пятно?

Зритель же теперь был лишь один — и он ждал своего выхода.

Чертов Уилл Шекспир, возомнивший, что Кит задержится в его объятиях дольше, чем в сотнях других — таких же самонадеянных.

А может, и вправду задержится?

Нед бы не пошел у него на поводу — но так хотел Кит, а его желание было законом в этих краях и в этой ночи.

Подстегнутый вновь занявшейся ревностью, до оскомины похожей на унизительную, недостойную зависть, Нед подхватил его, размякшего от удовольствия, под спину, рванул на себя, перевернувшись набок и садясь. Кит показался ему совсем легким — должно быть, его злость выжгла изнутри все, что могло утяжелить стремящийся к солнцу Фаэтонов полет. Кит оплел его руками и ногами, сделавшись упругим, гибким, звонким, как натянутый лук — а Нед растворялся в нем, в бархатной темноте его вечной ночи, в том наслаждении, что могла даровать лишь она — и следовавшее за ней ощущение утраты.

— Давай, давай, вот так, хорошо! — почти прокричал Кит, и, наливаясь каким-то особенным теплом, вжался подбородком ему в плечо.

Нед умер и воскрес с этим возгласом на слуху, зная заранее, что Кит смотрел при том на затихшего позади Уилла.


***


Уилл отпустил Кита, и тот отправился в свое путешествие, подхваченный вихрем Недовой похоти, сминаемый ею с торопливостью безумца — скорей, скорей, пока представился шанс, пока за бархатными тяжелыми шторами все еще ночь, а розовое масло все еще есть в бутылке.

Уилл смотрел на них — на разметанные по плечам волосы Кита, на его закрытые в изнеможении глаза, его застывшее, заострившееся, лицо, на напряженную спину Аллена, по которой стекали вдоль ложбинки позвоночника капли пота. И в нем поднималось такое же — жгучее и темное, и застило глаза, так что почти невозможно было смотреть. И сдерживало только одно.

Кит повторил «Да».

И потом еще раз.

И это троекратное «да» было согласием со всеми словами Уилла, сказанными и теми, которые он еще не придумал, но обязательно когда-нибудь скажет. Ведь у них, у них двоих, поддетых на крюк их любви, впереди не одна ночь и не один день.

И никто, ничто не сможет им помешать.

Нед Аллен замер, будто прошитый копьем насквозь перед тем, как умереть своей малой смертью, почти понарошку, и — вновь возродиться к отмеренной ему жизни.

И Уилл принял из его рук разомлевшего, с рваным румянцем и потерянным взглядом Кита — и больше не отпускал. Он опрокинул его на лопатки, подхватил под колени, согнув почти пополам — и вошел по чужому семени и душному скользкому маслу в жаркое нутро, принявшее его и тут же сжавшееся, как будто Кит всерьез боялся, что он передумает и не хотел отпускать.

Уилл позволил его ногам обвиться вокруг себя, как обвивается вокруг столба хмель или виноградная лоза, качнул бедрами раз, второй, третий, выбивая из обоих глухие, похожие на всхлипы стоны.

А потом прижал его руки к мягкой перине и, сплюнув на ладонь, обхватил качнувшийся ему навстречу приветственно налитой, тяжелый, со вздутыми венами член.

Перина была слишком мягкой, а Стикс в который раз оказался близким и желанным — и это была последняя связная мысль Уилла.


***


Он оказался перехвачен, как однажды уже пролетевший насквозь его вихрящиеся мысли пернатый волан для тенниса. Вновь — опрокинут, распят и распластан, шелковистый и покорный судьбе. Волан легко превращался в волну, надвигалось то, что было неизбежно, как смерть и восход солнца.

Надвигалось — и отходило, нарезая круги, выжидая голодным хищником.

Кит чувствовал себя балансирующим на краю бездны, идущим по тончайшему волоску паутины, один порыв ветра — и слаще падения не будет ничего.

И — он был перехвачен, как фехтовальный выпад — контрударом, как перо, неимоверно легкое и в то же время неуклюжее от собственной легкости — порывом ветра. Все, что было в нем и его, оказалось зажатым в движущейся в такт всему Космосу горсти.

И не осталось ничего, кроме падения, и знакомого дыхания на ухо — да еще, быть может, величайшего под черным солнцем, выстраданного, рвущегося с привязи удовольствия. Оковы оказались разбиты так скоро, что Кит не успел понять, что с ним происходит. Раскрасневшийся, пышущий жаром, скользкий от пота, непристойно виляющий разведенными бедрами, он не щадил ни своего надсаженного совсем другими ласками горла, ни покрывшего его тела. Вырвав запястья из оков, он продрал по ходящей, будто на бегу, спине ногтями. Он говорил, выкрикивал, какую-то чепуху: о бабочке, ведущей корабли навстречу шторму, о бледности лондонских рассветов и невест, о том, как же хорошо, черт возьми, о да, как же хорошо, когда тебя вытрахивают наизнанку, пялят, распялив, как не хватило бы совести поступить ни с одной уличной девкой.

— Я люблю тебя, — Кит вывел это немеющими губами куда-то в шею Уиллу, захлебываясь и утопая в череде размашистых, раскручивающихся от глубочайших глубин судорог. — Люблю так, что мог бы возненавидеть… ответь ты тогда другое…

Все это поместилось в ореховую скорлупку, служащую возком изобретательной королеве фей. Длилось не дольше, чем пара вздохов, обрамившей разбитую на десяток косточек фразу.

***


— Не помню, когда в последний раз не находил слов, — усмешливо рассудил Нед Аллен, сидя на краю кровати и откупоривая оставшуюся бутылку. Его смугловатое скифское тело все еще поблескивало, а глаза — от осознания того, что он наделал. Ему явно было весело и отчаянно. — Но эта чертовщина оказалась гораздо лучше, чем мне думалось…

— А ты именно об этом мечтал раньше?

Кит лежал в том же положении, в котором оставил его Уилл — на спине, с поддернутыми коленями и широко разведенными бедрами. Он остывал. Из него медленно, медленно выходило тепло и вытекало перемешанное, размазанное недавним исступлением семя. Потянувшись, он провел ладонью по спине Неда, о чьем существовании вспомнил только сейчас — пока бытие лениво проступало из-под затянувшего его сладкого тумана. Оборачиваясь, второй рукой он нашел запястье Уилла.

***

Падение было неизбежным и легким, гибель — мучительной и сладкой.

Пели, пели сирены, ревел в ушах штормовой ветер, и прежде, чем утлый кораблик его сознания вдребезги разбился о скалы, Уилл услышал: «Я тебя люблю». Кит прошептал это в самое ухо, и Уилл всей душой жаждал ответить, но не успел.

В самой сердцевине его существа что-то дрогнуло, стремительно раскручиваясь, а мир сузился до одной яркой точки, а потом схлопнулся, чтобы через миг вернуться снова.

Уиллу понадобилось время, чтобы разъединить звенья цепи, в которые они превратились с Китом — склеенные потом и семенем, слезами, выступившими на его ресницах, слезами, подсохшими на щеках Кита. Несколько бешеных ударов сердца, один вздох пересохшим горлом, и движение воздуха, шорох сминаемой рядом постели, показавшийся оглушительным.

Уилл, наконец, отпустил Кита и перевернулся на спину, бездумно глядя в потолок.

Он был абсолютно пуст, как сосуд, из которого выцедили все до последней капли. Он был легким, как пух слишком мягкой перины, на которой они лежали, и таким тяжелым, словно во все члены и все суставы ему налили свинца. Тяжелыми были даже веки, под которыми все еще вспыхивали цветные пятна. И Уилл не торопился открывать глаза.

Он слышал голоса — Кит переговаривался с Недом, и вчуже удивлялся тому, как они могут разговаривать, откуда у них силы и откуда к ним приходят слова. Обострившимся вдруг слухом он слышал шорохи: Кит переменил положение, и Аллен, наверное, повернулся к нему.

А потом он ощутил прикосновение и понял, что это Кит погладил его по руке. И еще до того, как открыл глаза, до того, как к нему вернулась способность соображать, Уилл уцепился за руку Кита и сжал ее так крепко, как будто он был слепцом, а Кит — его поводырем.

И так, не отпуская руки Кита и по-прежнему не произнеся ни слова, он сел на постели и вдруг почувствовал, что страшно, зверски хочет пить. Он протянул руку — и Аллен протянул ему открытую бутылку.

Пальцы их соприкоснулись — второй раз вечер.

И подслащенное вино королевы фей показалось Уиллу сладчайшим нектаром.



ПРИМЕЧАНИЯ:
Война театров в Лондоне на самом деле была, возможно, и не приобретая форму кулачных разборок. Хотя как знать.
2. Женщины в качестве актеров елизаветинский театр не допускались, их роли исполняли мужчины, переодетые в женские платья.
3. Так как представления продолжались долго (иногда по 5-6 часов), между действиями в них давали интермедии.
4. Одна из таких интермедий, предположительно написанная Кристофером Марло, использована в тексте. Перевод был выполнен Lille Prinsen, и до того, насколько известно, на русский не переводился.
5. «Театр» и «Роза» репетируют «Тита Андроника». Эта пьеса, как известно, была написана Шекспиром в соавторстве.
6. Сонеты Кита — авторские, сонеты Уилла – сонеты Шекспира в переводах разных авторов.
7. Сленг, которым пользуются в тексте, составлен по мотивам настоящих арго XVI — XVII вв.
8. В тексте использованы латинские и русские цитаты из герметического трактата «Изумрудная Скрижаль».
9. Меркурий (Ртуть), Сульфур (Сера) и Соль — три базовых алхимических элемента, смесь которых, как утверждают, приводит к проявлению истинной природы любой вещи.
10. Меркурий (Ртуть, Меркьюри), по некоторым источникам, прозвище Кита Марло.
11. Чередование имени и фамилии Неда Аллена в фокале Уилла — не баг, а фича: герой никак не может определиться, как же все-таки называть своего случайного партнера.
Cornelia2020.09.29 11:55
Недавно посмотрела сериал и текст лег просто отлично.
читать дальшеСюжет гармонично переплетается с отношениями, рейтинговые сцены невероятно горячи. И язык совершенно удивительный. В каком-то другом тексте он мог бы показаться перенасыщенным, но этим персонажам, этой эпохе и творящимся страстям подходит просто идеально. Алхимические аллюзии очень красиво вписаны в рейтинг.
Спасибо огромное за текст!
Бомонт Флетчер2020.09.29 18:37
Cornelia, очень рад, что текст вам понравился! особенно язык - за него нас с соавтором часто ругают, но вы верно заметили - это Ренессанс, очень хотелось следовать духу эпохи :) спасибо за отзыв!
Alicja2020.10.06 12:15

Копирую свой отзыв и сюда.

История из жизни шекспировского театра по мотивам сериала «Уилл». Я видела только пилотную серию, когда-то давно смотрела фильм «Влюбленный Шекспир».
Я – читатель нулевик. Я не знаю, кто все эти люди. И какого хрена женские роли в пьесах играют мальчики (то есть я знаю почему. Из фильма «Влюбленный Шекспир». Но это на самой верхней границе моего знания). Расскажи мне об этом, автор. И что тут вообще происходит. Что не поделили два равно уважаемых театра. Если у них общая труппа, то какая разница, на какой сцена вступать? Почему два драматурга тискаются и сосутся на глазах всей труппы и их еще не продали на турецкие галеры за мужеложество. Кто такой Кит, чем он знаменит и почему он известней Шекспира, хотя история сохранила имя второго.
Возможно, в сериале есть ответы на эти вопросы, но я с ним не знакома. Т.е. это не читается как оридж.
С первых страниц на читателя вываливается вся толпа персонажей. Их трудно удержать в голове. Я бы вводила их в сюжет постепенно.

Язык богатый, образный, не банальный. Но есть и оборотная сторона – стиль автора (авторов?) очень уж тяжелый, вязкий, душный. Первые несколько страниц наслаждаешься красивостями. Потом устаешь. Еще дальше внимание совсем рассеивается: «Ой, всё. Как тяжело продираться через эту патоку».

Общая оценка: автор знает свою эпоху, строит красивую визуальную картинку. Очень интересный, шикарный, словарный запас. Но тяжеловесный стиль. Читателю, не знакомому с сериалом, будет сложно и скучно.
Бомонт Флетчер2020.10.06 23:14
Alicja ой, какой большой отзыв и без ката)) это все мне?) а за что?)
а если серьезно, видел ваш отзыв еще на хс, но не стал вступать в дискуссию) раз вы решили порадовать меня им еще раз, отвечу на некоторые пункты, только под катом, если не возражаете х)
читать дальшенаверное, вы или недочитали или действительно читали по диагонали, большинство ответов на вопросы есть если не в самом тексте, то в примечаниях в самом конце.
Кто такой Кит, чем он знаменит и почему он известней Шекспира потому что это школьная программа) Шекспир в театре был не всегда, до него были драматурги, и вот, один из них Кит Марло. если вы смотрели "Влюбленного Шекспира", вы должны были его вспомнить, там его играет Рупперт Эверетт) кстати, Филипп Хэнслоу, Нед Аллен и Дик Бербедж там тоже есть х)
Я не знаю, кто все эти люди. вот м ыи выяснили. а по ходу пиэсы раскрываются их взаимотношения и характеры.
И какого хрена женские роли в пьесах играют мальчики2. Женщины в качестве актеров елизаветинский театр не допускались, их роли исполняли мужчины, переодетые в женские платья. но там и потексту в принципе видно, что никого это не шокирует, а значит так должно быть.
И что тут вообще происходит. оу, интересный вопрос. слова "прикарманить пьесу" и "драка" вам, похоже, ни о чем не сказали. то в конце есть примечаниеВойна театров в Лондоне на самом деле была, возможно, и не приобретая форму кулачных разборок.
единственный вопрос, который в тексте и правда остался непроясненным, это Почему два драматурга тискаются и сосутся на глазах всей труппы и их еще не продали на турецкие галеры за мужеложество.это да, прокол. но и тут у меня есть туз в рукаве хД "статья" о мужеложстве была введена где-то лет за 40 до описанных событий, и как это часто бывает, использовалась исключительно как инструмент давления на неугодных) этот факт косвенно подтверждается тем, что за это время именно за мужеложство были наказаны несколько человек. свобода нравов была очень серьезная, тем более в театрах. это потом уже, когда пришли пуритане, и театры запретили, и мужеложство стали шельмовать как госизмену (буквально). если нужны пруфы, могу приложить =)
что же до языка - то поскольку это ПОВы писателей, да еще и ренессансных писателей, к тому ж людей образованных и привыкших мыслить кручеными словесами, приходилось специально говорить куда сложнее, чем мы всепривыкли в реальной жизни =)
а за комплимент спасибо! очень рад, что вам понравилась и картинка и эпоха)) припадите к сериалу, не пожалеете *вербует*
СоветиАрхивар2020.10.17 21:25
Читал я долго, но не потому что было неинтересно, а потому что очень масштабно и ярко. Иногда нужно было делать передышку и переваривать. Очень масштабно. Очень глубоко.
У меня теперь достроился кусок истории, которая интересовала меня в "Семейных ценностях", кто такой Топклиф, и почему они его так боялись. Я всопринял это некой предысторией.
Очень шикарно, очень горячо и вместе с тем детективно. Поэтично. Здесь совсем другой Уилл, более уверенный, до края влюбленный, как будто Лондон вселяет в него силы. Меня по-прежнему прёт эта манера меняющихся фокалов, когда из витражей потихоньку-потихоньку складывается картинка.
Очень горячая сцена в гримёрке.
Очень внезапная драка у борделя.
Шикарная репетиция с Марло в роли Нэн, он просто очарователен, а когда они начинали читать друг другу стихи, ааа... Это же его стихи или придуманные?
Совершенно на грани жара и болезненности тройничок. И Джорджи, которого вызвали перед этим (я только не совсем понял - он реально сбежал в бордель на зло?)
Шикарно. Ощущение такое масштабное, что мне кажется, я не сказал многого, просто потому что о многом хочу сказать, и на этом фоне перечитать бы "Семейные ценности" (да, явно).
И язык, очень поэтический язык! И детали, много много деталей, дорисовывающих картину. Спасибо)
читать дальше заметил несколько опечаток, потом могу кинуть в личку, это буквально случайность
Бомонт Флетчер2020.10.19 00:13
СоветиАрхивар, как же я рад, что вам понравилась эта история!!!:heart:
безумно приятно, что вы оценили и язык, и мир, и нцу, и собственно тройничок :heart: :heart: :heart:
передал ваш отзыв соавтору - и от него вам благодарности тоже!)
Я воспринял это некой предысторией. так и есть, эти тексты - две самые крупные части большого цикла, в основном уже дописанного, остальные - по мелочи, просто достраивают мозаику, но общая картинка в этих двух текстах отражена.
Здесь совсем другой Уилл, более уверенный, до края влюбленный, как будто Лондон вселяет в него силы. вот да, не зря он так рвался из Стратфорда в Лондон, атмосфера подпитывает не только его музу, но и его самого. в Лондоне Уилл чувствует себя свободным, над ним не довлеют условности, спутывающие по рукам и ногам в Стратфорде. он даже более решительный - и в принципе, настоящий. ну, во всяком случае, мне хотелось бы так думать.
Это же его стихи или придуманные? это придуманные, настоящая тут его интермедия (во всяком случае, на ее рукописи "Кр. Марло")
я только не совсем понял - он реально сбежал в бордель на зло? про Джорджион не сбежал, его украли, он просто выбежал на улицу в платье, а Шордич в то время был весьма беспокойным криминальным районом, и на хорошеньких мальчиков шла настоящая охота, про украли столько-то детей в само начале текста - это фактически взято из документов той эпохи)
про очепяткида, буду очень и очень благодарен! глаз замыливается, перестаешь замечать досадные описки и несуразности
СоветиАрхивар2020.10.19 00:37
Бомонт Флетчер, соавтору тоже спасибо) (простите, я забываю, что акк соавторский)
Про Джорджи понял, спасибо, что пояснили
Про опечатки я когда ещё раз перечитаю - пришлю в личку
Вы круты!
А есть описание собственно того, что было между войной роз и семейными ценностями?
Бомонт Флетчер2020.10.21 00:06
СоветиАрхиваря когда ещё раз перечитаю ох, мне чертовски приятно!! самая лучшая награда для автора - когда его работы хочется перечитывать!!

А есть описание собственно того, что было между войной роз и семейными ценностями? да, есть

а так немного про Дика и Топклиффа (и конечно, Кита с Уиллом х))
читать дальшеhttps://archiveofourown.org/works/17843315

а в принципе для целости сюжета важна вот эта работа:
Над бурей поднятый маякhttps://archiveofourown.org/works/19308772, она как раз между Войной роз и Семейными ценностями, и тоже огромная

но вообще это целый "сериал", охватывающий временной промежуток с сентября 1591 по май 1593 (до самой гибели Кита), сейчас как раз приступаем к их возвращению в Лондон, и там много чего еще будет :) если захотите вдруг прочесть всю последовательность, могу скинуть в личку, но только исключительно по вашей доброй воле, чтоб не было как у Пушкина: "поймав соседа за полу, душу трагедией в углу" бгг

СоветиАрхивар2020.10.21 00:15
Бомонт Флетчер,
как у Пушкина: "поймав соседа за полу, душу трагедией в углу" бгг

Цитата шедевральна)
Да, напишите в личку, пожалуйста, думаю, на Фикбуке и с опечатками попроще будет, и ориентироваться мне легче. Спасибо)
Орсия2020.10.28 20:47
Эта история – квинтэссенция чувственности, наслаждение единением душ и слиянием тел. Читала ее по мере появления частей, начиная с "Трансфигурации", и отдельным удовольствием было наблюдать, как бусинка к бусинке нанизываются события на нить судеб героев. читать дальшечитать дальшеРозово-золотая, пронизанная темными узорами царящих на подмостках страстей; черная, как пропахшее похотью нутро ночного Лондона, куда герои спускаются в поисках незадачливого Джорджи; раскаленно-алая – поделенное на троих рубедо, когда все недомолвки, сомнения и домыслы оказываются испепеленными простым актом плотской любви.
Забавная перемена исподволь подкрадывается к Дику Бербеджу, завершаясь в "Семейных ценностях": от простодушия, подбирающего самое невинное объяснение возне и приглушенным звукам из гримерки, он проходит долгий путь к капитуляции перед неодолимым соблазном. Метаморфоза затрагивает Неда Аллена, позволяющего взглянуть – отнюдь не трезвым, затуманенным вожделением взглядом – на двоих, безраздельно царствующих в этой истории. Завораживающим образом преображается Кит, стоит ему примерить пестрое платье сговорчивой Нэн; словно видишь его воочию: угловатого, хищно-гибкого, с острыми, как лезвия стилета, ключицами, начисто лишенного женской мягкости и плавности, ядовито-ироничного, беспощадного к чужому самолюбию – и в один удар сердца он превращается в жеманную хохотушку, само лукавство и оживший искус. Он подвижен и переменчив, как ртуть, не ведая преград в служении своему пламенеющему румянцем, обмирающему от влечения божеству, и тут же готовый низвергнуть его за попытку забвения в объятиях золотоволосой Китти.
Мне невероятно нравится этот прием, когда слово попеременно дается Уиллу и Киту, и читатель острее и ярче воспринимает их захлестывающие с головой, рвущие на части, опаляющие чувства. Им не дано гореть одинаково светло – к неутоленному желанию примешивается ревность, вожделение порой затмевает благоговение, но бессмысленно спорить, что миг разлуки не длится вечность, а воссоединение не превращается в катарсис. Когда эти двое смотрят друг на друга, разговаривая тенью улыбки и взмахом ресниц, целые поэмы рождаются в скрещении взглядов, пространные признания пишутся кончиками пальцев, и мир становится лишь тусклой декорацией соединившего их Великого Делания, которое невозможно без очищения и перерождения чувств. Владельцы театров ведут истовое соперничество за переменчивую благосклонность покровителей и публики, меряют успех сытым звоном золота, тогда как истинное бессмертие рождается в рифме идущих от сердца слов. И влюбленный поэт становится богаче монарха, покуда в тигле переживаний яростная медь ревности, грязно-белая стыдливость, мрачный свинец непостоянства и отблеск угрызений переплавляются в благородный металл слов.
Эту историю невозможно поглотить залпом, спешно, скользя жадным взглядом по строкам. Ее нужно смаковать, упиваясь каждой метафорой, восхищаясь красотой слога, впитывая краски шекспировского театра, когда один только серый мог стать и цветом пепла, и жемчуга, а зеленые рукава платья или желтые чулки говорили о персонаже больше, чем пространный монолог.

СоветиАрхивар2020.10.28 21:58
Орсия, я залип на ваш отзыв, он очень перекликается с самим текстом и там все так точно описано, что действительно чувствуется по ходу чтения, но мне не совсем удалось передать, когда я писал свой.
Просто знайте, что у вас шикарный отзыв)
Орсия2020.10.29 18:24
СоветиАрхивар, благодарю вас. На такие роскошные тексты писать отзывы - это счастье.
Бомонт Флетчер2020.10.30 15:49
Орсия ох. какой прекрасный отзыв!!!! СПАСИБО! ОГРОМНЕЙШЕЕ СПАСИБО за него.
это очень большое счастье - для нас как авторов получить высокую читательскую оценку и такую поэтичную рецензию с глубоким пониманием всего, что мы хотели донести текстом и образами.
читать дальшекогда читаешь такой отзыв, понимаешь, что получилось именно то, что хотелось, что читатели проходят тот же путь, который автор проходил при написании, - и это необыкновенно круто.
для таких впечатлений нужно было идти на этот конкурс.
все так. любовь для Уилла и Кита сродни алхимической реакции, в процессе которой все, что было постороннего и наносного сжигается и остается чистое творчество. очень здорово, что вы это увидели - значит, нам удалось это передать в их ПОВах. было очень волнительно показывать их "изнутри" - все-таки Кит Марло и Уилл Шекспир, как бы молоды и порывисты они не были в данном таймлайне, не просто люди, отстоящие от нас на полтысячи лет. это еще и величайшие поэты, виртуозно владеющие словом и всей той сложной системой образов и смыслов, которая бытовала на стыке Ренессанса и барокко. со всеми сложными взаимоотношениями, со сложной иерархией и множеством подтекстов буквально за каждым словом.
вы даже не можете представить себе, как здорово знать, что кто-то "считал" заложенные в них коды!
и вы абсолютно правы.
Кит называет себя Меркурием, Ртутью не ради красного словца. Ртуть - второй элемент Великого Делания, и ртуть же считалась в те времена металлом, соединяющим в себе свойства мужского и женского. в самом акте Великого Делания заложено понятие алхимического, Небесного брака, элементам прямо предписывалось " разоблачиться и соединиться" - и наши герои с удовольствием и большим энтузиазмом занимаются любовью. но к тому же в свои занятия они вкладывают еще и философский, магический, алхимический подтекст. Кит выступает для Уилла не просто проводником в неизведанное (как Меркурий, который провел Орфея в Аид и вывел обратно), но реагентом, помогающим проявить его истинную сущность. без Кита, без всего, что он подарил, всех переживаний, чувственного опыта и просто науки выживать в лондонских гостиных и шордичских подворотнях Уилл был бы совершенно другим человеком.
но не хотелось при всей смысловой нагрузке превращать героев в ходячие функции - и потому вдвойне здорово, что Кит с Уиллом, да и другие герои, такие как Дик, Китти и Джорджи, получились живыми, и ими можно любоваться, за них можно волноваться и им сопереживать.
очень рады, что вам понравилась наша история! еще раз спасибо за отзыв и возможность поговорить об отп х)
заглядывайте к нам на огонек. не паля кухни, могу сказать: героев ожидают новые приключения!


СоветиАрхивар абсолютно согласен - совершенно замечательный отзыв! =)
цитировать